- 172 -
Ветхій и Новый Завѣтъ въ религіозномъ сознаніи
Л. Толстого.____
О Львѣ Толстомъ писали очень много, слишкомъ много. Можетъ показаться притязательнымъ желаніе сказать о немъ новое. И все-же нужно признать, что религіозное сознаніе Л. Толстого не было подвергнуто достаточно углубленному изслѣдованію, мало было оцѣниваемо по существу, независимо отъ утилитарныхъ точекъ зрѣнія, отъ полезности для цѣлей либерально-радикальныхъ или консервативно-реакціонныхъ. Одни съ утилитарно-тактическими цѣлями восхваляли Л. Толстого, какъ истиннаго христіанина, другіе, нерѣдко съ столь же утилитарно-тактическими цѣлями, анаѳематствовали его, какъ слугу антихриста. Толстымъ пользовались въ такихъ случаяхъ какъ средствомъ для своихъ цѣлей, и тѣмъ оскорбляли геніальнаго человѣка. Особенно подверглась оскорбленію память о немъ послѣ его смерти, сама смерть его была превращена въ утилитарное орудіе. Жизнь Л. Толстого, его исканія, его бунтующая критика — явленіе великое, міровое; оно требуетъ оцѣнки sub specie вѣчной цѣнности, а не временной полезности. Мы хотѣли бы, чтобы религія Льва Толстого была подвергнута изслѣдованію и оцѣнена безотносительно къ счетамъ Толстого съ правящими сферами и безотносительно къ распрѣ русской интеллигенціи съ Церковью. Мы не хотимъ, подобно многимъ изъ интеллигенціи, признавать Л. Толстого истиннымъ христіаниномъ именно потому, что онъ былъ отлученъ отъ Церкви св. Синодомъ, такъ же какъ не хотимъ по этой же причинѣ видѣть въ Толстомъ только слугу дьявола. Насъ интересуетъ по существу, былъ
- 173 -
ли Л. Толстой христіаниномъ, какъ онъ относился къ Христу, какова природа его религіознаго сознанія? Утилитаризмъ клерикальный и утилитаризмъ интеллигентскій намъ одинаково чужды и одинаково мѣшаютъ понять и оцѣнить религіозное сознаніе Толстого. Изъ обширной литературы объ Л. Толстомъ нужно выдѣлить очень замѣчательный и очень цѣнный трудъ Д. С. Мережковскаго „Л. Толстой и Достоевскій“, въ которомъ впервые по существу были изслѣдованы религіозная стихія и религіозное сознаніе Л. Толстого и вскрыто язычество Толстого. Правда, Мережковскій слишкомъ пользовался Толстымъ для проведенія своей религіозной концепціи, но это не помѣшало ему сказать правду о религіи Толстого, которую не затемнятъ позднѣйшія утилитарно-тактическія статьи Мережковскаго о Толстомъ. Все-же работа Мережковскаго остается единственной для оцѣнки религіи Толстого1).
Прежде всего нужно сказать о Л. Толстомъ, что онъ — геніальный художникъ и геніальная личность, но онъ не геніальный и даже не даровитый религіозный мыслитель. Ему не дано было дара выраженія въ словѣ, изреченія своей религіозной жизни, своего религіознаго исканія. Въ немъ бушевала могучая религіозная стихія, но она была безсловесной. Геніальныя религіозныя переживанія и недаровитыя, банальныя религіозныя мысли! Всякая попытка Толстого выразить въ словѣ, логизировать свою религіозную стихію порождала лишь банальныя, сѣрыя мысли. Въ сущности Толстой перваго періода, до переворота, и Толстой второго періода, послѣ переворота, — одинъ и тотъ же Толстой. Міровоззрѣніе юноши Толстого было банально, онъ все хотѣлъ „быть, какъ всѣ“. И міровоззрѣніе геніальнаго мужа Толстого такъ же банально, онъ такъ же хочетъ „быть, какъ всѣ“. Разница лишь въ томъ, что въ первый періодъ „всѣ“ — это свѣтское общество, а во второй періодъ „всѣ“ — это мужики, трудящійся народъ. И въ теченіе всей своей жизни банально мыслившій Л. Толстой, желавшій уподобиться свѣтскимъ людямъ или мужикамъ, не только не былъ какъ всѣ, но былъ какъ никто, былъ единственнымъ, былъ геніемъ. И всегда были чужды этому генію религія Логоса и философія Логоса, всегда религіозная стихія его оставалась безсловесной,
- 174 -
невыраженной въ Словѣ, въ сознаніи. Л. Толстой — исключительно оригиналенъ и геніаленъ, и онъ же исключительно баналенъ и ограниченъ. Въ этомъ бьющая въ глаза антиномичность Толстого.
Съ одной стороны Л. Толстой поражаетъ своей органической свѣтскостью, своей исключительной принадлежностью къ дворянскому быту. Въ „Дѣтствѣ, отрочествѣ и юности“ обнаруживаются истоки Л. Толстого, его свѣтское тщеславіе, его идеалъ человѣка comme il faut. Эта закваска была въ Толстомъ. По „Войнѣ и миру“ и „Аннѣ Карениной“ видно, какъ близка была его природѣ свѣтская табель о рангахъ, обычаи и предразсудки свѣта, какъ онъ зналъ всѣ изгибы этого особаго міра, какъ трудно казалось ему побѣдить эту стихію. Онъ жаждалъ уйти изъ свѣтскаго круга къ природѣ („Казаки“) какъ человѣкъ слишкомъ связанный съ этимъ кругомъ. Въ Толстомъ чувствуется вся тяжесть свѣта, дворянскаго быта, вся сила жизненнаго закона тяготѣнія, притяженія къ землѣ. Въ немъ нѣтъ воздушности, легкости. Онъ хочетъ быть странникомъ и не можетъ быть странникомъ, не можетъ стать имъ до послѣднихъ дней своей жизни, прикованный къ семьѣ, къ роду, къ усадьбѣ, къ своему кругу. Съ другой стороны тотъ же Толстой съ небывалой силой отрицанія и геніальностью возстаетъ противъ „свѣта“, не только въ узкомъ, но и въ широкомъ смыслѣ слова, противъ безбожія и нигилизма не только всего дворянскаго общества, но и всего „культурнаго“ общества. Его бунтующая критика переходитъ въ отрицаніе всей исторіи, всей культуры. Онъ, — съ дѣтскихъ лѣтъ проникнутый свѣтскимъ тщеславіемъ и условностью, поклонявшійся идеалу „comme il faut“ и „быть, какъ всѣ“, — онъ не зналъ пощады въ бичеваніи лжи, которой живетъ общество, въ срываніи покрововъ со всѣхъ условностей. Черезъ толстовское отрицаніе должны пройти дворянское, свѣтское общество и господскіе классы, чтобы очиститься. Толстовское отрицаніе остается великой правдой для этого общества. А вотъ еще толстовская антиномія. Съ одной стороны поражаетъ своеобразный матеріализмъ Толстого, его апологія животной жизни, его исключительное проникновеніе въ жизнь душевнаго тѣла и чуждость его жизни духа. Этотъ животный матеріализмъ чувствуется не только въ его художественномъ творчествѣ, гдѣ онъ обнаруживаетъ исключительно геніальный даръ проникновенія въ первичныя
- 175 -
стихіи жизни, въ животные и растительные процессы жизни1), но и въ его религіозно-нравственной проповѣди. Л. Толстой проповѣдуетъ возвышенный, моралистическій матеріализмъ, животно-растительное счастіе какъ осуществленіе высшаго, божественнаго закона жизни. Когда онъ говоритъ о счастливой жизни, нѣтъ ни одного звука у него, который хотя бы намекнулъ на жизнь духовную. Есть только жизнь душевная, душевно-тѣлесная. И тотъ же Л. Толстой оказывается сторонникомъ крайней духовности, отрицаетъ плоть, проповѣдуетъ аскетизмъ. Его религіозно-нравственное ученіе оказывается какимъ-то небывалымъ и невозможнымъ, возвышенно-моралистическимъ и аскетическимъ матеріализмомъ, какой-то спиритуалистической животностью. Сознаніе его задавлено и ограничено душевно-тѣлеснымъ планомъ бытія и не можетъ прорваться въ царство духа.
