- 228 -

ВЕНЕВИТИНОВ — КРИТИК ПУШКИНА

Веневитинов всей своей кратковременной деятельностью принадлежит к идеалистической философии 20-х годов, культивированной под влиянием немецкого шеллингианства кружком «любомудров» и боровшейся против французского рационализма и классицизма. Филисофский романтизм Веневитинова и его друзей, несмотря на свою метафизичность, делал в поэтике шаг вперед по сравнению с поэтикой русских подражателей французских теоретиков классицизма. Поэзия, по мнению Веневитинова, отражает те же идеальные начала духа, что и философия, она также есть известный способ самопознания, а, следовательно, и познания мира; отсюда вытекает шеллингианская, столь излюбленная Веневитиновым мысль о неразлучной связи поэзии с философией, о том, что гармония мысли с чувством есть необходимое условие истинной поэзии. Этот взгляд позволял трактовать искусство не как какой-то внешний придаток человека, не как подражание природе или нравственное поучение, не со стороны внешних и условных правил, а со стороны законов самой психики и социальной жизни.

Этот взгляд и лежит в основе веневитиновской критики Пушкина или, точнее, в основе полемики Веневитинова с Полевым по поводу статьи последнего о Пушкине. Полевой был романтиком, а не классиком; но он определял романтизм не на основании шеллингианской философии, а как какое-то «неопределенное, неизъяснимое состояние сердца». Вот это-то и взорвало философа-Веневитинова, и между ними возгорелась полемика.

Полевой поместил в своем Московском Телеграфе статью о первой песне «Евгения Онегина».1 Недовольный сбивчивостью

- 229 -

и неопределенностью понятий в этой дифирамбической статье, Веневитинов выступил с ответом,1 требуя от критика положительной системы, основанной на философии. Веневитинов всегда восторженно относился к поэзии Пушкина:

Волнуясь  песнию  твоей,
В  груди  восторженной  моей
Душа  рвалась  и  трепетала, —

говорит о нем Веневитинов. Но, несмотря на то, что Веневитинов, по собственным словам, всегда наслаждался красотами произведений Пушкина, он сдержанно и выжидательно отнесся к первой песне «Евгения Онегина». Пушкину эта нелицеприятная статья очень понравилась и много помогла его сближению с Веневитиновым по приезде в Москву. «Это единственная статья», говорил Пушкин, «которую я прочел с любовью и вниманием. Всё остальное — брань или переслащенная дичь».2 Полевой не захотел молчать, и через четыре месяца3 напечатал довольно мелочный ответ Веневитинову. На это Веневитинов возразил второй статьей,4 также с некоторыми придирками и раздражительностью, что объясняется пылом полемики и тоном, взятым Полевым. На этом полемика и кончилась.

В первой статье — «Разбор статьи о Евгение Онегине, помещенной в 5 № Московского Телеграфа на 1825 год» — Веневитинов поучает Полевого, что нужна научная система для правильных суждений: «В наше время не судят о Стихотворце по Пиитике, не имеют условного числа правил, по которым определяют степени изящных произведений. — Правда. Но отсутствие правил в суждении не есть ли также предрассудок? Не забываем ли мы, что в критике должно быть основание положительное, что всякая Наука положительная заимствует свою силу из Философии, что и Поэзия неразлучна с Философией?». В конце статьи Веневитинов опять говорит: «Я старался заметить, что Поэты не летают без цели, и как будто единственно на зло Пиитикам; что Поэзия не есть неопределенная горячка ума; но, подобно предметам своим, природе

