- 338 -
РЕВОЛЮЦИЯ 1905—1907 гг.
ГЛАЗАМИ КАДЕТОВ(Из дневников Е. Я. Кизеветтер)
Автор публикуемого дневника Екатерина Яковлевна Кизеветтер — жена известного историка, профессора Московского университета, деятеля ЦК кадетской партии Александра Александровича Кизеветтера. Урожденная Фраузенфельдер, она происходила из обрусевшего немецкого рода. Гимназия и всестороннее домашнее образование сделали из нее образованную женщину, а пытливость ума и чувство гражданственности пробудили интерес к общественной жизни.
Первый муж Екатерины Яковлевны — А. А. Кудрявцев был воспитанником Московского университета. Вместе с Кизеветтером они обучались у П. Г. Виноградова, затем преподавали в Лазаревском институте восточных языков, были близкими друзьями. Смерть Кудрявцева в 1893 г. в тридцатилетнем возрасте была большим потрясением для его родных и близких. «...Для меня как будто перевернулась одна и началась другая страница моей жизни, — писал в своем дневнике Кизеветтер, — исчезла опора... С Кудрявцевым я слился душой... Кудрявцев умер, оставив мне в наследство нового друга — свою жену. Мы нравственно нуждаемся друг в друге»*.
В 1894 г. состоялась свадьба Кизеветтера и Кудрявцевой. Кизеветтер взял на себя воспитание двух ее детей — Всеволода и Натальи. Первый стал впоследствии профессором математики в Московском университете, а вторая — учительницей. Через год родилась их общая дочь — Екатерина, которая и поныне живет в Праге. Ко времени женитьбы Кизеветтер готовился под руководством В. О. Ключевского к замещению профессорской кафедры в Московском университете, сдаче магистерских экзаменов. Проявившиеся уже на подготовительных лекциях ораторский талант, красочный и чистый русский язык, логика мышления сразу были отмечены слушателями и сослуживцами. Впоследствии П. Н. Милюков причислял Кизеветтера к числу наиболее последовательных и талантливых учеников В. О. Ключеского**. «Самые его достоинства и таланты, — писал Милюков о лекциях Кизеветтера в одной из статей, — невольно влекли его к подражанию нашему несравненному Василию Осиповичу»***.
Научная работа, по собственному признанию Кизеветтера, составляла главный смысл его жизни. Его магистерская и докторская диссертации — «Посадская община в России XVIII столетия» (1903) и «Городовое положение Екатерины II» (1909) — поглощали много времени и были созданы при помощи и участии Екатерины Яковлевны. Кизеветтер готовил себя к преподавательской и научной карьере, но события начала XX века внесли существенные коррективы в судьбы людей его поколения, выработав особый тип русского интеллигента. Не случайно, многие крупные ученые становились и известными политиками.
В 1905 г. Кизеветтеры активно включились в общественно-политическую жизнь. Александр Александрович принимал участие в обсуждении программы журнала «Освобождение», сотрудничал в «Русской мысли». Близость основных программных установок обусловила его сближение с П. Б. Струве. Последний, бывая в Москве, часто останавливался у Кизеветтеров. В 1906 г. супруги вступили в партию кадетов. На втором ее съезде в январе 1906 г. Кизеветтер был избран в состав Центрального комитета. Он принимал участие в организации московского губернского кадетского
- 339 -
комитета, участвовал в районных собраниях комитета партии у Вернадских*. В политических спорах родилась брошюра Кизеветтера «Нападки на партию Народной свободы и возражения на них» (1906). По выходе Манифеста 17 октября он написал листовку, в которой выразил недоверие царским обещаниям. В ходе выборов во II Государственную думу им совместно с В. А. Маклаковым было создано своего рода пособие для кадетских ораторов, получившее название «кизеветтеровского катехизиса».
Е. Я. Кизеветтер. 1910-е гг.
Активное участие Кизеветтера в общественной жизни 1905—1907 гг. сменилось отходом от политики, погружением всецело в научную работу. Февраль 1917 г. всколыхнул утраченные было надежды на создание правового парламентского государства. 3 марта Екатерина Яковлевна записала в своем дневнике: «...Не сон ли все, что произошло. В три дня все сметено, все! От старой власти ничего не осталось... Сейчас последнее сообщение по телефону из „Русских ведомостей“. Розенберг сообщает: „Николай II отрекся от престола“... Саша сидит и торопится писать воззвание от комитета партии Народной свободы...»**. Факт отречения Николая II Кизеветтер оценивал как величайшую дату в истории страны. Политическая деятельность А. А. Кизеветтера в это время была достаточно активной. Он выступал в печати в защиту конституционной свободы, осуждал большевизм и его программу, присоединил свой голос к сторонникам доведения мировой войны до победного конца. В новых условиях Кизеветтер признавал парламентскую республику единственно возможной формой политического правления, которая может противостоять единоначалию и тирании. От лица своих единомышленников
- 340 -
Кизеветтер требовал установления парламентского контроля за внешней политикой страны. Лозунг продолжения войны он обосновывал необходимой заботой о будущем России. Кизеветтер опасался, что в случае победы Германии Россия может лишиться своего былого экономического могущества и политического влияния на мировую политику*. Кизеветтер выступал против коалиции Временного правительства с социалистами, узурпации этим правительством прав Учредительного собрания. О его популярности в партии свидетельствует тот факт, что из 66 выбранных в мае 1917 г. членов ЦК Кизеветтер по числу голосов занял 17-ое место вслед за В. И. Вернадским, П. Н. Милюковым, А. И. Шингаревым, М. М. Винавером**.
После Октябрьской революции кадетская партия была запрещена. Часть кадетов ушла в подполье, часть выжидала, стремясь осмыслить происходившее. Кизеветтер всецело погрузился в просветительско-преподавательскую деятельность. С 1918 г. как члена кадетского ЦК его трижды арестовывали, а в 1922 г. с большой группой интеллигенции выслали из страны. После кратковременного пребывания в Германии, семья Кизеветтера перебралась в Прагу. Александр Александрович читал отечественную историю в Русском юридическом институте, Народном университете, Карловом университете, возглавлял Русское историческое общество, участвовал в общественной жизни русской колонии, продолжал научную деятельность.
20 марта 1924 г. умерла Екатерина Яковлевна. В последние два года она тяжело болела, у нее был рак. Сделанная в Берлине операция не содействовала выздоровлению. «Ничего не помогло, — писала Наталья Кудрявцева М. В. Вишняку 8 апреля 1924 г., — мама очень мучилась, особенно последние две недели. К счастью, мы не отправили ее в больницу, как советовал врач, а ухаживали за нею сами, все втроем... Ей очень хотелось умереть во сне, так и случилось»***. Александр Александрович пережил ее на девять лет. Он умер в 1933 г. Оба они похоронены на Ольшанском кладбище.
Дневник Е. Я. Кизеветтер сохранился в форме подневных записей или записей за несколько дней и охватывает период с декабря 1905 г. до отъезда за границу в 1922 г. Он отражает события, свидетелем которых была сама автор и записанные со слов А. А. Кизеветтера.
Выбранная для публикации часть дневника Е. Я. Кизеветтер, посвященная событиям 1905—1907 гг., сохранилась наиболее полно****.
1905
12 декабря. Сегодня все еще продолжается. Ночью слышались раскаты выстрелов. С утра стали рассказывать разные страсти: будто восставшие добираются до барона Будберга1, который живет против нас, и чуть только появятся попытки напасть на его дом, как нашу Моховую атакуют войсками. Заведующая нашим домом прислала просить, чтобы Всеволод2 никуда не выходил и не принимал бы товарищей. Вчера из другого дома нашего Общества на Плющихе, говорят, или кто-то выстрелил в солдат, или бросил бомбу из окна 4-го этажа, и дом подвергся расстрелу. Пули залетали в квартиры 4-го этажа.
В 12-м часу мы отправились в Охотный за припасами. Вследствие забастовки, подвоза нет. Того и смотри останется Москва без съестных припасов. В мясных все говорят, что сегодня продают последнее мясо (повысили на 7 коп. на фунт: с 17 коп. <до> 23 коп.), а завтра лавки закроют. У Смирнова3 есть и масло и молоко, которое вдвое продается дороже. И это все раскупается.
- 341 -
У Манежа кругом стоят часовые (по одному с прохода) и никого мимо не пропускают. Чтоб попасть в Охотный, надо пройти Александровским садом.
Часа в два мы с Сашей пошли на Арбат. С утра все говорили, что на Арбате страсть что делается — баррикады, стрельба. Пока мы шли, все время доносились пушечные раскаты. Встречные говорили, что на Арбате тихо, а стреляют за Пречистенской заставой (фабрика Прохорова). Дошли до Арбатской площади, повернули по Арбату. Жутко! Движение все прекратилось. Магазины все до одного заколочены ставнями. На протяжении от Арбатской площади до церкви Николы Явленного — три заграждения: два проволочные поперек улицы и одна баррикада. Рабочих у баррикад не видно. Еще баррикада у входа в Афанасьевский пер. Навалены столбы, решетки (должно быть, выломаны из окон), доски, водружено красное знамя. Жалкий маленький лоскуток. Войск нет. Там и тут стоят кучки людей и обмениваются слухами. Мы повернули по Афанасьевскому пер. к бабушке и беспрепятственно дошли до их Власьевского пер. Доро́гой обратила внимание на одну сценку. Крошечный гимназистик тащит с трудом салазки. Двое рабочих, идя сбоку, поддерживают громадный сколоченный деревянный щит. Куда это везут его? Интересно, для баррикады ли?
Пришли к нашим. Аня4 подняла крик, визг: как дошли, живы ли, целы ли, как доберемся до дому? и т. д. Сейчас же передала нам «из самого достоверного источника», что у нас на Моховой и на Знаменке — баррикады, и мы теперь домой вернуться не можем. Мы ей объясняем, что мы только что с Моховой, что нет ни единой баррикады. Она ничего не слушает: вернулся сейчас сын их Катерины5 и своими глазами видел. Мы сидеть не стали, решили идти домой. На дворе встретили их хозяина. Он «из самого достоверного источника» сообщил, что убито 8 000 восставших, а из войска — ничтожное количество. Между тем, мне вчера сообщали тоже «из самого достоверного источника», что убито бомбами масса войска. Собирают убитых по ночам пожарные. Вчера ночью я видела, как ехали пожарные мимо нас: без труб и машин, но с факелами.
Вернулись домой беспрепятственно и благополучно мимо храма Христа Спасителя. <Там> как-то спокойнее, на революцию непохоже: нет баррикад, движение не прекратилось, едут извозчики (почему-то некоторые извозчики сняли свои суконные армяки и ездят в одних тулупах), по тротуарам довольно много пешеходов, встречаются даже с детьми, должно быть, гуляют. Ни на Моховой, ни на Знаменке, ни на Воздвиженке нет ни единой баррикады — я нарочно прошла туда и сюда. Вот красноречивый пример ложности слухов «из достоверного источника». На улице тьма — электричество забастовало, а газ экономят. Ни одного извозчика. Виднеются редкие пешеходы. Сейчас прошли солдаты. В течение дня мимо наших окон то проходят солдаты, то скачут драгуны. Вчера провезли две пушки. Матрешин5 муж работал в субботу у портного (в теменьке, чтобы его не увидали и не сняли), в обед ходил на Страстную площадь, говорит, масса убитых, одеты все хорошо, хорошие пальто, шапки. Сегодня он проходил Спасо-Песковским пер. Говорит, там стрельба. Стреляют войска и полиция во всех проходящих. Городовые будто засели под крышу и стреляют оттуда. Я спрашивала, не слыхал ли он от товарищей-рабочих, как началось вообще столкновение. Он говорит, что все говорят, что на Тверской бросили рабочие бомбу в проходившее войско. С этого и пошло. Сегодня уже третий день борьбы. Чем кончится? Нет ни единой газеты. Продают только петербургское «Новое время»6 по 20—30 коп. за <номер>. Саша не купил, говорит, наживаются на трупах.
Вчера было у Вернадских собрание районной группы конституционно-демократической партии7. Толковали об устройстве санитарных пунктов для раненых, но, оказывается, раненых не отпускают по частным домам. Почему?
- 342 -
Очень много, долго и бестолково говорил один член о посылке к государю депутации. Сколько ему ни возражали, он все настаивал, пока его не спросили: «Да на чем же поедут? Поезда не ходят». Тогда тот ответил: «А!» — и замолк.
Н<аталья> Е<горовна>8 вчера была в отчаянии. Ее сын ушел с утра и неизвестно куда. Сегодня не удалось узнать, вернулся ли он? — Телефон не действует.
Сегодня мы с Сашей вспоминали прошлый декабрь. После наступления «осенней весны» прошлого года, после 30-го ноября (думские постановления), после всех резолюций, где в один голос громко заявляли о необходимости «всеобщего, равного, тайного, прямого» — все ждали объявления конституции, ждали изо дня в день. Саша собирался ехать в Петербург для занятия в архивы. Я все просила подождать, чтобы вместе пережить обнародование конституции. Наконец, подошел день 6-го декабря. Была какая-то уверенность, что в этот-то день и обнародуют манифест. Накануне, 5-го были стычки молодежи с войсками, стычки глупые, детские демонстрации с красными лоскутками. 6-го получаем газеты — манифеста ни признака. Я испытала страшное, горькое разочарование. Вечером Саша уехал в Петербург. 12-го вышел манифест, но не о конституции: какие-то расплывчатые обещания, которые, впрочем, поддели на удочку легковерных вроде меня9.
13 декабря. И сегодня стреляли. Вчера вечером мимо наших окон проскакали солдаты и пушки по направлению к Манежу. Я высунулась из окна — на темном фоне неба пламенело зарево где-то далеко-далеко вправо от нас. Говорят, что горела Прохоровская фабрика.
Сегодня на улицах расклеены обязательные постановления генерал-губернатора. На основании Правил о чрезвычайной охране10 воспрещается жителям выходить из дома после 9-го часа вечера, тех же, кто выходит после 6-ти (до 9 вечера) будут обыскивать и при нахождении оружия, подвергать строгому взысканию. Наказания что-то строгие. Строго запрещается открывать форточки и окна с наступлением вечера (указывается на то, что из многих домов бросали в войска бомбы и стреляли). За порчу телеграфных столбов (для баррикад) виновные подвергаются чуть ли не смертной казни. Захваченные на месте преступления (при рубке столбов) будут тут же обстреливаться. Скопление народа тоже будет рассеиваться ввиду того, что «мятежники часто стреляют под прикрытием таких толп».
Сейчас на нашей Моховой ни души. Днем тоже движения мало, особенно мало езды; пешеходы еще двигаются по улицам, интересуясь, очевидно, происходящим: читают постановления, смотрят на баррикады. Баррикады солдатами разрушаются. На Арбате сегодня видела костер из вчерашней баррикады: все собрано на середину улицы и зажжено. Магазины все также заколочены. На углах стоят кучки (вопреки запрещению) глазеющих. Появились и извозчики. Одного видела: ехал с седоком мимо горящего костра-баррикады. Издали доносились выстрелы, говорят, где-то на Садовой стреляли. Потом, пока гуляла с Катей11 в архивном саду, тоже слышала выстрелы. В саду было много детей с родителями*, с гувернантками. Дети катались с горы, болтали со взрослыми. Вообще все были веселы и спокойны, как будто ничего не происходит особенного.
Сегодня Саша был в комитете конституционно-демократической партии. Там слышал, что восставшие сами считают сегодняшний день последним днем
- 343 -
борьбы. Там обсуждался вопрос о выпуске заявления конституционно-демократической партии о своем отношении к движению. Конечно, не решаются высказаться определенно против этого движения, начатого крайними партиями. Говорили, что теперь не время критиковать это движение раз оно не удалось, и что надо всю критику направить против действий правительства. Саша возражал, что правительство бранить следует, но непременно надо высказаться и относительно партий, и что неудобно осуждать потерпевшее лицо, но не партии, и что, напротив, необходимо осудить их образ действий, указать на то, что крайние партии своим неподготовленным восстанием совершают акт предательства для дела освобождения. Котляревский и Зелинский12 держались такого же взгляда. Саша указывал на то, что необходимо определенно высказаться, как высказываются сами крайние. Ведь если бы это движение было бы безрассудно начато конституционными демократами и потерпело бы поражение, крайние сейчас бы воспользовались этим и указали бы, что за дело взялись неумелые буржуа-либералы и дискредитировали дело свободы. «Крайние — да, так и отнеслись бы, — возразили Саше, — а нам не следует». Тогда Саша заявил, что если конституционно-демократическая партия будет вообще отмалчиваться, то он уйдет из нее.
