514
38
15 января 1915 г.
Дорогой Константин Федорович,
был очень тронут Вашим последним письмом. В унынии и тоске обращаются только к близким, а быть Вашим другом в унынии почитаю за радость, не потому, конечно, что это настроение любезно мне в Вас, а потому, что в такие минуты плотнее сообщаются люди. Последнее мне особо дорого теперь, ибо с грустью я стал замечать, что между нами будто бы пронеслась нежданно полоса отчуждения, столь чуждая всему тому доброму, что я чувствую к Вам. Спасибо. А на уныние плюньте и будьте добры. Неужели 12 праздников? Ах, как бы хотелось, чтобы они остались у Вас! Давно собираюсь с Вами поговорить — нельзя ли выключить из лавки древностей иконную часть и все то, что более или менее ценно, водворить на Ваши Ярославские стены. Ведь иконы попадаются все реже и реже, и если уж говорить о материальных выгодах, то Вы всегда или успеете воспользоваться на крайний случай, продавши иконы от себя, а в случае удачи, они так и останутся мирно пребывать на стенах. Что может быть лучше их и чище для русского сердца, и как сладка мысль — перенести в свой дом новгородских пенатов. Немедленно же отправляйтесь за Вологду и ищите пророков, это ведь Ваше давнишняя мечта — создать себе чин, а если есть праздники все, то и ненадолго до создания полного иконостаса. Я, конечно, никак не хочу этим пожелать Вам построения домашней капеллы, но знаете, я прихожу к тому заключению, что наши иконы без архитектурного размещения в иконостасном ряде утрачивают многое, поставлять их под стекла и рамы — это, значит, насиловать их природу, ведь часто «пророк», вынутый из чина, кажется нам неудачно вписанным в доску, а между тем это не так, а потому, если серьезно собирать иконы и если есть возможность, то в конечной цели надобно ставить себе задачей подобрать иконостас. А пока поздравляю Вас со всеми праздниками и желаю Вам пророков. В Вашем будущем иконостасе местной иконой будет, конечно, «Сретенье».
А теперь о делах. Я нынче посылаю предисловие к «Тути-намэ» и размещение первого пол-листа. Вы пишете, что Григорьев печатается. Как? А корректура мною еще ни разу не получена! Вероятно, Вы обмолвились. Достал я фотографию дома Григорьева и его редкий портрет, помещенный в «России» за 1899 год. Кроме того надобно снять портрет молодого Григорьева — Бруни в Третьяковской гал<ерее>, дома Полякова на Полянке, церковь Григория Неокессаоийского, и нельзя ли что-нибудь
515
найти старинной фотографии или гравюры вида Замоскворечья. Эти снимки необходимо дать, чтобы книга была любовна и хороша, а материально это не так уж обременит издание. Кое-что я уже сделал из примечаний, выяснил фамилию тех лиц, о которых Григорьев упоминает в автобиографии, не называя их. Как сбуду с плеч «Сказки Попугая» и «Аполлона», так тотчас же принимаюсь за жития и повести.
Скворцов кончил о Левицком, задержал я его, ибо советовал кое-какие места переделать. Тепин о Сурикове тоже кончил и читал мне, теперь исправляет, стало быть тоже скоро пришлет рукопись. И для Сурикова и для Левицкого снимки готовятся. У меня как-то невольно сосредоточилась вся махинация этих изданий, а потому я и сообщаю Вам обо всем, я в этом неповинен, и если Вы хотели всю инициативу в этом деле предоставить Скворцову, то напишите мне об этом, и я постараюсь уклониться, а то как бы не вышло неловкости. Кажется, пока все. Я кисну, и хотелось бы на несколько деньков проветриться. Павел Павлович приедет в конце января, а Ник<олай> Мих<айлович> пока жив, здоров и более или менее в безопасности, т. е. в тылу. Крепко жму Вашу руку, дорогой Константин Федорович, и жду Вас самих или писем.
Любящий Вас Павел Сухотин
P. S. А вот нижайшая просьба: нельзя ли мне через кого-нибудь Вашего антиквария достать плохонькую конторку, ибо она необходима мне по случаю геморроя, от боли иногда приходится стоя читать, а писать никак без конторки не устроишься. Хотелось бы старенькую, но совсем дешевую, иначе придется покупать самого канцелярского вида.