- 68 -
Я. М. БОРОВСКИЙ
О ПЕРЕВОДАХ СТИХОТВОРЕНИЙ ПУШКИНА
НА ЛАТИНСКИЙ ЯЗЫКВ 1970 г. в двух зарубежных журналах были опубликованы латинские переводы стихотворений Пушкина, принадлежащие рижскому филологу-классику Р. С. Цесюлевичу.
Издающийся в Авиньоне журнал «Vita Latina», орган получившего в последние годы широкое распространение международного движения «живой латыни», поместил переводы «Элегии» («Безумных лет угасшее веселье...»);1 варшавский филологический журнал «Meander» — перевод послания «К Овидию».2
Независимо от оценки художественного достоинства этих переводов самый факт их появления в печати заслуживает быть отмеченным. Они примыкают, с одной стороны, к старой гуманистической традиции новолатинской поэзии, о жизненности которой в настоящее время свидетельствуют библиографические обзоры, помещаемые в одном из наиболее солидных новолатинских журналов «Latinitas», с другой — к имеющимся опытам латинских переводов из Пушкина, начало которым положено Проспером Мериме в его примечании к своему французскому переводу стихотворения «Анчар». В сноске к переводу шестой строфы (Mais un homme a fait un signe, un homne obéit; on l’envoie à l’antchar, il part sans hésiter, et le lendemain il rapporte le poison) говорится: «Только латынь может дать представление о сжатости русского подлинника: At vir virum — misit ad antchar superbo vultu et ille oboedienter viam ingressus est — et rediit mane cum veneno».
Главным камнем преткновения представилась здесь французскому переводчику, очевидно, фигура polyptoton («многопадежие») «человека человек», несущая в себе основную идею «Анчара». Ее он и передает с недоступной французскому языку грамматической точностью латинским vir virum; такая же исчерпывающая дословность соблюдена и в остальном тексте даваемого перевода. При всем том этот перевод и задуман самим Мериме и воспринимается читателем только как подстрочник, не претендующий на самостоятельное художественное значение. Superbo vultu значительно слабее передает пушкинское «властным взглядом», чем соответствующее этому во французском переводе Мериме a fait un signe; непереводимый архаизм, заключенный в строке «и он послушно в путь потек», должен был остаться без передачи в обоих случаях, но во французском переводе это в известной мере компенсировано тем, что образ безропотного подчинения усилен постановкой соответствующего глагола
- 69 -
в настоящем времени, тогда как в латинском переводе сама его общая установка на буквализм исключала возможность какой-либо компенсации.
Тем больший интерес представляет стихотворный перевод «Анчара», сделанный выдающимся знатоком латинской поэзии — и классической и новолатинской — Г. Э. Зенгером.3 Стихотворный перевод на латинский (как и на любой «классический») язык заключает в себе особые трудности. Он должен опираться не только на знание латинской лексики и грамматической нормы, но и на безупречное владение латинской фразеологией во всех ее многочисленных жанровых разновидностях. В то же время он не должен впадать и в крохоборческое использование готовых речевых штампов. Для него сохраняет полную силу совет Горация в «Науке поэзии» (47 сл.):
Будут отличны стихи, если в них всем известное слово
Новым предстанет, вступив в искусное слов сочетанье.Метрической формой перевода (стр. 28) Г. Э. Зенгер избрал дактилический гексаметр, придавая этим стилю своего произведения эпический характер. Но важную черту своеобразия вносит в стихотворение то, что в нем почти полностью сохранена строфическая структура оригинала: четырем четырехстопным ямбическим строкам соответствуют два гексаметра с последовательно проводимой пятиполовинной цезурой (кроме тридцатого стиха, где цезура после третьей и седьмой полустопы), и только шестое и седьмое двустишия заканчиваются синтаксическим переносом. Учитывая, что дактилическая стопа по длительности составляет 4/3 ямбической, перевод можно без натяжки назвать эквилинеарным.
Перевод чрезвычайно близок к оригиналу. Вот его начало с дословным обратным переводом:
Aestibus hausta iacet sine fruge ubi inhospita tellus
Torvus ut excubitor riget antaris, unica in orbeТам, где лежит истощенная зноем бесплодная негостеприимная земля, неподвижно возвышается, как грозный часовой, анчар, единственный во вселенной.
Интересно сопоставить с обоими переводами Мериме соответствующие строки Зенгера:
Misit homo tamen huc hominem nutuque potentis
Paruit alter: abit, properat, cum luce reportat
Letiferam saniem siccamque in vimine frondemНо туда послал человек человека, и тот повиновался кивку властителя: идет, спешит и на рассвете приносит смертоносный сок и сухую листву на ветви.