Семья А. А. Кизеветтера. 1910-е гг.
Точно такая же история была и относительно нынешней забастовки. П. Струве13 настаивал, и Саша к нему примкнул, что конституционно-демократическая партия должна выпустить заявление, где надо определенно высказаться против настоящей забастовки14. Тут опять начали размазывать и замазывать, указывать на неудобства и т. д. Тогда Струве заявил, что если партия вообще не встанет в определенную позицию относительно других партий, так всего лучше им всем «просто идти спать, политически спать».
Сегодня казначейство на Воздвиженке заперто и охраняется солдатами. Стоят несколько часовых и никого мимо не пропускают. Мне думается, что у московского населения нарастет страшное озлобление против забастовщиков и повстанцев. Вся жизнь прекратилась. Днем торгуют только съестные магазины (колониальные) и то не везде. Есть улицы со сплошь заколоченными магазинами. А с шести часов вечера решительно все замирает. Как же теперь жить извозчикам, лавкам, небольшим магазинам — что они выручат за день?
- 344 -
Частная опера лопнула — дела шли из рук вон плохо, а теперь и совсем закрылась до праздника. На днях был у меня стекольщик — замазывал одно окно. Какой-то озлобленный. С одной стороны, бранит Витте и Дурново15 и очень хвалит государя (говорит, что очень добрый), с другой, жалуется на забастовки — стало жить трудно: «Прежде заработаешь в день рубль и слава Богу, а теперь только с книжки сберегательной берешь, то 15 руб. в месяц, то больше. Работа бывала не с одних богатых, мелких работ было много. То в картиночку стеклышко вставишь к празднику (у какого-нибудь мещанина), то икону разобьют при переезде — вставишь, то еще что, а теперь у всех дела плохи, всем нужна копейка: где стекло разобьют — тряпочкой заложат, а стекольщик сидит без работы».
Наш швейцар страшно восстановлен против забастовщиков и повстанцев. Рассказывает, что они ни перед чем не останавливаются: «Что уж они делают-то и не приведи господи! ... У извозчиков убивают лошадей, если они не соглашаются везти их раненых, врываются в квартиры, жителей выгоняют и сами там устраивают митинг...»
Революция одним хороша: не надо в гости ходить, и к нам гости не ходят. Так спокойно можно сидеть дома. Чувствуешь себя в безопасности, знаешь, что никто не явится.
14 декабря. 7 часов вечера. 80 лет тому назад декабристы вышли на площадь, чтобы завоевать оружием свободу, и все погибли. Начался гнет николаевского царствования16. Тогда это была кучка людей, не имевшая корней в народе. Теперь, в нынешнем декабре, восставших с оружием уже и не кучка, но корней в народе они также не имеют, и оно, настоящее восстание, кажется, уже подавлено. Сегодня почти не стреляли. Баррикады разрушены. По крайней мере, Арбат уже очищен, и сегодня там магазины открыты, и движение началось. Прислуга ходила туда и купила что надо. На Воздвиженке тоже стало оживленнее, хотя у казначейства все стоят солдаты. Ф. А. Смирнов17 отправился туда по делам службы. Он служит по финансам. Его, прежде чем пустить, всего обыскали.
Я сама сегодня видела такую сцену. Иду с Катей из архивного сада. Как раз на нашем пути, на самом углу Воздвиженки — Моховой, два солдата обыскивают какого-то молодого человека. Неприятно и жутко. Мы скорей перешли на другую сторону. Нас догоняет какой-то субъект, чисто одетый, и говорит, что и его сейчас обыскивали, и первое дело в рукавах смотрят, и у того молодого (вольноопределяющегося) нашли оружие и отправили <...> в охранку, чтобы там узнать, есть ли у него разрешение носить. Подходим к подъезду. Швейцар рассказывает, как он сам видел как одного зарубили шашками у Манежа, и рассказывает так: «Ехал тот к Манежу от Охотного. Солдаты ему крикнули, чтобы поворачивал и, должно быть, хотели обыскать. Тот слез и побежал. Солдаты за ним. Обыскали его и нашли бомбу — тогда пустили в ход шашки».
Сегодня чуть свет приехала к нам Зина18 посоветоваться с Сашей; написала в иностранные газеты обращение к социал-демократам Запада с критикой образа действий наших социалистов. Написано хорошо. Рассказывала как ее брат, любитель острых ощущений, ездил на днях вечером к Тверской. Везде по дороге тьма и пустота. Подъезжает к какому-то месту — окрик: «Стой! Кто едет?» — Тот объяснил, что по личному делу. — «Руки вверх!» — Стали обыскивать. Обыскали — пустили дальше. — «Про-пус-тить! О-быс-ка-но!...» — пронеслось за ним вслед следующему караулу. Проехал мимо караула, у третьего — снова обыск. Так доехал до Страстной площади, думал там увидеть поле битвы, но ни трупов, ни раненых не было — ничего вообще не было, кроме тьмы.
- 345 -
Все рассказывают, что рабочие массами уходят в деревни — напуганы забастовками и восстанием; идут пешком за многие десятки верст. Сегодня на Арбатской площади кричит один мужчина: «Берите меня куда хотите — я забастовщик. Сначала нас кормили и водкой поили, теперь не кормят, и не поят, и денег не дают». У Матреши есть знакомая, у нее дочь-телеграфистка подписала бастовать. За первый месяц забастовки получила пособие из забастовочного комитета в размере месячного жалования, за второй — ничего. Вот как действуют крайние: ни средств, ни плана у руководителей, ни сознания у массы. Вчера нарочно завела разговор с полотерами. Один что-то говорил невразумительно, тогда другой вступил в разговор. «Вы все не так говорите, — поправил он товарищ<ей>. — Это начали восстание революционеры. Это я доподлинно знаю. Мне один революционер говорил, они хотят республики, а демократы хотят конституции, значит конституционалисты хотят с царем...» Тут пошла какая-то путаница. Какие демократы, какие конституционалисты — я не уразумела. «А народ-то не понимает, — продолжал полотер. — На одной фабрике заставили так подписать четырех девок. Они подписали, а потом плачут: что подписали — сами не понимают». Интересно еще рассказывала одна портниха Тимковскому19. Был назначен митинг портних (это еще до начала восстания). Портнихи явились разодетые, принаряженные и все посматривали на собравшихся портных и ждали, когда же начнутся танцы. А портные на портних ни малейшего внимания. Ораторствовали агитаторы «крайние все» насчет политических тем, а когда кто-нибудь из собрания поднимал вопрос о своем экономическом положении — ему говорить руководители не давали.
Рассказывала о двух странных случаях. Вчера доктор П<узано>в20 проезжал на извозчике днем в Дорогомилове. Навстречу ему — извозчик с седоком. Седок выхватывает револьвер и стреляет по направлению Пуз<ано>ва. Этот отклоняется. Пуля попадает в другого извозчика, который ехал рядом. Другая пуля попадает в седока — оба валятся. Что сделали с стрелявшим — неизвестно. Сегодня такой же случай. Часов в 5 мимо наших ворот проехал извозчик с седоком, и седок выстрелил. У ворот стоял Матрешин муж. Кто этим занимается? Мне думается, не провокаторы ли? Какой смысл восставшим стрелять в публику? А провокаторам большой смысл: чтоб восстановить против повстанцев. Многие верят, что стреляют они. Вчера сюда приходил бывший дворник, <который> теперь служит кондуктором на конке. Рассказывал прислуге, что конки бастовать не хотели, их удовлетворили, но им велели. Он живет на Девичьем Поле. Там стало жутко — идет к брату. Забастовщики сожгли на Девичьем Поле сторожку городового. Его не было; оставались жена и трое детей. Толпа обступила, облила керосином и зажгла. Несчастная бросилась к окнам, к двери — не пускали. Если бы не приехали пожарные, они сгорели бы. Правда ли это? Катина учительница французского языка думает, что это не забастовщики, а черная сотня. Она вообще настроена в пользу восставших. Говорит, что у них — моральная победа, что так долго правительство не может подавить это движение (началось в ночь с пятницы 9-го на субботу 10-го), что построена масса баррикад и т. п. Я говорила, что все начато легкомысленно: нет средств, нет оружия, нет плана. Хотелось бы мне посмотреть «Известия Совета рабочих делег<атов>»21. Что теперь пишут руководители? Как они изворачиваются? Они раньше все писали в том духе, что победа близко, весь народ на их стороне, армия тоже начинает переходить...
Рассказывали два интересные случая. На одну фабрику явился агитатор из крайних, собрал рабочих, много говорил и раздал всем оружие, раздал и заявил, что это оружие они должны употребить на завоевание политической свободы, когда будет приступлено к вооруженному восстанию, и что отказаться они от этого не могут, так как они, рабочие, все теперь переписаны. После ухода
- 346 -
агитатора рабочие подумали — подумали, почесали в затылках, да и пошли к хозяину за расчетом, получили расчет да и по добру по здорову — в деревню. Все оружие и осталось при фабрике. Другой случай рассказывали на собрании конституционалистов-демократов. Социал-демократы настроились на какую-то фабрику — не помню. Просвещали, просвещали рабочих, даже выписывали просветителей из-за границы. Рабочие слушали их, слушали, потом, когда всех переслушали, и заявили: «А что вы нам тут говорили и читали — нам это совсем неподходяще». Так социал-демократы и отъехали ни с чем. Многие фабрики очень желают познакомиться с партией конституционалистов-демократов.
14 декабря. 11 часов вечера. Опять выстрелы. Это у Манежа... Мимо, слышно, едут. Я посмотрела в окно: проскакали драгуны, конвоируют какого-то военного на извозчике. Опять выстрелы и опять едут. Теперь что-то везут солдаты в санях, должно быть, провиант. На улице безусловная пустота: кроме солдат, которые проезжают время от времени, ни души.
15 декабря. Сегодня жизнь еще более входит в колею. Появились и извозчики и пешеходы (конечно, днем), многие идут со свертками (может быть, к портнихам), есть гуляющие. Мы тоже часу в третьем пошли с Сашей к Бронной. Говорили, что там расстреляли дом Романова в начале Бронной22. И действительно; смотрим, во втором этаже (или 3-м) выбиты четыре окна подряд и насквозь пробит простенок; отверстие очень большое, снизу, кажется, не менее аршина. На мостовой валяется груда кирпичей. Спросила у лавочника того же дома, как раз под простреленной стеной: «Почему начали стрелять в дом?» Он объяснил так, что будто эти окна были в квартире зубного врача, у которого был устроен санитарно-перевяэочный пункт, и поэтому стали стрелять в квартиру. Потом мы пошли по Тверскому бульвару. Бульвар был весь пуст: шли только мы и еще один человек в поддевке. Я стала у него спрашивать, не знает ли он почему в доме кн. Гагарина (против булочной Бартельса) перебита масса окон (их сейчас при нас вставляли)?23 По объяснению того человека, в дом Романова начали стрелять потому, что из него сделали выстрел в войско. На бульваре против дома градоначальника — караул и городовые. Прохода нет. Мы зашли на Бронную. Здесь была публика — осматривали баррикады. В самом начале — проволочные заграждения, три подряд. Потом идет баррикада. Наворочены ворота, бревна, столбы, громадная корзина с снегом, привалена деревянная лестница. На верху баррикады водружено красное знамя — флаг. Мы зашли в зад баррикады: сбоку на тротуаре оставлен узкий проход. Позади лежит откуда-то приволоченная громадная винтовая железная лестница с толстым литым стержнем. Сколько же людей старались над ней? — Тяжесть необычайная. У баррикады (позади) разложен костер и сидят какие-то лица: барышня с газетой и несколько мужчин. Что они делают? Неужели это — боевая дружина стережет баррикаду? 5—6 человек? Несколько шагов дальше — новая баррикада: ворота (громадные), решетки, дрова, бревна, лестницы (деревянные). Еще дальше — третья. Та же картина, но вместо дров — камни. У близлежащих домов дворы — настежь: все ворота сняты с петель. У одного двора я спрашиваю татарина-дворника: «Сняли ваши ворота?» Он посмотрел недоверчиво, потом говорит: «Все помогали, ночью все работали. Кто им запретит? Кого они боятся?» Он сказал, что все баррикады уже давно устроены и, действительно, они уже запушились снежком. Сооружения довольно солидные, плотные и высокие, и труда положено немало. Но какой смысл в этих баррикадах я понять не могу. Спрашивала Сашу. Он говорит: «Никакого». Это имело смысл в прошлое время, когда были города с маленькими узкими
- 347 -
улочками. Там баррикады действительно имели значение — совершенно преграждали путь войскам. А теперь в больших городах везде кругом проехать можно. Пошли потом по Твер<скому бульвару>. К дому генерал-губернатора не пускают. На углу Леонтьевского пер. — караул. Всех поворачивают. Повернули на Никитскую и вернулись благополучно домой в четыре часа. Наш подъезд был уже заперт.
Днем до 3-х <часов> заходил к Саше Александр Данилович24. Спрашивал: как в конституционно-демократической партии, будут ли как-нибудь реагировать на текущие события? Саша рассказал как обстоит дело. Александр Данилович возмутился. Говорит, что нельзя оставаться в такой партии, что он уйдет в Союз 17-го Октября25. Саша говорил, что конституционалисты-демократы — не политическая партия и им не действовать, а писать передовые статьи в подцензурной прессе.
Александр Данилович рассказывал про случай в доме Братолюбивого общества на Плющихе. Против этого дома живет их учительница Маргарита Ивановна26 и она видела, как из дома Братолюбивого общества бросили бомбу или выстрелили в разъезд. Убита была лошадь под офицером. Офицер раненый захромал к ограде церкви, тогда опять раздался выстрел. Тут солдаты начали стрелять в дом.
Сожжены в эти дни две типографии: Кушнерева и Сытина27. В сытинской засели восставшие, и когда их обступило войско — не хотели выйти. Войско начало обстреливать. Социалисты бежали через забор в соседний переулок и все скрылись. Тут и загорелась типография. Кто зажег — неизвестно. Солдаты ли? Социалисты ли? Страшно жаль, что сгорела масса отпечатанных листков для народа (в просветит<ельном> духе). Про училище Фидлер28 рассказывают, что там был склад оружия, и Фидлер серьезно замешан. Забастовка настоящая, должно быть, скоро окончится. Там и тут понемногу приступают к работе, да и цены на продукты сильно падают. 4 дня тому <назад> парная бутылка молока стоила 30 коп., на другой день — 25, вчера — 20, сегодня — 15 коп. Это уж цена нормальная. Достала сегодня и хлеб белый ситный. А первые дни пекли только черный. Говорят, что диктаторы выпустили объявление, что черный разрешают печь: черным хлебом питается пролетариат, а белого ему не нужно. Это было и в газетах.
Сейчас 10-й час. Тихо. Выстрелов не слышно. Время от времени я подхожу к окну. Моховая слабо освещена несколькими фонарями. Ни пешеходов, ни проезжающих. Время от времени проходят несколько солдат или проезжают солдатские сани (должно быть с провиантом). Недавно пронеслась карета. Сбоку скачут три конвойных... Опять выстрел! Вчера очень стреляли в 12-м часу ночи у Манежа. Сегодня рассказывают, будто задержали одного студента (даже фамилию называли) — вез на ломовом по Никитской адскую машину, и еще гимназиста, у которого нашли два револьвера и несколько сот денег. Где правда? Где сказка?
17 декабря. Сегодня меня разбудила пальба. Бум! Бум! — раздавалось через равные промежутки. Мы не могли понять что это, и если стреляют, то где? Звук был глухой. Встала и пошла спрашивать прислугу. Говорят, с 6 часов утра стреляют из орудий на Пресне. В 11 часов утра пошла к Фаворским29. Там посмотрела «Русский листок»30. Прочитала, что деятельность революционеров сосредоточилась на Пресне. Вот объяснение стрельбы. Вышла от них в первом часу. Вдали <...> поднимался густой столб дыма. Говорили, что горит на Пресне. Я пошла к Тверской, хотела сама проверить газетные сообщения о расстрелах разных домов на Тверской. На Бронной баррикады оказались уже разобраны. Мне рассказывали на улице, что от революционеров ездил нарочный и предлагал
- 348 -
дворникам по Бронной разбирать баррикады. Тут, рассказывают, тащил кто что мог. Воображаю себе досаду и злобу хозяев разрушенных заборов, ворот...