И еще толстовская антиномія. Во всемъ и всегда поражаетъ Л. Толстой своей трезвостью, разсудочностью, практицизмомъ, утилитаризмомъ, отсутствіемъ поэзіи и мечты, непониманіемъ красоты и нелюбовью, переходящей въ гоненіе на красоту. И этотъ непоэтическій, трезво-утилитарный гонитель красоты былъ однимъ изъ величайшихъ художниковъ міра; отрицавшій красоту оставилъ намъ творенія вѣчной красоты. Эстетическое варварство и грубость соединялись съ художественной геніальностью. Не менѣе антиномично и то, что Л. Толстой былъ крайнимъ индивидуалистомъ, антиобщественнымъ настолько, что никогда не понималъ общественныхъ формъ борьбы со зломъ и общественныхъ формъ творческаго созиданія жизни и культуры, что отрицалъ исторію, и этотъ антиобщественный индивидуалистъ не чувствовалъ личности и, въ сущности, отрицалъ личность, весь былъ въ стихіи рода. Мы увидимъ даже, что съ отсутствіемъ ощущенія и сознанія личности связаны коренныя особенности его міроощущенія и міросознанія. Крайній индивидуалистъ въ „Войнѣ и мирѣ“ съ восторгомъ показалъ міру дѣтскую пеленку, запачканную въ зеленое и желтое, и обнаружилъ, что самосознаніе личности не побѣдило въ немъ еще родовой стихіи. А не антиномично-ли то, что отрицаетъ міръ и міровыя цѣнности съ невиданной дерзостью и радикализмомъ
- 176 -
тотъ, кто весь прикованъ къ имманентному міру и не можетъ даже въ воображеніи представить себѣ міръ иной? Не антиномично-ли, что человѣкъ полный страстей, гнѣвный до того, что, когда у него въ имѣніи сдѣлали обыскъ, онъ пришелъ въ бѣшенство, требовалъ, чтобы это дѣло доложили Государю, чтобы ему дали общественное удовлетвореніе, грозилъ навсегда покинуть Россію, что человѣкъ этотъ проповѣдывалъ вегетаріанскій, малокровный идеалъ непротивленія злу? Не антиномично-ли, что русскій до мозга костей, съ національнымъ мужицко-барскимъ лицомъ, онъ проповѣдывалъ чуждую русскому народу англо-саксонскую религіозность? Этотъ геніальный человѣкъ всю жизнь искалъ смысла жизни, думалъ о смерти, не зналъ удовлетворенія, и онъ же былъ почти лишенъ чувства и сознанія трансцендентнаго, былъ ограниченъ кругозоромъ имманентнаго міра. Наконецъ, самая разительная толстовская антиномія: проповѣдникъ христіанства, исключительно занятый Евангеліемъ и ученіемъ Христа, онъ былъ до того чуждъ религіи Христа, какъ мало кто былъ чуждъ послѣ явленія Христа, былъ лишенъ всякаго чувствованія личности Христа. Эта поражающая, непостижимая антиномичность Л. Толстого, на которую недостаточно было еще обращено вниманіе, есть тайна его геніальной личности, тайна судьбы его, которая не можетъ быть вполнѣ разгадана. Гипнозъ толстовской простоты, почти библейскій стиль его прикрываютъ эту антиномичность, создаютъ иллюзію цѣльности и ясности. Л. Толстому суждено сыграть большую роль въ религіозномъ возрожденіи Россіи и всего міра: онъ съ геніальной силой обратилъ современныхъ людей вновь къ религіи и религіозному смыслу жизни, онъ обозначилъ собой кризисъ историческаго христіанства, онъ — слабый, немощный религіозный мыслитель, по стихіи своей и сознанію чуждый тайнамъ религіи Христа, онъ — раціоналистъ. Раціоналистъ этотъ, проповѣдникъ разсудочно-утилитарнаго благополучія потребовалъ отъ христіанскаго міра безумія во имя послѣдовательнаго исполненія ученія и заповѣдей Христа и заставилъ христіанскій міръ задуматься надъ своей нехристіанской, полной лжи и лицемѣрія жизнью. Онъ — страшный врагъ христіанства и предтеча христіанскаго возрожденія. На геніальной личности и жизни Льва Толстого лежитъ печать какой-то особой миссіи.
_______
- 177 -
Міроощущеніе и міросознаніе Льва Толстого вполнѣ внѣхристіанское и дохристіанское во всѣ періоды его жизни. Это нужно рѣшительно сказать, не считаясь ни съ какими утилитарными соображеніями. Великій геній прежде всего требуетъ, чтобы о немъ была сказана правда по существу. Л. Толстой весь въ Ветхомъ Завѣтѣ, въ язычествѣ, въ Отчей Ѵпостаси. Религія Толстого — не новое христіанство, это — ветхозавѣтная, дохристіанская религія, предшествующая христіанскому откровенію о личности, откровенію второй, Сыновней Ѵпостаси. Л. Толстому такъ чуждо самосознаніе личности, какъ могло быть чуждо лишь человѣку дохристіанской эпохи. Онъ не чувствуетъ единственности и неповторяемости всякаго лица и тайны вѣчной его судьбы. Для него существуетъ лишь міровая душа, а не отдѣльная личность, онъ живетъ въ стихіи рода, а не въ сознаніи личности. Стихія рода, природная душа міра раскрывалась въ Ветхомъ Завѣтѣ и язычествѣ, и съ ними связана религія дохристіанскаго откровенія Отчей Ѵпостаси. Съ христіанскимъ откровеніемъ Сыновней Ѵпостаси, Логоса, Личности связано самосознаніе лица и его вѣчная судьба. Всякое лицо религіозно пребываетъ въ мистической атмосферѣ Сыновней Ѵпостаси, Христа Личности. До Христа въ глубокомъ, религіозномъ смыслѣ слова нѣтъ еще личности. Личность окончательно сознаетъ себя лишь въ религіи Христа. Трагедія личной судьбы вѣдома лишь христіанской эпохѣ. Л. Толстой совсѣмъ не чувствуетъ христіанской проблемы о личности, онъ не видитъ лица, лицо тонетъ для него въ природной душѣ міра. Поэтому онъ не чувствуетъ и не видитъ лица Христа. Кто не видитъ никакого лица, тотъ не видитъ и лица Христа, ибо поистинѣ во Христѣ, въ Его Сыновней Ѵпостаси всякое лицо пребываетъ и сознаетъ себя. Само сознаніе лица связано съ Логосомъ, а не съ душой міра. У Л. Толстого нѣтъ Логоса и потому нѣтъ для него личности, для него — индивидуалиста. Да и всѣ индивидуалисты, не знающіе Логоса, не знаютъ личности, ихъ индивидуализмъ безликій, въ природной душѣ міра пребываетъ. Мы увидимъ, какъ чуждъ Толстому Логосъ, какъ чуждъ ему Христосъ, онъ не врагъ Христа-Логоса въ христіанскую эпоху, онъ просто слѣпъ и глухъ, онъ въ дохристіанской эпохѣ. Л. Толстой — космиченъ, онъ весь въ душѣ міра, въ тварной природѣ, онъ проникаетъ въ глубину ея стихій, первичныхъ стихій. Въ этомъ сила Толстого какъ художника, сила небывалая.
