- 342 -
ВЫСТУПЛЕНИЕ
НА ОБЩЕМ СОБРАНИИ ПИСАТЕЛЕЙ
В ДОМЕ ГЕРЦЕНА22 декабря 1928 г.
Я опасался говорить слишком рано, так как ожидал, что будет впереди еще много, так сказать, «мордобойных» моментов, по которым захочется еще выступать, но так как вижу подобное и при данной ситуации в достаточном количестве, — я оставляю за собой право вгрызться в прения еще раз в последующем. Я решил выступить сейчас, и с этим, так сказать, я и беру себе слово.
Прежде всего о докладе Платона Михайловича. С докладом я лично согласен. Правильно, что пролетарским писателям и на основании резолюции Центрального Комитета партии, и на основании той ситуации, которая сложилась сейчас, — нужно отдавать и будем отдавать преимущества.
Правильно, что так называемых «попутнических» писателей нужно с наибольшей локомотивной скоростью переводить в коммунистичность и всяческим образом содействовать, чтобы они из этой коммунистичности с той же поспешностью не вылезли.
Правильно, что сейчас, когда мы не можем обращать такое поголовное внимание на вопросы литературы, нам нельзя разговаривать о том, какая из литературных форм является определяющей для сегодняшнего дня, за которую мы должны вступиться, которую мы должны считать своей. Все это правильно.
Но неправильно тут то, что по всей этой правильной по существу ситуации распространяется неправильная номенклатура литературных готовых сил. А именно: если бы мне говорили, что пролетарским поэтам преимущество дается потому, что их произведения оказались пролетарскими
- 343 -
произведениями, что они оказываются массовыми, выношенными на основании массового опыта, оказываются соответствующим оружием этой массы в ее классовой борьбе, — я бы, конечно, присоединился к такому положению.
Но у нас существуют десятки группировок, которые замазывают, на мой взгляд, фальсифицируют и фальшиво покрывают не по этой линии проходящие классовые различия. Я беру примеры. Я очень рад, например, что Платон Михайлович Керженцев привел цитату из журнала «На литературном посту» с характеристикой Лефа, где было сказано, что Леф является организацией, которую нельзя реформировать, а надо уничтожить, в параллель приводимому абзацу из Прудона на этот случай, что наложничество нельзя реформировать. Но там написано наложничество, и это сказано только для литературной корректности, на самом же деле здесь, очевидно, речь шла о проституции, но это неважно.
Дальше в этой же статье существуют абзацы, повествующие о том, что творчество Лефа, давшее за 10 лет... (пропуск в стенограмме) это творчество является «фальсифицированием и приходо-расходной книгой». До такой наглости еще не доходила ни одна характеристика нашего литературного течения.
Дальше тут имеется абзац, обрушивающийся на Асеева за то, что он пробует подвести классовый анализ. Ну, кажется, скажите, что плохого в том, чтобы подводить классовый анализ. Если плохо подвел — и крой его по существу классового анализа. Но нет, тут не на это обрушиваются, а на самую попытку «какого-то Асеева» подводить, не будучи приобщенным к рамкам определенного журнала, классовый анализ. Как будто классовый анализ является прерогативой какого-то определенного литературного течения и другие, занимающиеся им, будут в этом отношении являться политическими преступниками.
Мы очень рады, что т. Керженцев и каждый из товарищей, которые станут выступать, будут говорить с нами по вопросам литературной политики, и рады не потому, что это персонально — Платон Михайлович Керженцев, а потому, что мы свою литературную работу хотим связать
- 344 -
с массовой работой, с ее выразителем — партией, с профессиональными союзами и т. д. Но почему безработные анархисты из «На посту», перебегающие из одной литературной передней в другую, должны исправлять коммунистическую идеологию Лефа? Этого я понять никак не могу. Для меня ясно, что в данном случае линия литературных наименований с линией литературного существа не совпадает и нужно свои дряхлые отрепья литературных группировок сбросить, сбросить с самой большой решительностью, на какую мы способны.
Я не беру сейчас прозаическую часть литературы, не беру драматическую часть, о которых я мало осведомлен. Я беру поэтическую часть. Товарищи мне, может быть, подскажут более точные цифры, но я знаю, что на последнем съезде ВАППа из 5—6 тысяч человек, а может быть, из 4-х тысяч или 400 человек, но на этом съезде приблизительно 52% было поэтов.
Где эти поэты, под каким ухом этого самого Александра Сергеевича Пушкина они гнездятся, где, в какой газете, в каком журнале, в каком общественном предприятии, кроме потрясающих сводов издательств на Солянке? Издательств, где, по замечательному роману «12 стульев», устраивается поэт, как классический Гаврила, который то порубал бамбуки, то испекал булки. Вот только там они гнездятся, потому что в других местах, где сталкиваются действительные литературные интересы, где поэт должен быть оружием классовой борьбы, притом правильным оружием, мы их не видим.
Я слышал за последнее время трех-четырех поэтов, из которых парочка мне говорила на заседаниях: «Эх, было бы в 19-м году, разве бы мы стали с вами разговаривать, мы бы вас прямо за это «ушли». А сейчас я вижу, что у этих поэтов приходится постоянно исправлять идеологию. Я понимаю, если бы мне пришлось исправлять им форму в домашней их жизни. Почему я должен был Молчанова править через «Комсомольскую правду», говорить, что ему не мешало хотя бы изучить пролетарскую литературу молодняка... (пропуск в стенограмме). Хотя он и писал, что «кто раз дрался, имеет право у тихой речки отдохнуть», и что, мол, при каждом удобном случае мы врежемся в это дело опять, а пока, мол, сидим.