Иду по проезду Тверского бульвара. Около церкви, как раз против дома градоначальника, караул — обыскивают прохожих. При мне одного господина заставили слезть с извозчика и обыскали. Остановили шедших тотчас передо мной двоих, по виду рабочих, и тоже обыскали (милостиво, только ощупали). Я остановилась, думала и до меня сейчас черед дойдет. Чувство было неприятное. Обысканных отпустили, и я двинулась за ними. Солдат меня пропустил. Вообще при мне дам пропускали без обыска; несколько прошли-таки.
Вчера был такой случай у Манежа под университетскими часами. Идет Аннушка из Охотного, впереди идет господин в шубе и уж заворачивает на Никитскую. Вдруг солдаты кричат ему: «Эй! В очках! Остановись!» Начался обыск. Далее Аннушка не видала — ушла. А далее было так. В очках был студент Адольф31. Шел он в отцовской шубе. Сняли с него шубу, сняли галоши и начали рыться по карманам. Нашли паспорт (Адольф шел от нотариуса) и реферат по женскому вопросу.
— Это что?
— Это — реферат по женскому вопросу. Если он вам нужен — возьмите!
— Ну, шутки здесь неуместны, — заявили власти и отпустили Адольфа с миром. Но придя домой, он не нашел у себя кошелька с 10 рублями. Всю эту историю нам сегодня рассказывала Фаворская.
Еще интересный пример, как следует доверять очевидцам. Ольга Владимировна рассказывала, что когда пуляли в Романовку, то Максим, Витя, Адольф и прислуга вышли на балкон послушать. Вдруг прибегает в квартиру Фаворских испуганный хозяин и заявляет, что дьякон напротив видел, как сейчас их молодые люди стреляли с балкона. Вся прислуга и сами мальчики говорят, что и револьверов-то у них не было и никто не стрелял. Фаворский рассердился на эти сказки, начал браниться. Тогда оказалось, что это не дьякон видел, а какой-то семинарист. Вообще бессмыслица. И стрелять бы было не в кого — балкон выходит в тупик...
С бульвара я повернула на Тверскую. Подошла к дому Гиршман32 — ничего не вижу: стоит дом как и стоял. Да слышу сзади разговор: «Смотри, смотри — вот окна выбиты!» Тогда я остановилась и стала смотреть куда указывали две разговаривающие дамы. И действительно, у соседнего с Гиршман дома четыре окна просечены ядрами или пулями — не знаю: круглые отверстия величиною с яйцо. Внизу во многих окнах выбиты стекла, в бельэтаже тоже, должно быть, от сотрясения. Во многих местах сбита штукатурка. В доме Гиршман тоже перебиты окна, разбиты стены (не глубоко), и у одного навеса отбит большой угол. Разбито одно большое окно в выступе <...> Над тем окном работает стекольщик. Многие окна вставляются стекольщиками. Все это в четвертом или третьем этаже. Напротив в домах перебиты окна. Народу здесь идет и едет много — все смотрят. Я пошла дальше. На углу Садовой и Тверской — следы разрушенных баррикад: валяются срубленные телеграфные столбы, висят проволоки, стащены в кучу чугунные решетки. Я пошла направо по Садовой. На тротуаре — следы крови там и тут, не затертые ногами и не засыпанные снегом. Здесь очевидно было побоище. Я повернула назад и пошла по направлению к Кудрину33. Здесь по всей Садовой — следы разрушения. Срублены телеграфные столбы, сломаны газовые фонари, снесены решетки палисадников. Тут, должно быть, были баррикады, но теперь ничего нет: все разобрано, увезено. Подхожу к Полтавским баням. Снег весь темный, раскидана масса щепы, какие-то обломки. Смотрю направо: меблированные комнаты «Ялта» подверглись расстрелу. Окна выбиты, стены, штукатурка
- 349 -
посбиты, весь дом какой-то облезлый, точно после осады. Напротив «Ялты» — Полтавские бани. Та же картина. Говорят, и там и тут засели революционеры и стреляли в войска. Я шла вперед, а передо мной за Пресней все выше и выше поднимался столб дыма. Я заговорила с каким-то прохожим. Он думал, что это горят Пресненские бани. Рассказывали, что революционеры врываются прямо в дома, забираются на чердаки и оттуда стреляют. Здесь мы поравнялись с двумя женщинами. Они стояли на тротуаре и со скорбными лицами смотрели в сторону Пресни. Мой спутник поздоровался с ними. Я поняла из их разговора, что это — владелица бань. Оказалось, что эти женщины вчера с 5 часов ушли из дому, потому что очень страшно было (настроены там баррикады), и сегодня рано утром хотели придти домой, а уж вернуться было нельзя — с 6-ти <часов> началась пальба, а потом пожар и теперь никого не пускают. Она стала что-то вполголоса рассказывать знакомому, я постеснялась и ушла. Повернула на Малую Никитскую и подивилась, как тут было тихо и малолюдно. Нельзя было подумать, что через улицу идет борьба не на жизнь, а на смерть. Но опять начались выстрелы и здесь стало жутко, так близко они отдавали.
Еще в 6 часов вечера из наших окон видно было зарево: все еще горело на Пресне. Теперь прекратилось. Пальба давно смолкла. На улицах сегодня было оживленно, много магазинов открыто. Движение большое: едут и идут по всем направлениям. Гольцев34 вчера говорил Саше, что Кушнеревская типография цела, только немного стены попорчены. Сытинская часть<ю> сгорела, <но> часть машин целы.
Вчера Аннушка слышала на улице такой разговор: «Все это жиды. Они понаделали бумажных денег и хотели напасть на банк и забрать все золото, а сами расплачиваться фальшивыми. Они хотят, чтобы не было царя и церквей». Аннушка поддакивала этому. Я Аннушку стала стыдить, стала говорить, что все эти беспорядки не евреи затеяли, а такая партия — революционеры, и там есть и евреи, и русские и другие. И что стыдно так говорить, клеветать на людей, что Иисус не велел этого, и что когда так клевещут, возмущают против евреев, тогда-то и бывают такие побоища еврейские. Уж не знаю, согласилась ли она со мною?
30 декабря. Промежуток большой — не писала две недели. 18-го я хотела писать, подошла вечером к окну — зарево! Опять зарево! И вчера горело и сегодня горит. На меня напала такая гнетущая тоска, я ничего делать не могла, легла на диван и закрыла лицо. Потом только немного отошла, но писать все-таки не могла. Взяла Чехова35, его рассказы и прочитала весь вечер. Как это все далеко от революции и как приятно было забыться!
Конституционно-демократическая партия начала предвыборную кампанию, и сегодня бюро Тверского (?) комитета партии отрядило, между прочим, студентов разносить воззвания от партии для привлечения к избирательной, как говорится, урне. Было поручено разносить и Всеволоду по близлежащим домам. Он отправился в большой дом напротив, а там живет бар<он> Будберг. Швейцар спросил, что это за пакеты, что ему надо. Потом явился какой-то субъект (дворник?). Они совместно решили, что это — прокламации и надо Всеволода отправить в участок, но предварительно обыскали. Позвали городового: он всегда стоит против дома, где живет Будберг. Увидев студенческую тужурку под пальто, городовой довольным тоном изрек: «Ээ...» Ничего не нашли, но субъект в поддевке все-таки немного погладил Всеволода по подбородку. Потом городовой повел Всеволода в участок и всю дорогу держал его за рукав, хотя Воля и заявил, что он и не думает бежать. Пришли
- 350 -
в участок. Городовой передал Волю околоточному, объяснив, что вот он — разносчик каких-то бумаг. Сначала в участке было много народу. Потом, когда Воля остался один с околоточным, тот стал читать (раньше узнав от Всеволода, что это — воззвания от конституционно-демократической партии) листки и говорит: «Да что же? Тут нет ничего такого.» Обратил внимание на параграф примечания о предоставлении женщинам прав политических и заявил, что он против предоставления этих прав. «Вот, — говорит, — например, на одной железной дороге сделали женщину начальником станции. Она пустила поезд, да не дала телеграммы, а один поезд и налетел на другой. Ей стали выговаривать: «Как же это она?» А она говорит: «Да я не знаю, да как-то так...» А то вот, зубодерши. Выдернет вместо больного здоровый зуб, что с ней сделаешь? Доктора-то выругаешь, а то так и в физиономию дашь, ну а даме нельзя!» После этих разговоров Волю отпустили, но с провожатым, домой. Провожатый вызвал нашего дворника удостоверить Волину личность, а потом <все> явились сюда и потребовали у Воли листки, которые он разносил и не оставил в участке. После этого Саша сам отправился в участок браниться. Говорил околоточному, что эти листки — это приглашение участвовать в выборах в ту самую Думу36, какую желает собрать правительство. «Ведь у Вас, я думаю, много есть дел поважнее, — говорит Саша, — поэтому не стоит заниматься такими делами, которые не стоят выеденного яйца». Околоточный отвечает: «Да знаете ли? Мы за все беремся!» — «Вот это-то и плохо, что Вы за все беретесь! Вы делали бы только свое дело!» Кончилось все-таки на том, что забранные воззвания остались ночевать в участке, так как пристава там не было — он в наряде в театре и по телефону велел все бумаги задержать. Завтра утром Саша опять пойдет в участок.
1906
27 января. Сейчас с возмущением читала в «Веке» за № 23 статью Сакулина «Еще циркуляр»37. Статья критикует новый циркуляр министерства народного просвещения о мерах к восстановлению правильного хода школьной жизни. Тон статьи гадкий. Циркуляр писал Осип Петрович38, когда мы были в П<етербурге> на съезде39. Осип Петрович читал Саше этот циркуляр еще в рукописи. Меня бесит эта беззастенчивая ругань всех правительственных распоряжений. Когда знаешь Осипа Петровича, как знаем мы его, берет страшная злоба, когда слышишь нападки вроде тех, что находятся в этой статье. Этого идеального, честного и прямого человека, этого чудного педагога, этого человека, сердечно любящего детей, обвиняют. И в чем же? Будто министерство желает «под флером лицемерной гуманности замаскированным способом увольнять из школ беспокойных учеников». Просто больно читать. Впрочем, здесь есть два утешения. Бранящие циркуляр, не знают, может быть, Осипа Петровича, потому и позволяют себе все эти характеристики. А вот когда начинают его бранить люди знающие — это уж совсем плохо.
Не помню, до декабрьской революции или после ее подавления, встречаю я у Смирнова в Охотном Ряду К. Лосеву40. Она обращается ко мне с вопросом:
— Что это Осип Петрович делает в Петербурге? Он сыском занимается? Меня этот вопрос просто ошеломил.
— Вы знаете Осипа Петровича? — спрашиваю я.
— Знаю.
— Ну так вот Вы и решайте: способен он заниматься сыском? Ну а то о чем Вы говорите, вероятно, история в 1-ом петербургском реальном училище. Там педагоги творили черт знает что, и в «Молве» вся эта история подтасована41.
- 351 -
Потом у нас с ней произошел возбужденный диалог.
— Я не понимаю вообще, как Осип Петрович мог взять этот пост (товарища министра народного просвещения)? — говорит она.
— А я не только понимаю, но глубоко его уважаю за то, что он взял, — отвечаю я.
— Однако Александр Александрович наверное не взял бы? — продолжает она.
— Не взял бы только потому, что он сознает, что он — не администратор. Она, кажется, усомнилась.
— Да, только потому.
— Он и на собрании конституционно-демократической партии доказывал, что общество должно идти в правительство, — заявила я.
— В такое правительство?
— Тогда бы оно и не было таким правительством!
— И Вы считаете возможным идти в наше правительство после провокационного Манифеста 17-го октября42? — воскликнула она.
Я только руками развела.
— Так Вы не считаете этот Манифест провокационным?
— Нет, не считаю. — ответила я.
Тут подошла к ней ее спутница, и мы простились. И это критикует деятельность Осипа Петровича та самая Катя Лосева, которая только благодаря ходатайству Осипа Петровича (по ее просьбе) перед администрацией, кажется, у Трепова43, могла переехать жить в Москву из Вологды, куда она была выслана! И потом, такая радикалка и покупает в Охотном Ряду, которому был объявлен бойкот за октябрьское побоище44. Вот ее аттестат! Мне сейчас вспомнилось, как она переехала в Москву, постоянно бывала у Герасимовых и ночевала там. И все это забыто! У крайних вообще как-то слово с делом расходятся.
Наш доморощенный социал-демократ Николай Александрович Рожков45 ждал — ждал революции, предсказывал ее — предсказывал, даже на бутылку шампанского пари держал три года тому назад, что революция начнется в январе не то 1904, не то <19>05 г., в октябре, как рассказывают, на митингах призывал к вооруженному восстанию, а теперь, когда оно началось, остался в стороне, цел и невредим. Так же, как и многие другие социал-демократы, мечтавшие о вооруженном восстании. Рассказывала нам учительница Б. из Екатерининского института46 следующее. Когда уже началось декабрьское восстание, приносит ей солдат из института какую-то бумагу для подписи и при бумаге — книгу, где надо расписаться в получении. Она нарочно спрашивает солдата:
— Кого же Вы застали сегодня дома?
— Всех застал-с. Кто же в такие дни выходит-с?
Она посмотрела книгу и, действительно, нашла там подписавшихся всех тех преподавателей, которые призывали к вооруженному восстанию.
28 января. Сегодня к Саше заходил Д.47 — корреспондент, 25 лет живший в России. Мы познакомились с ним в Гунтене. Он просидел с час, было очень интересно. Вернулся он в Россию (из Парижа) в декабре, но ввиду декабрьских событий в Москву приехать не мог и до Рождества жил в Петербурге. Я спрашивала, хотелось ли ему в Россию, когда пришли известия о российских октябрьских событиях? Он говорит, страшно хотелось. Даже французов захватывали известия о России, а про русских и говорить нечего. Он не мог даже писать в газету (корреспондент в «Русских ведомостях»48) о французской
- 352 -
жизни, настолько она ему казалась серой и обыденной сравнительно с русской. Я говорю, что удивляюсь, как русские могли в такое время бежать за границу. Он этого тоже не понимает. Говорит, что именно началась контрэмиграция. Они, невольные изгнанники, жившие за границей, поспешили, воспользовавшись амнистией, вернуться в Россию, охваченную таким освободительным движением, а элементы другого характера поспешили бежать из России. Элементы эти производят впечатление весьма несимпатичное. Много между ними просто жуиров.
Рассказывал про писателя-фельетониста Амфитеатрова49. Он удивился, когда узнал, что Добрянович50 едет в Россию, и заявил, что сам он не вернется до тех пор, пока в России не установится федеральной республики. Однако, как оказывается, Амфитеатров уже в России. Приехал, кажется, устраивать свои финансовые дела. Решил, должно быть, что республики придется ждать больно долго — до тех пор как бы зубы на полку не положить.
Добрянович рассказывал одну картинку. Приходит он в Париже в магазин Bon-Marche, смотрит, стоит громадная толпа и на что-то глазеет. Он протискался тоже и его взорам представилась живая картина: наша русская кормилка во всем наряде, в кокошнике, в атласной куцевейке, в бусах, а с ней какая-то богатая русская барыня. Парижане стоят и глаза пялят. Студенты русские, бежавшие из России, по словам Добряновича производят пренеприятное впечатление: сами сбежали, а там ходят революционерами и также меньше как на республику не мирятся. А Софья Яковлевна51 нам еще раньше рассказывала, что когда она проезжала через Берлин этой зимой, возмущалась русскими — на лицах просто была написана животная радость, что они спасли себя (и, вероятно, свои карманы) от революции. Добрянович говорит, что ему здесь ужасно нравится. Он так это хорошо сказал, <что> у меня на душе сделалось радостно. Вот это истинный патриот, хотя он — еврей. Как меня возмущают, как меня бесят гонители и ненавистники евреев! Он рассказывал, между прочим, что был в Новом театре, и ему там было очень приятно, и театр понравился, как-то в нем просторно, по-домашнему просторно, и хорошо. Оказывается, в Париже при театрах нет ни курильни, ни кафе: если хочешь курить, надо выходить на улицу. И зима ему наша тоже нравится — надоела западноевропейская слякоть. Вообще Добрянович произвел впечатление человека, который вернулся к себе домой из долгого-долгого путешествия и наслаждается теперь всем родным, близким и таким дорогим.