- 230 -

и сердцу человеческому, имеет в себе самой постоянные свои правила».1

Всё это — против того мнения Полевого, что романтизм есть неопределенное, неизъяснимое состояние сердца, что воображение поэта летает, не спрашиваясь пиитик. Веневитинов ясно видел, что под таким определением вместе с походом на классицизм скрывается и отсутствие всякой системы, и в силу своих основных принципов восстал против этого. Поэтому он признает легкомысленным скороспелое суждение Полевого о романе и его герое по одной первой главе и сравнение этой песни с capriccio в музыке, представляющим законченное целое, а не просто каприз без правил, как то думает Полевой. Веневитинов решительно отвергает необоснованное, сделанное в пылу восторга Полевым приравнение Пушкина к Байрону. «Кто отказывает Пушкину в истинном таланте?» спрашивает Веневитинов: «Кто не восхищался его стихами? Кто не сознается, что он подарил нашу Словесность прелестными произведениями? Но для чего же всегда сравнивать его с Бейроном, с Поэтом, который, духом принадлежа не одной Англии, а нашему времени, в пламенной душе своей сосредоточил стремление целого века, и, еслиб мог изгладиться в Истории частного рода Поэзии, то вечно остался бы в летописях ума человеческого?» И дальше: «Певец Руслана и Людмилы, Кавказского пленника и проч. имеет неоспоримые права на благодарность своих соотечественников, обогатив Русскую Словесность красотами, доселе ей неизвестными, но, признаюсь вам и самому нашему Поэту, что я не вижу в его творениях приобретений, подобных Бейроновым, делающих честь веку. Лира Альбиона познакомила нас со звуками, для нас совсем новыми. Конечно, в век Людовика XIV, никто бы не написал и Поэм Пушкина; но это доказывает не то, что он подвинул век, а только то, что он от него не отстал».2

Проницательно отмечая, что Пушкин — поэт совсем другого склада, чем Байрон, Веневитинов не мог, конечно, еще видеть всей величины таланта Пушкина, так как он имел тогда дело только с тем периодом творчества Пушкина, когда Байрон еще оставлял «в его сердце глубокие впечатления», когда Пушкин еще не успел выйти на самобытную дорогу могучего реального творчества.

- 231 -

И при этом неоспоримой заслугой Веневитинова является, что он первый, раньше И. В. Киреевского в его замечательной статье «Нечто о характере поэзии Пушкина»1 и в противовес Полевому и другим критикам, отметил элементы самобытного творчества у Пушкина, отличающие его от Байрона, влиянию которого он временно подвергался. Веневитинов пишет: «Многие Критики, говорит Г. Полевой, уверяют, что Кавказский пленник, Бакчисарайский фонтан вообще взяты из Бейрона. Мы не утверждаем так определительно, чтобы наш Стихотворец заимствовал из Бейрона планы Поэм, характеры лиц, описания; но скажем только, что Бейрон оставляет в его сердце глубокие впечатления, которые отражаются во всех его творениях».2 Позже, с поворотом в творчестве Пушкина, взгляд Веневитинова на него становится восторженней: в заметке о второй песне «Онегина»3 присланной из Петербурга друзьями,

- 232 -

Веневитинов указывает, что вторая песня «несравненно превосходнее первой» и что «в ней уже во всем исчезли следы впечатлений, оставленных Байроном»; а во французской статье1 об отрывке из «Бориса Годунова» ставит этот отрывок наряду с лучшими произведениями Шекспира и Гете.

Полевой в своем «Ответе»,2 хотя и оправдывается тем, что он писал больше «библиографические, нежели критические, замечания на Онегина» и что «не сочинял полного и подробного разбора», однако не останавливается на этом и развивает дальше систему «мелочных привязок», за которые сам же упрекает Веневитинова, вроде того, что берет отрывок из статьи Веневитинова (выписанный мною выше) и придирается к каждому отдельному выражению: как, говорит он, Пушкин мог подарить словесность прелестными произведениями, т. е. часть словестности подарить целой словестности; как Байрон может принадлежать не одной Англии, а нашему времени, тогда как это не равноположные понятия; как Байрон сосредоточил в себе стремление целого века: ведь он по времени не принадлежит целому столетию, и т. д. Затем Полевой упрекает Веневитинова в «скрытном предубеждении» против Пушкина, которого тот считает де просто подражателем Байрона. В таком мелочном и несправедливом духе написана вся статья.3

В «Ответе г. Полевому» Веневитинов тоже не удерживается от раздраженного тона и не идущих к делу нападок, язвя, напр.,