Здесь, как и во французском переводе Мериме, «властным взглядом» передано перифразой, причем самый выбор выразительных средств (nutu potentis, сказуемое abit и т. д. в настоящем времени) позволяет предположить влияние именно этого перевода, а не латинского вспомогательного подстрочника. Несомненным улучшением по сравнению с vir virum («муж мужа») следует признать homo hominem.
- 70 -
Другую стилистическую окраску получил героический размер в переводе (стр. 40) из «Родословной моего героя». Здесь каждый гексаметр соответствует не двум четырехстопным ямбам русского оригинала, как в переводе «Анчара», а только одному, и это повлекло за собой значительную амплификацию, отнюдь не выходящую за пределы латинской художественной нормы, но существенно изменившую характер оригинала: динамичный внутренний ритм онегинской строфы уступил место неторопливому рассуждению, отчасти приближающемуся к стилю «Посланий» Горация:
Compellant stulti: Quonam, quo tendis, amice?
Нас iter est! Sed tu, surdus monitoribus, illuc
Ferre pedem pergis, quo te rapit intima cordis
Cura. Tuus vigil ipse labor tibi maxima merces,
Hoc constanter eges, tamquam vitalibus auris;
Parta autem meditando obiectas pabula turbae,
Quae, nova semper avens, studio famulatur inaniОкликают глупцы: Куда, куда ты устремляешься, друг? Дорога здесь! Но ты, глухой к увещаниям, продолжаешь направлять шаги туда, куда тебя ведет глубокое влечение сердца. Сам твой бессонный труд для тебя величайшая награда, ты в нем ежечасно нуждаешься, как в живительном дыхании. А порождения твоих помыслов ты бросаешь в пищу толпе, которая, жадно ловя все новое, рабствует пустым страстям.
Такое же соотношение между метрикой русского и латинского текстов мы находим в переводе стихотворения «Пророк» (стр. 60). Здесь перифрастический метод передачи помог переводчику формально преодолеть огромные трудности, которые возникали перед ним в каждой из насыщенных библейской образностью строк Пушкина, но вместе с тем причинил гораздо более глубокий ущерб художественному строю и впечатляющей силе стихотворения, чем в переводе из эпической по своему характеру «Родословной моего героя». Это ясно показывает самое начало:
Mentis inexpletae sitiens ardore trahebam
Per loca senta situ deserto limite plantas,
In bivio mihi cum Seraphim de coetibus unus
Ter binas sese ostendit libratus in alasПалимый жаждой неудовлетворенного духа, я влачил стопы в пустынном пределе среди мрачных тернистых мест, когда на перепутье мне явился один из сонма серафимов, несомый тремя четами крыльев.
Наиболее благодарным материалом для перевода на латинский язык явилось, конечно, элегическое двустишие — «эпиграмма» в античном смысле этого термина — «На перевод Илиады» (стр. 58): здесь переводчик при точном воспроизведении метрической формы оригинала достиг почти дословной близости к нему без ощутимых потерь в художественном содержании:
Caelestisne sonat Graiorum lingua renata?
Certe ingens animum commovet umbra senisНе звучит ли возрожденная небесная речь эллинов?
Да, мою душу волнует тень великого старца.
- 71 -
Превосходно гармонирует форма элегических дистихов с лирическим содержанием в переводе стихотворения «Туча» (стр. 46). Как и в оригинале, двустишия, сочетаясь попарно, образуют триаду законченных в себе строф. Приведем последнюю из них:
Iam satis est! cedas, abierunt tempora dextra:
Laeta renidet humus, turbida fugit hiems,
Arboreasque comas mulcens liquida aura favoni
Axe serenato te procul esse iubetДовольно уже! Отступи, прошло твое время: радостно сияет земля, бежала бурная непогода, и прозрачное дуновение ветра, лаская древесную листву, велит тебе удалиться с прояснившегося небосвода.
Элегию, осложненную строфической группировкой дистихов в соответствии с формой оригинала, представляет собой также перевод сонета «Поэту» (стр. 6). По объему (200 слогов) перевод лишь на одну седьмую превышает оригинал (174 слога), и этому соответствует большая близость в передаче его лексики, грамматической структуры и образной системы:
Ne nimium, vates, tribuas popularibus auris:
Plausibus et studiis quam cito finis adest!
Censuram nosces fatui turbaeque cachinnos:
Haec quoque fer placidus propositique tenaxНе придавай цены, поэт, народным веяниям: как скоро приходит конец рукоплесканиям и пристрастиям! Ты познаешь суд глупца и насмешки толпы: перенеси и это спокойно, не уклоняясь от своей цели.