Я несколько раз была на собраниях, устраиваемых конституционно-демократической партией. Было интересно. Саша на днях представил прекрасный очерк программ партий левых и правых. Собрание (беспартийное) состоялось в большой зале Политехнического музея. Устраивал его Мясницкий район конституционно-демократической партии. Зала была полна. Публика была частью интеллигентная, частью торгово-промышленная: приказчики, конторщики, может быть, лавочники (судя по облику), и были два серых субъекта (двух я сама видела) в смазных сапогах, в фартуках. Чтение было по-моему очень удачное. Критика программы Торгово-промышленной партии52 производила большой эффект. Я следила за публикой и сама видела, как хохотали слушатели, по-видимому, приказчики, в наиболее ядовитых местах критики, а сзади доносились слова: «Ловко! Ядовито!» Когда Саша говорил об автономии Польши в программе конституционно-демократической партии, он сказал, между прочим, следующее: «Автономия в Польше не разъединит, а сплотит Польшу и Россию. Мы (т. е. конституционалисты-демократы) желаем польской автономии именно потому, что мы — русские патриоты. Польская автономия страшна совсем не России. Она страшна Германии... Теперь, спрошу я вас, кто же действительно ратует за единство России?
- 353 -
Торгово-промышленная партия и Союз 17-го Октября называют себя патриотами. Да, это — патриотизм, но только не русский патриотизм, а патриотизм немецкий...» Эта пуля, оказалось, попала не в бровь, а прямо в глаз: во главе Торгово-промышленной партии, как потом смеялся Саша, станет барон Кноп53. Когда Саша кончил, раздался гром аплодисментов и кругом все слышалось: «Хорошо читает Кизеветтер! Отлично читает!» Около меня двое стоят и разговаривают:
— Почему же вот у нас поляки бунтуют — просят автономии, а в Германии им нет автономии, а они не бунтуют?
— И там бунтуют, — отвечают ему.
— Ну, а вот Кизеветтер сказал, что если Россия даст полякам автономию, то это будет козырь у нас в руках — немецкие поляки того же запросят. Ну а немцы им дадут тоже. Тогда нам надо добиваться нового козыря?
— Вот бы кто-нибудь поговорил об этом с профессором?
— Да это все в их программе есть, — отвечает ему другой. Тогда я вмешалась в разговор и говорю:
— Да вы спросите сами обо всем этом лектора. Он вам все объяснит, а в программе этого нет.
— Так что же Вы сказали, что есть? — укоризненно обратился говоривший к тому. Тот сконфузился.
29 января. Сейчас к Саше приходил социал-демократ от Рожкова. Запишу об этом визите под Сашину диктовку. Он пришел просить Сашу прочитать лекцию «Научное обоснование конституционно-демократической программы». Я сейчас подивилась: «Как же это? Социал-демократы и предлагают пропагандировать идеи конституционно-демократической партии?» А Саша и говорит мне: «Да ведь социал-демократы устроили бы мне там кошачий концерт, ошикали бы, освистали». Как я ни гадко о них думаю, но была поражена этим предложением.
Итак, пришел просить прочитать эту лекцию в Твери в пользу социал-демократического комитета. Комитет их весь разгромлен, страшно задолжал, а платить нечем. Обращались за помощью в Московский <комитет>, но и тут <получили> решительный отказ — денег нет. Саша сказал, что читать не может для них, так как они принадлежат к другой партии. Социал-демократ начал говорить, что эта цель не партийная, а филантропическая. Саша заявил, что это неверно: для заключенных, для голодающих стал бы читать без различия партий, но здесь идет дело о том, чтобы помочь социалистическому комитету расплатиться с долгами. Тогда социал-демократ начал доказывать, что у конституционалистов с социал-демократами нет такого резкого антагонизма. Саша ему на это ответил, что антагонизм есть в идеях: «Вы зовете к вооруженному восстанию, а мы считаем это преступлением против освободительного движения, которое вы проваливаете, и против народа, который вы тащите на баррикады и подвергаете расстреливанию». Социал-демократ сидел и молчал. Возразить, должно быть, было нечем. Потом начал опять говорить, что это не для партии, а в помощь отдельным лицам. Саша рекомендовал обратиться к самим социал-демократам — Рожкову, Фриче54. «Да что же Рожков, — уныло протянул социал-демократ. — Он читал у нас и собрал только 30 рублей, а Ваше имя соберет полную залу». По словам социал-демократа, Рожков предупреждал, что Саша — человек партии, но прежде всего — человек науки и, вероятно, не откажется читать. А Саша на это ответил: «Вы почаще напоминайте своим собственным ораторам, чтобы они оставались на почве науки. Вот Николай Александрович тоже — человек науки, а что он говорит иногда?» В конце концов Саша указал ему на Боборыкина55, и на этом они расстались.
- 354 -
4 февраля. Саша уехал на день в Петербург на заседание центрального комитета конституционно-демократической партии. Конституционалисты действуют энергично. По всем районам устраиваются ими чтения для членов <партии> с гостями. Объясняют программу партии в ее соотношении с партиями правыми и левыми.
Я была на таком митинге у Мазинга56 29-го. Саша повторял там то, что говорил в Политехническом музее. Еще после чтения в Политехническом музее Сашу просили читать для Арбатского района у Мазинга и для Хамовнического в Земледельческой школе 2-го февраля.
Доктор Баженов57 (старичок, как я его называю, хотя, говорят, он не стар, но почти весь лысый) остался от Сашиного чтения в восторге (в Политехническом музее), и говорил Саше, что он ему искренне завидует, одному ему изо всех ораторов, которых он знает. Сам Баженов — большой юморист. По внешности он довольно-таки комичен: толстенький, с брюшком, среднего роста, круглое лицо с толстым носом, толстыми выдающимися губами, голова голая, по крайней мере, спереди, только на висках темные волосы, кажется, есть усы и пенсне. Ходит в черном сюртуке, пестром жилете и серых брюках, заложив руки в карманы, в петличке красненькая ленточка. Как-то в декабре у него спрашивают: много ли у него в психиатрической клинике больных? — «Никого нет, все разбежались, — отвечает Баженов. — Все мои больные теперь на баррикадах». Он в районных собраниях тоже говорит и очень удачно, всегда с большим юмором.
29-го у Мазинга было масса народу. Я нарочно села в гуще, чтобы наблюдать. В самом начале Сашиного доклада председатель доктор Кишкин58 прервал доклад и объявил собранию, что от градоначальника пришло предписание, что собрание должно происходить в присутствии чиновника, командированного градоначальником. Публика заволновалась, стали оглядываться, искать глазами полицейский мундир, даже некоторые двинулись к выходу. Саша стал успокаивать («Ничего страшного нет!») и продолжал свой доклад. Публика была разнообразная: интеллигентная, полуинтеллигентная и простая. Сзади меня сидела какая-то особа женского рода, никак не могла понять кто: по лицу — кассирша не из интеллигенции, а по разговору — скорее интеллигент. Когда Саша перешел к разбору программы Торгово-промышленной партии и начал ее разделывать под орех, она все обращалась к моему соседу, сидящему впереди, и все говорила, смеясь: «Слушайте! Слушайте!», а в одном месте говорит: «Слушайте! Слушайте! Это ведь Николай Карлыч <...> писал!», и осталась очень довольна, когда это место подверглось злейшей критике. А место это было, кажется, следующее: «В воззвании этой партии к служащим в торгово-промышленных заведениях на стр. 6 читаем: „Забастовок служащих, забастовок людей развитых и рассуждающих Европа не знает!“59 Что забастовки Западная Европа знает — этого нечего доказывать. Еще недавно Берлин утопал во мраке вследствие забастовки и т. д.» Вообще критика правых партий произвела впечатление.
Очень понравилась и речь о Союзе 17-го Октября Баженова, полная юмора. Он так поставил вопрос: «Кто такая армия Союза 17-го Октября? Ну, руководители — лица вполне уважаемые (Шипов, гр. Гейден, да и А. И. Гучков60), ну а армия? Где вы были вчера? Устроили маскарады, надели либеральные картонные носы, ходите и думаете, что вас никто не узнает?» Публика страшно хохотала.
После перерыва начались прения. Выступил социал-демократ Обухов61. Он говорил очень корректно и даже спросил предварительно у председателя, можно ли выступить с критикой партии конституционалистов-демократов. Говорил очень спокойно, дельно и серьезно. Тут выяснилось, что часть залы несомненно
- 355 -
за социал-демократов. Моя кассирша очень его одобряла и все обращалась к моему соседу, похоже, приказчику, человеку довольно апатичному и, думается, вообще мало понимавшему. Оратор-оппонент видел большой минус партии конституционалистов-демократов в том, между прочим, что она идет за предрассудками народа в вопросе о монархии. Передовая партия должна бороться с предрассудками и выставлять на своем знамени лозунгом действительный, целесообразный образ правления. Если бы два года тому назад конституционалисты-демократы вздумали прислушаться к голосу народа, они услышали бы — «самодержавие!» Оппонент имел большой успех.
После него председатель заявил, что слово принадлежит докладчику. Какой-то господин около меня, несочувствующий Саше (я слышала из его разговора) громко сказал: «Ну, уж это скучно!» Я шикнула ему прямо в упор. Я была очень довольна таким порядком прений. Я боялась, что дадут выболтаться социал-демократам, а когда под конец конституционалисты-демократы станут разбивать оппонентов, социалисты и их публика уйдет. Говорят, так было однажды. Саша прекрасно отразил все нападки социал-демократов. Отражая упрек о следовании конституционно-демократической партии за народными предрассудками в вопросе о самодержавии, Саша возразил, что народ — не за самодержавие. Народ уверен, что царь в плену у чиновников и потому народ ненавидит этих чиновников, и единственное спасение видит в освобождении царя от пленения, и в единении царя с народом. Все другие возражения были очень удачно отражены и имели у публики большой успех. Аплодировали долго и дружно.
Очевидно, зала разделилась на <два> лагеря. После Саши выступил второй оппонент <от> социал-демократов. Этот уже типичный оратор социал-демократов: с высоким накриканным голосом, неудачною речью. Упрекал партию конституционалистов-демократов в расколе, указывал на выход из нее кн. Евгения Трубецкого62 (даже моя кассирша стала говорить моему соседу, что этот аргумент очень неудачен), кричал о революции, о необходимости нового вооруженного восстания, вопиял что-то о крови, о жертвах. Моя кассирша заволновалась: «Ай, его арестуют!» В зале поднялся шум. «Довольно! Довольно!» — раздавались голоса. «Продолжайте! Продолжайте!» — кричали другие. «Где же свобода слова?» — волновалась моя кассирша. Я разозлилась. — «Да ведь Вы сами говорите, что его арестуют? — обернулась я к ней с возмущением. — Или вам еще мало смертей и расстрелов во время декабрьского восстания?» Она опешила и что-то залепетала. Потом говорит своей соседке: «У, какая сердитая!» Понемногу под колокольчик председателя зала успокоилась, и оппоненту была дана возможность закончить свои возражения. Кончил он свою речь так: упрекнул конституционалистов-демократов, что у них в программе много неопределенного, все «по возможности». И такими словами заключил свою речь: «Да это и понятно — рожденный ползать, летать не может!» Эта речь была покрыта шиканьем вместе с аплодисментами, а из задних рядов пустили очень недурненький свист.
Саше ничего не стоило разбить все возражения. По поводу некоторых пунктов он доказал, что оратор просто не читал программу конституционалистов-демократов. По поводу других, что у оппонента нет ни малейшего понятия о науке государственного права. Насчет выхода Трубецкого Саша сказал, что если социал-демократы придают такое значение выходу князя Трубецкого из партии конституционалистов-демократов, это уже их дело, сами же конституционалисты такого значения этому выходу не придают. И закончил свой ответ так: «А если у нас все „по возможности“, то у вас все „по невозможности“». Взрыв хохота и гром аплодисментов.
- 356 -
Потом говорило несколько конституционалистов. Мне очень понравился присяжный поверенный Маклаков63. Он говорит очень тепло и искренне. Голос у него очень приятный, мягкий (но не сладкий), речь красивая, но, по-моему, не рельефная. Он, между прочим, указал на то, что у нас монархия еще не осрамила себя, не то как было во Франции — все бестактности Людовика XVI64 и, наконец, бегство его.
Последним говорил доктор Баженов, как всегда очень удачно, с большим юмором. Он <...>) воспользовался заявлением социал-демократов, что они «летают». «Оратор се-де гордится тем, что они летают, — своим комичным голосом преподносил Баженов, — но ведь летают и ракеты, летают и мыльные пузыри, да и как бы вам с вашей программой не вылететь в трубу!» На этом агитационное собрание 29-го и закончилось.
Интересный эпизод вышел с присланным от градоначальника чиновником. Подошел он с бумагой к председателю доктору Кишкину. Кишкин смотрит: ба, да ведь это — его пациент. Оказывается, этот чиновник лечится у Кишкина и скрывает кто он. Сидел он весь вечер тихо и смирно, только когда 2-ой социал-демократ начал вопить о вооруженном восстании, чиновничек заволновался: «Придется закрыть собрание.» — «Сидите, сидите, — ответил Кишкин, — ему сейчас возразят». Когда я выходила, слышу двух приказчиков: «Ха, ха, ха! Ка-де! Се-де! Ах, чтоб их!»
Очень интересное собрание было 2-го февраля Хамовнического района в Земледельческой школе. Народу было масса. Я опять села в гущу. Кругом были рабочие и, похоже, приказчики. Председательствовал Алферов. Саша делал тот же доклад: «Обзор программ партий левых и правых и их отношение к программе конституционно-демократической партии». Слушали внимательно, и критика правых вызывала одобрительные замечания и улыбки. Но на мой взгляд обзор вообще несколько длинен, так что к концу серая публика несколько поустала, лица у некоторых стали более вялые, кое-кто позевывал. Сзади каких-то двое в серых куртках все время слушали с одинаковым интересом. Я несколько раз оглядывалась на них. Во время перерыва записались ораторы. Стали говорить кругом: «Рожков, Рожков будет возражать!» Это представляло интерес. Саше еще дня за два до настоящего собрания сообщили, что социал-демократы собираются его 2-го громить. Пришел на это собрание Рожков хитростью. Билета у него не было — его не хотели пускать. Он тогда сказал, что он на минутку, только два слова сказать Алферову, да так и остался.
После перерыва первым оппонентом действительно выступил Рожков. Говорил долго и вполне корректно. Свою речь начал: «Граждане!» — Глупо! Возражений существенных не представил. Кое-что вспоминаю из его возражений: «Конституционно-демократическая партия якобы стоит за политическую свободу, но политическая свобода бывает всякая. Конституционалисты-демократы предлагают конституционную монархию с абсолютным правом veto* монарха. Где же здесь свобода? Социал-демократов упрекают в несбыточных фантазиях, в стремлении <к> установлению республиканского строя, но социалисты и не желают установления республики окончательно, но надо установить республику хотя бы на время. Благодаря этому получится плюс. Этот порядок смел бы все наросты, образовавшиеся под эгидой самодержавия. Аграрная программа конституционалистов-демократов неясна. Что такое «выкуп по справедливым ценам»? Эта формула очень опасна и может быть выгодна для
- 357 -
землевладельцев. Вообще вся программа страдает оговорками, неясностями, примечаниями. Примечание о женской равноправности выкинуто на 2-<м> съезде партии65, но есть другие примечания, например, примечание о республике».
— О республике примечания никогда не было, — вставляет Саша. Рожков помялся.
— Да, не было, — подтверждает и Алферов.
— Конституционно-демократическая партия — не партия, а союз.., — продолжал Николай Александрович (тут Рожков пустился в характеристику конституционалистов-демократов и в предсказания). — Это союз средней и мелкой буржуазии (интеллигентной). И теперь уже этот союз начинает распадаться (выход кн. Трубецкого). Надо приветствовать это распадение. В среде конституционалистов ясно выделятся правые. Туда пойдут кн. Трубецкой, Струве, и левые — мелкие собственники, буржуа-интеллигенты...
