120

7

С. Петербург. 1829. августа 23 дня.

Знаю, милая дочь моя, что это письмо слишком зачерствеет, прежде нежели Вы его прочтете. Но случай столько благоприятен, что грешно было бы для меня не писать, тем более, что и сам я очень давно уже не писал к Вам, да и от Вас не имел ни строчки.

С чего же начать письмо? С вопроса: не сердитесь ли Вы на меня, что столь давно лишаете меня истинного удовольствия — читать Ваши любезные

121

строки? Вы скажите на это: за Вами очередь остановилась. Согласен. Но буде бы Вы знали, что есть на это чертовские препятствия, разумеется — от недосугов моих происходящие, то, верно, не стали бы вести означенной очереди. Бог свидетель, рад бы, по меньшей мере, раз в месяц писать к Вам, естли бы только была на то малейшая возможность. Что делать? Не живи так, как хочется, а живи так, как Бог велит. Впрочем, я верные всегда имею об Вас известия или здесь, или из Москвы. В последнее время я не мог не сожалеть об Вас даже до кручинушки сердечной, и если все то правда, что я слышал, то не могу также не пожурить Вас, друг мой сердечный, за Вашу неосторожность, следствием коей Вы сделались матерью — но без дитяти. Также не совсем хвалю Вас и за то, что Вы позволяете себе писать всякую всячину, иногда непростительную для себя, в другой раз обидную для кровных или для самого Прав<ительства>. Что тут доброго? Посудите о том с большим хладнокровием, которого Вам всегда почти не доставало. Ах, дочь моя, которую я еще более люблю в самой неосторожности ее! Поберегите себя и других многих. Поберегите злополучных! Знаете ли, что Вы, — Вы, их жены, можете и сделать их если не щастливыми, то конечно покойными, можете и ввергнуть в вящую бездну гибели. Притом не скрою от Вас, что и родные Ваши крайне сокрушаются на счет Вашей пылкости, и буде позволите сказать, даже опрометчивости. Простите мне, что я слишком откровенно с Вами говорю. Ежели Вы не утушили в себе детской ко мне привязанности, которая всегда меня столь много возвышала, то не должны трогаться советом отца. Не лишайте меня, друг мой, сего священного титла, ни права говорить все полезное Вам.

Так давно не писавши, столько есть различных материй для письма, что не знаем, за что и взяться. Ограничусь тем, что скажу Вам только о себе и о моем семействе. В продолжении нынешнего года, по милости Божией, все у меня было хорошо. Старший сын женился. Все остальные здравствуют. Ныне же летом я исполнил долг столько же священный, сколько и сладкий для моего сердца. Я со всем домом ездил к моему родителю, и усладивши старость его до высшей степени, наиболее усладился и сам. Не могу достаточно описать Вам тех радостей, кои вкусил я на моей родине. Перенеситесь Вы мыслию в лоно крови и родства, и тогда малое еще получите понятие о моем пребывании в отчизне.

Вот Вам новый товарищ в Вашем переселении22. Не имею нужды описывать доблести почтенной этой дамы: Вы сами скоро в том уверитесь на самом опыте, но я буду просить Вас принять ее в Ваше содружество и искреннюю приязнь. Живите друг для друга: и африканские степи не пустыня, если есть в них хоть одна душа, сочувствующая нам.

Прошу изъявить мое нарочитое почтение любезному супругу Вашему, а чрез него и Ивану Дмитриевичу23 и всем прочим. Скажите им, что я столько же помню их, сколько желаю, чтоб Господь не забыл Вас и их — не забыл вписать в великую книгу милосердия своего. Простите. Всегда был и всегда буду Вашим усерднейшим —

П. М.

3 октября.

Весьма кстати не отослал я еще письма моего к Вам, написанного в прошедшем месяце. Вчерась получил вновь Ваше письмо, любезнейшая дочь моя, от 11 числа августа, и сегодня спешу отвечать Вам. К Вам пишут все, а от меня —

122

нет, как нет. Причины объяснены, остается только уверить Вас, что впредь буду я поисправнее, чем доселе.