- 233 -

Полевого за четырехмесячное молчание и, в отместку ему, критикуя его словесные обороты. Правда, его не могла не задеть1 несправедливость и высокомерность статьи Полевого, который «привязывается к нескольким выражениям, вырванным из статьи», «нигде не показывает собственного образа мыслей, и, как уполномоченный судия в словесности, нигде не терпит суждений других». «Написав статью, в которой я изложил некоторую систему литературы», с обидой замечает Веневитинов, «которая следственно могла быть предметом литературного спора и заставить с обеих сторон развивать и определять понятия, мог ли я ожидать такого ответа, каким подарил меня издатель Телеграфа?»2 Отражая доводы противника, Веневитинов говорит, что Пушкин «выражает сильные чувства, сильные впечатления, поселенные в нем самим веком, наклонным к глубокой мечтательности, и Байроном — представителем своего века»; а это еще не значит, что Пушкин просто подражатель. «Я разделяю вообще», продолжает Веневитинов, «поэтов на два класса: на хороших и дурных; хороших читаю, перечитываю, и стараюсь определить себе их характер; дурных кладу в сторону. Похвала из уст неизвестного не польстит поэту, но

- 234 -

уверяю г. Полевого, что я не раз читал сочинения Пушкина, и всегда наслаждался их красотами».1 Наконец, спор о народности, которую Полевой видел в верном отражении петербургской жизни, Веневитинов решает таким замечательным приговором: «Я полагаю народность не в черевиках, не в бородах и проч. (как остроумно думает2 г. Полевой), но и не в том, где ее ищет издатель Телеграфа. Народность отражается не в картинах, принадлежащих какой либо особенной стороне, но в самих чувствах поэта, напитанного духом одного народа и живущего, так сказать, в развитии, успехах и отдельности его характера. Не должно смешивать понятия народности с выражением народных обычаев: подобные картины тогда только истинно нам нравятся, когда они оправданы гордым участием поэта. Так например, Шиллер, в Вильгельме Телле, переносит нас не только в новый мир народного быта, но и в новую сферу идей: он увлекает, потому что пламенным восторгом он принадлежит Швейцарии».3 Тут народность, т. е. отражение конкретной социальной действительности, правильно, под стать и Белинскому, отграничивается от этнографической, народоописательной стороны. Так подготовлялся тут переход от романтизма к реализму через посредство философского идеализма. Веневитинов, кладя, в противоположность Полевому, «основание положительное» в систему своих суждений, находит путь к правильной оценке творчества Пушкина. Можно лишь возразить, что Веневитинов здесь слишком строго, вслед за тогдашней критикой, учитывает влияние Байрона на Пушкина, и поэтому, как раз уже в противоположность этой критике, слишком строго относится к Пушкину, у которого самобытность пробивалась в самых первых его поэмах сквозь все чуждые наслоения и заметна также в первой главе «Евгения Онегина» в трактовке героя. Но в дальнейшем, с накоплением материала пушкинского творчества, Веневитинов эту самобытность уже принимает во внимание, и она приводит его в восторг.

Кроме упомянутой петербургской заметки о второй песне «Онегина», где им уже отмечается освобождение Пушкина от байроновского влияния, Веневитинов написал еще статью на французском языке об отрывке из «Бориса Годунова», напечатанном

- 235 -

в Московском Вестнике (Сцена в Чудовом монастыре, Московский Вестник, 1827, ч. I, № 1, стр. 3—10). Эта статья — Analyse d’une scène détachée de la Tragédie de Mr. Pouchkin, insérée dans un journal de Moskou (Московский Вестник)» — была написана по просьбе одного из начальников Веневитинова И. С. Лаваля для редактируемого последним «Journal de St.-Pétersbourg», издававшегося министерством иностранных дел. Но так как участь Пушкина в то время не была еще решена, то статья эта не могла появиться в официозной газете.1 Она была напечатана только в собрании сочинений Веневитинова.2

