- V -
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Каждый том «Летописей» Государственного Литературного музея, посвященный тому или иному писателю, всегда содержит его письма, до сих пор ненапечатанные. Подлинники этих писем мы разыскиваем по разным архивам, библиотекам, музеям и у частных лиц. Эпистолярное наследство писателей, их дневники, записные книжки, переписка и пр. всегда интересны, нужны и важны для получения биографических сведений об их авторе, его окружении, родственных связях, знакомствах и нередко о практической деятельности самого писателя, о пропаганде того мировоззрения, которое являлось идейной, путеводной звездой в его жизни. Нередко бывает и так, что именно в письмах, в дневниках, в поденных записях писатель раскрывается гораздо глубже и разносторонне, чем в своих работах, предназначенных к опубликованию.
Исторические условия мрачной эпохи «жестокого века», когда глушилось и каралось всякое проявление прогрессивной мысли, скованной гнетом самодержавия, привели к тому, что передовые писатели, не желавшие плыть по течению подневольной, подцензурной печати царской России, не имели возможности высказаться до конца и отразить свое революционное социалистическое миропонимание в легальном творчестве.
Такова, например, переписка В. Г. Белинского с его друзьями, закончившаяся гневным, принципиально выдержанным, революционным письмом к Н. В. Гоголю по поводу его книги «Переписка с друзьями». В этом письме Белинский писал: «...публика... видит в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от русского самодержавия, православия и народности»1 и, конечно, ничего подобного он открыто не мог сказать в своих легальных сочинениях, которые он печатал в различных столичных журналах.
Эпистолярное наследство, в котором отражаются жизнь, творчество и общественная деятельность писателя, приобретает особо важное значение. Подробно изучая эту эпистолярию с позиций современного марксистско-ленинского миропонимания, мы можем правильно оценивать эти интересные документы истории русской литературы и общественной мысли, отводя им должное — положительное или отрицательное — место.
Призывая всех помочь нам в деле публикации таких материалов, мы предлагаем вниманию читателей том «Летописей», специально посвященный Льву Николаевичу Толстому. В этом томе «Летописи» печатаются семьдесят два новых письма (кроме писем к Герцену) Льва Николаевича, собранных по всему свету в свое время Государственным Литературным музеем.
Среди этих писем читатель найдет некоторое количество, под которыми имеется ремарка, что они взяты из архива В. Г. Черткова. Считаю необходимым пояснить, что эти письма не принадлежат к основному корпусу огромнейшего архива А. К. и В. Г. Чертковых, который теперь хранится в главном своем фонде в Государственном музее имени Л. Н. Толстого Академии наук СССР. Письма, здесь публикуемые, взяты из другого источника.
- VI -
У В. Г. Черткова был хорошо организован в Англии около Лондона (Christchurch, Hants. Tuckten Haus) архив его издательства «Свободное слово». Он сохранялся, вместе со всем остальным архивом, в особом азбестовом домике, который В. Г. Чертков построил в стороне от жилых домов, чтобы обезопасить его в пожарном отношении. Дом имел специального хранителя.
В годы своей политической эмиграции, будучи выслан царским правительством из России, Чертков тщательно сохранял в замечательном порядке многие редакции многочисленных рукописей Л. Н. Толстого, а также огромную переписку Льва Николаевича с жившими в России и во всех странах мира его корреспондентами. После краха царского правительства В. Г. Чертков решил перевезти этот богатейший архив в СССР и поместить его в Государственном музее имени Л. Н. Толстого в Москве.
Через несколько лет, будучи директором музея имени Толстого, я обнаружил, что среди доставленного нет архива издательства «Свободного слова» А. К. и В. Г. Чертковых. Об этом я сообщил В. Г. Черткову. Он тотчас же снесся с хранителем азбестового домика в Крейсчерче в Англии и очень скоро получил от него ответ, что весь архив редакции издательства «Свободное слово» цел и находится в полном порядке и сохранности. В. Г. Чертков пожелал передать его в Государственный Литературный музей, находящийся в Москве.