Закончил Николай Александрович совет <ом> не только вслушиваться в то, что говорят, но вглядываться и в то, кто говорит.
Саша начал свой ответ так:
— Я с интересом <прослушал> речь Николая Александровича Рожкова, потому что я привык к содержательности и обстоятельности его речей. Николай Александрович! Ваша сегодняшняя речь меня совершенно разочаровала. Она состояла частью из критики, частью из пророчеств. Я не знаю, которая часть была слабее, может быть это решат слушатели после моих ответных замечаний. Оратор сказал, что не может существовать одинакового понимания политической свободы, что каждый ее понимает по-своему. Оратор находил возможным совмещение диктатуры со свободой. Он говорил, что диктатура пролетариата установит свободы. Мы с этим согласиться не можем. Диктатура есть латинское слово, и в переводе на русский язык означает «чрезвычайную охрану» (хохот). И где угодно, только не в Москве, можно доказывать, что при чрезвычайной охране может быть какая-нибудь свобода66. Что касается установления республики — республика сама по себе еще не гарантирует свободы. Могут существовать и деспотические республики. Оратор говорил, что республику надо установить потому, что династия, однажды устраненная, уже не вернется. Оратор должен знать примеры из истории, когда удаленная династия возвращалась, и это было ужасное возвращение. Вы говорите, что вы тоже не требуете немедленно отмены косвенных налогов и введения 8-часового рабочего дня. Какая же тогда разница в этом между нами? И у вас «по возможности»? Разница в том, что мы это прямо говорим в своей программе, а вы молчите об этом в программе, но говорите на митингах. По аграрному вопросу оратор упрекает нас, что у нас не объяснено, что значит «справедливая оценка», и видит в этом желание обсчитать крестьян. Вместо того, чтобы «читать в сердцах», лучше, Николай Александрович, прочитайте нашу программу. Там сказано, что значит «справедливая оценка»: «Не принимая во внимание цен, вздутых земельной нуждой»67. Теперь, что касается предсказания, что партия распадется и что это видно из выхода кн. Трубецкого, то может быть для других партий выход одного члена грозит целостью всей партии, а у нас дело обстоит иначе. Оратор приглашал обращать внимание не на то, что говорят, а кто говорит, к какому классу принадлежит говорящий. Мы с Николаем Александровичем — товарищи, принадлежим к одному и тому же классу, а сейчас развиваем противоположные точки зрения. Но я принимаю этот вызов. Он нам сейчас излагал идеологию рабочего пролетариата, пусть же он протянет нам свои руки, а мы посмотрим, есть ли на них рабочие мозоли.
Таким оборотом речи публика осталась очень довольна и приветствовала Сашу громкими аплодисментами. Потом выступил какой-то рабочий. Он все
- 358 -
прикидывался простачком, говорил ерунду, сбивался и оправдывался, что он не профессор и не может подхватывать чужих мыслей.
— Помилуйте, у профессора и свои мысли бывают! — живо вставляет Саша комичным голосом (хохот).
А. А. Кизеветтер в Московском Главном Архиве МИД
за столом С. М. Соловьева. 1910-е гг.
Другой оратор приглашал рабочих воскликнуть: «Да здравствует социал-демократическая партия!» — Взрыв аплодисментов. Саша встает и провозглашает: «И я восклицаю: Да здравствует социал-демократическая партия!» — И тоже взрыв аплодисментов, но у некоторой части публики и недоумение. Один голос: «После того, что Вы сегодня здесь говорили, Вы не имеете права...» — «Я сейчас поясню в каком смысле, — продолжал Саша. — Я приветствую появление всяких политических партий в России, как признак оживления политической жизни». Рожков не угомонился еще, встал второй раз и не без язвительности начал:
— Хотя моя речь была и бессодержательна, но она вызвала длинное возражение. Однако по вопросу об абсолютном veto докладчик ничего не ответил.
Саша ответил:
— Да почитайте Вы нашу программу. У нас в программе ничего об этом нет.
6 февраля. Я была в Политехническом музее на докладе присяжного поверенного Маклакова: «Обзор программ партий для собрания избирателей». Народу было масса. Я сидела в середине. Публика — разношерстная, много приказчиков, немцев. Слышу сзади интересный разговор. Говорят трое (не то приказчики, не то служащие — повыше рангом рабочих). Один говорит:
— Хочу записаться завтра в Союз 17-го Октября, да не знаю — берут там деньги?
— Нет, там даром: они — богатые, своих много, — говорит <его> товарищ.
— Вот если сюда придешь, к конституционалистам-демократам, тут возьмут с тебя...
- 359 -
— Много?
— Ну, там копеек 50, а если квартирный налог платишь, так по расценке. Ну а если к социал-демократам пойдешь — будут просить рублей 20. Это нам не под силу.
Когда я дома передавала Саше этот разговор, он страшно хохотал. Говорит: «Мы-то читаем, читаем, проповедуем им разные идеи, а у них вот какая оценка — где дешевле!»
Маклаков начал свое чтение и предупредил, что программ левых партий он не будет касаться, ввиду отчасти исключительных условий, в которых находятся эти партии, а также ввиду того, что левые не являются избирателями: «Простая политическая порядочность меня удерживает от критики: они несвободны и не могут ответить». Однако, <он> все-таки подверг критике некоторые пункты их программы. В этой части своей речи Маклаков прибег к следующему ораторскому (мне кажется — чисто адвокатскому) приему. Когда он начал говорить о левых, голос его стал мягок и даже задушевен. Вся критика их программы была сделана деликатно и мягко. Но как только он перешел на критику правых, он весь преобразился: голос вдруг потерял свою милую мягкость и сразу зазвучал негодованием, и с уст оратора полилась горячая, негодующая речь. Громилась программа правых, громились действия правительства. Речь пересыпалась удачными оборотами, блестками остроумия. Очень удачно он высмеял, например, вот эту формулу из воззвания Торгово-промышленной партии: «Торгово-промышленная партия и ее служащие — одна семья». — «Послушайте, господа, — негодующе говорит оратор. — Одна семья! Это можно сказать на юбилее хозяина, ну на похоронах его, а никак не в воззвании!»
Успех Маклаков имел громадный. Чтение несколько раз прерывалось взрывом аплодисментов. И по окончании аплодировали дружно и горячо. Действительно, он читает (скорее говорит) прелестно! Голос, манера говорить, содержание — все производит впечатление. Это — первый оратор, который произвел на меня очень большое впечатление: кого я не послушаю, никто на меня не действует после Саши, сравнение для всех невыгодно. Один Маклаков выдержал передо мной с честью это сравнение! В суде, я думаю, он очень хорош. Я хочу сказать ему, что если когда (упаси боже) попаду на скамью подсудимых — приглашу его меня защищать.
После перерыва перешли к прениям. Оказалось, что деликатность Маклакова по отношению к крайним не затронула топорных седеков (социал-демократов), и они все-таки выступили оппонентами. Что возражали — не помню. Помню только, что Рожков опять вылез с своим veto императора, хотя Саша в Земледельческой школе доложил ему, что в программе конституционалистов-демократов этого не значится. Говорили три социал-демократа. Отвечал им Кокошкин68. Маклаков присутствовал, но не говорил. Почему? — Не знаю. Кокошкин очень удачно отбил атаку социал-демократов и, по-моему, разбил их наголову, показал всю несостоятельность их возражений и уличил их в невежественности. Часть публики была несомненно на стороне социал-демократов и аплодировала им, а не конституционалистам, но это была меньшая часть.
Выходя, я нарочно громко разговаривала со Всеволодом, возмущалась нахальством социал-демократов, которые осмеливаются вступать в диспут с людьми, обладающими солидным научным образованием. <Одна> барышня, аплодировавшая горячо социал-демократам, недовольная, оглянулась на меня. Пошли по лестнице. Молоденький студентик, Волин знакомый, стал защищать Рожкова, говорить, что он — знающий ученый. «Хорошо, знающий, — говорю я. — А читали ли Вы его учебник по западноевропейской истории?69 Вот Вам пример необыкновенной смелости и отсутствия знания предмета. Что критики писали!»
- 360 -
На днях как-то Маклаков читал опять этот доклад в Народном Доме. Там на него напало целых 6 социал-демократов и вывели его, наконец, из терпения при всей его мягкости. Сначала они критиковали программу конституционно-демократической партии, потом нападки приняли прямо личный характер. Маклаков разозлился (даже он!) и отделал их.
А на другой день звонят ему в телефон:
— Кто говорит?
— Комитет социал-демократической партии приносит извинение за некорректное поведение членов своей партии на вчерашнем собрании.
14 февраля. В Петербурге Саша пробыл день и целый день заседал в центральном комитете. По возвращении в Москву, опять начались чтения. Читал 12-го в Мещанском районе для избирателей. Когда мы приехали в Домниковское училище, Сашу встретили встревоженные и озабоченные члены Мещанского комитета конституционно-демократической партии: «Александр Александрович! Как нам быть?! Начинать ли заседание? Градоначальник определил к нам чинов полиции». — «Конечно начинать, — говорит Саша. — У нас вчера на собрании районных делегатов тоже была полиция». Тут выступил с протестом тот самый инженер, который именно на этом делегатском собрании демонстративно покинул залу. Он начал упрекать партию, что она себе изменяет, потому что ее последнее воззвание ... цензуровано!!! Ну, этого инженера распушили другие члены, и он отряс прах от своих ног — ушел с собрания. И вот опять он здесь и опять за ту же песенку: требует разойтись демонстративно, «чтобы показать, что мы не терпим произвола!» Но публика оказалась поумнее его. Перед тем, как начать доклад, председатель обратился к присутствовавшим:
— Господа, на сегодняшнее наше собрание градоначальник нашел нужным отрядить чинов полиции, которые и находятся здесь в зале.
Зала заволновалась. Начали вставать, оглядываться, подниматься на цыпочки, но полиции никак отыскать не могли: она в штатском платье сидела себе да посиживала среди публики. Побеспокоились, пороптали, стали утихать.
— Считает ли собрание желательным вести заседание при этих условиях, — продолж<ал> председатель.
Опять заволновались, начали друг с другом переговариваться, потом стали раздаваться отдельные вопросы из публики:
— А как было прежде?
— Прежде полиция всегда присутствовала, но не в зале, а за дверьми залы. Но в других районных собраниях и вчера на делегатском была в зале.
— А какие у нее полномочия?
— Этого я не знаю.
— По-моему, — раздается другой голос, — удивляться нечему, что полиция вмешивается в наше собрание: у нас — чрезвычайная охрана.
— Я нахожу, — слышится новый голос, — что из-за полиции не следует прекращать собрания. Полицию нужно совсем игнорировать. Это собрание такое важное, оно должно нам выяснить, к какой нам партии принадлежать?
— Конечно, полиции бояться нечего! Нечего бояться! — раздается несколько голосов.
Председатель объявляет собрание открытым.
Какой, однако, прогресс! Как осмелился русский обыватель! Возможны ли были подобные заявления в присутствии полиции год, <полтора> года назад!
Саша делает свой доклад о программах партий. После перерыва выступают оппоненты. Первым говорит рабочий: «В партии Народной Свободы не выставлен лазу́нг<...> Мне хотелось бы знать: какой ваш лазу́нг?» Саша отвечал, что лозунг конституционно-демократической (Народной Свободы)
- 361 -
партии вполне определен: это — политическая свобода, которую установят сами народные представители, и социальная справедливость (справедливое распределение материальных благ и жертв). Второй оппонент (не то рабочий, не то студент) указывал, между прочим, на то, что в аграрной программе партии конституционалистов-демократов не сказано ясно, какая часть земли должна отойти крестьянам, а ведь известно, что крестьянам отдай хоть всю, чем больше, тем лучше. «Верно, верно!» — раздаются возгласы и аплодисменты. «Мы потому и не написали, какая именно часть, что мы — реальные политики, — поясняет Саша, — и желаем эти вопросы решить жизненно в зависимости от местных, данных условий. Мы не верим в решение сложных вопросов жизни одним <росчерком> пера. Мы — не бюрократы. Не благодаря чернильным строкам решится этот сложный вопрос!» Диспут с социал-демократами на этот раз имел очень приятный характер. Оба оппонента понравились нам с Сашей. Тон был серьезный и порядочный, без всякого желания подковырнуть. Сквозило, напротив, желание разъяснить некоторые недоумения.
Потом выступил какой-то господин по вопросу об автономии Польши. Этот оратор говорил долго, но маловразумительно. Собрание начало шуметь, некоторые уходили, сзади меня смеялись, говорили, что, когда у нас будет парламент, этого оратора надо будет выпускать для обструкции. Говорил он, действительно, бог знает что! Сравнивал зачем-то Кодекс Наполеона с К) томом Свода законов Российской империи, потом с Уложением царя Алексея Михайловича70, говорил о том, как в Варшаве пели «Боже, спаси Польшу...» и вдруг заявил: «А когда я был совсем малышом, я ездил в Галицию...» Зала расхохоталась и начались протесты: «К делу! К делу!» Наконец оратор кое-как выбрался из дебрей своего красноречия. Потом Саша говорил, что он еле-еле ухватил его мысль: опасение, чтобы решения польского сейма не шли бы вразрез с общегосударственными интересами, и чтобы поляки не надавили бы мелкие народности. Саша начал отвечать ему. Вдруг вскакивает какой-то бородатый субъект в верблюжьей куртке и зычным голосом кричит: «Как можно гарантировать?» В зале — смех. Председатель звонит. Куртка садится. Саша говорит: «Позвольте мне сначала ответить, а Вы потом...» Тот опять вскакивает, тыкает пальцем на председателя и кричит повелительно: «Запишите Смирнова!» Когда настала его очередь, заплел он какую-то околесицу, что я ничего не поняла, уловила только несколько отдельных бессмысленных фраз. «Все общество вырабатывается самомнением...» — зычным голосом поучает собрание бородач. «Когда каждый будет признан фактическим русским гражданином, — докладывает он дальше, — мы получим право самоопределения, самоуправления. Если мы не дадим Польше автономию, Польша отделится и отдельное государство. И какое же это будет государство из 5—10 губерний? А вот в Финляндии — автономия, так вот того и смотри, она нас превзойдет в споем благоустройстве». Оратор махал руками и все дальше и дальше выступал из своего ряда. Я думала, он дойдет до эстрады. В публике кто смеялся, кто уходил. Наконец, он кончил, сел, вынул платок и начал весь обтираться — пропотел основательно. Когда посмотришь на политических митингах на таких ораторов, послушаешь их, право, сердце радуется: какую черноземную силу сдвинуло освободительное движение. Хоть и порят чушь, а интерес пробудился.
По окончании собрания, смотрю — знакомое лицо: один пожилой господин служит в торгово-промышленном предприятии и член поневоле Торгово-промышленной партии. Он здоровается со мной и конфиденциально сообщает: «Вот мне удалось записаться в эту (т. е. конституционно-демократическую) партию». Таких случаев вообще много. Хозяева заставляют своих служащих записываться в Торгово-промышленную партию, а те симпатизируют партии Народной Свободы, или в нее записываются под псевдонимом. На одном
- 362 -
собрании некоторые ораторы заявили, что они не могут записывать свои фамилии для прений, потому что они — псевдонимы или, хотя не записываются, но говорят, что голосовать будут за кандидатов конституционалистов-демократов.
14-го Саша повторял свой доклад в Политехническом музее. Народу было масса. Много было избирателей — татар. Мы приехали поздно, все было занято. Я села сзади среди рабочих и, должно быть, приказчиков. Председательствовал какой-то нелепый председатель, совсем неопытный. Он попал <в председатели> нечаянно — настоящий приехать не мог. Только что Саша кончил с большим успехом свой доклад (после съездов Союза 17-го Октября и Торгово-промышленной партии71 прибавилось еще несколько пунктов для нападок на эти партии), как нелепый председатель объявил: «Так как ораторов будет много, я предлагаю ограничить их 10-<ю> минутами». Поднялся шум, крик. Из этого гвалта председатель вынес убеждение, что собрание за ограничение 10-<ю> минутами, и заявляет собранию: «Так как очевидно собрание за ограничение...» Гвалт еще сильнейший, требуют голосования поднятием рук. Председатель соглашается: «Кто против ограничения, прошу поднять руку». — «Кому поднимать, кто против или кто за? Поднимать за или против?» — раздается там и тут. Наконец понимают в чем дело. Руки поднимаются. Рядом с Рабинович72 сидел господин, он поднимает сразу обе руки.