- 178 -
И какъ отличается онъ отъ Достоевскаго, который былъ антропологиченъ, весь былъ въ Логосѣ, довелъ самосознаніе личности и ея судьбы до крайнихъ предѣловъ, до болѣзни. Съ антропологизмомъ Достоевскаго, съ напряженнымъ чувствомъ личности и ея трагедіи связано его необыкновенное чувство личности Христа, его почти изступленная любовь къ Лику Христову. У Достоевскаго было интимное отношеніе къ Христу, у Толстого нѣтъ никакого отношенія къ Христу, къ Самому Христу. Для Толстого существуетъ не Христосъ, а лишь ученіе Христа, заповѣди Христа. „Язычникъ“ Гете чувствовалъ Христа гораздо интимнѣе, гораздо лучше видѣлъ Ликъ Христа, чѣмъ Толстой. Ликъ Христовъ заслоняется для Л. Толстого чѣмъ-то безличнымъ, стихійнымъ, общимъ. Онъ слышитъ заповѣди Христа и не слышитъ Самого Христа. Онъ не въ силахъ понять, что единственно важенъ Самъ Христосъ, что спасаетъ лишь Его таинственная и близкая намъ Личность. Ему чуждо, инородно христіанское откровеніе о Личности Христа и о всякой Личности. Онъ принимаетъ христіанство безлично, отвлеченно, безъ Христа, безъ всякаго лика.
Л. Толстой, какъ никто и никогда еще, жаждалъ исполнить до конца волю Отца. Всю жизнь мучила его пожирающая жажда исполнить законъ жизни Хозяина, пославшаго его въ жизнь. Такой жажды исполненія заповѣди, закона ни у кого нельзя встрѣтить, кромѣ Толстого. Это главное, коренное въ немъ. И Л. Толстой вѣрилъ, какъ никто и никогда, что волю Отца легко исполнить до конца, онъ не хотѣлъ признать трудности исполненія заповѣдей. Человѣкъ самъ, собственными силами долженъ и можетъ исполнить волю Отца. Легко это исполненіе, оно даетъ счастье и благополучіе. Заповѣдь, законъ жизни исполняется исключительно въ отношеніи человѣка къ Отцу, въ религіозной атмосферѣ Отчей Ѵпостаси. Л. Толстой хочетъ исполнить волю Отца не черезъ Сына, онъ не знаетъ Сына и не нуждается въ Сынѣ. Религіозная атмосфера богосыновства, Сыновней Ѵпостаси не нужна Толстому для исполненія воли Отца: онъ самъ, самъ исполнить волю Отца, самъ можетъ. Толстой считаетъ безнравственнымъ, когда волю Отца признаютъ возможнымъ исполнить лишь черезъ Сына, Искупителя и Спасителя, онъ относится съ отвращеніемъ къ идеѣ искупленія и спасенія, т. е. относится съ отвращеніемъ не къ Іисусу изъ Назарета, а къ Христу-Логосу, принесшему себя въ
- 179 -
жертву за грѣхи міра. Религія Л. Толстого хочетъ знать лишь Отца и не хочетъ знать Сына; Сынъ мѣшаетъ ему выполнить собственными силами законъ Отца. Л. Толстой послѣдовательно исповѣдуетъ религію закона, религію ветхозавѣтную. Религія благодати, религія новозавѣтная ему чужда и неизвѣстна. Ужъ скорѣе Толстой буддистъ, чѣмъ христіанинъ. Буддизмъ есть религія самоспасенія какъ и религія Толстого. Буддизмъ не знаетъ личности Бога, личности Спасителя и личности спасаемаго. Буддизмъ есть религія состраданія, а не любви. Многіе говорятъ, что Толстой истинный христіанинъ, и противопоставляютъ его лживымъ и лицемѣрнымъ христіанамъ, которыми полонъ міръ. Но существованіе лживыхъ и лицемѣрныхъ христіанъ, творящихъ дѣла ненависти вмѣсто дѣлъ любви, не оправдываетъ злоупотребленія словами, игры словами, порождающими ложь. Нельзя назвать христіаниномъ того, кому была чужда и отвратительна сама идея искупленія, сама нужда въ Спасителѣ, т. е. чужда и отвратительна была идея Христа. Такой вражды къ идеѣ искупленія, такого бичеванія ея, какъ безнравственной, не зналъ еще христіанскій міръ. Въ Л. Толстомъ ветхозавѣтная религія закона возстала противъ новозавѣтной религіи благодати, противъ тайны искупленія. Л. Толстой хотѣлъ превратить христіанство въ религію правила, закона, моральной заповѣди, т. е. въ религію ветхозавѣтную, дохристіанскую, не вѣдающую благодати, въ религію не только не вѣдающую искупленія, но и не жаждующую искупленія, какъ жаждалъ его міръ языческій въ послѣдніе дни свои. Толстой говоритъ, что лучше было бы, если бы совсѣмъ не существовало христіанства какъ религіи искупленія и спасенія, что тогда легче было бы исполнить волю Отца. Всѣ религіи, по его мнѣнію, лучше религіи Христа — Сына Божьяго, такъ какъ всѣ онѣ учатъ, какъ жить, даютъ законъ, правило, заповѣдь; религія же спасенія переноситъ все съ человѣка на Спасителя и на мистерію искупленія. Л. Толстой ненавидитъ церковные догматы потому, что хочетъ религіи самоспасенія какъ единственно-нравственной, единственно выполняющей волю Отца, Его законъ; догматы же эти говорятъ о спасеніи черезъ Спасителя, черезъ Его искупительную жертву. Для Толстого единоспасительны заповѣди Христа, выполняемыя человѣкомъ его собственными силами. Эти заповѣди и есть воля Отца. Самъ же Христосъ, сказавший о себѣ: „Я есмь путь, истина и жизнь“ —
- 180 -
Толстому совсѣмъ не нуженъ, онъ не только хочетъ обойтись безъ Христа-Спасителя, но считаетъ безнравственнымъ всякое обращеніе къ Спасителю, всякую помощь въ исполненіи воли Отца. Для него не существуетъ Сына, существуетъ только Отецъ, т. е. значитъ онъ весь въ Ветхомъ Завѣтѣ и не знаетъ Новаго Завѣта.
Л. Толстому кажется легкимъ исполнить до конца, собственными силами, законъ Отца потому, что онъ не чувствуетъ и не знаетъ зла и грѣха. Не вѣдаетъ ирраціональной стихіи зла и потому не нужно ему искупленіе, не хочетъ знать онъ Искупителя. На зло Толстой смотритъ раціоналистически, сократически, въ злѣ видитъ лишь незнаніе, лишь недостатокъ разумнаго сознанія, почти что недоразумѣніе; онъ отрицаетъ бездонную и ирраціональную тайну зла, связанную съ бездонной и ирраціональной тайной свободы. Сознавшій законъ добра по Толстому уже въ силу одного этого сознанія пожелаетъ его исполнить. Зло дѣлаетъ лишь лишенный сознанія. Зло коренится не въ ирраціональной волѣ и не въ ирраціональной свободѣ, а въ отсутствіи разумнаго сознанія, въ невѣдѣніи. Нельзя дѣлать зло, если знаешь, что такое добро. Человѣческая природа естественно благостна, безгрѣшна и дѣлаетъ зло лишь по невѣдѣнію закона. Добро есть разумное. Это особенно подчеркиваетъ Толстой. Зло дѣлать глупо, нѣтъ расчета дѣлать зло, лишь добро ведетъ къ жизненному благополучію, къ счастью. Ясно, что на добро и зло Толстой смотритъ такъ, какъ смотрѣлъ Сократъ, т. е. раціоналистически, отождествляя добро съ разумнымъ, а зло съ неразумнымъ. Разумное сознаніе закона, даннаго Отцомъ, приведетъ къ окончательному торжеству добра и устраненію зла. Легко и радостно произойдетъ это, собственными силами человѣка совершится. Л. Толстой, какъ никто, бичуетъ зло и ложь жизни и призываетъ къ моральному максимализму, къ немедленному и окончательному осуществленію добра во всемъ. Но его моральный максимализмъ въ отношеніи къ жизни именно и связанъ съ невѣдѣніемъ зла. Онъ съ наивностью, заключающей въ себѣ геніальный гипнозъ, не хочетъ знать силу зла, трудность его преодолѣнія, ирраціональную трагедію, съ нимъ связанную. На поверхностный взглядъ можетъ показаться, что именно Л. Толстой лучше другихъ видѣлъ зло жизни, глубже другихъ вскрывалъ его. Но это обманъ зрѣнія. Толстой видѣлъ, что люди не исполняютъ воли
- 181 -
Отца, пославшаго ихъ въ жизнь, ему люди представлялись ходящими во тьмѣ, такъ какъ они живутъ по закону міра, а не по закону Отца, Котораго не сознаютъ; люди казались ему неразумными и безумными. Но зла онъ никакого не видѣлъ. Если бы онъ увидѣлъ зло и постигъ тайну его, то онъ никогда бы уже не сказалъ, что легко исполнить до конца волю Отца природными силами человѣка, что добро можно побѣдить безъ искупленія зла. Толстой не видѣлъ грѣха, грѣхъ былъ для него лишь незнаніемъ, лишь слабостью разумнаго сознанія закона Отца. Не зналъ грѣха, не зналъ и искупленія. Отъ наивнаго невѣдѣнія зла и грѣха проистекаетъ и толстовское отрицаніе тяготы всемірной исторіи, толстовскій максимализмъ. Тутъ мы вновь приходимъ къ тому, что уже говорили, съ чего начали. Л. Толстой не видитъ зла и грѣха потому, что не видитъ личности. Сознаніе зла и грѣха связано съ сознаніемъ личности, и самость личности сознается въ связи съ сознаніемъ зла и грѣха, въ связи съ противленіемъ личности природнымъ стихіямъ, съ постановкой границъ. Отсутствіе личнаго самосознанія въ Толстомъ и есть въ немъ отсутствіе сознанія зла и грѣха. Онъ не знаетъ трагедіи личности — трагедіи зла и грѣха. Зло непобѣдимо сознаніемъ, разумомъ, оно бездонно глубоко заложено въ человѣкѣ. Человѣческая природа не добрая, а падшая природа, человѣческій разумъ — падшій разумъ. Нужна мистерія искупленія, чтобы зло было побѣждено. А у Толстого былъ какой-то натуралистическій оптимизмъ.