В нескольких ящиках, при содействии нашего посольства в Лондоне, этот очень интересный архив был переправлен в Ленинград, причем капитан нашего парохода, сознавая культурную ценность перевозимого груза, ящики с архивом распорядился погрузить в свою каюту, желая их иметь всегда, как он сказал, «под глазами».
Ящики благополучно прибыли в Ленинград, откуда, в сопровождении специального лица, были доставлены в Москву и прямо с вокзала перевезены в хранилища рукописей Государственного Литературного музея. В этом архиве оказалось много интересных материалов, писем, статей, документов, рукописей и корреспонденций из России, которые в свое время со всех сторон посылались В. Г. Черткову для опубликования их в русской нелегальной печати, в журнале, листках и в сборниках «Свободное слово», издававшихся в Англии А. К. и В. Г. Чертковыми, а также во многих книжках и брошюрах, выходивших в этом же издательстве в 1897—1905 гг. Многие из этих весьма важных материалов не были еще опубликованы и подлежат рассмотрению и опубликованию. Среди этой массы материалов были обнаружены в подлинниках или в копиях никогда не публиковавшиеся письма Л. Н. Толстого, помещенные нами в этой «Летописи»,а именно: 1) письмо к Е. М. Ещенко (стр. 17); 2) письмо к Е. Н. Любичу (стр. 18); 3) письмо к Е. П. Свешниковой (стр. 19); 4—6) три письма к П. Г. Хохлову (стр. 20—23); 7) письмо к А. Н. Дунаеву (стр. 26); 8—9) письма к Е. И. Попову (стр. 28—29); 10) письмо к Н. Немолодышеву (стр. 30); 11) письмо к Н. В. Рейнгарду (стр. 32); 12) письмо к А. И. Аполлову (стр. 33); 13) письмо к А. В. Дольнеру (стр. 37); 14) письмо к неизвестному (стр. 38); 15) второе письмо к неизвестному (стр. 39); 16) третье письмо к неизвестному (стр. 40); 17—18) письма к А. Д. Погодину (стр. 41—42); 19) письмо к А. С. Зонову (стр. 43); 20) письмо к П. С. Алексееву (стр. 45); 21) письмо к П. Г. Ганзену (стр. 46); 22) письмо к А. А. Пастухову (стр. 48); 23) письмо к А. С. Буткевичу (стр. 50); 24) письмо к неизвестному (стр. 52); 25—28) письма к И. Ф. Гапгуд (стр. 60—62); 29) письмо к С. К. Гершельману (стр. 86); 30) письмо к М. Ефремову (стр. 87).
Таким образом мы видим, что из 72 писем Л. Н. Толстого, напечатанных в этой «Летописи», тридцать писем были получены из архива редакции «Свободного слова» (А. и В. Чертковых).
По датам можно видеть, что они относятся к разным десятилетиям жизни Л. Н. Толстого. Все они представлены в рукописных, машинописных или фотографических копиях. В. Г. Чертков поставил себе целью собрать все писанное Л. Н. Толстым, будь это романы, повести, рассказы, документы, философские, публицистические и религиозно-общественные исследования, а также и письма к множеству его корреспондентов, и в результате упорной и длительной собирательской работы накопил значительный архив.
- VII -
Все собранное В. Г. Чертковым по Л. Н. Толстому занимало несколько особо приспособленных, прочных сундуков, заказанных по специальному размеру, куда плотно вмещались рукописи в папках и переплетные тетради с копиями с них. Сундуки имели удобные крепкие ручки, за которые они поднимались при переноске. Стояли они, до устройства особого несгораемого домика из азбеста, всегда в кабинете В. Г. Черткова, у распечатанных и не запертых окон, которые на зиму не замазывались. Тут же лежали приготовленные прочные веревки. Обитателям дома дана была строгая инструкция: в случае пожара не брать никаких вещей, а всем дружно спасать драгоценные сундуки, спуская их на веревках в окна, если нельзя вынести, в случае же крайней спешки — просто выбрасывать их из окон. Крепость сундуков вполне позволяла это, ибо заказывались они в специальных мастерских и принимались после соответствующего испытания. С наружной стороны к окнам была всегда подставлена двойная пожарная лестница, чтобы в крайнем случае можно было проникнуть для спасения драгоценных рукописей, не входя в дом, через окна, если он будет охвачен огнем. Эта же лестница предназначалась и для выхода тех, кто во время пожара спасал бы рукописи Л. Н. Толстого.
