- 227 -

Сатирическая поэзия начала 1800-х годов

В русской поэзии на рубеже XVIII и XIX столетий, на ряду с тенденциями выработки нового художественного стиля, отчетливо наметился процесс воскрешения стихотворных жанров, закрепленных поэтикой французского классицизма. Эпигоны классицизма оживляли отмиравшую жанровую систему в целях борьбы с литературными «новшествами»; молодая поэзия, с другой стороны, стремилась освоить старые жанры в своих собственных целях и интересах. При этом, если в практике литературных староверов данный процесс не имел исторической перспективы и в итоге приводил к вырождению и окончательному распаду классических жанров, то в творчестве поэтов, усвоивших новое эстетическое мировоззрение, в иных случаях на почве деформации старых жанров открывались перспективы создания новой литературной формы.

В частности, на рубеже XIX в. оживает стихотворная сатира — именно как «высокий» жанр, строго определенный нормативной поэтикой классицизма (в первую очередь Буало). Возрождается стилевой и жанровый канон сатиры, в предшествовавшую эпоху утратившей свое высокое учительное назначение и свой публицистический пафос, ставшей достоянием низовой третьесословной литературы, обращавшейся почти исключительно к быту и смыкавшейся с бурлескными, «ирои-комическими» жанрами.

Возрождение высокой обличительной сатиры, ставившей себе задачу «исправления нравов» и, вместе с тем, отвечавшей требованиям классической теории, связывается, главным образом, с именами трех поэтов — А. Н. Нахимова (1782—1815), кн. Д. П. Горчакова (1758—1824) и М. В. Милонова (1792—1821). Впрочем, не приходится говорить о каком-либо единстве общеидеологических и литературных взглядов у этих трех поэтов: Нахимов и Горчаков были архаиками, писали в традициях XVIII в. и в обстановке литературной борьбы 1800-х годов тяготели к шишковской Беседе; творчество же Милонова целиком возникло и сформировалось в русле карамзинистского течения. Идеологически это были люди разных ориентаций, и самую проблему воскрешения высокой сатиры они решали неодинаково.

Политические убеждения Нахимова и Горчакова носили консервативный характер (несмотря на то, что первый из них был поклонником Кондильяка, а второй — вольтерьянцем), но они совмещались в их сатирическом творчестве с достаточно резкой критикой общественно-бытового уклада и моральных «устоев» дворянской среды. Они изобличали невежество и разврат, французоманию и вертопрашество, игроков и неверных жен, неблаговидные поступки бюрократов и т. д. и т. п., не посягая, однако, на самые основы дворянской монархии. Критика нравов и порядков, дискредитировавших сословный и культурный престиж дворянства, понималась этими сатириками как своего рода социальная профилактика,

- 228 -

как средство оздоровления общественного быта и морального перевоспитания общества в духе «благородных» стародворянских традиций.

Такова, например, сатира Нахимова «Мерзилкин, или русский выродок, превратившийся в офранцуженную гадину», в которой поэт не поскупился на выражения, характеризуя «безобразных и уродливых сынов» дворянского класса, помешанных на модном внешнем европеизме и лишенных чувства патриотической гордости:

Не русская душа, не храбрость в них геройска,
Душишка мелкая и подлость в них заморска;
Французчина, как моль, поела весь их мозг,
Забыт к отечеству привязанности долг!

С особенным ожесточением нападал Нахимов на пристрастие дворян к французской речи, подобно Шишкову рассматривая проникновение галлицизмов в русский разговорный язык как прямое следствие пагубного идеологического влияния «чудовищной» и «безбожной» французской буржуазной революции. Вот, например, в каком угрожающем тоне отвечает автор Мерзилкину (мечтающему о том, чтобы царь издал закон, обязывающий не только дворян, но и мещан и даже «предподлого мужика» изъясняться исключительно по-французски):

Послушай-ка мусье, не господин, Мерзилка,
Не лай на русских ты, французить позабудь;
Ты вспомни, наконец, что есть в России кнут;
Что не минет тебя в Париж камчатский ссылка...