Л. Толстой, бунтующій противъ всего общества, противъ всей культуры, пришелъ къ крайнему оптимизму, отрицающему испорченность и грѣховность природы. Толстой вѣритъ, что Богъ самъ осуществляетъ добро въ мірѣ и что только не нужно противиться Его волѣ. Все естественное — доброе. Въ этомъ Толстой приближается къ Жанъ Жаку Руссо и къ ученію XVIII вѣка объ естественномъ состояніи. Толстовское ученіе о непротивленіи злу связано съ ученіемъ объ естественномъ состояніи какъ добромъ и божественномъ. Не противься злу, и добро само осуществится безъ твоей активности, будетъ естественное состояніе, въ которомъ непосредственно осуществляется божественная воля, высшій законъ жизни, который и есть Богъ. Ученіе Л. Толстого о Богѣ есть особая форма пантеизма, для котораго не существуетъ личности Бога, какъ не существуетъ личности человѣка и вообще никакой
- 182 -
личности. У Толстого Богъ не существо, а законъ, разлитое во всемъ божественное начало. Для него такъ же не существуетъ личнаго Бога, какъ не существуетъ личнаго безсмертія. Его пантеистическое сознаніе не допускаетъ существованія двухъ міровъ — міра природнаго, — имманентнаго и міра божественнаго, — трансцендентнаго. Такое пантеистическое сознаніе предполагаетъ, что добро, т. е. божественный законъ жизни, осуществляется природно-имманентнымъ путемъ, безъ благодати, безъ вхожденія трансцендентнаго въ этотъ міръ. Толстовскій пантеизмъ смѣшиваетъ Бога съ душой міра. Но пантеизмъ его не выдержанъ и временами пріобрѣтаетъ привкусъ деизма. Вѣдь Богъ, Который даетъ законъ жизни, заповѣдь и не даетъ благодати, помощи, есть мертвый Богъ деизма. У Толстого было могучее богочувствованіе, но слабое богосознаніе, онъ стихійно пребываетъ въ Отчей Ѵпостаси, но безъ Логоса. Подобно тому, какъ Л. Толстой вѣритъ въ благостность естественнаго состоянія и въ осуществимость добра силами природными, въ которыхъ дѣйствуетъ сама божественная воля, онъ вѣритъ и въ непогрѣшимость, безошибочность естественнаго разума. Онъ не видитъ паденія разума. Разумъ для него безгрѣшенъ. Онъ не знаетъ, что есть разумъ, отпавшій отъ Разума Божественнаго, и есть разумъ, соединенный съ Разумомъ Божественнымъ. Толстой держится за наивный, естественный раціонализмъ. Онъ всегда аппелируетъ къ разуму, къ разсудочному началу, а не къ волѣ, не къ свободѣ. Въ раціонализмѣ Толстого, временами очень грубомъ, сказывается все та же вѣра въ благостное естественное состояніе, въ доброту природы и природнаго. Толстовскій раціонализмъ и натурализмъ не въ силахъ объяснить уклоненія отъ разумнаго и естественнаго состоянія, а вѣдь уклоненіями этими наполнена человѣческая жизнь, и они рождаютъ то зло и ту ложь жизни, которыя такъ могущественно бичуетъ Толстой. Почему человѣчество отпало отъ добраго естественнаго состоянія и разумнаго закона жизни, царившаго въ этомъ состояніи? Значитъ было какое-то отпаденіе, грѣхопаденіе? Толстой скажетъ: все зло оттого, что люди ходятъ во тьмѣ, не знаютъ божественнаго закона жизни. Но откуда эта тьма и незнаніе? Мы неизбѣжно приходимъ къ ирраціональности зла какъ предѣльной тайнѣ, — тайнѣ свободы. Въ толстовскомъ міроощущеніи есть что-то общее съ міроощущеніемъ Розанова, тоже невѣдающаго зла, невидящаго лика, тоже
- 183 -
вѣрящаго въ благостность естественнаго, тоже пребывающаго въ Отчей Ѵпостаси и въ душѣ міра, въ Ветхомъ Завѣтѣ и язычествѣ. Л. Толстой и В. Розановъ, при всемъ своемъ различіи, одинаково противятся религіи Сына, религіи искупленія.
