544

ИЗ АРХИВА МИРРЫ ЛОХВИЦКОЙ

Имя поэтессы Мирры (Марии) Александровны Лохвицкой (1869—1905), хорошо известное дореволюционному читателю, в настоящее время незаслуженно забыто и знакомо лишь узкому кругу специалистов и любителей поэзии Серебряного века. Лирика ее до сих пор не получила должной оценки, нечетким и противоречивым представляется и биографический облик самой поэтессы. «Среднестатистическое» литературоведческое представление о ней может быть сведено к полушутливой справке М. Л. Гаспарова: «сестра известной юмористки Тэффи, остроумная и здравомысленная мать семейства (по словам И. Бунина*), писала стихи о бурной страсти, снискавшие ей славу “вакханки” и “Русской Сапфо”. К. Бальмонт посвятил ей книгу, а И. Северянин чтил ее память с благоговейным восторгом»**.

Публикуемые документы дают возможность дополнить это представление и хотя бы отчасти понять и устранить кажущиеся противоречия в биографии поэтессы.

Архив М. А. Лохвицкой, хранящийся в РО ИРЛИ, Ф. 486, насчитывает 70 единиц хранения. В нем представлена почти исключительно деловая переписка: по большей части эпизодические, разовые письма издателей, редакторов и немногочисленных литературных знакомых. Ответы поэтессы находятся, в основном, в РГАЛИ. Лишь с несколькими адресатами у нее завязывается более-менее продолжительный диалог. Стиль ее писем отличается вежливой сдержанностью, но также — изяществом и тем, что отметил в ней Бунин — «милой легкой шутливостью».

Переписка выявляет весьма существенные личностные черты: в жизни Лохвицкая была человеком очень закрытым, замкнутым, застенчивым, не любящим или не решающимся много говорить о себе и тем более не желающим давать комментарии к своему творчеству. От этого и создается иллюзия полного разрыва между ее жизнью и поэзией. Между тем стихи ее в совокупности представляют собой лирический дневник, в котором автор делится самыми сокровенными своими переживаниями. Однако наиболее откровенные моменты, могущие дать читателю ключ к пониманию этого лирического дневника, остаются в записных книжках и рабочих тетрадях поэтессы (РО ИРЛИ).

545

В архиве сохранились всего три такие тетради, охватывающие период приблизительно с 1896 по 1901 г. В них представлены наброски и варианты стихотворений, по большей части опубликованных.

Биографическая канва, расцвечиваемая в лирике Лохвицкой, такова. Осенью 1891 г. в возрасте 22 лет поэтесса вышла замуж за Евгения Эрнестовича Жибе́ра — сына известного архитектора, профессора архитектуры, Э. И. Жибера. Е. Э. Жибер является адресатом многих, преимущественно ранних, стихотворений Лохвицкой, посвящением ему открывается первый ее сборник (1896). Судя по фотографии, на которой будущие муж и жена запечатлены вместе, поэтический образ молодого красавца с «огненночерными звездами» очей, доминирующий в раннем творчестве поэтессы, не так уж далек от оригинала. Правда, с какими чувствами молодые люди вступали в брак, понять довольно трудно. Некоторые стихи Лохвицкой указывают на какую-то другую любовь — несчастливую или неразделенную. Образ «черноокого красавца» словно бы двоится: одна линия отношений с ним завершается взаимностью и счастьем, другая — вечным ожиданием сурового «властителя», навсегда покинувшего героиню. Некоторый материал для размышлений на этот счет дает факт знакомства Лохвицкой с выдающимся исследователем Сибири и Дальнего Востока Николаем Львовичем Гондатти, в начале 1890-х гг. уехавшим на Чукотку.

Если верить мемуарному свидетельству Вас. Ив. Немировича-Данченко, на вопрос, любит ли она своего жениха, Лохвицкая решительно ответила «нет», хотя тут же прибавила: «А впрочем, не знаю. Он хороший... Да, разумеется, люблю. Это у нас, у девушек, порог, через который надо переступить. Иначе не войти в жизнь».* Нельзя, однако, не оговориться, что в своих воспоминаниях Немирович-Данченко обращается с фактами достаточно вольно.