Только в одном случае переводчик внес в стихотворение образ, не вполне гармонирующий с контекстом Пушкина. Стих «усовершенствуя плоды любимых дум» передан через impiger et dulces incudi reddere fetus ingenii (не колеблясь вернуть наковальне — т. е. «положить под молот» — любезные плоды своего гения), тогда как заимствованное у Горация выражение incudi reddere говорит не об усовершенствовании поэтом своих произведений, а более определенно — об уничтожении неудавшихся стихов (Наука поэзии, 440 сл.).
Сонет «Поэту» был переведен и другим замечательным русским филологом Ф. Е. Коршем (1843—1915). Перевод входит в выпущенный им сборник УфЭцбхпт (Копенгаген, 1886), который содержит 40 оригинальных и 64 переводных стихотворений на латинском и греческом языках, в том числе четыре перевода из Пушкина на латинский язык и три — на греческий. Кроме этого сборника Коршем был опубликован латинский перевод стихотворения «Мечтателю» в журнале «Филологическое обозрение» в 1895 г.
«Поэту» переведено (стр. 16) одним из горацианских лирических размеров — так называемой четвертой асклепиадовои строфой. Перевод содержит шесть строф, что составляет в общей сложности 240 слогов. Вместе с тем благодаря наличию синтаксических переносов между строфами все стихотворение отчетливо делится на три части, в которых отражено строфическое членение сонета: первая часть, соответствующая первому катрену, заканчивается в середине второй асклепиадовой строфы, последняя, соответствующая заключительному катрену, начинается с середины пятой строфы.
- 72 -
O vates, populi favor
Ne sit cura tibi: nam simul ac brevis
Laudis transierit fremor,
Stulti iudicium, plebis et audiesRisus indocilis. Tarnen
Desperare cave et difficilis mane.
Rex es: vivere te decet
Solum. Perge via vadere liberaQuo te vis rapit ingeni
Praescriptis spatiis currere nescia,
Et, quaecumque animo libens
Obversata diu pectoribus foves,Haec tu sedulus expoli
Nec poscas meritis debita praemia,
Mercedis dominus tuae:
Tu namque ipse tui summus es arbiterNec quo quisquam alius, tuum
Quidquid prodierit, tristius exigat.
Si te, conditor artis et
Iudex, non operis paeniteat tui,Sic te vel laceret probris
Demens turba licet, conspuat et sacros
Ignes et pueriliter
Insultans tripodem concutiat tuumПоэт, не дорожи благоволением народа, ибо как только пройдет краткий шум хвалы, ты услышишь суд глупца и смех невежественной
черни. Но ты не унывай и оставайся недоступным.
Ты царь: тебе подобает жить одному. Продолжай идти свободною дорогой, куда тебя влечет порыв духа, не умеющего следовать предписанным путям; усердно совершенствуй все то, что давно явилось твоему уму и что ты любовно лелеешь в груди. Не ищи подобающего заслугам воздаяния, владея сам своей наградой, ибо ты сам свой высший судья, и никто так строго, как ты, не оценит все твои
создания.
Если ты, творец и судья, удовлетворен своим трудом, то пусть неразумная толпа уязвляет тебя попреками, пусть оплевывает священный огонь и ребяческими нападками колеблет твой треножник.
Как видим, первая и третья из указанных выше частей сонета, переданы почти дословно, и только в средней, большей по объему, допущена некоторая амплификация, главным образом в передаче выражения «плоды любимых дум», однако без ощутимых потерь в динамике развития мысли, образной системе и эмоциональной тональности стихотворения в целом.
Тематически близки к рассмотренному еще два перевода из Пушкина, вошедшие в сборник УфЭцбхпт. Открывающее сборник стихотворение «Поэт» — один из самых блистательных образцов латинской поэзии Корша. Поражает искусство, с каким переводчик сумел каждую из пяти пушкинских строф с почти дословной близостью облечь в античную форму и при этом прекрасно сохранить поэтическое содержание оригинала. Уже самый выбор для перевода этого стихотворения изо всех многочисленных
- 73 -
горацианских размеров алкеевой строфы, которой Гораций пользуется в своих наиболее высоких по стилистической тональности «пиндарических» одах, — творческая находка переводчика.