— Послушайте, это — нечестно! — говорит она.
— Против нечестных слов мы боремся нечестными средствами, — отвечает он.
Она настаивает.
— Я с Вами не желаю говорить, — объявляет он, — а если Вы говорить желаете, пожалуйста — на кафедру.
Однако, несмотря на такие социал-демократические приемы голосования, против ограничения ораторов оказалось всего несколько рук (может быть и руки парные!). И вот шумели, шумели, голосовали, голосовали, а ораторов нет, никто не выходит. Нелепый председатель и перерыва даже не сделал. Тогда Саша говорит присяжному поверенному Тесленко73: «Идите, скажите Вы о выборах». Тесленко входит на кафедру и очень хорошо, и очень просто, для аудитории доступно говорит о выборах, о том, что необходимо вполне сознательно отнестись к выборам и сознательно же выбрать партию, в которую хочешь вступить.
После Тесленко на кафедру всходит Саша, а с другой стороны в это время всходит какой-то незнакомец: политический деятель совсем еще зеленый, безусый, но весьма, как оказалось, смелый. Он обращается к Саше (Саша потом рассказывал) и язвительно говорит: «Если не ошибаюсь, слово принадлежит мне». — «Нет, Вы ошибаетесь», — спокойно отвечает Саша и обращается к собранию. Говорит о тайном голосовании, объясняет процедуру и выгоду его и приглашает записываться в партию Народной Свободы. Теперь слово принадлежит зеленому социалистику. Впереди меня сидит молодой рабочий, он обертывается с возбужденным лицом в нашу сторону как бы приглашая слушать: «Ну теперь отделает этот молодой профессора-то. Уж и здоров же он говорить!» Молодой становится на кафедру и начинает кричать неистовым голосом: «Граждане!» и повествует о том, что партия, называющаяся партией Народной Свободы, не позволила ему говорить на их митинге в доме Мазинга, и что он доводит об этом до сведения собрания «потому, граждане, что для социал-демократов нет свободы печати». Далее он орет о том, что конституционные демократы полемизируют нехорошими средствами, утверждая, что социал-демократы стремятся к диктатуре пролетариата: «Утверждать это — значит обнаруживать политическую безграмотность. Мы требуем тоже Учредительного собрания74,
- 363 -
которое установит само или республику или монархию, и мы этому подчинимся». Далее пошла ссылка, весьма легкомысленная, на французскую революцию75, и в конце-концов социалистик завопил что-то такое, что в зале зашикали, зашумели, захлопали, и не дали ему кончить. У своих социалистик все-таки имел успех. Рабочий впереди меня торжествовал.
Начал отвечать Саша. Сказал, что не знал о случае у Мазинга и что его расследуют, и не знает, почему не дали оратору говорить: «Может быть он думает, что боялись силы его слова? Но такое опасение было бы напрасно. Только что произнесенная речь показала силу легких оратора, а сила легких не всегда есть сила слова». Потом Саша начал отщелкивать его по существу: «Я очень хотел бы сегодняшнего оратора поставить на очную ставку с авторитетным представителем его партии. Они очень пожурили бы его за его сегодняшние слова. Он отрицает диктатуру пролетариата, а это — требование его партии. Он обвиняет свою партию в политической безграмотности. Он говорит, что Учредительное собрание, созванное социал-демократической партией, решит быть или не быть монархии, но если это собрание решит быть монархии — социал-демократы перестанут быть социал-демократами. А что касается ссылки на Великую французскую революцию, эта ссылка весьма неудачна, и я вообще советовал бы социал-демократам не ссылаться на буржуазную революцию». Саша кончил — долгие и шумные аплодисменты.
Я нагибаюсь к рабочему:
— Ну что же, хорошо досталось вашему? Попробовал с профессором потягаться?!
— Да ведь ему отвечать не дадут, а то бы он еще наговорил, — защищает рабочий.
— Где ему, и своей-то программы не знает. Вон профессор-то его как отбрил.
Выходит новый оратор из серой публики, потертый, в поношенном платье, говорили, официант. Становится на кафедру, маленький, невзрачный, и начинает медленно: «Вот здесь сейчас господа говорили, что мы — буржуазы (социал-демократ кричал, что крестьяне — те же буржуа). Ну а какие же мы буржуазы? Мы — холодные, голодные... Вот летом я служил у г. N. в Царском Селе. Он мне крикнет бывало:
— «Чловек!»
— Что угодно?
— Небось недоволен, что тебя «человеком» называют? А ты знаешь, что наши дедушки пороли вас, а мы вам, свиньям, по два рубля платим.
Так вот мы какие буржуазы!»
Саша объяснил ему, что партия Народной Свободы и стремится к справедливости, к уравнению классов. Потом один из публики спросил: «Почему докладчик ничего не сказал о партии монархической, а между тем эта партия очень смущает». — «Для партии г. Грингмута76 у нас нет слов, которые мы могли бы произнести в порядочном собрании», — отвечал Саша. Взрыв аплодисментов. Аплодирует вся зала: и мой рабочий, и татары, и старики в «бутылках» — общее ликование. На этом собрание и заканчивается.
Выходя на лестницу, я сталкиваюсь с рабочим. «Вот Вы защищаете того молодого оратора..,» — говорю я. Но рабочий только посмотрел на меня, как мне показалось, растерянно и ничего не отвечал. В это время толпа его оттеснила. Два каких-то господина смеялись над социал-демократом: «Вздумал упрекать профессора в политической безграмотности? Ха-ха-ха!»
15 февраля. Сегодня пришел Н. И. Тимковский. Саши не было, <он> уехал с кн. Долгоруковым77 в Рязань и Пензу агитировать от конституционно-демократической
- 364 -
партии. С Тимковским начали говорить о текущих событиях. Сначала об агитации конституционно-демократической партии. «Какой тяжелый труд взял на себя Александр Александрович!» — говорит Николай Иванович. Я говорю: «Да, Саша утомился. Уже раз пять читает все. одно и то же. Это тяжко, тем более, что он себя не считает общественным деятелем, говорит, что его тянет целиком к научным занятиям». — «Но, — говорю я, — не может же он сейчас не принимать участия в общественной деятельности. Стремились, стремились к изменению государственного строя, а как к этому дело стало подходить, так запереться в кабинет?» Николай Иванович согласился со мной. Потом я рассказала ему о некоторых случаях, как отражается настоящая действительность на некоторые лица.
Мне рассказывали на днях, что Вс. П. Шер<еметевск>ий78 совершенно расстроен всеми мерзостями и репрессиями, которые творят власти. Всеволод Петрович, говорят, совершенно изменился, сделался сумрачен, молчалив, часто не выходит, когда бывает у них кто-нибудь. На Анну Николаевну79 это влияет скверно. Она стала какая-то угнетенная, плачет. Еще другой случай. Недавно, говорят, помешался профессор Базинер80 под впечатлением текущих событий. По крайней мере, когда он на днях на съезде Союза 17 Октября взбежал на кафедру и начал кланяться на все стороны, размахивать руками и бить себя в грудь, и потом заговорил невероятную чепуху — я пришла в полное недоумение: «Что же это за оратора выпустили?». Мне объяснили, что это — помешанный, недавно сошел с ума.
Потом я обратилась к Николаю Ивановичу с вопросом, что он думает о ближайшем будущем, каковы его прогнозы? Николай Иванович ответил, что он «совершенно не верит в коренное изменение к лучшему: будет немного получше и только. Общество наше совершенно не подготовлено, это не люди, а ветошки. В такое время, когда кругом совершается столько ужасов, русские люди, вместо того, чтобы действовать, стараться прекратить эти репрессии, занимаются газетной полемикой, ведут спор о том кто прав, кто виноват: кн. Евг. Трубецкой или Милюков (по поводу выхода Трубецкого из конституционно-демократической партии)81 — просто читать противно! Вместо того, чтобы всем партиям соединиться и, сплотившись вместе, сразить общего врага, партии спорят друг с другом. О чем? — О двух палатах, об автономии!»
— Да что же сейчас делать, как бороться? — спрашивает Воля. — Тогда надо вооруженное восстание, а оно вот чем кончилось!
— Я не о вооруженном восстании говорю. Надо было всем сплотиться и подумать как быть, как бороться.
Говорил с Тимковским Воля. Я почти все время молчала. Я не знаю, что и говорить. Ну какими же средствами действительно бороться? Армия не на стороне народа. Так как же добиться свободы? А путем Государственной думы, по мнению Николая Ивановича, свободы не добьешься и будет только немного получше. Пессимизм Тимковского нагнал на меня удручающее настроение. Я не знаю, как будет и что будет, но что происходит теперь это — нечто ужасное. Хватают, сажают, расстреливают, пытают... Ел<ена> Ром<ановна> <...> пишет из письма своей перновской тетки, что у них в Прибалтийском крае «порют людей, пока у них кишки вываливаются». Бароны составляют списки и записывают и таких, какие им просто ненавистны. Между эстонцами, латышами — страшное озлобление на немцев. Сейчас все немцы ликуют и гордятся своей победой.
Николай Иванович говорит, что сейчас он наблюдает сильное падение настроения: рабочие до вооруженного восстания в декабре и после восстания — разные люди.
- 365 -
Курьезно было слушать Всеволода, когда он вел разговор с Николаем Ивановичем и возражал ему. Важность и вескость Волиных возражений были невероятны. Впечатление получалось такое, будто Воля — государственный муж, а Николай Иванович интервьюирует его. Всеволод изрекает с вескостью свои суждения о современном положении дел, зная, что все это сделается достоянием широкой публики. В 21 год это — простительно! Я, между прочим, указала Николаю Ивановичу на прогрессы в русском обществе: русский обыватель очень осмелился. Разве три года назад возможны были такие разговоры, как ведутся публично теперь на собраниях? А громогласно заявляемое игнорирование полицейских чинов, как было на собрании в Домниковском училище? Николай Иванович говорит: «Да, все это есть, но и в <18>60-х гг. общество всколыхнулось было, а потом наступила реакция». Нет, по-моему, это все-таки не одно и то же.
Сейчас Воля вернулся с районного собрания конституционно-демократической партии. Читали Котляревский и Гольцев. Котляревский констатирует страшный поворот в сторону реакции (подтверждение слов Николая Ивановича) среди саратовского земства. Те земцы, лозунгом которых год назад было «всеобщее, равное» и т. д., которые стояли за неприкосновенность личности, теперь склоняются к репрессиям, увольняют третий элемент, боятся революции как пугала... Конечно, все это наделали аграрные беспорядки... Гольцев читал о финансах. Закончил он так: «Несчастливый народ, преступное правительство». По окончании подходит пристав к председателю:
— Очень мне понравился доклад, только вот как Вы находите последнюю фразу о правительстве-то.
— Ничего, — успокаивает председатель. — Ведь это о прошлом.
— А, ну это — другое дело! — успокаивается власть.
О присутствии чина полиции собранию было объявлено перед началом заседания. Все начали вставать, оглядываться, искать полицейского мундира, а пристав в это время сидит себе да посиживает у самой кафедры: одет джентльменом, черный сюртук, жилет с открытой грудью и бант во всю грудь.
На днях Воля с Наташей82 были на собрании конституционных демократов. Читали несколько лиц. Председательствовал Герценштейн83. По окончании докладов председатель обратился к собранию с предложением записаться: «Кто пожелает возразить, спросить что-нибудь?» Конечно, прежде всего вылез социал-демократ и начал кричать, что партия Народной Свободы лишает граждан свободы — его не хотели сюда пускать. Только что он сделал это заявление, как раздался голос председателя: «Я Вас лишаю слова. Мы собрались сюда <для> серьезного дела, а Вы отнимаете у нас время Вашими рассказами, что швейцар Вас пускать не хотел...» Поднялся гвалт. Один кричит: «Уважайте свободу слова!» Другой: «Уважайте председателя!» Третий вопит: «Пусть говорит!» — «Довольно, довольно! К делу!» — раздается кругом. Постепенно порядок восстанавливается. Пренесносные эти «седеки». Они во что бы то ни стало желают мешать собраниям конституционалистов-демократов, проходят обманом с чужими повестками, записываются нарочно в партию, чтобы получать повестки (мешать заседаниям).
11 марта. За это время накопилась масса материала. Все лежит в набросках. Было бесконечное количество интересных собраний, поездка Саши в Пензу, Рязань, Орел... Буду теперь писать с конца.
Во вторник 7-го марта Саша уехал в Орел и Тулу, а я в этот день вечером <получила> через Зину повестку на <собрание> Союза 17 Октября. Там в качестве оппонента хотел выступить Маклаков, конечно, без ведома и желания членов Союза 17 Октября. Отправилась я с своей повесткой в Домниковское
- 366 -
училище. Являюсь. Вхожу на третий этаж. Перед дверью залы отбирают повестки. Я показываю свою. Мне говорят:
— Вы не туда попали.
— Как не туда?
— Это не наша повестка, это — <Союза> 17 Октября.
— А тут чье же собрание?
— А тут конституционалистов-демократов.
Я не поверила, подумала, что это что-нибудь не так. Меня с этой повесткой впустили все-таки в залу. Народу — масса, смотрю — все незнакомые. Вдруг вижу студента Бокчарева84 — члена конституционно-демократической партии. Я — к нему:
— Скажите, пожалуйста, здесь какое собрание?
— Конституционно-демократической партии.
— А где же Союза 17 Октября?
— Это с другого подъезда.
— А Вы не знаете, Маклаков здесь. Не собирается он возражать Союзу?
— Маклакова ждем. Только не знаю, будет ли он там.
Я выпросила мою повестку назад и коридорами направилась искать Союз 17 Октября. Нашла. Вхожу в залу. Народу тоже очень много, а потом набилась полна зала. Зала по размерам такая же как та, где заседает конституционно-демократическая партия. Публика все серая — похоже, лавочники, мелкие приказчики, женщины есть в платочках, в хороших шубах (может быть, тоже лавочницы), есть в шапочках. Лица неинтеллигентные, манеры тоже: занимаются чисткой скворечников.
Собрание уже шло. Кто-то что-то читал в противоположном конце залы. Я села на задней скамейке и стала вслушиваться. Выяснилось — что-то несуразное. О программе не было ни слова. Докладчик говорил о... русской литературе. Тут было все: и Андреев, и Кольцов, и Никитин, Фонвизин и Державин, Лермонтов и Пушкин85. Читались целые стихотворения, оды и поэмы, а публика сидела и хлопала ушами. Только в конце доклада докладчик догадался, наконец, заглянуть в область политической программы, т. е. заняться тем делом, для которого собрались слушатели. Сначала он залез в дебри истории. Сказал о призвании варягов: варяги были призваны для ограждения путей. Потом коснулся понятий самодержавия и единодержавия и посоветовал заглянуть по этому поводу в энциклопедический словарь, так что публика могла заключить из этого, что сам лектор почерпнул разъяснение этих понятий из того же источника. «Единодержавие, — говорил далее лектор, — ограничивалось всегда земскими соборами, а Екатерина II собирала земский собор для выработки Наказа86». В заключение <он> коснулся некоторых пунктов программы Союза 17 Октября и окончил упоминанием об И. И. Обломове87: «Илья Ильич не хочет больше над собой опеки, он хочет быть гражданином... Начинается эпоха демократических реформ...» По окончании были аплодисменты.