- 345 -
Поэтому мне ему пришлось отвечать: «шел я верхом, шел я низом...» и т. д.
Мне ему пришлось говорить, что для пролетарского поэта негоже писать... (Приводит стихи.)
Дальше — вправлять в последние дни идеологию т. Жарова в «Журнале для всех». Но это не нуждается в исправлении. Это все равно, что вам не туда, куда надо, зубы вставляют, потому что у него есть свои зубы, но обгрызанные на старом мраморе, как их назвать — Аполлон Венерский...
Затем после, скажем, Уткин. Было два знаменитых имени: Страдивариус и Уткинариус. Один выделывал скрипки, а другой гитары. Почему выделку скрипок и гитар я должен считать для своего художественного пролетарского сознания характерной? Поэтому я с полной ответственностью за свои слова заявил три дня тому назад на вечере в Доме печати: я считаю себя пролетарским поэтом, а пролетарских поэтов ВАППа — себе попутчиками. И сегодня на этой формуле я настаиваю. Я говорю об этом не потому, что обрушиваюсь из какого-нибудь лефовского лагеря на другие лагери, жаждущие на политическом поприще нажить себе политический капиталец, а я также утверждаю, что одряхлевшие лохмотья Лефа надо заменить.
Сейчас Платон Михайлович призывал к поднятию активности Федерации советских писателей. Нужно точно установить, что уже назрел вопрос о том, чтоб это была федерация писателей, а не федерация торговли различными титулами и патентами от литературных группировок, причем необходимо сохранять непримиримейшую классовую линию. Каким образом мы начнем ее высказывать? Таким образом, вместе с товарищами из ВАППа, с товарищами из Лефа, отметая правое попутничество и стоя за всех лефовских попутчиков. За это нужно бороться, об этом давайте поговорим.
Я, как вы видите, сам обрушиваюсь не на существо, а на то, что за этим существом доклада т. Керженцева таится. Чего нельзя сказать о схеме, которую предложил нам т. Эфрос. Это, давайте прямо говорить, мистическая контрреволюционная белиберда. Он говорит о том, что литература не должна быть тенденциозной, и тем не менее
- 346 -
признает, что она должна быть классовой... Один там сидит, другой — там, и глазками моргают. Они борются друг с другом, а если борются, то заостряют свою литературу, как классовое оружие, в особенности в эпоху войны. Если мы не здесь воюем, мы воюем против всего буржуазного света, и в эту эпоху мы должны самым четким образом определить свою литературную линию, как линию публициста в первую очередь. Нам говорят, что Вс. Иванов показывает литературные картинки, к которым можно присоединиться или не присоединиться. Не мешайте ему сидеть под тем мостом, под которым вы усадили Жарова. Но вопрос о беспристрастном показывании есть довольно сложный вопрос. Тут я вспоминаю рассказ, где говорится о том, как поп призывал присутствующую аудиторию бояться дьявола и говорил, что когда этот дьявол придет, он будет совращать голыми женщинами, золотом и вином. И тогда послышался из аудитории голос: о, хоть бы скорей пришел этот добрый господин! Я боюсь, чтобы это беспристрастное показывание не напоминало об этом скоро приходящем господине.
Я считаю, что каждый литератор, который осознал себя не по-устряловски, не по-сменовеховски, а осознал себя как часть строящей советскую республику писательской массы, — он всяческим образом должен отказаться от гнилой теории с градусником. Правда, злоупотреблять сим градусником не приходится. Градусники нужно вынимать, но держать градусник без конца у себя под собственной подмышкой — это не дело. Тут может быть показана и такая температура, которая к положению больного в данный момент никакого практического отношения не имеет.
Я всяческим образом приветствую призыв т. Керженцева (хотя построение немножко непрактическое) о прикреплении писателя к тому или иному хозяйственному предприятию. Нужно только сказать, что три месяца тому назад об этом говорили и это не является для нас новостью. При прикреплении писателя к литературной группировке он становится работником не Советского союза и социалистического строительства, а становится интриганом своей собственной группы. Только в связывании его с хозяйственной организацией нашей страны, будь
- 347 -
то завод, будь то редакция, которая ежедневно с полной ответственностью обрабатывает мозги миллионов, только в такой непосредственной связи с публицистикой и экономикой нашей страны — только в такой связи может развиваться и может родиться новый, настоящий советский писатель.
Я должен сказать, что по существу наше писательское дело — дело паршивое. Я сегодня написал за день три стиха. (Голос: Довольно много.) Да, потому что заготовки были большие. Я считаю, что все же лучше написать три хороших, чем одно — дрянь. Вы здесь говорили об организующей роли редактора. Я сегодня пришел в редакцию, и не то чтобы не приняли, — стихи приняли, — но пришел главный и сказал: я принципиально против засорения эфира стихами. Что это за постановка вопроса по отношению к литературе со стороны редакции? Я говорю, что в этом отношении у нас полнейшая белиберда. Без полной и четкой хозяйственной организации по линии объединения писателей вокруг хозяйственных и политических органов нашей страны, без четкого разграничения классовой линии и понимания литературы только как оружия классовой борьбы — мы из такого литературного положения, где десяток мощных имен создает фальшивое лицо литературной жизни Советского союза, мы из этого глупого литературного положения не выберемся.