429
Ливадия. 5 февраля 1904 г.
Великий Князь Константин Константинович и Великая Княгиня Елизавета
Маврикиевна, князья Иоанн, Гавриил, Татьяна, Константин, Олег, Игорь, Георгий
Дорогие мои Душки!
Сердечно благодарю Вас за письма. Ты, Мусь, ведь ошиблась! Тетя Милица нас и не думала брать на молебен в Ялту. Она заезжала к нам до молебна с г<оспо>жой Пушкиной, с Сергеем и его воспитателем. Ты, Папа, совершенно прав. У нас очень много толков о войне. Но, по правде сказать, я часто думаю о Вас всех и о возвращении. Прямо страшно подумать, что делается там на востоке. Сколько гибнет народу. Меня прямо-таки поражает наглость японцев с немецким кораблем, на котором перевозили жен и детей офицеров. Напасть на совершенно невинных людей и стрелять в них, это не только ужасно, но прямо-таки дерзко. Затем, и наши не без халатности. Купец приезжает со своим слугой, в одном городе, название забыл, за ним ухаживают, а в это время {этот} его слуга, который оказался японским офицером, осматривает все, что у нас делается и ночью на наш флот делают нападение. Я не могу относиться к этому равнодушно. У нас уже распускаются почки у некоторых деревьев. Уже пахнет немного весною. Перед нашим домом, а до этого перед дворцом, народ, а на другой день городские школы, делали большие овации с портретом Царя, окруженного флагами и пением гимна, «Спаси Господи» и {его} с криками «ура». Простите,
430
пожалуйста, за маленькое, скучное письмо. Ужасно трудно писать. Пишу все, что в голову лезет. Уроки идут ничего себе. Только сегодня я не твердо знал французский урок, и не всегда бываю внимателен на арифметике. Например, Полковник мне говорил три урока подряд одну и ту же вещь, и я не запоминаю. Он сказал, что если я еще раз забуду, то он бросит со мной заниматься. Но это никогда не будет. Я уже постарался. Кажется, почерк уже становится сносный. Христос с Вами. Целую Кумушку и Крестника нежно, нежно.
+ + +
Ваш Иоанчик