390

6

Ницца. Февраля 3/15 1865

Друг мой, Александр Иваныч, сегодня только получил письмо ваше от от 12/24 января. Спешу вам отвечать, покуда силы еще не совсем изменили. Пишу к вам больной, но об этом после.

С тех пор, как писал письмо вам, многое, конечно, упрочилось — и успокоилось. Со вчерашнего дня мы известились о государевом рескрипте¹. По моему мнению, этот рескрипт — истинно царское слово.

В заявлении Москов<ского> дворянства было много разнородного, и более чем разнородного. Но закваска всего дела была нехороша. Закваска эта мне очень известна: она высказалась как нельзя лучше, напр<имер>, в речи графа <Орлова->Давыдова², самого добросовестно-ограниченного человека, и который по этому самому, всенаивнейшим образом и не без одушевления, выразил задушевную мысль всей этой партии. Этим господам страх хочется играть в английские лорды. Надо предполагать, что они когда-то овладели Россиею, ну хоть при Вильгельме Завоевателе; жаль только, что мы совершенно забыли про это обстоятельство. Всё это ребячество, непонимание, ограниченность. Дело-то в том, что ни в каком случае вы из русского дворянства не выкроите английской аристократии³. Но могло бы очень случиться, при известных условиях, что в нем разовьется нечто вроде шляхетского начала. Нечего себя обманывать. Это начало было всегда ему присуще, и там, где обстоятельства ему потворствовали, оно заглушало в нем — и как заглушало! — начало народное, чему свидетельством служит западная Россия; если же в собственной России вышло наоборот, то это единственно благодаря Россиею созданному самодержавию. Теперь этим же самодержавием указан был русскому дворянству великолепный исход — это стать во главе русского земства. И вот почему, в глазах моих, это скоропоспешное, опрометчивое заявление московское непростительно. Оно подает повод России усумниться, понимает ли наше дворянство свое законное, историческое призвание? Во всяком случае, оно доказало этим заявлением страшное отсутствие политического такта. Но, благодаря Богу, тот же царь, своим последним словом, разумным и спокойным, и на этот раз выведет их из ложного положения, только бы они умели оценить и проникнуться им — и я надеюсь, что и московская газета не изменяя ни одному из своих убеждений, окажет России новую громадную услугу, отстаивая и по этому вопросу, с такою же решимостию и с такою же независимостию, русское народное историческое начало. На той высоте, на которую она себя поставила, она столько же выше своих противников, сколько и своих поклонников⁴.

Земству, одному всецелому русскому земству, принадлежит в будущем право народного представительства, — но дайте же ему время и возможность сложиться и устроиться. Теперь же всякое представительство будет ложь, колоссальный пуф, нечто вроде польских мистификаций, а это, конечно, не распутает нашей петерб<ургской> путаницы.

Но довольно, друг мой Ал<ександр> Иваныч, — довольно. Сил нет — я в каком-то глупом увлеченьи разговорился о деле живых, а это не мое дело. Завтра, 4 февраля, минет шесть месяцев, как я перестал принадлежать к числу их. Я сказал вам в начале письма, со мною был припадок pleurésie6*, с которым я все еще не могу совладать. Все еще кашель и раздражение в груди... Эти страшные шесть месяцев совершенно подточили мой организм. Но на этот

391

раз я еще оправлюсь. Я это знаю, я это чувствую — так сильна, так неодолима во мне страсть воротиться туда, где я с нею жил.

Иллюстрация:

«РУССКИЙ ВЕСТНИК», 1865, № 2

В этом номере журнала был опубликован цикл из четырех стихотворений Тютчева, присланных из Ниццы (в их числе стихи, посвященные памяти Е. А. Денисьевой)

Титульный лист и страница с последним стихотворением цикла

Друг мой, ни вы, никто, никто на свете не поймете, чем она была для меня! и что́ такое я без нее?

Это тоска — невыразимая, нездешняя тоска, о которой вы мне говорите в письме вашем, знаете ли, что уже пятнадцать лет тому назад я бы подпал ей, если бы не Она. Только она одна, вдохнув, вложив в мою вялую, отжившую душу свою душу, бесконечно живую, бесконечно любящую, только этим могла она отсрочить роковой исход⁵. — Теперь же она, она сама стала для меня этой неумолимою, всесокрушающею тоскою.

