286

1846

Январь. Начало года замечательно тем, что им совершился первый год моего сына. Потом все печально. Моя болезнь. Болезнь и смерть Марии Радовиц¹. Смерть Овена. 11 (23) генваря должна была совершиться свадьба Кати Мойер², но от них ни от кого нет известия. — Продолжение моей болезни и исцеление. Ослабление глаз³. Надобно заранее готовиться к слепоте; помоги Бог переносить ее: это заживо смерть.

Февраль. Еще не принимался за свои работы. — Сделал условие с Даниилом⁴, который посягает на женитьбу. — 23 февраля отъезд Радовица из Карлсру в Швейцарию. — Помолвка великой княжны Ольги Николаевны⁵. — Писал к великому князю о Рейтерне⁶.

Март⁷. Благодарение Тебе, Господи, за прошедшую ночь и за сохранение жизни моей и моего семейства. Благоволи продлить еще эту жизнь, чтобы я, теперь более зная свое недостоинство перед Тобою и более зная волю Твою, научился соглашать с нею свою жизнь столь бедную, столь доныне ничтожную. Сохрани меня для моего семейства, если в том может быть для него добро и если на то есть Твоя воля. Сохрани мое семейство.

Когда смотрю на свое прошедшее, ничего утешительного не представляется моему сердцу. Одно только в нем вижу: Твою спасительную руку, которая отвела меня от бедствий земных и провела меня до настоящей минуты, предохранив меня от бедствий внешних. Но что я сделал сам? На дороге жизни я не собрал истинного сокровища для неба: душа моя без веры, без любви и без надежды; и при этом бедствии нет в ней той скорби, которая должна была бы наполнять ее и возбуждать ее к покаянию. Окаменелость и рассеяние мною владеют. Воля моя бессильна. Вместо веры одно только знание, что вера есть благо верховное и что я не имею сего блага. Молитва моя одно мертвое, рассеянное слово. Ум без мысли. Сердце без любви. Одна рука Твоя, Господь-Спаситель, примиривши нас с Самим Собою, она отечески, действием Твоего Святого Духа, может извлечь меня из сей бездны: простри ко мне Твою руку, посети мою душу Твоим Святым Духом.

Мое настоящее подобно моему прошедшему.

<Июнь>

15 июня. У нас Боде с женою⁸. Разговор, приводящий в трепет, о бедной России. И помощи никакой. Одна верная, небесная. Но, может быть,

287

нам за наше всеобщее развращение посылается наказание. — Нет другой подпоры, как в слове: да будет Твоя воля.

4 (16) июня. Поездка в Соден. Грустный вид матери, смиренной, покорной, близ сына, осужденного на смерть неизлечимою болезнью⁹. У меня утром Марченко¹⁰.

5 (17) июня. У нас Мельгунов с женою¹¹. Привез портрет Тургенева мертвого, трогательно сходный¹².

Июль. С «?» числа в Швальбахе¹³.

Октября 2 (14)¹⁴. Я не привык к размышлению; с самого ребячества к этому не было никакого побуждения. Это заключается в моей ленивой натуре. Воспитание не позволило ей действовать. Напротив, оно подавило мою естественную гениальность. Воля не была утверждена привычкою. Никакого умственного развития, никакого побуждения для мысли. Потом самое учение в совершенной ничтожности, без всякого плана, без всякой логики не привило никакой любви к труду; я ничему не учился и ничему не выучился. То же самое относительно сердца и воли. То же самое относительно творчества. То же относительно веры.

Он нес свой крест тяжелый на Голгофу.
Он всемогущий был, как человек
Измучен¹⁵.

В сем же последнем отношении ничего положительного, никакого основания исторического и нравственного. В первые дни полусонной молодости легкомысленное, самонадеянное непринятие святого или равнодушие к тому, что составляет нашу ответственность перед Богом. Полный рационализм, вышедший не из сомнения и размышления, а просто из беспечного невежества, и с этим рационализмом соединение какой-то фальшивой сентиментальности, имевшей религиозную маску, без всякой практической деятельности, с замаранным содержанием, даже с душевною нечистотою, даже с развратом. Когда обращу на эту прошедшую жизнь строгий взгляд и при мысли на мою невозможность теперь произвести какую-нибудь перемену в душе моей — что должно быть этого следствием. От нерадивости в размышлении и деятельности совершенно невозможны размышление и деятельность Божия. От той же причины и слабое сокрушение. Одно упование на милосердие Божие, которое ведает что есть и от чего есть. Оно и поможет в этом бедствии, более гибельном, нежели самое преступление, которое, сильнее тревожа душу, может скорее пробудить ее силы, чем этот полусон, ее укрепляющий.