Широко известна была в свое время сатирическая «Элегия» Нахимова, направленная против мелкой бюрократии, против «крапивного семени» — приказных. «Элегия» Нахимова была написана по поводу знаменитого указа об экзаменах на чины (1809). Этот указ предписывал всем претендующим на получение чина коллежского ассесора представить диплом об окончании университета, либо сдать экзамен в объеме университетского курса. Он внес необычайное смятение в многотысячную армию русских чиновников, в подавляющем большинстве не блиставших образованием. Их настроения Нахимов и выразил в своей сатире:

Восплачь, канцелярист, повытчик, секретарь,
Надсмотрщик, возрыдай, и вся приказна тварь!
Ланиты в горести чернилами натрите
И в перси перьями друг друга поразите.
.................
О, чин ассесорский, толико вожделенный!
Ты убегаешь днесь, когда я, восхищенный,
Мнил обнимать тебя, как друга, как алтын;
Быть может — навсегда прости, любезный чин.
Сколь тяжко для меня, степенна человека,
Учиться начинать, проживши уж полвека.
Какие каверзы, какое зло для нас
О просвещении гласящий нам указ!
Друзья! пока еще не све́тло в нашем мире,
На счет просителей пойдем гулять в трактире;
С отчаянья начнем как можно больше драть:
Свет близок — должно ли ворам теперь дремать?

- 229 -

Д. П. Горчаков.
Портрет (масло) работы неизвестного художника.

Нужно сказать, что указ 1809 г., разработанный Сперанским, напугал и дворян, для которых сдача экзамена была столь же тяжелой, как и для приказных. Многочисленные отклики, исходившие из дворянских кругов и проникнутые чувством ненависти к Сперанскому, сохранились в рукописной сатирической литературе 1800-х годов.1

Более широка и принципиальна дворянская сатира Горчакова — «Российского Ювенала», изобличавшего в сумароковско-капнистовской традиции «недостойных» дворян, казнокрадов, взяточников, крючкотворов и т. д. Горчаков нападал уже не только на мелких хищников из подьячих, но и на крупных лихоимцев — откупщиков и губернаторов, кто, «шествуя стезей воров без остановки, на шее с лентою избавится веревки». «Ювеналовская» установка Горчакова четко сформулирована в наиболее сильной его сатире — «Послание кн. С. Н. Долгорукову» (предположительно датируется 1807—1810 гг.):

Воскресни, Ювенал, воскресни, правды друг!
Вручи свою мне кисть, впери в меня свой дух,
Чтоб смелою рукой, презрев ехидны жало,
С злодейства, с глупости я со́рвал покрывало;
Чтоб в сих моих стихах твой едкий, резкий слог
Постыдные дела карать достойно мог!

Сатира Горчакова проникнута дидактизмом. Апеллируя, в порядке защиты исконной дворянской гегемонии, к «грому прошедшей славы» и «примерам отцов», он призывал читателя «гордиться русским быть перед лицом вселенной» и с ожесточением нападал на галломанов:

Презренье к своему, к чужому почитанье —
Им иностранное внушило воспитанье.

Подобно Нахимову, Горчаков судил офранцуженную дворянскую молодежь как пораженную губительной заразой революционных идей «Мальчишка в двадцать лет» —

Судить религию, судить правленье смеет
................
По моде — враг дворян, по моде — друг народа;
Свободою пленен, не зная, что свобода,

- 230 -

И в клубе аглицком прехрабрый молодец!
................
Наукам, кои знать дворянства есть удел,
Учиться он в свой век не мог и не хотел
................
Когда бы нравственность у нас не развращалась;
Когда бы в юношах свободы вредна страсть
К презренью не вела у них священну власть!

и  т. д.

Вольтерьянство Горчакова делало его деистом, свободным в отношении религиозных предрассудков. Апелляция к «священной власти» совмещалась у него с резкими и смелыми (в условиях его эпохи) насмешками над попами, набожницами, суеверами. Отчетливо-антиклерикальный (но отнюдь не атеистический) характер носит сатирическое «Письмо к Г. И. Шипову».1

Горчаков, первый из русских поэтов, разработал жанр «ноэля» — французской народной сатирической песенки, исполнявшейся на мотив рождественских церковных песнопений. С конца XVII в. французские поэты стали писать к рождественским праздникам пародийные ноэли, заполняя их сатирическими характеристиками видных представителей власти, духовенства и литературы, благодаря чему ноэль превращался в своего рода политическое обозрение событий минувшего года. Известны два ноэля Горчакова (названные им «Святками»); один, направленный против современных ему писателей, другой — против министров и вельмож екатерининского времени. «Святки» Горчакова пользовались в течение долгого времени шумным успехом, широко распространялись в рукописях и вызвали подражания Вяземского и Пушкина.