Я был прерван и надолго расстроен — тем лучше, может быть. Есть вещи, о которых нельзя долго говорить — не должно — без какого-то ощущения <?>, что произносишь Святое имя всуе... Что же до стихов, о которых вы упоминаете, то вот вам мое последнее слово... Те, которые бы ими оскорбились, — те еще бы пуще оскорбили меня⁶. При жизни ее я многое спускал — потому только, признаюсь, что все, что не она, так мало имело значения в глазах моих. Теперь не то — далеко не то. Итак, я желаю, чтобы стихи были напечатаны, как они есть. Вчера я отправил в редакцию новую пьесу, искаженную в «Дне»⁷. Она будет третьего, а четвертою та, которая непосредственно к ней относится. Полного моего имени выставлять не нужно, только букву Т.⁸ Я не прячусь, но и выставлять себя напоказ перед толпою не хочу. Для сочувствующих одного намека довольно. Родственно и от души обнимаю все ваше семейство.

Ф. Тютчев

392

¹ Царский рескрипт на имя министра внутренних дел («Северная почта», 1865, № 24, 30 янв.) был ответом на адрес московского дворянства, обратившегося к царю с ходатайством о созыве «общего собрания выборных людей земли русской для обсуждения нужд, общих всему государству», т. е. парламента («Весть», 1865, № 4, 14 янв.). Эта попытка дворянского конституционализма вызвала резкую отповедь со стороны Александра II, указавшего в рескрипте, что московское дворянство «вошло в обсуждение предметов, прямому ведению его не подлежащих», поскольку все преобразования в государстве находятся исключительно в ведении самодержавной власти. Последовали и репрессии: Московское дворянское собрание было временно закрыто, газета «Весть», в которой были напечатаны «адрес» и речи при его обсуждении, приостановлена на 8 месяцев, а ее редактор предан суду.

² Наиболее отчетливо олигархические устремления московского дворянства выразились в речи известного англомана гр. В. П. Орлова-Давыдова, выступившего с предложением о двух представительных палатах по образцу английского парламента: верхней — чисто дворянской, по выбору дворянских собраний, и нижней — всесословной, по выбору земских собраний («Весть», 1865, № 4, 14 янв.).

³ Свое отношение к «адресу» московского дворянства Тютчев выразил в эпиграмме «Себя, друзья, морочите вы грубо...». Эпиграмма распространялась в списках; при жизни Тютчева напечатана не была. С демократической позиции «адрес» подвергся сатирической критике в очерке Салтыкова-Щедрина «Завещание моим детям» («Современник», 1866, № 1).

⁴ Говоря о «поклонниках», Тютчев имеет в виду Московское дворянское собрание, заявившее 5 января 1865 г. о своем сочувствии Каткову (МВ, 1865, № 12, 16 янв.).

⁵ Ср. стихотворение Тютчева «Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло...»

⁶ 13/25 декабря 1864 г. Тютчев послал Георгиевскому три стихотворения, отражавшие его душевное состояние после смерти Е. А. Денисьевой («Утихла биза... Легче дышит...», «О, этот юг, о, эта Ницца...», «Весь день она лежала в забытьи...»); при этом он выразил желание, чтобы они были напечатаны в «Русском вестнике» и подписаны его полным именем (Соч. 1980, т. 2, с. 201 и 301). Георгиевский отвечал на это, что «в память самой Лёли необходимо сделать так, чтобы посвященными ей стихами не могли огорчиться и даже оскорбиться те живые лица, которые носят его имя» («Воспоминания», л. 69).

⁷ В газете «День» было опубликовано, по неточному списку Д. Ф. Тютчевой, стихотворение «Как хорошо ты, о море ночное...» (1865, № 4, <23 янв.>). В исправленной редакции оно было напечатано в «Русском вестнике» (1865, № 2) вместе с тремя посланными ранее стихотворениями (см. прим. 6), но помещено не на третьем, а на четвертом месте.

⁸ Это желание Тютчева было выполнено.