Моя теперешняя грусть происходит не от сокрушения о моих грехах в ту минуту, когда я должен готовиться к Причастию, а от недостатка этого сокрушения, которое свидетельствует, что во мне нет ни теплой веры в Спасителя, ни веры в Его очистительные и примирительные таинства, нет, хотя

288

и не отрицаю ничего произвольно, хотя, напротив, желаю веры и по убеждению почитаю христианство высочайшею истиною и величайшим благом, какое только может постигнуть душа человеческая. Что в таком случае делать? Какою сталью выбить искру, зажигательную и осветительную, из камня сердца? На это ответ во всяком случае я получу, приступив к Таинству с тем убеждением, что Господь, не хотящий погибели созданий своих, мне поможет, как самому нищему из нищих своих созданий, потому еще более других нуждающихся в высшей помощи, что зная свою нищету и величие желаемого, обогащающего душу блага, не имеют силы так к нему стремиться и так верить его подателю, чтобы собственною силою воли взять его. Я могу принесть перед престол Божий одно только ничтожное неотрицание, которое не спасает от непроизвольного сомнения и неверия; могу только принесть незапертое сердце для принятия высшего благодеяния, но в дверях этого сердца, не запертого вере, толпится все, что препятствует входу в него благоденствия; удастся ли любви высшей отогнать от моего сердца эту толпу растерзающих его хищников и дать моему сердцу тот животворный удар, который зажжет в нем веру и, проникнувшись ею, возвысится ею в любовь. Мы обязаны ждать этого удара, принадлежащего одной благости и даруемого без нашей заслуги; минута его когда-нибудь и где-нибудь наступит.

Бог любви не хочет погибели детей своих. Нетерпение не позволено. Свое недостоинство надлежит сносить со смирением как всякое другое бедствие, как заслуженное наказание, как испытание нашей надежды, надлежит все делать, что в нашей воле, дабы выйти из сего недостоинства, но выйти из него вполне и произвольно нельзя; выведет только Бог. Надлежит только искренне признавать свое недостоинство и ни в чем с ним не соглашаться: обратить же наше недостоинство в достоинство может только Бог, которого действие на нашу душу совершится в свое время, если мы только будем уповать терпеливо, если только произвольное отрицание с нашей стороны и наша гордость не положат тому препятствия. Итак и в том бедственном состоянии сухости, маловерия и бесчувственности, какое я часто в себе нахожу, я не только могу, но и обязан искать помощи как в признании своего состояния перед Богом, так и в самом Причащении, которое дает блаженство верующему и действует благотворно на душу, не отравленную маловерием.

Проходя прошлого неверия памятью, я могу только остановить внимание на его итоге. Прошедшего не возвратишь, но оно все заключается в том, что я есмь в настоящую минуту. Смотря на себя, не покрытого никаким покрывалом, я должен с горем признать, что я не имею любящего сердца. Не нужно рассматривать, как произошла эта окаменелость и чем я мог предохранить себя от такого паралича — довольно того, чтобы знать, что существует и всю мою жизнь портит. Ее не уничтожить, можно только до возможности действовать вопреки ей, и это действие несколько трудно, ибо надлежит, не имея чувств, действовать так, как бы имея его, и в то же время не лицеприятствовать, то есть казаться чувствующим без чувств. Состояние

289

сокрушительное. И что может быть тяжелее, как не иметь любви, быть глухим посреди говорящих и живым трупом неподвижным и безответным посреди окружающей тебя жизни, которой как бы сам желал подать голос и руку. Состояние бедственное и презрительное. Но какая сила вытащит из этой бездны? Для страждущего такою болезнью более нежели для кого иного нужен Христос Спаситель, помощник и сострадатель. Кто, кроме него, поймет такую болезнь и примет в ней участие? И кому нужнее помощь его, как не тому, кто лишен блага людей и в то же время знает все величие этих благ и всю бедственную нищету свою.