Благодарю Бога, милующего Вас насчет здоровья. Естли правду сказать — что же более и требуется для Вас в нынешней Вашей жизни? Ваше здоровье может поддерживать здоровье и друга Вашего. Ваше терпение будет и для него образцом и школою доброго же терпения. Не позволяйте, друг мой, себе никаких желаний, которые или не согласовывались бы с благоразумием, или заключали в себе единые химеры: мечта всегда кончится мечтой. Ищите существенности, т. е. награды, в точном исполнении долга Вашего. На всякое дело благое просите у Господа помощи, и Вы получите оную непременно. Молитесь Богу чаще и занимайтесь чтением Свящ<енных> книг, а преимущественно Евангелия и Псалтыри. Гусль Давыда удивительно как сладка, а наипаче во дни скорби и сетования. По всей правде — это небесная поэзия.

Вы отгадали радость мою издалека касательно величайшего снисхождения и пощады к нещастным24. Уверяю Вас, что это слово — радость — отнюдь не изображает еще всех ощущений души моей от беспредельной благодарности к Промыслу Небесному и Земному — сердце мое хотело выпрыгнуть при чтении письма Вашего. Слава Господу Богу! Слава и Царю великодушному и благосердному! Вот, друг мой, не исполняются ли надежды мои на милосердие Божие? Припомните, коликратно просил я Вас совершенно ни о чем не заботиться, предаться Святому Провидению? Сколько раз убеждал Вас к кротости, послушанию и равнодушному перенесению жребия своего? Упование, говорит Апостол, не посрамит, а слово Божие никогда не преходит без точного исполнения. Небо изменится, прейдет, но не слово Всемогущего. Молитесь к Нему пламеннее, полагайтесь на Него всеми силами души Вашей: может быть — почему знать? — скажу словами Евангелия: больша сих узрите.

С чувствами отца, не престающего любить чад своих, принял я от Вас, или, прямее сказать, чрез Вас изъявленное мне усердие из Острога. Это евангельская лепта для меня. Я пишу ко всем им с нынешнею же почтою. Между тем поручаю Вам передать особенное мое благожелание тем, о коих Вы упомянули в письме своем. При сих словах что-то хотел я сказать особенное, но — право — позабыл. Вы и они прочитайте недосказанное в моем сердце.

С Над<еждой> Николаевною я часто переписываюсь. Благочестивая жена сия крайне мне по сердцу. Ее уменье покоряться воле Божией есть нечто драгоценное. Она теперь в Рославле для раздела имения. Поездка Насти25 требовала сего размежевания. Я уверен, что Вы эту милую голубушку не раз прижмете к сердцу своему при свидании. Боже, не остави всех Вас!

Я здоров и мое семейство также. Все до единого из домашних моих свидетельствуют Вам не простое почитание. У них что-то больше на уме и на сердце. О себе в особенности скажу то только, что я с начала сего года надел уже очки, и без них ни пишу, ни читаю. По летам моим, казалось бы, еще рано знакомиться с сими пособиями глаз, но делать нечего. Лучше сквозь стекла или что другое видеть, нежели очи имать и не видети. О! Что надлежит до друзей моих: я узнал бы, увидел бы их и закрытыми глазами.

Наш Собор приходит к окончанию насчет исправления. Вся внутренность его облечена в чрезвычайное велелепие на счет щедрот монарших. Спаси Его Господь повсюду! Для успеха в работах мы должны были остановить на несколько

123

недель и богослужение. Не думайте, однакож, чтоб мне негде уже было молиться за Вас: олтарь молебный я всегда ношу в сердце моем!

Прощайте, дочь моя. Не брошу пера, дондеже паки благословлю Вы. Прощайте. Господь с Вами!