Нѣтъ надобности подробно и систематически излагать ученіе Л. Толстого, чтобы подтвердить правильность моей характеристики. Ученіе Толстого слишкомъ хорошо всѣмъ извѣстно. Но обычно книги читаются предвзято и видятъ въ нихъ то, что хотятъ видѣть, не видятъ того, чего не хотятъ видѣть. Поэтому я все-таки приведу рядъ наиболѣе яркихъ мѣстъ, подтверждающихъ мой взглядъ на Толстого. Возьму прежде всего цитаты изъ основного религіозно-философскаго трактата Толстого „Въ чемъ моя вѣра?“ „Мнѣ всегда казалось страннымъ, для чего Христосъ, впередъ зная, что исполненіе Его ученія невозможно однѣми силами человѣка, далъ такія ясныя и прекрасныя правила, относящіяся прямо къ каждому отдѣльному человѣку. Читая эти правила, мнѣ всегда казалось, что они относятся прямо ко мнѣ, отъ меня одного требуютъ исполненія“1). „Христосъ говоритъ: „Я нахожу, что способъ обезпеченія вашей жизни очень глупъ и дуренъ. Я вамъ предлагаю совсѣмъ другой“2). „Человѣческой природѣ свойственно дѣлать то, что лучше. И всякое ученіе о жизни людей есть только ученіе о томъ, что лучше для людей. Если людямъ показано, что имъ лучше дѣлать, то какъ же они могутъ говорить, что они желаютъ дѣлать то, что лучше, но не могутъ? Люди не могутъ дѣлать только то, что хуже, а не могутъ не дѣлать того, что лучше“3). „Какъ только онъ (человѣкъ) разсуждаетъ, то онъ сознаетъ себя разумнымъ, и, сознавая себя разумнымъ, онъ не можетъ не признавать того, что разумно, и того, что неразумно. Разумъ ничего не приказываетъ; онъ только освѣщаетъ“4). „Только ложное представленіе о томъ, что есть то, чего нѣтъ, и нѣтъ того, что есть, можетъ привести людей къ такому странному отрицанію исполнимости того, что, по ихъ признанію, даетъ имъ благо. Ложное представленіе, приведшее къ этому, есть то, что называется
- 184 -
догматической христіанской вѣрой, — тою самою, которой съ дѣтства учатъ всѣхъ исповѣдующихъ церковную христіанскую вѣру по разнымъ православнымъ, католическимъ и протестантскимъ катехизисамъ“1). „Утверждается, что мертвые продолжаютъ быть живы. И такъ какъ мертвые никакъ не могутъ ни подтвердить того, что они умерли, ни того, что они живы, такъ же какъ камень не можетъ подтвердить того, что онъ можетъ или не можетъ говорить, то это отсутствіе отрицанія принимается за доказательство и утверждается, что люди, которые умерли, не умерли. И еще съ большей торжественностью и увѣренностью утверждается то, что послѣ Христа вѣрою въ Него человѣкъ освобождается отъ грѣха, т. е. что человѣку послѣ Христа не нужно уже разумомъ освѣщать свою жизнь и избирать то, что для него лучше. Ему нужно вѣрить только, что Христосъ искупилъ его отъ грѣха, и тогда онъ всегда безгрѣшенъ, т. е. совершенно хорошъ. По этому ученію люди должны воображать, что въ нихъ разумъ безсиленъ и что потому-то они и безгрѣшны, т. е. не могутъ ошибаться“2). „То, что по этому ученію называется истинной жизнью, есть жизнь личная, блаженная, безгрѣшная и вѣчная, т. е. такая, какую никто никогда не зналъ и которой нѣтъ“3). „Адамъ за меня согрѣшилъ, т. е. ошибся (курсивъ мой)“4). Л. Толстой говоритъ, что по ученію христіанской церкви „жизнь истинная, безгрѣшная — въ вѣрѣ, т. е. въ воображеніи, т. е. въ сумасшествіи (курсивъ мой)“. И черезъ нѣсколько строкъ прибавляетъ про церковное ученіе: „вѣдь это полное сумасшествіе“!5). „Церковное ученіе дало основной смыслъ жизни людей въ томъ, что человѣкъ имѣетъ право на блаженную жизнь, и что блаженство это достигается не усиліями человѣка, а чѣмъ-то внѣшнимъ, и это міросозерцаніе и стало основой всей нашей науки и философіи“6). „Разумъ, тотъ, который освѣщаетъ нашу жизнь и заставляетъ насъ измѣнять наши поступки, есть не иллюзія, и его то уже никакъ нельзя отрицать. Слѣдованіе разуму для достиженія блага — въ этомъ было всегда
- 185 -
ученіе всѣхъ истинныхъ учителей человѣчества, и въ этомъ все ученіе Христа (курсивъ мой), и его-то, т. е. разумъ, отрицать разумомъ ужъ никакъ нельзя“1). „Прежде и послѣ Христа люди говорили то же самое: то, что въ человѣкѣ живетъ божественный свѣтъ, сошедшій съ неба, и свѣтъ этотъ есть разумъ, — и что ему одному надо служить и въ немъ одномъ искать благо“2). „Люди все слышали, все поняли, но только пропустили мимо ушей то, что учитель говорилъ только о томъ, что людямъ надо дѣлать свое счастье самимъ здѣсь, на томъ дворѣ, на которомъ они сошлись, а вообразили себѣ, что это дворъ постоялый, а тамъ гдѣто будетъ настоящій“3). „Никто не поможетъ, коли сами себѣ не поможемъ. А самимъ и помогать нечего. Только не ждать ничего ни съ неба, ни съ земли, а самимъ перестать губить себя“4). „Чтобы понять ученіе Христа, надо прежде всего опомниться, одуматься“5). „О плотскомъ же личномъ воскресеніи Онъ никогда не говорилъ“6). „Понятіе о будущей личной жизни пришло къ намъ не изъ еврейскаго ученія и не изъ ученія Христа. Оно вошло въ церковное ученіе совершенно со стороны. Какъ ни странно это покажется, но нельзя не сказать, что вѣрованіе въ будущую личную жизнь есть очень низменное и грубое представленіе, основанное на смѣшеніи сна со смертью и свойственное всѣмъ дикимъ народамъ (курсивъ мой)“7). „Христосъ противополагаетъ личной жизни не загробную жизнь, а жизнь общую, связанную съ жизнью настоящей, прошедшей и будущей всего человѣчества“8). „Все ученіе Христа въ томъ, что ученики Его, понявъ призрачность личной жизни, отреклись отъ нея и перенесли ее въ жизнь всего человѣчества, въ жизнь Сына Человѣческаго. Ученіе же о безсмертіи личной жизни не только не призываетъ къ отреченію отъ своей личной жизни, но навѣки закрѣпляетъ эту личность... Жизнь есть жизнь, и ею надо воспользоваться какъ можно лучше. Жить
- 186 -
для себя одного неразумно. И потому, съ тѣхъ поръ какъ есть люди, они отыскиваютъ для жизни цѣли внѣ себя: живутъ для своего ребенка, для народа, для человѣчества, для всего, что не умираетъ съ личной жизнью“1). „Если человѣкъ не хватается за то, что спасаетъ его, то это значитъ только то, что человѣкъ не понялъ своего положенія“2). „Вѣра происходитъ только отъ сознанія своего положенія. Вѣра зиждется только на разумномъ сознаніи того, что лучше дѣлать, находясь въ извѣстномъ положеніи“3). „Ужасно сказать: не будь вовсе ученія Христа съ церковнымъ ученіемъ, выросшимъ на немъ, то тѣ, которые теперь называются христіанами, были бы гораздо ближе къ ученію Христа, т. е. къ разумному ученію о благѣ жизни, чѣмъ они теперь. Для нихъ не были бы закрыты нравственныя ученія пророковъ всего человѣчества“4). „Христосъ говоритъ, что есть вѣрный мірской расчетъ не заботиться о жизни міра... Нельзя не видѣть, что положеніе учениковъ Христа должно быть лучше уже потому, что ученики Христа, дѣлая всѣмъ добро, не будутъ возбуждать ненависти въ людяхъ“5). „Христосъ учитъ именно тому, какъ намъ избавиться отъ нашихъ несчастій и жить счастливо“6). Перечисляя условія счастья, Толстой не можетъ найти почти ни одного условія, связаннаго съ духовной жизнью, все связано съ матеріальной, животно-растительной жизнью, какъ физическій трудъ, здоровье и пр. „Не мученикомъ надо быть во имя Христа, не этому учитъ Христосъ. Онъ учитъ тому, чтобы перестать мучить себя во имя ложнаго ученія міра... Христосъ учитъ людей не дѣлать глупостей (курсивъ мой). Въ этомъ состоитъ самый простой, всѣмъ доступный смыслъ ученія Христа... Не дѣлай глупостей, и тебѣ будетъ лучше“7). „Христосъ.... учитъ насъ не дѣлать того, что хуже, а дѣлать то, что лучше для насъ здѣсь, въ этой жизни“8). „Разрывъ между ученіемъ о жизни и объясненіемъ
- 187 -
жизни начался съ проповѣди Павла, не знавшаго этическаго ученія, выраженнаго въ Евангеліи Матѳея, и проповѣдывавшаго чуждую Христу метафизическо-кабалистическую теорію“1). „Все, что нужно для псевдо-христіанина — это таинства. Но таинство не дѣлаетъ самъ вѣрующій, а надъ нимъ его производятъ другіе“2). „Понятіе о законѣ, несомнѣнно разумномъ и по внутренному сознанію обязательному для всѣхъ, до такой степени утрачено въ нашемъ обществѣ, что существованіе у еврейскаго народа закона, опредѣлявшаго всю жизнь ихъ, который былъ бы обязателенъ не по принужденію, а по внутреннему сознанію каждаго, считается исключительнымъ свойствомъ одного еврейскаго народа“3). „Я вѣрю, что исполненіе этого ученія (Христа) легко и радостно“4).