Обращая взгляд на семейную мою жизнь¹⁶, я должен себе сказать, что вследствие этой врожденной и жизнью развитой нечувствительности жена моя не имеет и не может иметь со мною принадлежащего ей и ею желанного счастья. Я не имею нежности, не охотник до выражения чувства словом, не люблю ласк и пр. — это ей кажется недостатком любви и приводит меня в тяжкое положение; должен ли я ласкаться без всякого к тому влечения, будучи по натуре своей не ласков и уже по своим летам охолоделый: моя естественная сухость не означает моей непривязанности к жене; она есть моя бедная природа, лишая тем живых наслаждений, природа, которой мне переменить невозможно и вопреки которой я не могу действовать, то есть не могу притворствовать; а это есть одно из главных огорчений жены, ей трудно понять эту сухость, в сердце ее живет Sehnsucht*; она по природе своей страстного характера, для нее оскорбительна моя безответность на ее нежные ласки; и я часто горько об ней жалею, не будучи в силах переменить своей бедной природы и согреть моего холодного сердца, которое все принадлежит ей. Эта холодность распространяет на все остальное свое паралическое влияние; для меня нет счастья; но главное мое горе (поскольку я горевать способен) состоит в том, что я не могу быть счастьем для окружающих меня, хотя в сердце моем (если и в этом я не ошибаюсь насчет себя) нет никогда намерения злого. Низкие, ненавистные эгоистические движения и т. п. бывают во мне без ведома воли; они не действуют на волю, то есть не определяют ее действия, но портят чистоту внутренней жизни. Главный враг мой и враг всего, что меня окружает, есть моя вспыльчивость и моя нетерпеливость. До сих пор милосердие Божие меня спасло от бедствий, часто производимых действием вспыльчивости: да будет его действие моим хранителем и на будущее время, ибо опасность для меня не миновалась и в старые мои годы. Соединенная с моей вспыльчивостью нетерпеливость весьма неприятна для моего круга. Я не имею права требовать, чтобы окружающие меня на нее отвечали смирением и тихостью; но это был бы самый верный способ ее парализовать. Не знаю, имеет ли жена моя это качество от природы или моя нетерпеливость производит ее нетерпеливость. Дело в том, что она своею нетерпеливостью усиливает мою и дает существование более продолжительное тому, что само по себе есть каприз

290

минутный и исчезло бы незаметно, если бы оставлено было без замечания. Но эти мелкие беспрестанно возобновляющиеся столкновения, сами по себе ничтожные, в своей совокупности весьма зловредные и производят ощутительно печальное несогласие. Не знаю, как это изъяснить: например, есть некоторые слова, которых смысл для меня неприятен и которые всегда меня сердят. Жена это знает, и эти слова весьма часто, без всякой причины возвращаются на язык ее и производят надолго свое действие, которое усиливается еще и тем, что меня раздражает повторение того, что уже много раз произвело это неприятное действие и потому должно бы быть избегаемо. Жена огорчена бывает тем, что я сержусь, и говорит мне: зачем сердишься. Я отвечаю: зачем ты меня сердишь. Мы оба равно виноваты, но моя вина кажется меньшею: она от легко вскипающей крови, и злая моя нетерпеливость бы легко унята быть могла кротостью и тихостью со стороны жены, которой она притом и привычна, по ее женскому назначению успокоения и примирения. Между нами разделены характеры наших детей: Я Павел¹⁷, жена — Саша. Мой главный недостаток развил некоторые недостатки жены моей. Имей я более спокойной твердости, не будь я на старости ребенок — я бы уничтожил это развитие в самом его корне. Напротив, с одной стороны своей вспыльчивостью, нетерпеливостью я пробудил то же в характере жены, которая по натуре своей при всей живости имеет большую серьезность, и не уступчива; с другой стороны своею детскостью я произвел в жене какой-то ей самой неприметный повелительный образ действия со мною, какую-то ко мне незамечательность, которые мало-помалу сделались постоянными, она настойчива в мелочах, требует немедленного исполнения того, что ей в минуту нужно, требует часто жалостью исполнить, как бы наперед уже зная, что сие будет отказано, одним словом, властвует мною, делает мне длинные упреки в таких случаях, когда не нужно бы совсем произносить ни одного слова, требует часто, чтобы я прерывал немедленно мою работу для исполнения ее желания, одним словом, тревожит меня, возбуждает тем мою нетерпеливость и сама потом приходит в нетерпение; все это мелочи, но именно от того и более вредно, что оно составлено из мелочей, ибо общий результат соединения этих мелочей горестно ощутителен; а добраться до ясной причины такого горестного положения и до способов перемены его весьма трудно. После всех разговоров, объяснений остается недоумение. К счастью, это недоумение, которое могло бы довести до отчаяния, успокаивается миром, который, будучи произведен обоюдною растроганностью, всякий след раздражения уничтожает. Но, правда, уничтожает не надолго. То же самое от тех же самых причин возвращается совершенно в те же формы и виды, так же точно и оказывается: даже есть в этом что-то периодическое. И, конечно, как на это, так и на многое другое имеет влияние долговременная болезнь жены. И эта болезнь самый строгий мой обвинитель. Если бы я действовал с намерением и с сознанием, надлежало бы назвать меня чудовищем жестокости. Но я ребячески, без моего ведома