Phoebi sacerdos, dum patitur deus
Cessare sacro munere liberum,
In vana nitenti popello
Isdem agitur male firmus auris.Tum sancta plectro non resonat lyra
Soporque tardus pectora possidet
Ac futtile inter volgus ipso
Futtilior, dubium, an sit ullus.Divina sed vox cum sonuit cavas
Ad vatis aures, emicat ingeni
Occulta virtus, ut recurrit
Mox aquilae vigor excitatae.Profana iam iam gaudia respuit
Vitatque famae murmura publicae
Nec fronte prolapsus superba
Delicias populi salutatTristisque et asper, pectore dulcium
Pleno modorum, non sine numine
Litus remotum sive late
Fronde petit strepitante lucumПока Феб предоставляет своему жрецу свободу от священного служения, тот покорно подчиняется суетным устремлениям
низменной черни.
Тогда святая лира не звучит под плектром, душой владеет тяжелый сон, и среди ничтожной толпы, может быть, он ничтожнее всех.
Но когда до чутких ушей поэта донесется божественный голос, вспыхивает потаенная сила души, как возвращается бодрость к
пробужденному орлу.
И вот он уже презирает мирские радости, бежит от ропота людской молвы и не приветствует любимцев народа преклонением гордой
головы.
Суровый и недоступный, с душой, полной вдохновенных сладостных напевов, он уходит к далекому морскому берегу или в рощу, широко
шумящую листвой.
Стихотворение «Поэт и толпа» (стр. 32) переведено размером, близким к размеру оригинала, — чередованием шестистопных и четырехстопных ямбических стихов. Это форма горацианских эподов, восходящих по своей стилистической тональности к страстным инвективам Архилоха и в свою очередь определивших, в известной мере, стиль «Ямбов» Барбье. При всей обычной в переводах Корша верности поэтическому содержанию оригинала, в одном пункте переводчик здесь внес существенное изменение: уступая традиции античной лирики, он устранил форму драматизованного диалога и предпослал каждой реплике вводящую ее краткую эпическую формулу: ст. 16 — ad haec poeta (на это поэт) ; ст. 27 — cui volgus (ему толпа); ст. 39 — inquit ille (говорит он). Заключительные строки переданы так:
- 74 -
Non ad profana studia litium ас lucri
Sati poetae vivimus,
Sed ut iubente spiritu dulces modos
Et verba fundamus piaМы, поэты, рождены и живем не для житейского волнения, препирательств и корысти, но для того, чтобы, повинуясь вдохновению, изливать сладостные напевы и благочестивые молитвы.
Сапфическая строфа, которой переведено стихотворение «Цветок» (стр. 38) в противоположность мощной патетической алкеевой строфе проникнута мягким, спокойным этосом, вполне гармонирующим с лирическим настроением оригинала.
Aridum in libro sine odore florem
Conditum quondam simul atque vidi,
Mira defixam subito occuparunt
Somnia mentemКак только я увидел положенный когда-то в книгу сухой, лишенный запаха цветок, сразу овладели зачарованной душой странные мечты.
Как видим здесь уже не непосредственное отражение мимолетного впечатления, а рассказ о прошлом. С этим связано и синтаксическое изменение: сложносочиненное предложение, образующее первую строфу у Пушкина, здесь передано сложноподчиненным. Такой же переход от сочинения к подчинению мы находим и в последней строфе:
Ille si vivit, superest et illa,
Nunc ubi amborum domus et penates?
Anne ut ignotus cecidere dudum
Veris alumnus?И если он жив, и жива она, то где теперь их дом и пенаты? Или они давно угасли, как неведомый питомец весны?
Последнее опубликованное Коршем латинское стихотворение также является переводом из Пушкина. Это перевод стихотворения «Мечтателю» («Филологическое обозрение», 1895, приложение). Он имеет форму элегии и по объему несколько превышает оригинал — 14 дистихов, соответствующих 25 ямбическим стихам у Пушкина; с тем же тонким художественным тактом, который позволил переводчику, оставаясь верным оригиналу и не нарушая стилистической цельности перевода, ввести в «Цветок» черты, свойственные медитативному стилю Горация, в обращение к пушкинскому мечтателю введены элементы традиционной фразеологии римской любовной элегии. Так стиху
Поверь, не любишь ты, неопытный мечтатель...
соответствует двустишие
Crede mihi experto quod tu modo fingere gaudes,
Crede mihi: nondum te tenet acer Amor
- 75 -
Верь мне, испытавшему то, что ты только в забаву себе представляешь, верь мне: тебя еще не поразил жестокий Купидон,
а стих
Когда б весь яд ее кипел в твоей крови
переведен:
Virus et e tota pueri penetrale pharetra
Ureret arcanis viscera viva focis<если бы> пронизывающий яд всех стрел вооруженного луком мальчика сжигал потаенными огнями живую плоть.