Приведу еще характерныя мѣста изъ писемъ Л. Толстого. „Такъ: „Господи, милостивъ буди мнѣ грѣшному“, я теперь не совсѣмъ люблю, потому что это молитва эгоистическая, молитва слабости личной и потому безполезная“5). „Мнѣ очень бы хотѣлось помочь вамъ, пишетъ онъ М. А. Сопоцько, въ томъ тяжеломъ и опасномъ положеніи, въ которомъ вы находитесь. Я говорю про ваше желаніе загипнотизировать себя въ церковную вѣру. Это очень опасно, потому что при такой гипнотизаціи утрачивается самое драгоцѣнное, что есть въ человѣкѣ — его разумъ (курсивъ мой)“6). „Нельзя безнаказанно допустить въ свою вѣру что-либо неразумное, что-либо неоправдываемое разумомъ. Разумъ данъ свыше, чтобы руководить насъ. Если же мы заглушимъ его, это не пройдетъ безнаказанно. И гибель разума самая ужасная гибель (курсивъ мой)“7). „Чудеса евангельскія не могли быть, потому что они нарушаютъ законы того разума, посредствомъ котораго мы понимаемъ жизнь, чудеса не нужны, потому что ни въ чемъ никого не могутъ убѣдить. Въ той же дикой и суевѣрной средѣ, въ которой жилъ и дѣйствовалъ Христосъ, не могли не сложиться преданія о чудесахъ, какъ они, не переставая, и въ наше время складываются
- 188 -
легко въ суевѣрной средѣ народа“1). „Вы спрашиваете меня о теософіи. Меня самого интересовало это ученіе, но, къ сожалѣнію, оно допускаетъ чудесное; а малѣйшее допущеніе чудеснаго уже лишаетъ религію той простоты и ясности, которыя свойственны истинному отношенію къ Богу и ближнему. И потому въ ученіи этомъ можетъ быть много очень хорошаго, какъ въ ученіяхъ мистиковъ, какъ въ спиритизмѣ даже, но надо остерегаться его. Главное же, думаю, что тѣ люди, которымъ нужно чудесное, не понимаютъ еще вполнѣ истиннаго простого христіанскаго ученія“2). „Для того же, чтобы человѣкъ зналъ то, чего отъ него хочетъ Тотъ, Кто его послалъ въ міръ, — Онъ вложилъ въ него разумъ, посредствомъ котораго человѣкъ всегда, если онъ точно хочетъ этого, можетъ знать волю Бога, т. е. то, чего хочетъ отъ него Тотъ, Кто послалъ его въ міръ... Если же мы будемъ держаться того, что намъ говоритъ разумъ, то всѣ соединимся, потому что разумъ у всѣхъ одинъ, и только разумъ соединяетъ людей и не мѣшаетъ проявленію свойственной людямъ любви другъ къ другу“3). „Разумъ старше и достовѣрнѣе всѣхъ писаній и преданій, онъ былъ уже тогда, когда не было никакихъ преданій и писаній, и онъ данъ каждому изъ насъ прямо отъ Бога. Слова Евангелія о томъ, что всѣ грѣхи простятся, но только не хула на Святого Духа, по моему мнѣнію, относятся прямо къ утвержденію того, что разуму не надо вѣрить. Дѣйствительно, если не вѣрить разуму, данному намъ отъ Бога, то кому же вѣрить? Неужели тѣмъ людямъ, которые хотятъ насъ заставить вѣрить тому, что несогласно съ разумомъ, даннымъ отъ Бога“4). „О внутреннемъ своемъ совершенствованіи нельзя молиться потому, что намъ дано все то, что нужно для нашего совершенствованія, и прибавлять къ этому ничего не нужно и нельзя“5). „Просить Бога и придумывать средства, какъ совершенствоваться, можно было бы только тогда, когда бы намъ были поставлены какія-либо преграды для этого дѣла, и мы сами не имѣли бы для этого силъ“6). „Мы здѣсь,
- 189 -
въ этомъ мірѣ, какъ на постояломъ дворѣ, въ которомъ хозяинъ устроилъ все, что намъ, путешественникамъ, точно нужно, и самъ ушелъ, оставивъ наставленія, какъ намъ вести себя въ этомъ временномъ пріютѣ. Все, что намъ нужно, у насъ подъ руками; такъ какія же намъ еще придумывать и о чемъ просить? Только бы исполнить то, что намъ предписано. Такъ и въ нашемъ духовномъ мірѣ — все нужное намъ дано, и дѣло только за нами“1). „Нѣтъ болѣе безнравственнаго и вреднаго ученія какъ то, что человѣкъ не можетъ совершенствоваться своими силами“2). „Привратное и нелѣпое понятіе о томъ, что человѣческій разумъ своими усиліями не можетъ приближаться къ истинѣ, происходитъ отъ такого же ужаснаго суевѣрія какъ и то, по которому человѣкъ не можетъ безъ помощи извнѣ приближаться къ исполненію воли Бога. Сущность этого суевѣрія въ томъ, что полная совершенная истина будто бы открыта самимъ Богомъ... Суевѣріе это ужасно... Человѣкъ перестаетъ вѣрить единственному средству познанія истины — усиліемъ своего разума“3). „Помимо разума никакая истина не можетъ войти въ душу человѣка“4). „Разумное и нравственное всегда совпадаетъ“5). „Вѣра въ общеніе съ душами умершихъ до такой степени, не говоря уже о томъ, что она мнѣ совершенно не нужна, до такой степени нарушаетъ все то, основанное на разумѣ, мое міровоззрѣніе, что, если бы я услышалъ голосъ духовъ или увидѣлъ бы ихъ проявленіе, я обратился бы къ психіатру, прося его помочь моему очевидному мозговому разстройству“6). „Вы говорите, пишетъ Л. Н. священнику С. К., что такъ какъ человѣкъ есть личность, то и Богъ есть тоже Личность. Мнѣ же кажется, что сознаніе человѣкомъ себя личностью есть сознаніе человѣкомъ своей ограниченности. Всякое же ограниченіе несовмѣстимо съ понятіемъ Бога. Если допустить то, что Богъ есть Личность, то естественнымъ послѣдствіемъ этого будетъ, какъ это и происходило всегда во всѣхъ первобытныхъ религіяхъ, приписаніе Богу человѣческихъ
- 190 -
свойствъ... Такое пониманіе Бога какъ Личности, и такого Его закона, выраженнаго въ какой-либо книгѣ, совершенно невозможно для меня“1). Можно было бы привести еще много мѣстъ изъ разныхъ произведеній Л. Толстого для подтвержденія моего взгляда на религію Толстого, но и этого достаточно.
