265

О.  А.  Левченко

ГРИБОЕДОВ И РУССКАЯ БАЛЛАДА 1820-х гг.
(«ГОРЕ ОТ УМА» И «ХИЩНИКИ НА ЧЕГЕМЕ»)

Участие Грибоедова в спорах вокруг романтической баллады началось в 1816 г. статьей в журнале «Сын отечества» по поводу двух переводов бюргеровой «Леноры». В дальнейшем у него не было прямых публичных выступлений по этому вопросу. Однако было бы заблуждением предполагать, что поэт и драматург, творческая активность которого к 1820-м гг. достигла расцвета, один раз проявив горячее участие в судьбе балладного жанра, утратил к нему интерес именно тогда, когда баллада вновь оказалась в центре литературной полемики. Отголоски полемики 1816 г. встречаем в «Путевых записках» (1818—1827) и письмах Грибоедова. Оригинальный вклад поэта в судьбу русской романтической баллады находим и в самом его поэтическом наследии.

В письмах друзьям конца 1810—1820-х гг. и в «Путевых записках» Грибоедов не однажды заводит речь о собственном литературном труде. Тяготы и заботы походного образа жизни во время пребывания на Кавказе не могут освободить его сознания от литературных ассоциаций, творческая мысль напряженно работает. Мысли о собственной писательской карьере и даже просто личной судьбе прорастают в атмосферу современной литературной действительности, перемежаются прямыми и скрытыми литературными реминисценциями. В одном из эпизодов «Путевых записок» Грибоедов говорит: «В виду у

266

меня скала с уступами... я через ветхий мост... ходил туда; взлетел и, опершись на повисший мшистый камень, долго стоял подобно Грееву Барду; не доставало только бороды».1 Грибоедов сравнивает себя с героем баллады Грея, и последняя фраза бросает на весь эпизод иронический оттенок. Экзотические пейзажи Кавказских гор Грибоедов сравнивает с царством Жуковского: «Нынче мы с трудом проработывались между камней, по гололедице, в царстве Жуковского, над пропастями; туманы, туманы над горами».2 Эта зарисовка воспроизводит мрачную атмосферу баллады-поэмы Жуковского «Двенадцать спящих дев» (полностью была опубликована в 1817 г.) и, может быть, совсем не случайно ниже в рукописи оставлен пробел скорее всего предназначенный для какой-нибудь импровизации. Какую-то балладную ассоциацию предполагает и описание эпизода ночевки в пути в горах: «... нет приступу и в середине замок; не понимаю — как туда всходят. Мы ночевали в***, но не имели в виду страшилища...».3 Эта строка также недописана.

В 1825 г. в письме к С. Н. Бегичеву, рассказывая о своей жизни и обществе, в котором ему приходится бывать, Грибоедов пишет: «Вчера я обедал со всею сволочью здешних литераторов».4 Лексическое своеобразие этой фразы связано с популярностью катенинского перевода «Леноры»,5 а сам факт употребления Грибоедовым катенинского слова указывает, возможно, на определенный круг литературных ассоциаций. В этом письме Грибоедов делится с другом обстоятельствами своего увлечения Е. А. Телешовой: «... я расхолодел, хотя моя Людмила час от часу более ко мне жмется».6 Е. А. Телешова танцевала партию Людмилы в балете «Руслан и Людмила», но Грибоедов подчеркивает: «моя Людмила» (т. е. не пушкинская), а ситуация, которой передается развязка этого романа, достаточно прозрачно намекает на эпизод баллады Жуковского «Людмила»: скачку Людмилы с мертвецом. Налет грустной иронии, следы душевной усталости на всем письме контекстуально оправдывают именно эту литературную ассоциацию, где Грибоедов отводит себе роль холодного мертвеца.

В 1822 г. появляется баллада Пушкина «Песнь о вещем Олеге», в 1824 г. Грибоедов получает возможность познакомиться с пушкинскими «Подражаниями Корану», среди которых девятое — баллада. К первой половине 1820-х гг. относится появление рылеевских баллад-дум, в 1824 г. появляется баллада

267

В. К. Кюхельбекера «Рогдаевы псы». Из выявленных нами 311 баллад, созданных в 1820—1830-е гг. разными поэтами, только 17% приходится на первую половину 1820-х гг., но 1824 г. является самым продуктивным. К этому же периоду относится и новая волна полемики, связанная с проблемой народности, которая еще раз ставит жанр баллады в центр внимания критиков. Это программные статьи О. М. Сомова («О романтической поэзии» 1823 г. и др.) и его полемика с А. А. Бестужевым по поводу баллады Жуковского «Рыбак» в 1821 г., обзоры Бестужева за 1823—1825 гг. в «Полярной звезде» и критические статьи Кюхельбекера. Все они так или иначе касаются поэзии Жуковского и затрагивают проблемы романтических жанров. Поэты и критики декабристского лагеря проявляют повышенный интерес к жанру баллады. И в 1825 г. Грибоедов создает стихотворение «Хищники на Чегеме», которое по ряду формальных признаков можно отнести к жанру баллады.