Встает председатель — плотный, румяный, в очках (похож на Рожкова), облик буржуазный — и предлагает желающим делать вопросы или возражения. Поднимается какой-то субъект: «Мы тут много слышали, но не слышали главного: чего домогается Партия 17 Октября? Здесь такие слушатели, которые этого не знают и желают знать, а лектор об этом ничего не сказал». Встает председатель и обращается к говорившему: «Федор Гаврилович! Мы здесь все Василия Ивановича Беляева88 очень хорошо знаем. И вот он скоро придет. Он нам все объяснит, а этому лектору уж отпустите, Федор Гаврилович!» В публике крики: «Объясните нам Манифест 17-го <октября>... Верно! Верно!.. А то начитали литературу...» Поднимается еще кто-то и заявляет: «Вот лектор ничего не упомянул о нашем государе, говорил о каком-то Пушкине, Лермонтове,
- 367 -
а о государе — ничего!» Председатель порывисто встает и с деланным волнением (у меня такое впечатление) говорит: «Сергей Петрович! Может быть для Вас Лермонтов и Пушкин «какие-нибудь», ну а для нас — нет. Они — наши воспитатели! Конечно, и о государе надо сказать, и скажут. Государь — чуткий, он дал Манифест, потому что народ хотел. А вот я вам приведу один пример о правительстве...» И он рассказал, как он был на Рейне и ездил на Рейнский водопад: «Посреди этой водопады (!) — скала...» И далее распространился о том, что эта скала, с виду могучая и несокрушимая, снизу подтачивается и подтачивается потоком. «Таково и наше правительство. Об этом я и хотел вам сказать», — закончил оратор при громких аплодисментах. «Браво!» — кричали кругом. «Бис!» — раздалось сзади меня. Был объявлен перерыв. Кругом говорили, что председательствовал Челноков89. Интересно мне было бы знать: кто он? Впечатление производит человека совсем неинтеллигентного. Докладчиком оказался Жураковский90, тот самый, который написал невероятную программу (для Комитета детского чтения) по Ибсену91 и потом Саше написал какое-то сумасшедшее письмо.
После перерыва я села вперед с Зиной Мирович. Слышу аплодисменты. Говорят: «Беляев! Беляев приехал!» Председатель пригласил публику садиться и начал: «Так как наш уважаемый Василий Иванович опоздал, мы попросили его приступить к докладу». Беляев — высокий, полный, лысый, с седыми усами и бородкой господин — встал и начал свой доклад. Начал с стихотворения (что-то длинное, но не сильное), а затем перешел к истории. Здесь он начал издалека и вкратце перебрал главные события русской истории до избрания Михаила на царство. И объяснил это избрание тем, что князья Трубецкие, Голицыны и др. остановились на Михаиле по следующей причине: «Миша — молод и будет делать по-нашему»92. О Смутном времени Беляев выразился, что Годину спасли русские мужики. Земские соборы состояли и из простого народа. Простой народ устроил Россию.
Перейдя в наше время, Беляев занялся разбором партий. Правительственные партии желают сохранить старый порядок, не допускают народного представительства. Они — против Манифеста 17 октября, дарованного самим государем. Вот что пишут монархисты: «Наш царь будет не царь, а какой-то полуцарь». — «Но это — мерзость!» — с негодованием восклицает Беляев. — «У нас с ними ничего общего быть не может. Они осмеливаются называть монарха «полуцарем», а мы говорим, что к царю надо относиться с благоговением». — «Верно! Верно!» — и аплодисменты.
Далее докладчик переходит к левым партиям и говорит, что они, стремясь к социал<истическому> строю, тем самым стремятся все стереть. Жизнь прекратится, останется один скелет (ссылка на книгу). «Ведь каждому люба своя обстановка, а социалисты желают все уравнять, все сделать общим. Своего ничего ни у кого не будет. Вот, например, сюртук — сюртук будет общий, сапоги — сапоги будут общие; родится ребенок — ребенок <будет> общественным (в публике — смех и движение). Столовая, обеды будут общие, звонит звонок — все идут к обеду... («Далеко ходить! Далеко ходить!» — певучим голосом сзади меня говорит старичок в высоких сапогах, в пиджаке и напомаженный). Приемы, милостивые государи, у социалистов невозможные. Они ссылаются на Иисуса Христа, говорят, что он — первый социалист. Но, милостивые государи, Иисус Христос не ходил с бомбой, с револьвером... (в публике одобрение). Теперь революционеры требуют денег с револьверами. Это — нечестно. Мы с ними не пойдем (аплодисменты).
Перехожу к партии Народной Свободы (конституционно-демократической). У нас с этой партией большая разница заключается в приемах. Конституционалисты-демократы обещают больше, чем могут дать. А тактика их такова.
- 368 -
Они долго не знали за какую форму себя признать: за республиканскую или монархическую и, наконец, решили за монархическую, но они — монархисты поневоле, иначе они не могли бы явиться к простому народу. По аграрному вопросу. Конституционалисты-демократы обещают наделить крестьян землею, но каким именно наделом они не определяют точно. Они и теперь еще разбираются в этом вопросе (статьи Кауфмана93). Так писать программы нельзя. Это значит рассчитывать на темноту масс. У нас же в программе все продумано. Теперь, что они говорят о Думе. С одной стороны, желают там устроить Учредительное собрание, с другой — находят необходимым делать органическую работу (здесь Беляев начал прямо катать из нелепой статьи ушедшего из конституционно-демократической партии кн. Е. Трубецкого94). Далее. Конституционалисты-демократы ставят в своей программе 8-часовой рабочий день. Союз 17 Октября знает, что этого сейчас исполнить нельзя, поэтому и в программу не ставят, а конституционалисты-демократы ставят 8-часовой рабочий день в программу, а сами знают, что это — неисполнимо. Зачем же они ставят?
Теперь перехожу к программе нашего Союза 17 Октября. Мы — за царя. Он не в партии, и мы всегда во все времена стоим за царя, но в непрерывном его общении с народом. На основании Манифеста 17 октября народным представителям должна быть предоставлена законодательная власть...»
— Честь и слава вашей диктатуре! — вдруг раздается непосредственный возглас из передних рядов.
Публика аплодисментами выражает солидарность.
Потом оратор начал распространяться про автономию Польше. Сделав исторический очерк, он заявил, что Польше давать автономию не следует. Это вызовет смуту в Польше и <ее> придется подавлять русскими солдатами: «Лучше уж Польша совсем отделится и установится таможня».
— Неправильно! — восклицает позади меня старичок. — Мы своей кровью <ее> полили.
Далее Беляев начал развивать понятие законности, внушал своей аудитории, что надо считаться с законностью, а не с личностью. Потом поговорил про аграрный вопрос, что Союз 17 Октября непременно наделит крестьян землею, но обещать с плеча нельзя. Надо также повысить культуру, устроить, как в Германии, сельскохозяйственные школы с опытными полями. Вообще <он> старался по этому вопросу втереть очки своей простецкой аудитории.
Переходя к рабочему вопросу, <он> советовал устраивать профессиональные союзы: «Это будут ваши защитники и покровители, о политике они не думают. Забастовки же хлещут всю страну». Далее объяснял, что они за страхование рабочих, но только не за счет предпринимателей, как говорят конституционалисты-демократы.
Потом <говорил>, что они за всеобщее обучение, но постепенное, в зависимости от средств государственных. И самоуправление должно быть преобразовано — всесословная волость. Надо будет пересмотреть финансы, изменить налоги: кто богаче — будет платить больше, кто беднее — меньше. Союз стоит за общее избирательное право (все классы), но не всеобщее — у нас большой процент безграмотных. И закончил в общих чертах оратор так: «Мы — партия мира, порядка, законности. Насилием нельзя гасить произвол. Мы преследуем начала законности. Надо быть стойким и сознавать: поступаешь ли законно или нет. Нашим избранникам предстоит скромная роль — созидания камня за камнем. Мы обещаем только то, что осуществимо, и не хотим чтобы наши избиратели (?!) краснели за невыполнимые обещания. Мы — за неделимую, единую Русь!»
Оратор кончил. «Браво! Браво!» — и шумные аплодисменты. Встает председатель и заявляет, что так как доклад очень затянулся и остается всего 20 минут,
- 369 -
то он прямо переходит к текущим делам и не может уделить времени вопросам, если бы кто пожелал их сделать, или разъяснениям. «Свобода слова! Свобода слова! — раздаются крики из конца залы. — Мы требуем слова, разъяснений!» Председатель волнуется: «Я с удовольствием бы предоставил слово, но у нас нет времени, к сожалению». — «К сожалению, вы боитесь!» — кричат из концы залы. — «Ну, социалы! — подумала я. — И сюда припожаловали». — Председатель совсем заволновался: «Извините, вы не можете так говорить. Пожалуйста, я даю желающим слово только <на> 10 минут». — «Довольно! Довольно! Мало! Мало!», — общий крик и неразбериха. Все уже повскакивали с своих мест, стоят. — «Здесь, извините, очевидно пришли и не наши члены, а совсем посторонние. Как они прошли, мы не знаем...» — «Мы по повесткам... У нас повестки». — У стола замешательство. Потом председатель звонит: «Я ставлю на голосование. Желает ли собрание предоставить обсуждать прослушанный доклад и возражать на него или желает приступить к нашим дальнейшим партийным делам? Кто против обсуждения доклада? Прошу поднять руки...» — Все руки поднялись сразу как одна рука. — «В таком случае прошу всех, кто не принадлежит к членам Союза 17 Октября, оставить наше собрание». — Тут поднялось столпотворение вавилонское. — «Вон! Вон!» — кричали со всех сторон, свистели и шикали.
Я идти не решилась. Надо было идти через всю залу — так и казалось, что вот-вот накладут. А Зина тем временем вцепилась в председателя, накинулась на него и все старалась ему внушить, что он не имел права не допускать прений. Председатель — весь красный, кругом — кучка черносотенных. — «Извините-с, позвольте...» — только и твердит бедняжка Челноков. Наконец, мне удалось ее оторвать от ее жертвы, и мы пошли к выходу, тут выходили и другие. Смотрю, у двери наши: Маклаков, Бокчарев, две дамы и какая-то молодежь — все наши. Вот тебе и социалы! Так это конституционалисты-демократы сыграли сегодня роль социал-демократов?! Наши о чем-то горячо толковали, окруженные членами <Союза> 17 Октября. У Маклакова лицо было какое-то не то недовольное, не то сконфуженное. Я с ним не говорила, только поздоровалась, но слышала, что он находит, что Союз 17 Октября, с своей точки зрения, вправе был не допускать прений, раз действительно у них не было времени и были другие дела. Я именно <так и> думала, также и нашу конституционно-демократическую молодежь не одобряла за произведенный ею шум, да и стыдно уподобляться приемам с несносными седеками. А какое у меня явилось отрадное чувство, когда я, выходя, увидала компанию наших! Точно из вражеского стана вернулась к своим! То же испытала и Зина.
26 апреля. Петербург. Я своего добилась. Сегодня осматривала Думу (Таврический дворец). Я все приставала к Саше — как бы попасть туда. Не хотелось уезжать, не посмотрев парламент. Саша все говорил, что нельзя. И вот судьба мне послала Колю Тесленко, который достал билет на осмотр. Я была в восторге.
Сегодня отправились в первом часу. Ехали очень долго, куда-то на окраину. Подъезжаем. Перед нами пространное, невысокое белое здание старинной архитектуры, с колоннами, с куполом над центром. Въезжаем в обширный двор. На дворе — насаждения. Перед окнами дворца слева — плац для караула. Слезаем у подъезда. Здесь большое оживление. Какой-то дьякон оживленно разговаривает со священником на извозчике о том, что молебен предполагается не здесь, а во дворце. Из здания в это время выносят красные (не то плюшевые, не то суконные) занавески или скатерти и все складывают на ломового. Входом в переднюю. На нас указывают околоточному. Он смотрит пропускную карточку и просит Сашу расписаться в книжке. Я хочу тоже расписаться. «Нет,
- 370 -
не надо», — говорит околоточный и просит Сашу просто пометить: два человека... Саша спрашивает, нельзя ли здесь получить пропуск и на заседания Думы (я все просила его добиться возможности попасть на заседание). Околоточный говорит, что можно, и провожает нас в канцелярию. Канцелярия — большая светлая зала. Кажется, в ней пока еще ничего не готово, но чиновников в <...> мундирах уже изрядное число. Здесь есть и публика. Все оживлены, возбуждены. Нам объясняют, что чиновник, который принимает запись, вышел в залу и ведут нас пока осматривать.
Входим в большую, круглую залу с красными диванчиками <...> Потом показывают еще залу — совещательную, как поясняет солдат. Прекрасная, высокая, светлая зала, посреди — столы с зелеными скатертями, кругом — кресла. Еще зала и, наконец, вот и он — парламентский зал. Сердце у меня просто замерло от восторга. Я испытала невыразимое чувство, точно вступила в святилище. Саша взошел на кафедру, я — тоже. Потом мы пошли осматривать депутатские места. На левой стороне все наши знакомцы.
27 апреля. Я чувствую себя радостно возбужденной. Вот он день 27-го апреля. Сегодня открывается Дума! Сколько было предсказаний, сколько карканий, что Думу отложат или не соберут совсем...
28 апреля. День 27-го апреля был яркий, солнечный. У меня настроение было захватывающее, радостное. Часов в 12 мы (Саша, я и Зина) пошли на Морскую и стали на углу. Первое, что мне бросилось в глаза — это продавцы флагов в память открытия Думы. Все панели на углу Морской до Невского были заполнены народом. Мимо нас проезжали экипажи, направляясь ко дворцу. Вот карета с дамой в роскошном русском туалете. Вот в открытом экипаже молодой военный в красивом гусарском костюме. Вот вышитые золотом мундиры. Вот едут на простом извозчике два скромных штатских. Не депутаты ли? — Никто кругом не знает. У кучеров, у извозчиков на шапках пропускные билеты зеленого цвета, очевидно, цвета партии Народной Свободы. Правительство позаботилось! Был уже второй час.
Приезд заканчивался. Мы пошли по Невскому. По широкому тротуару двигается густейшая толпа. Я всматриваюсь <...>, выражение в лицах обыденное, незаметно ни воодушевления, ни торжественности. У встречающихся мужчин и у дам самые обыкновенные физиономии. Я обращала на это Сашино внимание. А сегодня в газетах пишут о каком-то торжественном и возбужденном настроении у толпы, ходившей по Невскому. На каждом шагу продают флажки и разные издания, соответствующие моменту. Мы пошли с Сашей к Неве на Сенатскую площадь. Мне захотелось придти на то место, где 80 лет тому назад первые конституционалисты задумали произвести государственный переворот, привели с собой войска, заполнившие Сенатскую площадь и кричавшие: «Да здравствует Константин и его жена Конституция!»95 Прошли мы площадь Исаакиевского собора. На Сенатскую площадь прохода нет — оцеплена солдатиками и городовыми. Солдатики отдыхали в тени на лестнице Исаакиевского собора, а на площади, на солнцепеке блестят и искрятся сложенные в кучу их трубы. Вся площадь между Исаакиевским собором и Сенатом пуста, только перед Синодом выстроилась в ряд конница. Мы постояли, постояли, поговорили с каким-то сумрачным городовым и пошли назад <...>
Было уже около трех. Мы опять устроились на Морской. Минут через 15—20 начали появляться первые разъезжающиеся из дворца лица. Прием закончился. Ехали все чины, дамы, посланники. Проехал на коляске кн. Трубецкой, предводитель дворянства, весь в золоте, в треуголке — отправился к «Кюба» завтракать96. Мы постояли еще немного и решили ехать в Таврический дворец.
- 371 -
Выехали с Невского на боковую улицу. Там было тихо, магазины открыты, идет обыденная жизнь. К концу Сергиевской нас стали обгонять экипажи, шли пешеходы — все по направлению к Таврическому дворцу. Подъезжаем к боковым зданиям дворца. Улица запружена экипажами, а дальше — народом. Ехать дальше нельзя. Мы вылезли и пошли в толпу. Вот где действительно царило воодушевление! Вся толпа возбуждена и празднична. Улица перед дворцом буквально вся запружена народом. Вся решетка Таврического дворца облеплена людьми. На колоннах ворот торчат фигуры гимназистов, каких-то молодых людей, над ними наверху сидит барышня.
Мы стали в толпу неподалеку от ворот. Едет карета, въезжает в толпу и здесь останавливается — дальше не пускают. «Пешком! Пешком! — кричат десятки голосов. — Выходите! Выходите!» Дверцы отворяются и кто-то (за толпой мы не видим) проходит сквозь строй публики, сопровождаемый насмешливыми кликами и одобрениями. Немного погодя — новая карета и та же сцена. Но вот раздаются аплодисменты. По коридору, образуемому расступившейся публикой, проходит штатский, говорят, депутат. Подъезжают и проходят еще и еще. Вдруг взрыв аплодисментов и крики: «Ура!» — «Родичев! Родичев!» — перекатывается из одного конца в другой. Шляпы мелькают в воздухе. По проходу без шляпы двигается Родичев и за ним, немного погодя, Петрункевич97, приветствуемый новыми кликами. «Ну, вот тебе и кульминационный пункт дня», — говорит Саша, но я совсем не удовлетворена. Я Родичева не одобряю и хочу приветствовать близких моему сердцу Кокошкина, Новгородцева98: они мне дороги, с ними и много связано. Спрашиваю того, другого: «Не приехали-ли москвичи? Не видали ли их?» — «Да они пароходом приехали, — отвечают в толпе, — уже прошли».
