148

3

С. Петербург. 1836, Августа 7-е.

Помогите мне, любезный сын мой и друг, отвечать Вам на Ваше письмо; помогите откликнуться на слишком знакомый сердцу привет: сам я не в силах. Одна мысль, которая порхает, как птичка, одна только мысль, что я наконец вижу и читаю Ваши строки, привела меня в тупик. Елей небесный разливается по сердцу и по всему существу моему при чтении Вашего письма. Но прочитавши его, первым движением души моей было — принести премилосердному Богу искреннейшее, живейшее благодарение за Вашу свободу; и это курение мольбы, верьте, возжено было в самом чистейшем сосуде. Ах, мой сын и друг! Невыразимо, и про том неожиданно, порадовали Вы меня. Казалось, каждая буква ваша обмокнута была в мед или волшебство, каждая строчка составлена из лучшего сахара: что твои французские конфекты. Стократ спасибо Вам, ежели сказать за удовольствие, доставленное мне письмом Вашим, то это было бы осьмою долею меньше, чем ничто, стократ спасибо Вам за чистейшую радость, которую я чувствовал, которую я читал в движениях дружеского, сыновнего Вашего сердца. Пусть сам Бог утешает Вас на новой стезе жизни, сколько Вы утешили меня. Верьте, это будет не из последних молений моих у Престола в час воздеяния недостойных и грешных рук моих к Богу.

Итак, земной Херувим не стоит к тому на страже. Милосердием земного Божества пали твердыни, разделявшие Вас от живых⁴⁹. Есть за что, и это говорю по чистой совести, благоговеть пред Верховною десницею, прогневанною не до конца. Израиль праздновал некогда свою Пасху. Христиане празднуют свою, а Вы свою. О Пасхе Ветхозаконной сказано было в законе, что необрезанный не долен вкушать оной; и истинной пасхи Христианской не вкусит тот, кто не обрезан сердцем, т. е. предан порокам. Но к чему, скажите Вы, такая отвлеченность? Что общего у Вас с этою Пасхою и даже с обеими? Есть. Не погневайтесь, и Вы своею пасхою обязаны пользоваться благоразумно, с благодарностию к Промыслу небесному и земному, не сливая златых тельцов среди пустыни и, наконец, обновлением жизни вашей доказать, что Вы вполне достойны были изведения из

149

неволи. Простите, друг мой, ежели я, что называется, ни свет ни заря, а уже принялся за поучения. Этого требует порядок вещей и собственная Ваша польза. Притом, по привычке ли, по сердцу ли, по долгу ли, или по тому и другому, но так набита рука для духовной манны, что вот язык и чешется. Наша братия, с этой стороны, походит на помешанных в уме. У каждого из сих тотчас увидишь точку, на которой он помешался; но еще скорее узнаешь духовного в его слоге, пере, чувствах. Чтоб сократить и даже прервать эту нить беседы, я заключу ее не своим, а общим мнением: простительно делать ошибки, но исправлять их похвально. Но, в утешение падающим, я еще более скажу: нельзя соделаться праведником, не побывши грешником.

Десять лет — это чересчур много для утраты времени. Что делать? Но однакож, так или этак, мы их прожили. Знаю, ибо очень помню, что в Вас есть столько ума, дабы и малое сделать великим, и пространное сократить. Не увидим, не заметим, сын мой, как проживем мы и остающееся для нас время, вовсе не ведая, мало ль оно для нас или велико. Поверьте, нет ни малейшей разницы между двумя столетиями и двумя днями, проведенными на земли. Но есть, скажите Вы, разница в образе жизни. Согласен. И дабы одним разом испровергнуть всякое на сей раз возражение, я замечу Вам только одно, что Вам известно и без меня: тогда, коль глупому всего мало и всего недостает, мудрый, а паче Христианин, и в малом находит множе, и из самого неприятного извлекает что-то похожее не приятное, подобно как умный врач из самого яда извлекает надежду жизни. Живет иногда чистая радость и в безвестной хижине; и на ложах бархатных льются потоки слез, горьких и жгучих. Главное как распорядится человек с образом своей жизни.

Вы в десять лет протекших, говорите, часто беседовали со мною. Нисколько не сомневаюсь, и на сем основании могу уверять Вас, что и я со своей стороны не был безгласным Захариею. Так точно. Ежели бы умели говорить вещи неодушевленные, то Ваш образ, всегда передающий сердцу и оригинал, клятвенно подтвердили бы истину слов моих. Боюсь, не наскучить бы этому любезному лику моими частыми докуками. Говорят, сердце сердцу весть подает: ужели Вы, в эти десять лет, не подслушали отеческих глаголов моих? Нет: Вы должны их слышать, ежели бы слух Ваш заколочен был глухо-наглухо, ежели бы и ставни сердца Вашего были закрыты.

Статью о Вашей супруге и детях, со всеми желаниями, со всеми заключениями, отнесем — не в число решенных дел, в архив небесный. Напрасно станем доискиваться причины разделения: она в воле Божией. Видите, все жены, или почти все, последовали за своими мужьями: нечто неведомое останавливает Вашу на пути пламенных ее желаний. Не виден ли здесь перст Божий? А для чего это? Никакой мудрец не в состоянии Вам отвечать. Довольно с нас, что Провидение, к нашему же благу, и действия, и причины сокрывает в себе самом. Будем повиноваться. Положимся на время, а более всего на Бога. Почему знать? Литеры, по нашему иже и мыслете, по азбучному порядку не далеки друг от друга; по крайней мере — стоят в одной азбуке. Мужайтесь, сын мой, и не давайте духу Вашему падать. Страшитесь когда-либо стать поперек власти Божией.

В конце письма Вашего Вы желали прислониться к моему сердцу. О, мой друг! Вы никогда и не выходили, и не выйдете из него. Домашние мои обнимают Вас и, как нельзя больше, благодарят за добрую память. По мне — они Вам не

150

чужие, а по Вам у них лишний член в семействе. Простите, любезный мой Иван Дмитриевич. Скоро наступит время, в которое я особенно Вас помню. Да и можно ли забыть? как теперь гляжу на густой туман, налегший на землю. Поднесь как бы звенит в ушах колокольчик. Еще раз простите и по временам пишите ко мне, сколько будет возможно: бриллиантами обложу золотые слова Ваши. Не знаю, нужно ли ставить здесь мое имя? — и без того узнали бы Вы, что это пишет к Вам Ваш Духовник, до гроба душою и сердцем преданный Вам

Протоиерей Петр Мысловский