Здесь Веневитинов высказывает самое зрелое свое суждение о Пушкине. В появлении разбираемой сцены из «Бориса Годунова» он видит поворотный пункт в творчестве Пушкина. До сих пор Пушкин «следовал постороннему влиянию, жертвуя своею оригинальностью — удивлению к английскому барду, в котором видел поэтический гений нашего времени»; но это было полезно, как первый толчок, который, хотя не всегда решает направление духа, но сообщает ему полет, и в этом отношении «Байрон был для Пушкина тем же, чем были для самого Байрона приключения его бурной жизни». Но теперь «поэтическое воспитание г. Пушкина, повидимому, совершенно окончено. Независимость его таланта — верная порука его зрелости, и его муза, являвшаяся доселе лишь в очаровательном образе Граций, принимает двойной характер Мельпомены и Клио». И какой степени совершеннства достигла эта муза, можно видеть из следующих слов: «К тем похвалам, которые нам внушены вполне законным удивлением, прибавим еще желание, — чтобы вся трагедия г. Пушкина соответствовала отрывку, с которым мы познакомились. Тогда не только русская литература сделает бессмертное приобретение, но летописи трагической музы обогатятся образцовым произведением, которое станет наряду со всем, что только есть прекраснейшего, в этом роде, на языках древних и новых».3

- 236 -

После этого мы видим, что Веневитинов, один из первых правильно предугадывая значение «Бориса Годунова», первый же указал путь развития, пройденный творчеством Пушкина, — от байронизма к реализму. Позднее эту мысль Веневитинова полнее развил И. В. Киреевский, который в упомянутой статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» указал три периода: итальянско-французский, байронический и национальный. Таким образом, только из уст шеллингианцев, духа которых Пушкин столь чуждался, — из уст шеллингианцев, основывавших критику и поэзию на философии, Пушкин услышал себе наиболее правильную оценку.

Сноски

Сноски к стр. 228

¹ Московский Телеграф, 1825, № 5, стр. 43—51.

Сноски к стр. 229

¹ Сын Отечества, 1825, № 8.

² А. П. Пятковский. Статья при собр. соч. Веневитинова, стр. 21. Слова эти переданы Пятковскому братом поэта А. В. Веневитиновым.

³ Московский Телеграф, 1825, № 15 (особенное прибавление).

⁴ Сын Отечества, 1824, № 24 (прибавление).

Сноски к стр. 230

¹ Сочинения, II, 51, 56 (202, 206). Впереди обозначены том и страницы первого издания, в скобках — страницы по изданию под ред. А. П. Пятковского.

² Сочинения, II, 48, 49—50 (200, 201).

Сноски к стр. 231

¹ Московский Вестник, 1828, ч. VIII, № 6, стр. 171—196. Подп. 9. 11. (т. е. И. К.). С. Трубачев в книге «Пушкин в русской критике» (СПб. 1889) приписывает эту статью Шевыреву, а между тем через три номера после нее (ч. IX, № 9, стр. 116) читаем: «В 52 № Северной Пчелы статья о Пушкине помещенная в 6 № Московского Вестника приписана г-ну Шевыреву. Сия статья принадлежит И. В. Киреевскому». Тот же автор допускает другую подобную оплошность: отмечая «коротенькую лаконическую заметку» «молодого талантливого поэта Д. В. Веневитинова я (там же, стр. 187) о второй песне «Евгения Онегина», он немного выше (стр. 183—184) называет -ва, критика Сына Отечества, возражавшего Полевому, «мелким критиком» и иронизирует над этим «проницательным критиком» и «тонким знатоком народности».

² Сочинения, II, 50 (201—202).

³ «Два слова о второй песни Онегина». Сочинения, II, 57 (225—226). Эта заметка напечатана после смерти Веневитинова (Московский Вестник, 1828, ч. VII, № 4, стр. 468—469). Сделанная здесь характеристика Онегина («Онегин уже испытан жизнию: но опыт поселил в нем не страсть мучительную, не едкую, деятельную досаду, а скуку, наружное бесстрастие, свойственное Русской холодности (мы не говорим Русской лени); для такого характера все решают обстоятельства. Если они пробудят в Онегине сильные чувства, мы неудивимся; — он способен быть минутным энтузиастом и повиноваться порывам души. Если жизнь его будет без приключения, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво») высоко ценится Д. Н. Овсянико-Куликовским, который называет этот отрывок самым замечательным отзывом современников об Онегине. «В этом отзыве Веневитинова», говорит он, «ясно сказался взгляд на Онегина сверху вниз; это — суждение выдающегося, исключительно одаренного деятеля своего времени о человеке заурядном, но не лишенном известных положительных качеств ума и души» (История русской интеллигенции,² ч. I, М. 1907 стр. 87). В этом именно взгляде, правильно подмеченном Овсянико-Куликовским, впервые в русской критике сказалась реально-бытовая, а не литературно-романтическая трактовка героя.