291

предаюсь вспыльчивости, забывая о болезненном состоянии жены моей и даю ей прямое право называть меня безжалостным и говорить, что во мне она не видит участия и не находит подпоры. Страшно подумать, что такие слова могут иметь смысл справедливый. И они, к моему горю, отчасти справедливые; моя врожденная неласковость, моя сухость лишают меня возможности, при всей моей привязанности к жене моей, подавать ей ту отраду, которая нужна ей и которую сам я так бы желал подать ей; думая о ней, я со слезами говорю часто: бедная, бедная жена моя! И это сожаление об ней есть в то же время и самое сильное обвинение меня самого, и в то же время есть мое величайшее несчастье, ибо оно есть обвинение если не моей свободной воли (которая может властвовать длительно и противостоять злому), то моей бедной природы, которая лишает меня возможности быть тем, что могло бы осчастливить любимых моим сердцем. Знать себя таким, без возможности переменить себя, портить здешнюю жизнь и мрачить упование на жизнь будущую. В этом бедствии может быть помощником и исцелителем один Христос; но для того нужна вера в него, живая, всю душу проникающая — которой я не имею. Он один может ее даровать; но удостоит ли меня таким даром — я должен уповать — но и мое упование сухо, как мое бедное сердце (стр. 8)¹⁸.

Эта непривычка размышлять произвела теперешнюю мою беспамятность, которая так велика, что для меня существует на одно мгновение только настоящее, ничем не связанное с прошедшим. Эта умственная и нравственная беспамятность лишает возможности вовремя применять правило к действию, дабы противоборствовать их вредному влечению настоящей минуты. Против этого недостатка, утвержденного целою жизнью, нет уже никакого лекарства, я не могу изменить себя внутренно, цепь беспрестанно перерывается; могу изменить только с пером в руках; карандаш и бумага сохраняют звенья цепи.

Подводя итоги всему сказанному, я должен заключить, что главные мои недостатки состоят в неразвитости, 1-е, ума, который не был приведен в движение ни размышлением, ни наукою, ни опытами деятельной жизни, хотя и создан светлым, и если бы не обуяла его лень естественная и искусственная, мог бы получить высокое развитие, 2-е, в неразвитости сердца, которое могло бы быть нежным, добрым, чистым, но которое мало имело пищи или, лучше сказать, имело ее столько, чтобы обмануться насчет самого себя и заснуть в своем заблуждении. Ему повредил талант поэтический, который не развитый наукою и трудом, не озаренный верою, произвел в нем одну сентиментальность, убийственную для прямой деятельности сердца, которая должна сперва дать естественную любовь, а потом дает возвыситься в святыню любви христианской: теперь она сухой колодезь, безводно исчезающий в пустыне. Наконец, 3-е, в неразвитии веры, веры в Христа Спасителя, которая одна все дает, все злое истребляет, всему оскверненному возвращает чистоту, приводит в порядок жизнь,

292

указывает ее цель, заговаривает ею страдания телесные и душевные, дает душе мир на земле и дополняет земное благо (благо радости и благо печали) благом небесным.

Стоя посреди этих развалин жизни, что должен я делать? Во-первых, не обманывать себя и видеть в развалинах развалины, а не здание конченное и, видя это, знать необходимость постройки. Во-вторых, совершенно все: и себя самого, и всякое земное попечение предать живому Спасителю; утверждение в него веры должно быть главным делом оставшейся жизни.