Если Чертковым необходимо бывало выехать из дома на некоторое время, то для охраны рукописей и переписки Л. Н. Толстого всегда оставалось несколько человек, которые не имели права куда-либо в это время отлучаться. Они в случае несчастья должны были, не щадя себя, спасать драгоценный архив. Так фанатически-бережно охранял В. Г. Чертков все, что писал Л. Н. Толстой, который нередко обращался к нему за нужными справками для его собственных работ: здесь все было в правильном архивистическом порядке.
Публикуемые в «Летописи» письма, очевидно, были выделены В. Г. Чертковым из общего фонда писем для напечатания в изданиях «Свободного слова», что он, живя в Англии, не успел сделать. Вот почему эти письма в копиях остались в архиве издательства «Свободного слова», а не были подложены на свое место в основной фонд писем Л. Н. Толстого, собранный и сохраненный В. Г. Чертковым. Письма эти Гослитмузеем своевременно, согласно декрету правительства, были переданы в Государственный музей имени Л. Н. Толстого, где они и хранятся по сие время. Точные их копии, снятые еще тогда, когда они находились в хранилищах Гослитмузея, мы публикуем во втором выпуске «Летописей Государственного Литературного музея» (№ 12), посвященном Л. Н. Толстому1.
Кроме писем из архива редакции издательства «Свободное слово» А. К. и В. Г. Чертковых, мы публикуем также 42 письма, собранные нами в различных местах СССР и за границей.
Во всех публикуемых письмах Лев Николаевич касается самых разнообразных вопросов, связанных не только с его миросозерцанием, но также и с практической деятельностью его последователей или с теми, кто, в разные периоды его жизни, работал вместе с ним. Так, в письмах к военному и гражданскому тульскому губернатору П. М. Дарагану Лев Николаевич всемерно отстаивает пребывание у него в Ясной Поляне тех преследовавшихся полицией и III жандармским отделением студентов, которых он пригласил к себе в Ясную Поляну — одних в качестве учителей в устроенной им народной школе, других в качестве управляющих его имением. В письме к П. А. Оленину Толстой обсуждает его предложение создать журнал для крестьян и сообщает, что Сытин, купивший журнал «Сотрудник», как раз и предлагает заняться ему этим делом. Однако, благодаря тому, что Сытин гонялся более всего за наживой, Лев Николаевич высказывает опасение, что журнал этот не будет, чем должен и мог бы быть. В письме к Н. Л. Озмидову, крайне навязчивому и самоуверенному «толстовцу», Л. Н. в вежливой форме дает настойчиво понять, что его «писания», сочинения на разные так называемые «толстовские» темы — все сплошь плохи и что он от сотрудничества с ним решительно отказывается. Это письмо очень характерно для Л. Н. Толстого, показывая его отношение к тем, кто
- VIII -
считал себя его последователями. Нередко, утрируя, искажая и принижая мысли и высказывания своего «учителя», они так «популяризировали» и «излагали» его сочинения, что сам учитель приходил не только в смущение, но в отчаяние и негодование. В. Г. Чертков мне рассказывал, что после прочтения одного из творений, подобных озмидовскому, Л. Н. воскликнул, волнуясь: «если это так называемое толстовство, то я — не толстовец».
С особенным вниманием Лев Николаевич относился к письмам тех лиц, которые на деле доказали свою (приверженность к некоторым основным его идеям. Так, всем известно, что Лев Николаевич проповедывал пассивное сопротивление. Его проповедь в годы страшного царского гнета, гнета оголтелой дворянско-классовой военщины, поповщины, тайной и явной полиции, миссионеров, гнета жандармов и охранного отделения нашла своих последователей не только среди отдельных лиц, но и среди целых народных групп. Некоторые формы этого пассивного сопротивления приобрели значение политического протеста, выходившего из недр крестьянских народных масс и слоев разночинной интеллигенции, стремившейся «опроститься» и слиться в самой жизни и в труде с крестьянами. Разрозненные пространством, находившиеся под вечным надзором помещиков, земских начальников, попов, полиции, миссионеров, урядников, сотских, десятских, кулаков, кабатчиков, лавочников, мироедов и волостных старшин, — крестьяне должны были хранить накоплявшееся озлобление и ненависть к давившим их общественным силам — в себе самих, молчаливо, одиноко, тяжело. Лишь иногда вдруг вспыхивали они в так называемых крестьянских бунтах, которые всегда кончались страшными экзекуциями, избиениями, расстрелами, арестами, тюрьмами, каторгой и ссылкой на вечное поселение в далекую Сибирь.