На первых порах брак, очевидно, был счастливым, один за другим стали появляться дети: Михаил, Евгений и Владимир — родились до 1896 г., около 1900 — Измаил, и в 1904 г. — Валерий.

Примерно через год после свадьбы молодые переехали из Петербурга в Москву, до 1895 г. периодами жили также в Ярославле, в 1896 — первой половине 1898 гг. — только в Москве, осенью 1898 г. вернулись в Петербург насовсем. По роду занятий Е. Э. Жибер был, вероятно, инженером-строителем («инж.-арх.» — пишется в адресных книгах). Где бы он ни служил, его служба была связана с продолжительными командировками, порой длившимися по месяцам. Так что образ «рыцарской жены», покорно ждущей возвращения мужа из крестового похода, нередко возникающий в поэзии Лохвицкой, в любом случае имеет биографическую основу. По-видимому, эти длительные расставания с мужем, а также то, что скованная в завязывании новых знакомств поэтесса в середине 90-х гг. оказалась в своего рода вакууме, вне дружеского общения, привели к семейной драме, отнявшей у нее душевный мир и, несомненно, укоротившей ее век. На жизненном пути ее ожидало то, что сама она назвала искушением «полуденного часа».

Не позднее февраля 1896 г. Лохвицкая познакомилась с поэтом К. Д. Бальмонтом. Их сближение было предопределено общностью творческих принципов и представлений о назначении поэзии, но вскоре вспыхнула и искра взаимного чувства. С тех пор Бальмонт сделался основным адресатом всей любовной лирики Лохвицкой. В ее стихах он — «Лионель», юноша с кудрями «цвета спелой ржи» и глазами «зеленоватосиними, как море». Вопреки расхожему мнению, связывали поэтов не пресловутые

546

«близкие отношения», а «дальняя любовь», говорить о которой можно было исключительно в стихах. Встречались поэты нечасто: большую часть периода их знакомства Бальмонт находился за границей. Свой долг жены и матери Лохвицкая чтила свято, но была не в состоянии загасить вовремя не потушенное пламя. Мучительная борьба с собой и с «полуденными чарами», порывы страсти и приливы покаяния и составили содержание ее зрелой лирики. Стихотворные обращения поэтессы находят соответствия в творчестве Бальмонта (их стихотворная перекличка охватывает десятки, если не сотни, стихотворений), при этом с годами между ними растет и углубляется взаимное непонимание. Бальмонт придерживался совершенно иных взглядов на семью и брак, которые не считал препятствием к свободным связям «не для любви, для вдохновенья». После очередного отъезда поэта за границу в 1901 г. личное общение между ним и Лохвицкой, по всей видимости, прекратилось, хотя стихотворная перекличка, переросшая в своего рода поединок, продолжалась. Его натиску соответствуют ее мольбы, его торжеству — ее отчаяние, угрозам — ужас, а в ее кошмарах на разные лады повторяется ключевое выражение: «злые чары».

Последние годы жизни Лохвицкой омрачены частыми болезнями и хронической депрессией. Несмотря на успех у читателей, в литературном мире поэтесса чувствовала себя одинокой. Кругу модернистов она так и осталась чужда, приверженцы традиционного искусства, приветствовавшие ее первые стихи, все чаще упрекали ее за упадочность настроения, туманность содержания и вычурность формы. Единственным местом, где Лохвицкая была всегда желанной гостьей, были «пятницы» К. К. Случевского, однако отнести ее к числу завсегдатаев этих литературных собраний никак нельзя.