«Хищники на Чегеме» связано с фактом биографии Грибоедова: участии в столкновении с горцами на реке Малке. Оно представляет собой строгую строфическую систему. Строфа (всего их десять) состоит из семи хореических стихов. Выбор размера — четырехстопный хорей — симптоматичен. Связанный с фольклорным, песенным началом, четырехстопный хорей наряду с амфибрахием является самым балладным размером эпохи 10—30-х гг. XIX в. Этим размером написаны баллады П. А. Катенина «Ольга» и «Наташа». Что касается архитектоники строфы «Хищников», то и здесь заметно влияние катенинской балладной традиции. Различие заключается в том, что строфа «Ольги» имеет на один женский стих больше. Так же как и строфы «Ольги» и «Наташи», грибоедовская строфа завершается двумя мужскими стихами. Стихотворный размер и характер рифмовки неизменны на протяжении всех десяти строф. Это характерно и для баллад Жуковского: написанные различными стихотворными размерами, строфами разных типов, внутри себя они подчинены одному принципу рифмовки и строфической организации. В отношении жанровой принадлежности «Хищников» показателен и такой фактор, как объем текста. Наблюдения позволяют сделать вывод о том, что объем текста баллады колеблется в пределах восьми-десяти строф. Что касается ритмического рисунка строфы «Хищников», то он несколько отличается от традиционного ритмического облика четырехстопного хорея XIX в. — «четкого двухвершинного ритма с опорой на II и IV стопы».7 Разность между процентом ударности сильной второй стопы и слабой первой составляет всего 11,6%, т. е. традиционный ритмический контраст в данном случае ослаблен, что свидетельствует об ориентации Грибоедова

268

на стихотворную традицию XVIII в. Тематически стихотворение «Хищники на Чегеме» ориентировано на декабристскую поэзию: оно отражает борьбу горцев за национальную независимость. Стилистически все оно представляет собой яркий образец поэзии гражданского романтизма. Оригинальной же особенностью ее художественной системы является грибоедовская интерпретация образов горцев. «Хищники» — амбивалентный персонаж. Чтобы быть свободными, они должны совершить насилие над насилием. Однако Грибоедов показывает, что внутренний уклад жизни горцев самой свободы не предполагает. Таким образом, по своему идейному уровню, по глубине проникновения в психологию диких горцев, в их быт баллада «Хищники на Чегеме» делает шаг вперед по сравнению с традиционной романтической балладой, хотя в решении проблемы народности Грибоедов остается в целом в рамках поэзии декабристского романтизма. Имея в виду ряд формальных балладных признаков — размер стиха, строфичность, объем текста — и специфику идейного содержания стихотворения Грибоедова, мы можем рассматривать «Хищников на Чегеме» как попытку создания нового жанрового образца, на высших уровнях своей художественной системы преодолевающего рамки романтической балладной поэтики.

Но стихотворение «Хищники на Чегеме» — не единственное непосредственное соприкосновение Грибоедова с балладным жанром. Сон Софьи Павловны — это баллада-экспромт. «Страшная» баллада — первое, что приходит на ум Софье, чтобы как-то выпутаться из двусмысленной ситуации. С. А. Фомичев в комментарии к комедии «Горе от ума» называет автора, чья поэзия «...варьировала на разные лады...»8 мотив сна. Это Жуковский. Но и сам сон, сымпровизированный Софьей, построен по сюжетной схеме романтической баллады. В наличии разлучаемые любовники и антагонист — персонаж из загробного мира (в сне Софьи Фамусов появляется из-под вскрывающегося пола), типичен его портрет: «Смерть на щеках и дыбом волоса» (ранняя редакция). Таким образом, балладные штампы налицо. Н. К. Пиксанов отмечал, что сон Софьи выглядит как инородное явление в художественной системе «Горя от ума),9 но не дает этому исчерпывающего объяснения. Исходя из наших наблюдений, можно предположить, что в рассказе Софьи о ее сне исследователь почувствовал отзвук романтической балладной традиции, хотя бы и взятой в пародийном плане. Конечно, этот фрагмент стилистически отличается от реалистического в своей основе стиля «Горя от ума». Но можно предположить, что в комедии есть и еще одна деталь, пародирующая романтическую балладу. В ремарке к первому явлению

