255

62

ПРОТОКОЛ

1920 года сентября 13 дня судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Париже (во Франции) в порядке 443 ст. уст. угол. суд. допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, и он показал:

Борис Владимирович Свистунов, 36 лет, дворянин, временно проживаю в г. Париже, rue des Saints Pe’res, 64.

Я — офицер Генерального Штаба, полковник. Я участвовал в европейской войне, будучи старшим адъютантом штаба 56 дивизии, а затем помощником старшего адъютанта штаба Особой армии.

Приблизительно через месяц после переворота¹⁰⁸ я был эвакуирован с фронта как больной и проживал некоторое время в Саратове. Осенью 1918 года я уехал из Саратова в Москву, а затем в Киев. Во время гетманства¹⁰⁹ я принял назначение помощника начальника миссии Красного Креста и был отправлен в Берлин для устройства русских военнопленных, бывших в Германии. В Берлин я приехал в январе месяце 1919 года и жил там до последнего времени.

Проживая в Берлине, я имел там общение с немецкой военной средой и общественными силами национальных немецких партий. В беседах с немцами, в моих наблюдениях я старался выяснить некоторые вопросы, интересовавшие меня с точки зрения наших русских интересов.

Мое пребывание в Германии не дало мне никаких данных для суждения по вопросу о том, принимали ли немцы какие-либо меры, чтобы вызвать у нас февральскую революцию. Пребывание на фронте давало мне основания думать, что они вообще боролись с нами пропагандой, внушая нашим солдатам пацифисткие идеи. В их прокламациях проводились идеи: ни германский, ни русский народы не желают войны. Ее не хочет и Царь. Войны хотят Николай Николаевич и правительство, поступающее так в угоду Англии.

256

Но они не пытались скрывать и сами признавали, что они воспользовались нашей революцией в целях уничтожения фронта и развала России как боевой единицы. Преимущественно этих целей они достигали через большевиков, сознательно работавших в таком направлении.

После Брест-Литовского мира, в котором сами немцы вовсе не видели чего-либо постоянного, твердого, определенного, не подлежащего никаким изменениям, они скоро поняли, какую опасность для самой же Германии представляет большевизм как социальное осуществление известных начал. Военные круги, руководившие борьбой с Антантой, стали опасаться, что для продолжения войны на Западе большевизм в России опасен для самих немцев в Германии как социальная зараза, способная обессилить их собственный тыл. Тогда у немцев возник план, имевший сторонников в среде их высших военных чинов. Он предполагал быстрое наступление внутрь России значительными силами, чтобы в короткий срок свергнуть большевиков, помочь возникновению в России нового правительства и заключить с ним в отмену Брестского новый мир, который бы удовлетворил обе стороны. Они ожидали от такого плана следующих выгод, кроме самого уничтожения большевизма: возникшее при их содействии правительство России заняло бы в их борьбе с державами Согласия благоприятный для них нейтралитет, а это дало бы им возможность взять все их силы с русского фронта, где они все же продолжали держать войска, и бросить их исключительно на Запад; кроме того, это дало бы им возможность получить в России неисчерпаемый источник всяких материальных ресурсов, столь нужных им для продолжения борьбы на Западе. В результате такое положение сулило им если не победу на Западе, то хороший мир с союзниками.

Но план этот не был принят цивильными элементами, стоявшими у власти. Они сумели убедить Императора отвергнуть его, и было принято решение оставить Россию в том виде, в каком она была, и кончать войну на Западе сильным ударом.

Я удостоверяю, что на основании моих наблюдений во время моего пребывания в Германии у меня образовался именно такой определенный взгляд. В этом отношении Вам, быть может, осветит эти обстоятельства Александр Иванович Гучков, видевшийся в Германии с некоторыми весьма ответственными лицами: известным генералом Людендорфом, творцом Брестского мира Гофманом, и адмиралом Гопманом.

План уничтожения большевиков вооруженной силой, как мне кажется, не оставался у немцев только в стадии предположений. Я слышал от многих лиц из их среды, что для похода в Россию у них было готово определенное число дивизий. Этим наступлением должна была открыться летняя кампания 1918 года. Следовательно, обсуждение такого плана, вообще разработка его, вероятно, имела место в конце зимы — начале весны 1918 года.