Сноски к стр. 232

¹ О ней дальше.

² Эта вторая статья Полевого, как и ответ на нее Веневитинова, впервые извлеченные из журналов и напечатанные в собрании сочинений Веневитинова А. П. Пятковским, цитируются мною по изданию Пятковского. В издании Пятковского слово «Байрон», как указывает сам издатель, переделано на современный лад вм. «Бейрон», как писали Веневитинов и Полевой.

³ Впрочем, следует оговориться, что Полевой по-своему подчеркнул здесь самобытность Пушкина, ту основную черту, которую раньше и осторожнее отметил Веневитинов. Полевой утверждает, «что в Пушкине виден свой собственный, великий талант, что Пушкин не подражатель, но творец: его собственные незанятые приобретения — описание русской старины в Руслане и Людмиле, Демон, прощание с морем и множество других превосходных сочинений, подобных которым не находим ни у одного из современных русских поэтов; наконец, его новая, чудная поэма: Цыгане!» (Сочинения Веневитинова, под ред. А. П. Пятковского, стр. 210). Но вся беда в том, что Полевой понимает самобытность Пушкина в своем романтическом духе и этим ее аннулирует. Этот подражательно-романтический взгляд сказался между прочим и в споре Полевого с Веневитиновым о народности, которую Полевой представлял лишь с внешней, этнографической стороны.

Сноски к стр. 233

¹ «Взгляните на Телеграф», пишет Веневитинов А. И. Кошелову под свежим впечатлением, «и имейте терпение прочесть длинную, мне посвященную статью; смотрите, с какою подлостью автор во мне предполагает зависть к известности Пушкина, и судите сами, мог ли я оставить без ответа такое обвинение тогда, как всё клянется Пушкиным и когда многие знают, что я писал статью на Онегина: Вы можете себе представить, что я, прочтя эту антикритику, зашагал в комнате, потер себе лоб, поломал пальцы и взялся за перо. В один день вылилась статья — увы! — предлинная и, кажется, убийственная для Полевого; но, прежде нежели ее отправить в Питер, я поклялся вперед ничего не печатать в этом ничтожном журнале [Сыне Отечества] и выбрать другую сферу действия. Статья Полевого произвела в некоторых приятелях негодование. В доказательство Рожалин послал в Вестник Европы славное письмо к редактору, в котором он защищает мои мнения и обличает самозванца-литератора; письмо дельное, которого таланта не стоит Полевой и в котором сочинитель умел скрыть всякое личное участие [Письмо это под заглавием «Нечто о споре по поводу Онегина» действительно было напечатано за подписью Н. Р-ин в Вестнике Европы, 1825, ч. 144, № 14]. Киреевский в жару также написал не совсем удачный сбор колкостей на Полевого, но потом разорвал написанное. Много пролитых чернил! Судите сами о моем маранье и о письме Рожалина, — я их сегодня отправлю в ваш дом» (Н. П. Колюпанов. Биография А. И. Кошелева, т. I, кн. 2, стр. 119). Интересно отметить, как здесь против Полевого ополчается весь кружок, и как обиженный Веневитинов выражает несколько аристократически-презрительное отношение к плебею — «самозванцу-литератору».

² Сочинения, под ред. А. П. Пятковского, 213, 224.

Сноски к стр. 234

¹ Сочинения, под ред. А. П. Пятковского, 220—221.

² О нем, Веневитинове.

³ Сочинения, под ред. А. П. Пятковского, 223—224.

Сноски к стр. 235

¹ А. П. Пятковский. Статья при собр. соч. Веневитинова, 25. Газета находилась только в общем заведывании Лаваля, фактическим же ее редактором был в это время А. Д. Улыбышев (1794—1858), литератор и знаток музыки, который, по словам А. П. Пятковского, собирался бранить пушкинскую сцену, что̀ взволновало Веневитинова. «Я очиню перышко», говорил он, «и мы переведаемся» (там же).

² Сочинения, II, 73—78 (191—198). Цитирую по русскому переводу, приведенному у А. П. Пятковского.

³ Сочинения, под ред. А. П. Пятковского, 191, 162, 195 (примечание — перевод).