Вообще имя Горчакова, несмотря на его приверженность к Беседе, было популярно в среде карамзинистов, которые ценили литературные достоинства и публицистический пафос горчаковской сатиры. Пушкин в «Городке» (1815), в ряду своих любимых писателей, чьи сочинения «презрели печать», первым назвал Горчакова:

О,  князь,  наперсник  муз,
Люблю  твои  забавы;
Люблю  твой  колкий стих
В  посланиях  твоих,
В  сатире — знанье  света
И  слога  чистоту,
И  в  резвости  куплета
Игриву  остроту.

Следующая и значительно более высокая формация обличительной сатиры представлена в творчестве Милонова. Этот поэт, разрабатывавший различные жанры (с наибольшим успехом — медитативную элегию), в представлении современников, да и в своем собственном, был по преимуществу сатириком. Он оставил шесть сатир, бо̀льшая часть которых («К Луказию», «К моему рассудку», «На модных болтунов», «На женитьбу в большом свете») оставалась в пределах характерной для всего карамзинского течения бытовой и литературной сатиры. Но, кроме того, Милонову принадлежат две политические сатиры, проникнутые высоким гражданским пафосом, продолжающие линию витийственной гражданской

- 231 -

поэзии (ближе всего определяемую именами стихотворцев из Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, а также молодого Гнедича — автора стихотворения «Перуанец к испанцу»). Это — «Отрывок из Луциллиевой сатиры против его века» и «К Рубеллию», появившиеся в 1810 г.

При всей своей отвлеченности и подражательности политическая сатира Милонова была своеобразным и значительным явлением в русской поэзии начала XIX в. и сыграла определенную роль в деле формирования гражданской лирики декабристской эпохи.1 Современники усматривали (вряд ли справедливо) в сатире «К Рубеллию» выпад против Аракчеева. Текст сатиры давал для этого некоторые основания:

Царя коварный льстец, вельможа напыщенный,
В сердечной глубине таящий злобы яд,
Не доблестьми души, пронырством вознесенный

и  т. д.

Если даже Милонов и не имел в виду Аракчеева, показателен самый факт подобного осмысления сатиры: она пробуждала у читателя ассоциации с конкретным лицом, воплощавшим в себе социальное зло. Прямым подражанием этому стихотворению Милонова была знаменитая сатира Рылеева «К временщику» (1820), которая уже явно была направлена в адрес Аракчеева и произвела эффект неслыханно смелой политической манифестации (у Рылеева встречаются текстуальные совпадения с Милоновым).

Все сатирические поэты в силу возникавших перед ними цензурных затруднений, по словам П. А. Вяземского, «ознаменовали себя более рукописною, нежели печатною славою». Даже политически и социально совершенно благонамеренная дворянская сатира Горчакова, в большинстве случаев, не попадала в печать. Но в то же время существовала и распространялась уже исключительно нелегальным путем массовая сатирическая литература — дилетантская и почти всегда анонимная. В рукописных сборниках конца XVIII — начала XIX в. уцелело множество сатирических стихотворений, басен, аллегорий, эпиграмм и памфлетов, высмеивающих или изобличающих чиновников какого-либо учреждения, или офицеров какого-либо определенного полка, или, наконец, какое-либо событие из жизни узкой группы людей. Однако в ряде случаев эта сатира, более откровенная, нежели печатная, приобретала более широкое и общее значение и может служить выразительным материалом для характеристики оппозиционных настроений, проявлявшихся в глубоких недрах дворянского и разночинного общества. Подпольные стихотворцы смело нападали на бюрократию, на вельможество, на церковь, а подчас и на самих «венценосцев». Нужно учесть и собственно литературное значение этой рукописной поэзии: именно с подпольной традицией было теснейшим образом связано сатирическое творчество И. М. Долгорукого, гвардейского стихотворца С. Н. Марина и Дениса Давыдова.2