Я не знаю, каким именно немцы представляли себе будущее правительство России, которое должно было при их помощи заменить большевистскую

257

власть. Но учитывая их психологию того момента, я думаю, что вряд ли они его представляли себе республиканским.

В самой России в конце зимы — начале весны 1918 года соотношение общественных антибольшевистских сил было следующее. В Москве в указанное время существовало две антибольшевистских группы: “Союз возрождения” и “Национальный центр”. С партийной точки зрения, в “Союз” входили кадеты и партии левее их; в “Центре” были некоторые кадеты и группы, стоявшие правее их. Обе группы понимали, что для свержения власти большевиков необходима помощь извне. Но “Союз” стоял на союзнической платформе, а “Центр”, не веривший в эту помощь, стоял на немецкой платформе. Его члены (“Центра”) вели переговоры с немцами, интересы и власть которых представлялись в то время в Москве Мирбахом.

Соглашения с немцами не последовало. Их ответ, записанный кем-то из лиц, ведших с ними переговоры (вероятно, запись была сделана после самого факта переговоров), мотивировался так: мы не видим гарантий в прочности вашего будущего правительства для наших интересов. Ваше правительство, если мы вам поможем уничтожить большевиков, не будет поддержано интеллигенцией, так как “сливки” вашей интеллигенции — кадеты не желают идти с нами. (Как известно, по этому именно вопросу в среде кадетской партии образовался раскол, и один из вождей партии Милюков коренным образом разошелся тогда с большинством.) Таким образом, переговоры с немцами, которые велись некоторыми из членов “Центра”, ни к чему не привели, и одной из причин этого, как указывали немцы, был раскол в среде кадетов. Были ли при этом немцы искренны, я не знаю. Может быть, конечно, были и другие причины, не могу сказать.

Я также не могу сказать, от кого именно исходил почин переговоров с ними. Но как будто бы чувствуется некоторая связь между переговорами с ними в Москве, с одной стороны, и их собственным планом уничтожения большевиков, с другой.

Я не могу назвать Вам никого из тех лиц, которые вели переговоры с немцами в Москве¹¹⁰. Я не желаю называть также никого из тех лиц, которые входили в указанные мной антибольшевистские группы, так как полагаю, что, ввиду условий времени, это, быть может, пагубно отразится на их благополучии.

Находился ли в какой-либо связи факт перевоза Государя из г. Тобольска с планом немцев уничтожения большевиков и с группировкой антибольшевистских групп в Москве, я не знаю и ничего по этому поводу Вам рассказать не могу.

“Национальный центр”, конечно, был группой монархической. Мнения его членов дробились: одни стояли за признание акта отречения, другие его совершенно отрицали, указывая, что акта отречения не существует, третьи признавали отречение Императора, но не признавали Его отречения за Наследника.

258

Будучи в Берлине, я познакомился там приблизительно в январе — феврале 1919 года с офицером Сергеем Марковым. По имевшимся у меня сведениям, он был корнет Крымского полка, шефом которого была Государыня Императрица. Из себя он был такой: лет 26 на вид, среднего роста, коренастый, темный шатен. Он мне говорил, что он находился с Императором в общении, когда Он находился в заключении в Тобольске или Екатеринбурге; кажется, он что-то упоминал и про Тюмень, но хорошо этого я не помню. Он говорил о том, что везет письмо от Императрицы кому-то из родственников. Марков уверял, что вся Царская Семья жива. Я положительно знаю, что он прибыл в Берлин из Киева. Я положительно знаю, что в Киеве он проживал под именем Краузе. Он был у немцев на привилегированном положении по сравнению с другими русскими офицерами. Впрочем, он, как мне помнится, был у немцев переводчиком. На меня лично Марков произвел впечатление не особенно солидное и поэтому не внушал мне особого доверия. Он себя называл и, вероятно, действительно был монархистом совершенно определенной немецкой ориентации.

Показание мое, составленное в двух экземплярах и в обоих мне прочтенное, записано с моих слов правильно.

Полковник Генерального Штаба Борис Владимирович Свистунов

Судебный следователь Н. Соколов