Но в заключительных строках перевод достигает почти пушкинской сжатости и силы:
...Talibus orares caelicolas precibus:
Numina magna, precor, mentem mihi reddite sanam,
Cedat ut ex oculis ista figura meis.
Sit satis hoc, superi; iam iam sum lassus amando:
Iam mihi sit tandem pace priore frui.
Tristis amor tamen et dominae fatalis imago
Те comitarentur funus ad usque tuumтакими мольбами воззвал бы ты к небожителям: Великие боги, молю, верните мне здравый рассудок, чтобы ушел с моих глаз этот образ. Довольно, вышние, я уже истомлен любовью; дайте мне наконец насладиться прежним покоем. Но горькая любовь и роковой образ сопутствовали бы тебе до гроба.
_____
Было бы несправедливо, да и невозможно, подходить к переводам Р. С. Цесюлевича с тех же критических позиций, что и к произведениям блестящих представителей классической филологии второй половины прошлого и начала нашего века: alia tempora! Поэтому, оставив в стороне эстетический критерий, ограничимся более элементарными требованиями, которые мы вправе предъявить к латинским переводам, публикуемым в печати: они должны быть корректны в отношении 1) латинской метрики, 2) латинской языковой нормы, 3) передачи основного смысла переводимого текста.
По первому пункту оба рассматриваемые стихотворения безупречны. Но по второму и третьему (грань между тем и другим не всегда можно провести) они страдают весьма существенными недостатками.
Приведем несколько примеров из послания «К Овидию», указывая на первом месте стих оригинала, а на втором, в скобках, стих перевода.
4 (5) «прославил» здесь означает «принес славу», а в переводе передано как collaudavit; это может означать только «восхвалил», что в данном контексте неприемлемо.
14 (14) «близ диких берегов». Здесь эпитет означает «пустынный, заброшенный», что по-латыни можно передать словами vastus, desertus, incultus, в переводе же мы находим ripis ... feris — словосочетание невозможное, ибо ferus означает «свирепый» (субстантивированное fera — «дикий зверь»).
15 (15) «певца любви» передано как vates qui fortis cantat amorem «поэт, который храбро воспевает любовь». Добавленное переводчиком слово fortis крайне неуместно.
- 76 -
27 (29) «взложить шлем» по-латыни — galeam imponere. В дактилический размер это укладывается лишь с некоторым затруднением, но вполне возможно было galeam portare «носить шлем». В переводе же находим galeam vestire, что по-латыни может означать только «одеть шлем чем-нибудь», но никак не «надеть шлем».
28 (30) «оробелой» передано словом timenda, что может означать только «страшной».
36 (40) Перевод et dabit oblitos alba senecta dies — «и белая старость даст забытые дни».
46 (50) Перевод teque ... numquam, Roma, videre mihi. Эта точная калька с оригинала. Но такое употребление инфинитива совершенно чуждо латинскому языку, и смысл оригинала утрачен.
50 (54) «укорит» прочтено переводчиком как «укротит» и переведено, соответственно, placabit, что превратило стихи 49—50 в бессмыслицу.
51 (55) «без умиленья» понято как «без увеселенья» — перевод sine laetitia.
54 (58—59) «я слез не проливал» переведено: «я тебя не оплакивал».
55 (59) «но понимаю их» переведено: «но понимаю твои слова».
70 (74) «пушистые снега» понято и переведено как «шерстистые (lanosa) снега».
88 (92) «жертва темная» скалькировано как «жертва мрачная» (fusca); и т. п.
Такая же неудача постигла и попытку передать латинскими стихами содержание «Элегии» Пушкина. «Безумных лет» переведено — «злых лет» (malorum) «смутное похмелье» (ebrietas turpis), т. е. «постыдное опьянение». Противопоставление минувшего веселья и минувшей печали не передано, и четвертая строка говорит только об «этой скорби» (ille dolor). «Грядущего волнуемое море» переведено — «грядущая жизнь волнуемого моря». Заключительные две строки в дословном переводе таковы: «И может быть по окончании моего печального времени сладостно блеснет, улыбаясь, высшая (summus) любовь». Переводчик исходил из того, что summus в некоторых сочетаниях может означать «последний» (например, summa dies — «последний день»); но в данном контексте такое значение допустить невозможно.
Как бы ни оценивать художественный уровень переводов из Пушкина, сделанных Р. С. Цесюлевичем, следует все же приветствовать проявленный зарубежными журналами интерес к поэзии Пушкина и к популяризации ее переводами на латинский язык.