275
С. Панафидино.1 июня 8. 1852.
Любезный друг мой, Петр Алексеевич! Не сердись и не пеняй на меня за мое отмщение, хотя и не писал тебе, но ты мог видеть из писем к Бороздину и Костылеву (которые ты, верно, читаешь; я уполномачиваю тебя читать всякую мою строчку), что я не забывал тебя. Но я опять стану к тебе приставать: как случилось, что ты заболел? Что именно у тебя болит, отчего твоя спина избита и как теперь твое здоровье? Коли сам не можешь писать, попроси Бороздина, он верно не откажет. Я рад, что и ты находишь хорошие стороны в Корнелии Александровиче, рад и потому, что это льстит моему самолюбию: я проводил с ним целые дни и не отставал от него все то время, как все его оставляли и все бранили; моя доверенность к нему не была малодушием и увлечением.
276
Но мне кажется, у него до сих пор еще нет определенной цели в жизни, хоть он уже укротил несколько кичливый дух свой. Неправда ли, у него есть чему позавидовать нам с тобою?
Что твоя переписка с Казановичем и Фаусеком? Навещал ли тебя Новиков и Собчаков? О Коссовиче несколько занимательных известий прочти в моем послед<нем> письме Костылеву. Этот неоцененный человек всегда мне сообщает свет и жизнь. Душа несказанно добрая. Знаешь ли ты прошедшую судьбу его до поступления в М<осковский> Унив<ерситет>. Он как-то раз проговорился мне. В полу русском городишке, на чердаке у жида, укрываясь от холода тайком жидовскими шубами, висевшими на чердаке, питаясь единственно од<ним> черным хлебом, который он делил на куски, и<бо> должен б<ыл> и тут соблюдать экономию, он с 10 р<ублей> асс<игнациями> прожил целый месяц и читал фран<цузских> классиков и Саллюстия.2 Судьба одна спасла его: потребовали из Москвы учеников, кончив<ших> в гимназии курс для поступления в каз<енные> студенты. Открыт б<ыл> конкурс и наш К<аэтан> А<ндреевич> изумил экзаменаторов обширностью познаний. Но если взять еще одну его сторону — его отношения к одной женщине, о к<оторой> никто почти не знает (не говори об этом никому) то и тут его характер является в красоте умилительной. Но довольно об нем. Мне больно было слышать, когда его осуждали за посещение Ростопчиной.3 Еще просьба: прошу Костылева убедительно выписать из XI т<ома> Пушкина то место, где он говорит о своих предках, прислать ко мне: здесь именно нет этого тома, мне необходимого.4 За тайну скажу, что у меня почти готова в голове статья «Детство Пушкина».5 Пожалуста, не говори об этом, а Костылеву скажи, что я сам ему услужу чем-нибудь за это. О, милый Бессонов, иногда Пушкин мне доставляет самые сладкие восторги. К сожалению, я не умею передавать их: мое рвение выразилось в сборе фактов, группировать их — вот мое теперь занятие.
Поклонись Каткову, передай ему мой неостывающий <нрзб.> хотя я до сих пор не могу его почитать совершенно правым перед Ст<епаном> Петровичем. Надеюсь непременно тебя обнять в начале августа: я пробуду в Москве целую неделю. Бог даст, ты, конечно, будешь тогда здоров, и мы повеселимся. Получил ли ты, наконец, мой Областной словарь и отосланы ли книги Крастелеву?
Я буду писать тебе с охотою о своем житье. К сожалению, я всегда увлекаюсь; хочу написать о моей теп<ерешней> обстановке а собьюсь на что-нибудь литературное, быть может, не для всякого занимательное. Таковы мои письма к Казано<вичу>, Борозд<ину>, Костылеву. Ведь я, мой друг, имею большую переписку. Присоедини сюда 4 лица домашних, Крастелева, Головиных, Коссовича, Бартенева (Ю. Н.)6 и, наконец, надо будет писать к Плетневу, меня обеспечившему недавно подарками Современника. Да еще за границу пишу к Шевич, да гр<афиня> Блудова7 тоже просила написать, разумеется, о своем племяннике. А Полторацкий, а Хомяков, а Шевырев (два письма я послал ему из Петербурга: не брани меня). Целый лес писем; потому ты на меня не сердись, что это короткое. Я эгоист и не прежде опять возьмусь за перо к тебе, как получив от тебя весточку или о тебе от Бороздина. Не горюй же, мой милый и выздоравливай.
277
Скажи: «Есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я».8 Конечно, ты не видишь здесь т<о>л<ь>к<о> одну фразу. Прощай. Тв<ой> П. Бартенев.