269

первого действия говорится о том, что из-за закрытой двери в спальню к Софье слышится дуэт фортепиано с флейтой. Софья, дочь богатого чиновника, втайне встречается по ночам с бедным, незнатным молодым человеком Молчалиным. Они музицируют, и Молчалин играет на флейте. Молчалин по известным причинам скрывает от окружающих свою «любовь», Софья, напротив, не всегда осторожна («Что мне молва?»). Любовная интрига Софьи и Молчалина в пародийном ключе воспроизводит сюжет баллады Жуковского «Эолова арфа» (1814): Минвана, дочь знатного феодала, отвергая притязания именитых витязей, отдает свое сердце бедному певцу Арминию:

    Минвана забыла
    О сане своем
  И сердцем любила,
    Невинная, сердце невинное в нем.10

Во время встреч Арминий напоминает Минване об их сословном неравенстве и боится огласки, Минвана, упоенная любовью, ведет себя неосмотрительно. Что касается текстуальных совпадений, то здесь можно указать только на один случай, касающийся эпизода прощания Арминия и Минваны и реплики Софьи (действие I, явление 4):

          Умолк — и с прелестной
Задумчивых долго очей не сводил...

          Горячей рукою
          Ей руку пожал
          И тихой стопою
От ней удаляся, как призрак пропал...11

 Софья

Возьмет он руку, к сердцу жмет,
Из глубины души вздохнет...
Рука с рукой, и глаз с меня не сводит.12

Выстраивая из спародированного мелодраматического сюжета «Эоловой арфы» любовную интригу, Грибоедов травестирует идеальную любовь Софьи к Молчалину, тем самым низводя ее до уровня комического. Идеальный балладный любовник, бедный певец Арминий — и подлец Молчалин, играющий роль идеального любовника, трагический финал судьбы Минваны — и унизительный обман, открывающийся в конце концов Софье, изгнание Арминия разгневанным отцом Минваны — и последняя сцена в комедии, когда оскорбленная Софья велит Молчалину покинуть их дом. На фоне этих параллелей Молчалин и Софья выглядят, как травестированные балладные герои. И драматический сюжет балладного сна Софьи «работает» на комический эффект: введенный в сниженную авантюрно-бытовую

270

ситуацию, он травестирует и романтическую балладу ужаса.

В восприятии Пушкина комедия Грибоедова носила на себе многие черты легкой комедии, жанра, в котором уже не раз проявлял себя Грибоедов.13 С традициями легкой комедии XVIII в. комедию Грибоедова связывает прежде всего сюжетная линия Софья — Молчалин — Чацкий, т. е любовная интрига. Грибоедов мог использовать типичную комедийную ситуацию и для более конкретной цели — пародии, направленной на определенный объект — баллады Жуковского, тем более что весьма сдержанно отзывался о сатирических экскурсах А. А. Шаховского в поэзию Жуковского. Грибоедова и Шаховского связывало очень многое. Они принадлежали к одной литературной среде, сотрудничали как драматурги, поддерживали дружеские отношения. Соглашаясь с Шаховским в оценке творчества Жуковского, Грибоедов вместе с тем холодно отзывался о художественных достоинствах комедий Шаховского. В письме к Катенину в октябре 1817 г. Грибоедов говорит о новой комедии Шаховского «Пустодомы»: «Ах! кстати он совершенно окончил свою комедию... развязка преаккуратная...».14 И далее, говоря о том, что в числе одураченных будут и зрители, заканчивает: «...ну да это не мое дело, я буду хлопать».15 Более откровенно высказывание Грибоедова по поводу персонажей комедии «Урок кокеткам, или Липецкие воды», где он говорит уже и о самом авторе, «...который почти не живет в вещественном мире и все со своими идеальными Холминскими и Ольгиными».16 В своей комедии Грибоедов не только использовал опыт традиционной комедийной поэтики, но выступал и как новатор. Если персонажи Шаховского были, с точки зрения Грибоедова, нежизненны, то Софья и Молчалин были взяты прямо из реальной жизни, из «вещественного» мира.

Таким образом, выявляется конкретный эпизод в поэтическом состязании Грибоедова с самым известным драматургом-комедиографом той поры Шаховским, который в начале драматургического пути Грибоедова выступал как его наставник. Такое состязание было вполне в духе времени. Что касается гипотетического объекта, на который был направлен пародийный момент комедии, то баллада, как было показано выше, и в период завершения Грибоедовым своей комедии продолжала оставаться в сфере его внимания.

Два факта творческой биографии Грибоедова — стихотворение «Хищники на Чегеме» и предполагаемый пародийный момент в комедии «Горе от ума» — вносят новые яркие штрихи в полемику о романтической балладе, которую поэт начал в 1816 г. и продолжил в середине 1820-х.