Учение Толстого, этого провозвестника идеалов примитивного, ограниченного, патриархального крестьянства, политически не определившегося, проникая в народную массу, иногда будило по-своему чувство протеста и вызывало у наиболее смелых и решительных индивидуальные действия, которые всегда были заранее обречены на гибель. Вставший на этот одинокий путь борьбы с самодержавием и его властью всегда наперед знал, что он идет на ужасающие мучения, «на стражду», как говорили в народе, на верную погибель, страдальческую смерть или на тяжелую жизнь в каторге, в ссылке, в заключении в гражданских, военных или в монастырских тюрьмах, а также в дисциплинарных батальонах.
Однако Толстой был идеологом то̀й большей части крестьянства, которая «...плакала и молилась, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала «ходателей»...»1. Толстой не помогал организоваться этим массам, а звал их к отказу от активной борьбы.
Отдельные последователи Толстого отказывались выполнять законы о воинской повинности царского времени, отказывались платить подати, не почитали начальства и не повиновались ему. Еще Герцен рассказывает про подобный случай, когда крестьянин, встретивший императора Павла I при его переезде на почтовой станции, где царю меняли лошадей, не оказал ему никакого почтения.
«В Новгородской губернии в царствование Екатерины было много духоборцев... — пишет Герцен. — Их начальник, старый ямской голова, чуть ли не в Зайцеве, пользовался огромным почетом. Когда Павел ехал короноваться в Москву, он велел позвать к себе старика, — вероятно, с целью обратить его. Духоборцы, как квакеры, не снимают шапки; с покрытой головой взошел седой старец к гатчинскому императору. Этого он вынести не мог. Мелкая и щепетильная обидчивость особенно поразительна в Павле и во всех его сыновьях, кроме Александра; имея в руках дикую власть, они не имеют даже того звериного сознания силы, которое удерживает большую собаку от нападений на маленькую.
— Перед кем ты стоишь? — закричал Павел, отдуваясь и со всеми признаками бешеной ярости. — Ты знаешь меня?
— Знаю, — отвечал спокойно раскольник, — ты Павел Петрович.
— В цепи его, в каторжную работу, в рудники, — продолжал рыцарственный
- IX -
Павел. Старика схватили, и император велел зажечь с четырех концов село, а жителей выслать в Сибирь на поселение. На следующей станции кто-то из его приближенных бросился к его ногам и сказал ему, что осмелился приостановить исполнение высочайшей воли и ждет, чтоб он повторил ее. Павел несколько отрезвел и понял, что странно рекомендоваться народу, выжигая селения и ссылая без суда в рудники. Он велел синоду разобрать дело крестьян, а старика сослать на пожизненное заточение в Спасо-Евфимиевский монастырь; он думал, что православные монахи домучат его лучше каторжной работы, но он забыл, что наши монахи — не только православные, но — люди, любящие деньги и водку, а раскольники водки не пьют и денег не жалеют.
Старик прослыл у духоборцев святым; со всех концов России ходили духоборцы на поклонение к нему, ценою золота покупали они к нему доступ. Старик сидел в своей келье, одетый весь в белом, — его друзья обили полотном стены и потолок. После его смерти они выпросили дозволение схоронить его тело с родными и торжественно пронесли его на руках от Владимира до Новгородской губернии. Одни духоборцы знают, где он схоронен».
Далее Герцен прибавляет: «Я все это слышал долею от владимирского губернатора И. Э. Куруты, долею от ямщиков в Новгороде и, наконец, от послушника в Спасо-Евфимиевском монастыре»1.