Ясно, что религія Льва Толстого есть религія самоспасенія, спасенія естественными и человѣческими силами. Поэтому религія эта не нуждается въ Спасителѣ, не знаетъ Сыновней Ѵпостаси. Л. Толстой хочетъ спастись въ силу своихъ личныхъ заслугъ, а не въ искупительную силу кровавой жертвы, принесенной Сыномъ Божьимъ за грѣхи міра. Гордыня Л. Толстого въ томъ, что онъ не нуждается въ благодатной помощи Божьей для исполненія воли Божьей. Коренное въ Л. Толстомъ то, что онъ не нуждается въ искупленіи, такъ какъ не знаетъ грѣха, не видитъ непобѣдимости зла естественнымъ путемъ. Онъ не нуждается въ Искупителѣ и Спасителѣ и чуждъ, какъ никто, религіи искупленія и спасенія. Идею искупленія онъ считаетъ главнымъ препятствіемъ для осуществленія закона Отца-Хозяина. Христосъ, какъ Спаситель и Искупитель, какъ „путь, истина и жизнь“, не только не нуженъ, но мѣшаетъ исполненію заповѣдей, которыя Толстой считаетъ христіанскими. Новый Завѣтъ Л. Толстой понимаетъ какъ законъ, заповѣдь, правило Отца-Хозяина, т. е. понимаетъ его какъ Ветхій Завѣтъ. Онъ еще не знаетъ той тайны Новаго Завѣта, что въ Сыновней Ѵпостаси, во Христѣ нѣтъ уже закона и подзаконности, а есть благодать и свобода. Л. Толстой, какъ пребывающій исключительно въ Отчей Ѵпостаси, въ Ветхомъ Завѣтѣ и язычествѣ, никогда не могъ постигнуть той тайны, что не заповѣди Христа, не ученіе Христа, а Самъ Христосъ, Его таинственная Личность есть „истина, путь и жизнь“. Религія Христа есть ученіе о Христѣ, а не ученіе Христа. Ученіе о Христѣ, т. е. религія Христа, всегда была для Л. Толстого безуміемъ, онъ относился къ ней какъ язычникъ. Тутъ мы подходимъ къ другой, не менѣе ясной сторонѣ религіи Л. Толстого. Это — религія въ предѣлахъ разума, раціоналистическая религія, отвергающая всякую мистику, всякое таинство, всякое чудо, какъ противное разуму, какъ безуміе. Эта разумная религія близка раціоналистическому протестантизму,
- 191 -
Канту и Гарнаку. Толстой — грубый раціоналистъ въ отношеніи къ догматамъ, его критика догматовъ элементарно-разсудочная. Онъ съ побѣдоноснымъ видомъ отвергаетъ догматъ Троичности Божества на томъ простомъ основаніи, что 1 не можетъ равняться 3. Онъ прямо говорить, что религія Христа — Сына Божьяго, Искупителя и Спасителя, есть сумасшествіе. Онъ непримиримый врагъ чудеснаго, таинственнаго. Онъ отвергаетъ самую идею откровенія какъ безсмыслицу. Почти невѣроятно, что такой геніальный художникъ и геніальный человѣкъ, такая религіозная натура, былъ одержимъ такимъ грубымъ и элементарнымъ раціонализмомъ, такимъ бѣсомъ разсудочности. Чудовищно, что такой гигантъ, какъ Л. Толстой, свелъ христіанство къ тому, что Христосъ учитъ не дѣлать глупостей, учитъ благополучію на землѣ. Геніальная религіозная натура Л. Толстого находится въ тискахъ элементарной разсудочности и элементарнаго утилитаризма. Какъ религіозная личность это — нѣмой геній, не обладающій даромъ Слова. И эта непостижимая тайна его личности связана съ тѣмъ, что все существо его пребываетъ въ Отчей Ѵпостаси и въ душѣ міра, внѣ Сыновней Ѵпостаси, внѣ Логоса. Л. Толстой не только былъ религіозной натурой, всю жизнь сгоравшей отъ религіозной жажды, онъ былъ и мистической натурой въ особомъ смыслѣ. Есть мистика въ „Войнѣ и мирѣ“, въ „Казакахъ“, въ его отношеніи къ первостихіямъ жизни; есть мистика и въ самой его жизни, въ его судьбѣ. Но мистика эта никогда не встрѣчается съ Логосомъ, т. е. никогда не можетъ быть осознана. Въ своей религіозной и мистической жизни Толстой никогда не встрѣчается съ христіанствомъ. Нехристіанская природа Толстого художественно вскрыта Мережковскимъ. Но то, что Мережковскій хотѣлъ сказать по поводу Толстого, тоже осталось внѣ Логоса, и христіанскій вопросъ о личности не былъ имъ поставленъ.
Очень легко смѣшать аскетизмъ толстовскій съ аскетизмомъ христіанскимъ. Часто говорили, что по своему моральному аскетизму Л. Толстой плоть отъ плоти и кровь отъ крови христіанства историческаго. Одни говорили это въ защиту Толстого, другіе ставили ему это въ вину. Но нужно сказать, что аскетизмъ Л. Толстого очень мало имѣетъ общаго съ аскетизмомъ христіанскимъ. Если брать христіанскій аскетизмъ въ его мистической сущности,
- 192 -
то онъ никогда не былъ проповѣдью обѣдненія жизни, упрощенія, нисхожденія. Христіанскій аскетизмъ всегда имѣетъ въ виду безконечно богатый мистическій міръ, высшую ступень бытія. Въ моральномъ же аскетизмѣ Толстого нѣтъ ничего мистическаго, нѣтъ богатствъ иныхъ міровъ. Какъ отличается аскетизмъ бѣдняжки Божьяго св. Франциска отъ толстовскаго опрощенія. Францисканство полно красоты и нѣтъ въ немъ ничего похожаго на толстовскій морализмъ. Отъ св. Франциска родилась красота ранняго возрожденія. Бѣдность была для него Прекрасной Дамой. У Толстого же не было Прекрасной Дамы. Онъ проповѣдывалъ обѣдненіе жизни во имя болѣе счастливаго, болѣе благополучнаго устроенія жизни на землѣ. Ему чужда идея мессіанскаго пира, которая мистически воодушевляетъ христіанскую аскетику. Моральный аскетизмъ Л. Толстого — это аскетизмъ народническій, столь характерный для Россіи. У насъ образовался особый типъ аскетизма, не аскетизма мистическаго, а аскетизма народническаго, аскетизма во имя блага народа на землѣ. Этотъ аскетизмъ встрѣчается въ формѣ барской, у кающихся дворянъ, и въ формѣ интеллигентской, у интеллигентовъ-народниковъ. Этотъ аскетизмъ обычно связанъ съ гоненіемъ на красоту, на метафизику и мистику, какъ на роскошь недозволенную, безнравственную. Этотъ аскетизмъ религіозно ведетъ къ иконоборчеству, къ отрицанію символики культа. Л. Толстой былъ иконоборцемъ. Иконопочитаніе и вся связанная съ нимъ символика культа казалась безнравственной, непозволительной роскошью, запрещенной его морально-аскетическимъ сознаніемъ. Л. Толстой не допускаетъ, что существуетъ священная роскошь и священное богатство. Геніальному художнику казалась красота безнравственной роскошью, богатствомъ, недозволеннымъ Хозяиномъ жизни. Хозяинъ жизни далъ законъ добра, и лишь добро есть цѣнность, лишь добро божественно. Хозяинъ жизни не поставилъ передъ человѣкомъ и міромъ идеальный образъ красоты какъ верховной цѣли бытія. Красота — отъ лукаваго, отъ Отца лишь нравственный законъ. Л. Толстой — гонитель красоты во имя добра. Онъ утверждаетъ исключительное преобладаніе добра не только надъ красотой, но и надъ истиной. Во имя исключительнаго добра онъ отрицаетъ не только эстетику, но и метафизику и мистику, какъ пути познанія истины. И красота и истина — роскошь, богатство. Пиръ
- 193 -
эстетики и пиръ метафизики запрещенъ Хозяиномъ жизни. Нужно жить простымъ закономъ добра, исключительной моральностью. Никогда еще морализмъ не былъ доведенъ до такихъ крайнихъ предѣловъ, какъ у Толстого. Морализмъ становится страшенъ, отъ него дѣлается удушье. Вѣдь красота и истина не менѣе божественны, чѣмъ добро, не менѣе — цѣнности. Добро не смѣетъ главенствовать надъ истиной и красотой, красота и истина не менѣе близки къ Богу, къ Первоисточнику, чѣмъ добро. Исключительный, отвлеченный морализмъ, доведенный до послѣднихъ предѣловъ, ставитъ вопросъ о томъ, что можетъ быть демоническое добро, добро, истребляющее бытіе, понижающее уровень бытія. Если можетъ быть демоническая красота и демоническое знаніе, то можетъ быть и демоническое добро. Христіанство, взятое въ мистической его глубинѣ, не только не отрицаетъ красоты, но создаетъ невиданную, новую красоту, не только не отрицаетъ гнозиса, но создаетъ высшій гнозисъ. Красоту и гнозисъ скорѣе отрицаютъ раціоналисты и позитивисты и часто дѣлаютъ это во имя призрачнаго добра. Морализмъ Л. Толстого связанъ съ его религіей самоспасенія, съ отрицаніемъ онтологическаго смысла искупленія. Но аскетическій морализмъ Толстого одной лишь своей стороной обращенъ къ обѣдненію и подавленію бытія, другой своей стороной обращенъ онъ къ новому міру и дерзновенно отрицаетъ зло.