Еще тяжелее были ее внутренние переживания. Содержание последней из сохранившихся рабочих тетрадей показывает, что душа поэтессы буквально разламывалась надвое, разделяясь между стремлением к далекому возлюбленному и повседневными обязанностями хозяйки дома и матери семейства. На одной странице уживаются «гимны страсти и тоски» (в основном уже тоски, а не страсти) — и стихи, обращенные к детям, а также расчеты домашнего бюджета и списки «детского приданого», например: «распашонок 1 дюжина — 3 р. 40 к.; пеленок холодных ½ дюж<ины> — 4 р., тепл<ых> 1 ½ дюж<ины> — 7 р. 50 к., конвертиков 6 — 6 р., салфеточек 17 — 1 р. 50, одеяло флан<елевое> — 2 р.» (ф. 486, ед. хр. 1, л. 2), ласковая запись о своих малышах: «Дуськи, дуськи, дуськи, — здравствуйте, будибуди», — а рядом другая: «Дорогой, дорогой, я с тобою всегда!» (ф. 486, ед. хр. 1, л. 1 об.) Некоторые страницы тетрадей украшены изящными рисунками, выполненными самой поэтессой и являющимися иллюстрациями к ее стихам; с ними соседствуют неумелые каракули, сделанные явно детской рукой. О муже в письмах того же периода Лохвицкая упоминает холодно и отчужденно. Как складывались их отношения в жизни — неизвестно, в поэзии образ прежнего «черноокого красавца» трансформировался в палача и мучителя, которого героиня, тем не менее, не перестает любить, — впрочем, в поздних стихах очевидно, что это двойник другого возлюбленного (лирический герой Бальмонта в эти годы нередко отождествляет себя с палачом). IV том ее стихотворений, вышедший в 1903 г., подчеркнуто «бесстрастен»: стихи с призывами к возлюбленному, написанные к этому времени, поэтесса в него не включила. Предчувствие близкой смерти не покидает ее — уже в стихотворениях 1900—1902 гг. она мысленно прощается с детьми, завещая им христианские идеалы и поиски пути «в сады живого Бога».

В этом контексте посвящение ей бальмонтовского сборника «Будем как солнце» (1903), а точнее, цикла «Зачарованный грот» с его скандально известным «Хочу быть дерзким, хочу быть смелым...», выглядит, мягко говоря, большой бестактностью. Откликом на него явился V том стихотворений Лохвицкой, вышедший в начале 1904 г.,

547

в котором наиболее явно отразилось «нарушенное равновесие ее духа» (выражение И. Гриневской — см. здесь же ее воспоминания), метания между раем и адом, болезненные кошмары и «наваждения», создавшие Лохвицкой в модернистских кругах репутацию «вакханки» и «колдуньи».

Мирра Лохвицкая

В современных биографических справках обычно указывается, что причиной смерти Лохвицкой был туберкулез легких, однако ни в переписке, ни в некрологах эта болезнь не называется ни разу. Зато есть сведения, что поэтесса «угасла от мучительной сердечной жабы». На то, что у нее болит сердце, Лохвицкая жаловалась уже в письмах конца 90-х гг., но особенно резко ухудшилось ее состояние после рождения пятого ребенка, в декабре 1904 г. В 1905 г. поэтесса была уже тяжело больна и «с большим пессимизмом смотрела на свое положение». Летом на даче ей стало немного лучше, но в августе «болезнь ее настолько обострилась, что пришлось не только перевезти ее в город, но даже поместить в клинику, чтобы дать полный покой, не достижимый дома: <...> несмотря на то, что она была нежнейшей матерью, она не могла более выносить детского шума и крика. Последние дни ее жизни были сплошным мучением. Ни днем, ни ночью не знала покоя бедняжка от нестерпимо острых страданий, и наконец страдания эти приняли такой ужасающий характер, что пришлось прибегнуть к впрыскиваниям морфия. Под влиянием морфия больная и спала последние свои два дня... и так и скончалась, бессознательно заснула, не зная, что умирает...»* Лохвицкая

548

умерла 27 августа (9 сентября) 1905 г. на 36-м году жизни и похоронена на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

Вниманию читателя предлагается: ряд неопубликованных стихотворений поэтессы; переписка с А. А. Коринфским, А. Л. Волынским, В. И. Немировичем-Данченко, Т. Л. Щепкиной-Куперник, письма к Лохвицкой Н. Л. Гондатти, К. Д. Бальмонта, К. К. Случевского и его сына, поэта К. К. Случевскогомладшего («Лейтенанта С.»), А. И. Урусова, К. Н. Льдова и ее письма к журналисту А. Е. Зарину; стихотворные послания К. К. Случевского, К. Н. Льдова и Ф. К. Сологуба; воспоминания И. А. Гриневской с приложением писем к ней Лохвицкой; краткая автобиография поэтессы, подытоживающая ее творческий путь; заметка «Памяти колдуньи» — черновой вариант некролога, принадлежащий перу В. Я. Брюсова, а также стихотворение сына Лохвицкой Измаила, чья судьба явилась странным продолжением трагической истории его матери.