Николай I в русско-турецкую войну, получив донесение, что какие-то мужики, взятые в солдаты, не хотят подчиняться приказаниям и стрелять (это были духоборцы) велел выгнать их в промежуток между русскими и турецкими войсками. Они смело вышли с торжественным пением и мужественно стояли, пока не были все убиты сквозным огнем.
В разные времена XIX в. такие одиночные выступления повторялись постоянно. Будущая история отметит эти по преимуществу крестьянские протесты, к которым с такой ненавистью и злобой относились царские правители, засекая на смерть колючим шиповником и шомполами посмевших отказаться от воинской повинности. Этим протестантам «отбивали печенки», бросая отказавшихся об каменный пол, сгнаивая в темных, холодных, морозных карцерах с каменными полами, почти без еды и питья и применяя все другие палаческие издевательства, которые только могло придумать обезумевшее и обнаглевшее царско-дворянское офицерство дисциплинарных батальонов, штрафных рот и военных тюрем, где царствовал полный произвол и террор, насилие и издевательство.
Толстой старался, в последние два десятилетия своей жизни, осуществлять на практике то, что он считал самым важным в своей «смиренческой» реакционной теории, теории крайнего индивидуализма и крайней пассивности.
В письме к А. И. Аполлову от 22 февраля 1890 г. он писал, что перед «человечеством стоит уже в упор... задача — осуществления в жизни христианского мировоззрения, вопросы собственности, войны, наказания, власти, проституции» (стр. 34).
«Начинают, кажется, люди делать попытки приложения к жизни того, что они исповедуют. Вот что занимает меня и на что я намерен посвятить оставшуюся мне, очевидно, очень небольшую частицу своей жизни» (стр. 34). В силу этого решения Лев Николаевич все более и более интересуется практической жизнью. Он знает, что в ряде мест печатаются нелегально и распространяются его наиболее политически острые и ярко-обличительные публицистические и художественные произведения; он не только знает это, но и сочувствует и даже помогает этой деятельности, о чем подробно рассказывает в «Летописи» одна из наиболее ярых и наиболее смелых его последователей Н. Е. Фельтен (стр. 468—520). Однако, когда Л. Н. приходилось узнавать, что его единомышленники, как, например, полубольной Хохлов, только бросают занятия в университете по идейным мотивам, он тотчас же пишет ему, предлагая глубже обдумать свое решение, не спешить и радуется, когда тот находит выход из создавшегося положения и тем самым «не огорчает» своего отца. То же самое и в других случаях: не поддержка, не укрепление в желании выполнить то
- X -
или другое решение, чтобы изменить свою жизнь, а расхолаживание, уговаривание еще и еще раз подумать о том, что ожидает, все решить лично самому, без совета других и пр. и пр.
Это постоянное сведение всякого принципиального дела на компромисс, на полудело поражало отсутствием решимости довести задуманное до конца, заставляло не делать то, что считалось нужным, важным и нравственно обязательным; это постоянное — на практике, в жизни — приспособленчество к обстоятельствам жизни крайне характерно для Л. Н. Толстого. Этой же нерешительностью все время была пронизана его личная жизнь последних трех десятилетий: намерение быстро ослабевало, всегда выручала уступка, оговорка, лишь бы никого не обидеть, поэтому всегда шел компромисс за компромиссом и никакого значительного практического осуществления своих намерений и решений не совершалось. И сам Толстой, и его последователи всегда тонули и всегда терзались в тине своих собственных противоречий. Лишь некоторые прямолинейные и принципиально выдержанные, особо крепкие духом люди, главным образом из народа, наименее находившиеся под влиянием учения Л. Н. Толстого, доходили до многих общественно-политических отрицаний своим собственным умом и чувством, не знающим разделения между мыслью, словом и делом.