Особенное распространение в начале XIX в. получила литературная сатира. Почти все сколько-нибудь заметные поэты того времени, — равно среди карамзинистов и среди шишковцев, — обращались к сатире как к наиболее острому оружию профессиональной полемики. Литературная сатира постепенно вытесняет высокую «сатиру нравов»,

- 232 -

самый жанр снова начинает утрачивать свою строгость, приобретает «домашний» характер; постепенно отпадает и установка высокой сатиры на «изобличение пороков». Самый образ поэта-сатирика — обличителя общественных пороков выродился в сниженный бытовой образ шутника-краснобая и пересмешника.

Впрочем, архаики, вроде Горчакова, Марина, Шаховского, а также и некоторые другие поэты, как, например, Милонов и Остолопов, стремились и литературную сатиру строить в соответствии с классическим каноном. Но к концу 1800-х годов сатирой завладели по преимуществу карамзинисты, разрабатывавшие новые, более свободные и, вместе с тем, более острые сатирические формы — дружеское послание шутливого тона, комическую поэму, пародию, стихотворный памфлет. Крупнейшими памятниками этой сатирической литературы являются «Видение на брегах Леты» и «Певец в Беседе славяноросов» Батюшкова, послания и «Опасный сосед» В. Л. Пушкина, «Дом сумасшедших» Воейкова.

На почве распада монументальной классической сатиры возникло и такое характерное литературное явление 1800—1810-х гг., как сатирический и водевильный «куплет», представляющий собой эмбриональную форму стихотворного «маленького фельетона», впоследствии получившего в русской поэзии чрезвычайно широкое распространение.

В кругу карамзинистов особенно выдвигалась также и эпиграмма, расцвет которой был связан с карамзинистской установкой на салонный жаргон, на острое произносимое слово, на речевую культуру causerie. Интимная «болтовня» А. И. Тургенева и острословие мастера экспромтов Вяземского — вот та почва, на которой возникли огромная эпиграмматическая литература карамзинистов (см., например, эпиграмматический цикл Вяземского «Поэтический венок Шутовского») и такие своеобразные явления, как стихотворные протоколы Арзамаса, «устная» поэзия Неелова, салонное творчество Соболевского, «Ишки Мятлева стихи» и т. п.

Основной образ сатирической поэзии, посвященной вопросам литературной полемики, — образ плохого поэта, бездарного и претенциозного виршеплета, выводившегося под разнообразными условными именами и прозвищами (Арист, Бавий, Глупон, Балдус, Клит, Вздоркин, Ахалкин и т. д.), в иных случаях совершенно прозрачными: Плаксевич — Станевич, Шутов — Шишков, Бибрис — Бобров, Вздоров — Невзоров, Графов — Хвостов, Рифматов — Шихматов, Шутовской — Шаховской. И шишковцы и карамзинисты принимали одни и те же приемы осмеяния своих литературных противников, сводившиеся в большинстве случаев к примитивной дискредитации морального и профессионального лица писателя. Различны были лишь объекты нападения.

Споры велись по основным литературным и общеидеологическим вопросам — о языке, о новых литературных формах, об отношении к новейшей западноевропейской культуре. Горчаков в «Послании кн. С. Н. Долгорукову», непосредственно вслед за идеологическим разоблачением дворянской галломании, писал:

К словесности ль на час мы нашей обратимся?
Произведеньями ее не восхитимся.
В ней модных авторов французско-русский лик
Стремится искажать отеческий язык;
Один в ней следует жеманну Дюпатию,
Другой с собакою вступает в симпатию;
Там воздыхающий, плаксивый Мирлифлор1

- 233 -

Гордится, выпустя сентиментальный вздор;
Тот без просодии стихами песни пишет;
Иной невинностью в развратной сказке дышит;
А сей, вообразя, что он российский Стерн,
Жемчужну льет слезу на шелковистый дерн,
Приветствует луну и входит в восхищенье,
Курсивом прописав змее свое прощенье.