_______
Въ толстовскомъ морализмѣ есть начало косно-консервативное и есть начало революціонно-бунтарское. Л. Толстой съ небывалой силой и радикализмомъ возсталъ противъ лицемѣрія quasi-христіанскаго общества, противъ лжи quasi-христіанскаго государства. Онъ геніально изобличилъ чудовищную неправду и мертвенность казеннаго, оффиціальнаго христіанства, онъ поставилъ зеркало передъ притворно и мертвенно христіанскимъ обществомъ и заставилъ ужаснуться людей съ чуткой совѣстью. Какъ религіозный критикъ и какъ искатель Л. Толстой навѣки останется великимъ и дорогимъ. Но сила Толстого въ дѣлѣ религіознаго возрожденія исключительно отрицательно-критическая. Онъ безмѣрно много сдѣлалъ для пробужденія отъ религіозной спячки, но не для углубленія религіознаго сознанія. Нужно, однако, помнить, что
- 194 -
Л. Толстой обращался съ своими исканіями и критикой къ обществу или откровенно атеистическому, или лицемѣрно и притворно христіанскому, или просто индифферентному. Этому обществу нельзя было религіозно повредить, оно было ужъ совсѣмъ повреждено. А мертвенно-бытовое, внѣшне-обрядовое православіе полезно и важно было обезпокоить и взбудоражить. Л. Толстой самый послѣдовательный и самый крайній анархистъ-идеалистъ, какого только знаетъ исторія человѣческой мысли. Опровергнуть толстовскій анархизмъ очень легко, въ этомъ анархизмѣ соединяется крайній раціонализмъ съ настоящимъ безуміемъ. Но толстовскій анархическій бунтъ нуженъ былъ міру. „Христіанскій“ міръ до того изолгался въ своихъ основахъ, что явилась ирраціональная потребность въ такомъ бунтѣ. Я думаю, что именно толстовскій анархизмъ, по существу несостоятельный, — очистителенъ, и значеніе его огромно. Толстовскій анархическій бунтъ обозначаетъ кризисъ историческаго христіанства, перевалъ въ жизни Церкви. Бунтъ этотъ предваряетъ грядущее христіанское возрожденіе. И остается для насъ тайной, раціонально непостижимой, почему дѣлу христіанскаго возрожденія послужилъ человѣкъ, чуждый христіанству, весь пребывающій въ стихіи ветхозавѣтной, дохристіанской. Послѣдняя судьба Толстого остается тайной, вѣдомой лишь Богу. Не намъ судить. Л. Толстой самъ отлучилъ себя отъ Церкви, и передъ этимъ фактомъ блѣднѣетъ фактъ отлученія его русскимъ Св. Синодомъ. Мы должны прямо и открыто сказать, что Л. Толстой ничего общаго не имѣетъ съ христіанскимъ сознаніемъ, что выдуманное имъ „христіанство“ ничего общаго не имѣетъ съ тѣмъ подлиннымъ христіанствомъ, для котораго въ Церкви Христовой неизмѣнно хранится образъ Христа. Но мы ничего не смѣемъ сказать о послѣдней тайнѣ его окончательныхъ отношеній къ Церкви и о томъ, что совершилось съ нимъ въ часъ смерти. По человѣчеству же мы знаемъ, что своей критикой, своими исканіями, своей жизнью Л. Толстой пробуждалъ міръ, религіозно заснувшій и омертвѣвшій. Нѣсколько поколѣній русскихъ людей прошло черезъ Толстого, росло подъ его вліяніемъ, и вліяніе это не дай Богъ отождествить съ „толстовствомъ“, — явленіемъ очень ограниченнымъ. Безъ толстовской критики и толстовскаго исканія мы были бы хуже и проснулись бы позже. Безъ Л. Толстого не сталъ бы такъ остро вопросъ о жизненномъ, а не
- 195 -
риторическомъ значеніи христіанства. Ветхозавѣтная правда Толстого нужна была изолгавшемуся христіанскому міру. Знаемъ мы также, что безъ Л. Толстого Россія немыслима и что Россія не можетъ отъ него отказаться. Мы любимъ Льва Толстого, какъ родину. Наши дѣды, наша земля въ „Войнѣ и мирѣ“. Онъ — наше богатство, наша роскошь, онъ нелюбившій богатства и роскоши. Жизнь Л. Толстого — геніальный фактъ въ жизни Россіи. А все геніальное — провиденціально. Еще недавній „уходъ“ Л. Толстого взволновалъ всю Россію и весь міръ. То былъ геніальный „уходъ“. То было завершеніе толстовскаго анархическаго бунта. Передъ смертью Л. Толстой сталъ странникомъ, оторвался отъ земли, къ которой былъ прикованъ всей тяжестью быта. Подъ конецъ жизни великій старикъ повернулъ къ мистикѣ, мистическія ноты звучатъ сильнѣе и заглушаютъ его раціонализмъ. Онъ готовился къ послѣднему перевороту.
Николай Бердяевъ.
________
СноскиСноски к стр. 173
1) Психологически цѣнное о Толстомъ можно найти также въ книгѣ Л. Шестова „Идея добра въ ученіи гр. Толстого и Фр. Ницше“.
Сноски к стр. 175
1) Мережковскій даже назвалъ Л. Толстого „ясновидцемъ плоти“. Въ этомъ есть большая правда, хотя само выраженіе носитъ слѣды ограниченной схемы Мережковскаго. Я бы предпочелъ сказать, что Толстой ясновидецъ душевно-тѣлесной сферы бытія.
Сноски к стр. 183
1) См. „Въ чемъ моя вѣра?“ изд. Посредникъ, 1906 г., стр. 13.
2) См. тамъ же, стр. 75.
3) См. тамъ же, стр. 88.
4) См. тамъ же, стр. 89.
Сноски к стр. 184
1) См. тамъ же, стр. 89.
2) См. тамъ же, стр. 91—2.
3) См. тамъ же, стр. 92.
4) См. тамъ же, стр. 92.
5) См. тамъ же, стр. 93.
6) См. тамъ же, стр. 94.
Сноски к стр. 185
1) См. тамъ же, стр. 97.
2) См. тамъ же, стр. 98.
3) См. тамъ же, стр. 102.
4) См. тамъ же, 103.
5) См. тамъ же, 104.
6) См. тамъ же, 112.
7) См. тамъ же, 115.
8) См. тамъ же, 118.
Сноски к стр. 186
1) См. тамъ же, стр. 120.
2) См. тамъ же, 125.
3) См. тамъ же, 132.
4) См. тамъ же, 135.
5) См. тамъ же, 140.
6) См. тамъ же, 142.
7) См. тамъ же, 150.
8) См. тамъ же, 152.
Сноски к стр. 187
1) См. тамъ же, 168.
2) См. тамъ же, 169.
3) См. тамъ же, 178.
4) См. тамъ же, 186.
5) См. „Письма Л. Н. Толстого“, т. I, стр. 193.
6) См. тамъ же, стр. 240.
7) См. тамъ же, стр. 246.
Сноски к стр. 188
1) См. тамъ же, стр. 288.
2) См. тамъ же, стр. 327.
3) См. „Письма Л. Н. Толстого“, т. II, стр. 188.
4) См. тамъ же, стр. 190.
5) См. тамъ же, стр. 191.
6) См тамъ же стр. 197.
Сноски к стр. 189
1) См. тамъ же, стр. 198.
2) См. тамъ же, стр. 199.
3) См. тамъ же, стр. 200.
4) См. тамъ же, 201.
5) См. тамъ же, 205.
6) См. тамъ же, 215.
1) См. тамъ же, стр. 264.