Но все эти, подчас геройские, попытки имели самый малый общественно-полезный результат, ибо он пропадал вместе с самими протестантами, не желавшими стать на путь организованных коллективных выступлений. Сама природа этого нередко мученического протеста была такова, что он себя же обрекал на бесплодие, что являлось результатом социальных условий жизни неорганизованных крестьянских масс, классово раздробленных и рассеянных повсюду, вечно враждовавших между собой из-за самых мельчайших интересов мелких земельных собственников. Отображая все недовольство, робость, стремления и надежды менее всего организованного класса дореволюционного русского общества, вечно колеблющегося в своих общественно-политических желаниях и ожиданиях, учение Л. Н. Толстого, кроме критики современного общества и отрицания его устоев, практически не дало ничего положительного. «Толстовские идеи, это — зеркало слабости, недостатков нашего крестьянского восстания, отражение мягкотелости патриархальной деревни и заскорузлой трусливости «хозяйственного мужичка»1.
Политическая программа Толстого, определенно высказанная в памфлете «Царю и его помощникам», свелась к умеренному либерализму, значительно меньшему, чем даже у партии конституционно-демократической (ка-де).
Перед самой своей смертью Лев Николаевич сам разочаровался в основном способе, предлагаемом им для борьбы со злом — посредством так называемого непротивления.
Когда он, покидая тайно ночью свою любимую Ясную Поляну, оставляя измучившую его жену в полном одиночестве, стоял уже на крыльце, чтобы сесть в экипаж, он сказал: «Вот вам и непротивление злу». Эти характерные для Л. Н. слова мне были переданы тогда же одним из очень близких к Льву Николаевичу людей, искренне его любившим и всегда следовавшим за ним. И действительно, о каком же можно было говорить «непротивлении злу» другим, когда сам бежишь тайно, скрытно, без оглядки от того самого «зла», которое вот тут, рядом, за стеной, дремлет, чтобы вновь вспыхнуть каждую минуту и которое надо бы было — по своей идеологии, по своему пониманию жизни — терпеть и терпеть, тем самым выполняя свою собственную безжизненную теорию до самого последнего конца.
Жаль, что Лев Николаевич ранее не выполнил давнишнее решение расстаться с своей идейно ему враждебной и чуждой, когда-то любимой женой, которая вовсе не так была нервно больна, как хотят представить это некоторые исследователи. Она, несомненно, была поражена, но совершенно другим недугом, который Л. Н. прекрасно распознал: она была все время одержима до болезненности крайним своекорыстием, жадностью к деньгам и ко всякой собственности, вечным стремлением к
- XI -
стяжательству. Софья Андреевна была больна всеми самыми худшими предрассудками и стремлениями дворянско-помещичьей крепостнической, да еще к тому же титулованной, среды. Ее снедала погоня за собственностью, за постоянным увеличением и накоплением богатства. Она всегда хотела лишь одного, — чтобы Лев Николаевич был хорошим и доходным батраком в многочисленной семье для все бо́льшего и бо́льшего приобретения и увеличения доходов, денег, капиталов, земель, прекрасно зная, что власть денег в годы ее жизни была всеобъемлюща. Эту ненасытную жажду приобретательства, которая испепеляла ее душу, Софья Андреевна подкрепляла крайним своекорыстием большинства своих детей, ненавидевших отца (например, сын Андрей) за его политические разоблачения самодержавного и духовно-церковного обмана народа и беспредельной, самодурной власти представителей царского правительства и господствовавшей православной церкви. Конфликт между мировоззрением его жены — крайне черносотенно-дворянско-помещичьим и мировоззрением представителя и идеолога тяжело трудящегося, патриархального крестьянства существовал все последние тридцать лет, и, конечно, никакого лада, несмотря на все уступки и компромиссы со стороны воистину несчастного и многострадального в семейной жизни Льва Николаевича, не могло никогда быть. В его доме всегда шла замаскированная, еле сдерживаемая идейная и материальная борьба, которая и свела великого писателя земли русской в преждевременную могилу. Надо только как следует, вчитаться в эти простые и обнаженные во всей своей неприкровенной правде воспоминания современников Льва Николаевича, чтобы понять и почувствовать, в каком аду, всегда кипевшем отвратительной страстью собственнического своекорыстия и стяжательства, пришлось жить великому старцу свои последние годы. Ведь он не имел возможности не только спокойно и свободно написать свое проникнутое глубокой идеей завещание, но даже свою дневниковую книжечку, которую он вел только «для себя одного», он вынужден был прятать и носить за голенищем сапога. И его же жена, — делая у него ночные и дневные обыски, — все таки нашла способ выкрасть у своего «любимого мужа» эту заветную книжечку во время его кратковременного сна и тем самым причинить ему величайшее беспокойство, волнения и огорчение.