Попутно Горчаков резко протестовал против внедрения в русский театральный обиход западной буржуазной драмы:

В комедиях теперь не нужно острых слов:
Чтобы смешить, пусти на сцену дураков!
..................
«Гусситы», «Попугай»1 предпочтены «Сорене»2
И коцебятина одна теперь на сцене.

В таком же духе выступали против молодой литературы члены Беседы: Шаховской (две сатиры в «Драматическом вестнике» 1808 г. и ирои-комическая поэма «Расхищенные шубы», начиненная полемическими выпадами) и С. Н. Марин, на ряду с пародиями и мелочами эпиграмматического характера писавший сатиры в строгом жанре Буало (Драматический вестник, 1808; Чтения в Беседе, кн. III).

Карамзинисты не оставались в долгу и безостановочно преследовали «славян» в бесчисленных сатирах и эпиграммах. В качестве характерного образца этой полемической поэзии (в ее «высоком» варианте) можно привести отрывок из послания В. Л. Пушкина к Жуковскому:

Я вижу весь собор безграмотных славян,
Которыми здесь вкус к изящному попран,
Против меня теперь рыкающий ужасно.
К дружине вопиет наш Балдус3 велегласно:
„О, братие мои, зову на помощь вас,
Ударим на него, и первый буду аз!
Кто нам грамматике советует учиться,
Во тьму кромешную, в геенну погрузится;
И аще смеет кто Карамзина хвалить,
Наш долг, о людие, злодея истребить»...

Нужно сказать, что литературная сатира карамзинистов значительно острее «обличительных» произведений «староверов».

Дальнейшая эволюция сатирических жанров шла по линии нарушения строгого классического канона. К 1820-м годам монументальная французская сатира в 6-стопных стихах окончательно сходит со сцены. В процессе оформления нового поэтического стиля она не сыграла сколько-нибудь заметной роли, кроме тех случаев, когда отходила от классических традиций. Так, для Нахимова и Горчакова были характерны смелость лексики, ее грубость и нарочитая «простонародность» (не допускавшаяся, впрочем, в «высокой» сатире). Выразительными примерами могут служить такие произведения, как «Песнь луже» Нахимова или пародийная ода Горчакова «На день рождения отставного штаба Серопеголюбова».4

- 234 -

Ну, к чорту!  Музы с  Аполлоном
Мне голос  лиры  незнаком:
Запой своим, Сафошка, тоном,
Сюда канашку  нам с рожком!

Сюда же относятся такие литературные явления начала XIX в., как «распашной», буффонский слог гвардейского сатирика Марина («Музы мне — аудиторы, Аполлон мой — обер-поп») и кн. И. М. Долгорукого:

Век охоты не имею
Ни в картишки, ни на бал;
Днем сижу, хожу и прею,
Ночью дрыхну наповал.

Эти поэты сыграли определенную роль в деле опрощения и конкретизации русского стихотворного языка и выработки свободных куплетных форм стиха. Их легкая и непринужденная манера, никак не согласовавшаяся с нормами классической поэтики, опиравшаяся на принципы «просторечия», сниженной разговорной интонации, каламбурной игры со словом, была в полной мере усвоена и поднята на большую художественную высоту Денисом Давыдовым и Вяземским. Опыт их работы безусловно учитывал и Пушкин.

Сноски

Сноски к стр. 229

¹ См.: «Литературное наследство», № 9—10, М., 1933, стр. 90—94.

Сноски к стр. 230

¹ Опубликовано в «Известиях Отделения русского языка и словесности Академии Наук». 1928, т. I, кн. 1, стр. 163—168.

Сноски к стр. 231

¹ См.: А. Я. Максимович. Милонов. В книге «Карамзин и поэты его времени» («Библиотека поэта», Малая серия). Л., 1936, стр. 255—256.

² См.: Гр. Гуковский и Вл. Орлов. Подпольная поэзия 1770—1800-х гг. Литературное наследство, № 9—10, М., 1933.

Сноски к стр. 232

¹ Очевидно, имелся в виду Карамзин.

Сноски к стр. 233

¹ Пьесы А. Коцебу.

² Трагедия Н. П. Николева «Сорена и Замир».

³ Имеется в виду А. С. Шишков.

⁴ Литературный вестник, 1904, т. VIII, стр. 216.