Записки современников, которые печатаются в «Летописи», подробно раскрывают всю обстановку жизни в семье Льва Николаевича, и теперь уже нельзя будет никому из тех, кто всегда желал поживиться за счет средств гениального писателя, говорить о том, что это частный семейный конфликт, до которого никому нет дела. Нет, это неверно, это неправда, это ложь. Весь этот так называемый «семейный конфликт», несомненно, имеет в себе идейный, общественно-политический смысл. Здесь приверженцы крупной частной земельной собственности, приверженцы старого режима, уничтоженного диктатурой пролетариата, Великой Социалистической Октябрьской революцией, хотели сломить великого Льва Толстого в его единоборстве за уничтожение частной собственности на деньги, на землю и на все другое имущество. Его несчастие, за которое он расплатился преждевременной смертью, — что он находился в анемичной среде своих друзей-толстовцев, которые не сумели вырвать его из кромешного семейного ада и тем оберечь его от всего того, что расшатало его здоровье и в конец подорвало его и без того слабеющие от возраста физические силы.
Л. Н. Толстой, несомненно, все-таки в одном победил: он, умирая, не сдался и самое дорогое свое, принципиальное он выдержал «стоя на смерть»: свое духовное наследство, все свои — изданные и неизданные — сочинения, он безвозмездно завещал всему миру, всему трудящемуся человечеству, не дав возможности своим физическим наследникам наживаться на том, что он писал кровью своего сердца. Этим завещанием он явил единственный пример среди писателей всех стран.
Так называемая «христианская» идеология крестьянской мелкой буржуазии и выразителя ее чаяний и интересов Л. Н. Толстого после Великой Октябрьской революции, уничтожившей основу этих и подобных им учений, почти совершенно перестала существовать за полной безжизненностью и абсолютной ненужностью в нашем современном общественном бытии.
Борьба со злом приобретает коллективный, сплоченный, патриотический характер, полный социалистического энтузиазма и содержания. Разительный пример этому новому
- XII -
могучему всенародному подъему в СССР дает четырехлетняя Великая Отечественная идейная война с агрессорами, небывалым своим размахом и истинным, невиданным никогда раньше геройством превзошедшая все, что до сих пор знает история.
Во главе с народом русским все население СССР отстояло священные рубежи нашего отечества от разбойного нашествия фашистов и освободило от рабства многие соседние братские народы, показав всему человечеству пример коллективной трудовой жизни, строящей свое благополучие на новых, истинно демократических началах.
Религиозно-нравственное учение и «христианская проповедь» Толстого и его последователей выброшены самой жизнью за борт истории. Призывы к так называемому «нравственному усовершенствованию», к «всеобщей любви», «непротивленству» оказались бесплодными, бессодержательными и решительно никому не нужными.
Мы не считаем нужным распространяться здесь о положительных и отрицательных сторонах писательской деятельности Л. Н. Толстого. Что можно еще прибавить к тому, что столь глубоко, с чувством искренней любви и негодования, высказал в свое время В. И. Ленин во всех хорошо известных его критических статьях, гениальных по своему проникновению в глубь и в сущность писаний и учения Льва Николаевича Толстого. Эти великие работы Владимира Ильича для всех нас служили и служат путеводной звездой в деле изучения великого литературного наследства гениального русского писателя Льва Николаевича Толстого.
Влад. БОНЧ-БРУЕВИЧ
30 ноября 1948 г.
Сноски1 В. Г. Белинский. Письма т. III, стр. 236.
1 Первый выпуск «Летописей» (№ 2) «Л. Н. Толстой» выпущен в свет Гослитмузеем в 1938 г.
1 В. И. Ленин. Соч. т. XII, стр. 333, изд. 3-е.
1 А. И. Герцен. Былое и думы, т. I, изд. 2-е, изд. «Academia», 1932, стр. 377—378.
1 В. И. Ленин. Соч., т. XII, стр. 334, изд. 3-е.