В это время со стороны Шпалерной появляются верховые гусары, на белых лошадях, в белых внакидку кафтанах. Они тихо шагом по три в ряд наезжают на толпу и заставляют ее расступиться. Толпа раздвигается и вновь смыкается. Они поворачивают назад и снова проделывают то же. Толпа раздается на тротуары и громко выражает недовольство. Мы с Сашей тоже спешим отстраниться. Он зовет меня прочь отсюда. У меня настроение начинает портиться. Мое возбуждение, моя радость подергиваются облачком. Только что мы всходим на тротуар, вдруг появляется откуда-то отряд жандармов в белых рубашках и скачет на публику. Раздаются свистки, крик: «Долой! Долой! Прочь!» Толпа ускоряет шаги. Мы спешим тоже. Настроение отвратительное. Мне горько и больно до слез. Такой великий, такой радостный день и опять этот омерзительный произвол! Крики и свистки несутся над жандармами. Мне отвратительно и страшно. Неужели что-нибудь произойдет?!
1907
10 февраля. Сашенька в Смоленске читает сейчас, или только что кончил, лекцию в Народном Доме. Я чуть было не уехала с ним, взяла даже план-карту, да вечером перед отъездом поставила градусник — оказалось малюсенькое повышение <температуры> после инфлюенции, да в висках стучит. И решили все — уж лучше мне остаться, а то еще простужусь хуже, тем более, что в Народном Доме очень продувает. Вот я и осталась. И так мне сейчас жаль, что я не там с Сашурой, не слушаю его прекрасную лекцию, не испытываю этого наслаждения, а сижу здесь — только представляю себе, как теперь там в Смоленске в Народном Доме интересно. Сегодня Саша читает о Николае I, завтра будет вторая лекция и этим на нынешний год закончится цикл лекций по русской истории. Саша начал его удельным периодом, потом читали через известные промежутки
- 372 -
Яковлев, Богословский, Готье99 от <...> до Николая I, и Саша теперь кончает его Николаем I.
Вчера Саше страшно не хотелось ехать. Он не любит этих поездок, и когда получил от А. А. Стаховича100 письмо, что губернатор запретил Сашину лекцию в Ельце, Саша воскликнул: «Ну, слава Богу! Только еще и можно жить, благодаря губернаторам!».
А интересно мне было бы посмотреть публику Народного Дома. Я как приехала бы, взяла бы билет на лекцию и села бы в зале между публикой, чтобы следить за впечатлением и наблюдать слушателей. После Сашина первого приезда в Смоленск в начале года, устроители писали Малченко101, что к организаторам приезжал артиллерийский полковник и просил прислать для его солдат несколько билетов на эту лекцию. Ему очень понравилась Сашина лекция, и такие лекции он находит очень полезными. Когда Саша шел после своей лекции, видит, идут позади два военных и один спрашивает другого: «Ну как, тебе понравилась лекция?» А тот отвечает: «Молчи, молчи, не мешай, мне надо все вспомнить по порядку. Я должен лекцию в голове до дома донести».
20 февраля102. Часов в 11 мы отправились на Таврическую ул. сначала в нанятую мною комнату. Подъезжаем к Таврическому саду, останавливаем. По всей улице — полиция. Мы говорим, что мы — в дом № 15. — «Пожалуйста». Зашли мы в нашу комнату (показать ее Саше), и говорили с хозяйкой кое о чем, и пошли к Таврическому дворцу. Вдоль всей улицы расставлены городовые, приставы. Два раза спрашивали у нас билеты. Время от времени нас перегоняют кареты, которые въезжали потом в ворота с Таврической ул. Мы подошли к Думе со Шпалерной <...> Я шла совершенно равнодушная. Вид Думы не вызывал во мне ровно никакого чувства. Подходим к главным воротам (к средним). Стоят церберы. «У Вас есть билеты?» — спрашивают весьма учтиво. Саша говорит, что он — член Думы. Я спрашиваю, где ход для публики? Мне указывают дальние ворота. Вдали доносится: «Ура!» Это там дальше — толпа, а здесь, на Шпалерной, чисто, только против Таврического дворца за оградой садика — кучка любопытных. То ли было прошлый год! <...>
Мы попрощались с Сашей. Он пошел главным двором, теми воротами, на которых прошлый год устроилась группа из молодежи, а я пошла дальше. Подхожу к моим воротам. — «Ваш билет». — Показываю. Иду по саду. Заворачиваю влево. Меня перегоняют кареты. В одной сидит дама в ротонде, голова покрыта шарфом: шляпу не надела — все равно велят снять. У дверей — новая серая шинель: «Ваш билет». Отрывает талон. Вхожу в дверь. Опять: «Ваш билет». Господи ты боже мой! В царствие небесное грешнице, кажется, легче будет пройти, чем жене депутата в Государственную думу! Впечатление противное. Начинаю раздеваться.
— Шляпу потрудитесь снять и боа оставьте, — заявляет солдат.
— Да боа-то почему?
— Не могу знать. Так наш старш<ина> приказал.
— Да ведь на билетах не написано про боа?!
— Не могу знать, а только не приказано... И муфточку оставьте.
— Ну а муфту-то зачем? Если и вздумаю в министров бросать, так она мягкая (солдат улыбается). Ну а мешочек можно? У меня здесь платки.
Солдат задумался.
— Ну, мешочек можно, — решает он. — А это что у Вас? — показывает он на трубочку у меня в руках.
— Это бумага — записывать.
Наконец раздевание кончилось, и душу мою отпустили на покаяние. Иду наверх. «Позвольте билет...» — знакомая песня. Мое место оказывается довольно-таки
- 373 -
дрянное, сбоку, в третьем ряду: видна правая сторона залы, председатель (когда вытягиваешь шею) и совсем почти не видна левая. Я, конечно, недовольна. Еще не скоро начнется. Я выхожу из ложи, иду опять на лестницу. Здесь вся баллюстра над кулуаром усыпана публикой. Свесились через перила И смотрят вниз. Мне тоже хочется посмотреть — нет ни одного свободного местечка. Я прохожу в ложу для представителей печати. Это — та ложа, где прошлый год сидели мы. Там та же картина, перила все сплошь усеяны — смотрят вниз. Вдруг я вижу, что из ложи представителей печати открывается и сейчас же закрывается маленькая дверка в следующую ложу. Я спрашиваю у одного господина, не знает ли он, что там рядом и можно ли пройти? А вот сейчас узнаем! Пробуем — дверь заперта. В это время кто-то стучит, дверка открывается. Кто-то в нее входит, мой господин за ним, а я за господином иду и вдруг оказываюсь в совершенно пустой ложе. Стоит в ней особая мягкая мебель <...> На мебели никто не сидит, а у барьера над кулуаром стоит старая дама в сером платье, в шляпе, в боа. Тут же находится молодой солдат. Я тоже становлюсь К барьеру и нагибаюсь <...> по направлению к кулуару. Но вот он, наконец, кулуар весь передо мной. Тот самый кулуар, где я прошлую Думу пережила такое захватывающее, восторженное настроение <...> Теперь уже не то: нет ни того настроения, ни того впечатления, ничего похожего, и кругом все другое.
Смотрю вниз. Как раз под самой ложей, где я стою, начинается молебен. Несколько священнослужителей в блестящих рясах, в митрах, дьяконы, дьяки (двое) впереди держат особые свечи, позади — посох. Я обращаюсь к солдату, спрашиваю: «Кто служит?» — «Митрополит Антоний»103. Потом солдат мне показывает Голубева104 — толстое, голое лицо, через плечо — красная лента. Во время молебна стоит и качается. Я решаю, что очень стар. Позади Голубева солдат мне показывает Столыпина105. <Его> физиономия не вызывает во мне симпатии, что-то упорно-тупое. Кругом стоят мундиры, сюртуки и много крестьян. Осматриваю дальше зал. Вот и Саша! Он стоит с Федоровским и Тырковой106. Тыркова неинтересна: что-то кислое в лице. Вот подходит к Саше какой-то господин, высокий, седой, жмет долго руку. Начинается длинный разговор. Кто это и о чем они говорят? Потом Саша сказал, что это был Алексинский107. Ужасно досадно, что мы разделены с депутатами. Так скучно и как-то обидно. В это время через нашу ложу быстро проходит какой-то военный (кургузый мундир) и властно приказывает солдату никого не пускать в эту ложу. Я стою как стояла, повернувшись спиной к ложе и нагнувшись над барьером к кулуару, будто это меня не касается. «Кургузка» проследовала. Немного погодя я спрашиваю солдата, почему эта и следующая ложи пусты. Эта ложа, оказывается, царская и та старая дама — придворная. Следующая ложа тоже не для публики. Меня разбирает злость. Дума это — наше народное достояние, мы должны там хозяйничать, а хозяйничают какие-то морды в кургузых мундирах: туда не пускают, сюда не пускают, сами занимают места — а что они знают и что понимают?
Молебен кончен наконец. Антоний обращается к присутствующим с речью. Начинается в зале шум неописуемый. Это понятно. Пение кончилось, а Антония не слыхать. Публика думает, что все прекратилось. Однако, некоторые слышат, что Антоний заговорил, подвигаются ближе. Вот забегали корреспонденты, пролезают вперед через священнослужителей. Вот одна барышня попросту положила листки на плечо священника и строчит, строчит. Слово кончено. Я ничего не слыхала. Дьякон становится в соответствующую позу и зычным протодьяконским голосом возглашает многие лета царствующему дому. Моя соседка, старая придворная дама, крестится. Певчие пропели. Протодьякон начинает снова... Кому? — «Членам Думы многая лета», — зычно, на всю залу возглашает он. Я кошусь на даму — крестится. Молебен кончен. «Гимн!» —
- 374 -
раздается внизу. Певчие поют. «Ура!» — надо сознаться недружно подхваченное и опять гимн и опять: «Ура!» Наконец вся церемония окончена.
Спешу вниз. Ищу Сашу. Вот он пошел в депутатскую залу. Я покидаю царскую ложу и спешу на свое место. Рядом с моим местом оказывается место Набокова108. Он меня не знает, но я говорю свое имя и благодарю его за билет. Он показывает мне по моей просьбе где сидит Саша. Они сидят все четверо рядом (Долгоруков, Саша, Маклаков и Тесленко) близко к кафедре, чуть влево от середины. Я рада, что они все вместе. Я смотрю на Сашин затылок и мне как-то грустно, жаль Сашу. Смотрю на него, и мне кажется неуместным, странным, что он сидит здесь в русском парламенте. У меня чувство такое, что его место не здесь, а в Москве, в кабинете. А прошлый год я искренне удивлялась на него, что у него не было желания идти в Думу. Мне казалось таким счастьем сидеть депутатом в той Думе, в первом русском парламенте. Этот парламент мне представлялся каким-то святилищем. Я с благоговением вступала в него и ходила по депутатским местам еле касаясь пола, будто боясь прикоснуться к этому храму. А теперь?.. Теперь?.. Вчера прошла совершенно равнодушно по депутатским местам, посмотрела где сидит Саша, отыскала кое-кого других, нашла карточку Крушевана109... Ну какое же это святилище, когда в нем сидит Крушеван! Господи, как бюрократия все опоганивает. Как власть загрязнила и самую идею народного представительства. Подтасовывает Думу Крушеванами, руки которых залиты народною кровью.
Начинается заседание. Говорит Голубев. У меня настроение серое и унылое. Говорит тихо. Слышу, читает не то какой-то манифест, не то передает слова государя. Правые все поднимаются. «Левые сидят, сидят...» — шепчут кругом. Голубев кончил. «За государя императора — ура!» — кричит кто-то справа. «Ура!» — раздается справа. Левые молчат и... сидят. Вот первое яркое и внушительное впечатление. Сердце замирает, делается жутко, дыхание захватило. Выдержат ли? Сидят, сидят спокойно. Ура! Гора с плеч — выдержали. Потом рассказывали, что при передаче слов приветствия Струве и Булгаков110 поднялись было, но оглянулись, фракция сидит, и они сели. Впечатление сильное. Что-то полное силы и достоинства. Правые бросают вызов, левые игнорируют его.
Потом пошли выборы председателя. Накануне парламентская фракция конституционалистов-демократов совещалась с левыми о председателе. Все сошлись на Головине111. Социал-демократы не могут иметь своего председателя: <им> не к лицу заниматься председательством. Товарищ<ами> председателя решено одно место дать трудовикам, другое — Тесленко. Так что выборы Головина прошли гладко. Подсчитали записки — большинство за Головиным. Дружные аплодисменты. Аплодируют и кое-кто направо. Переходят к баллотировке шарами. Голубев приглашает кого-нибудь из членов Думы помочь ему. «Князя Долгорукова! Князя Долгорукова!» — раздается из разных концов залы, точно так, как перед счетом записок. Это приятно — нашли князю деятельность. Процедура с баллотировкой шарами тянется долго. Вызывают по губерниям — всех увидим. Кругом ждут Бессарабскую губернию — Крушевана. Вот вызывают и его. Я плохо вижу: далеко и без бинокля. Вижу большие усы и голую голову. Вот бежит Алексинский, пробежал и вернулся ... направо. Оказывается, он сидит на правой стороне. Это, конечно, пока.
Саша рассказывал, что социал-демократы поругались уже с социалистами-революционерами из-за крайних левых скамеек. Самые левые места заняли социалисты-революционеры, а на них хотят сидеть социал-демократы! Саша смеется, говорит: «Мы скажем им, всем левым: „Ну а уж насчет мест вы сами распределяйте. Кто из вас левее, те и берите крайние левые.“ Вот начнется грызня не на жизнь, а на смерть».
- 375 -
Головин, наконец, избран и входит на председательское место. Кланяется центру, налево и направо и говорит речь, очень краткую и очень тактичную. Впечатление очень хорошее. Кругом слышу одобрительные отзывы. Кончил речь И сейчас же закрыл заседание. Так было решено кадетской фракцией, чтобы никаких провокационных выходок со стороны правых не допустить.
В одном из перерывов мне удалось перекликнуться с Сашей. Я увидала его в кулуаре. Сама стояла у баллюстры, перегнувшись к зале (кулуара) и стала звать Сашу: «Саша! Саша!» Он услыхал. Мы поговорили. Он сказал, что по окончании заседания у них соберется фракция, а к 51/2 часа Струве звали нас обедать, так чтобы я и шла прямо к Струве.
Заседание закрыто. Я медлю уходить. Смотрю в кулуары, оглядываю еще депутатскую залу и наконец иду вниз к раздевальщику. Я почти последняя. Публика уже разошлась. Выхожу. Подхожу к воротам. За воротами — масса народу, много полиции конной и пешей. «Ура!» — доносится до меня. — «Что это кричат?» — спрашивает какая-то дама у пристава. Пристав — мужчина хоть куда, бравый, высокий, с черными усами — отвечает: «А кто их знает. Они г 9 часов утра кричат». Я пододвигаюсь к приставу и спрашиваю: «А не знаете ли Вы, как Крушеван сегодня сюда приехал? Рассказывают, под особой охраной?» — «Сам не знаю, уж у меня спрашивали. Я стою здесь с утра, но его не видал, вероятно, он проехал в другие ворота». Я постояла, постояла, очень хотела дождаться Сашу, но не дождалась и пошла по тротуару по направлению к Потемкинской. Подхожу к самой толпе. «Вам лучше там пройти», — предупредительно указывает мне полицейский по направлению к середине улицы. Я иду ни середину. Передо мной вдруг открывается длинный и широкий коридор из массы людей. Я иду по коридору. Хорошо, что не одна: впереди еще идет кто-то. Справа и слева, сцепившись руками, студенты, барышни, лицеисты стоят тесной, живой, движущейся стеной. Лица улыбающиеся, живые. Я отыскала маленькую брешь в этой стене и стала в толпе.
«Товарищи, шире!» — раздается команда. Идут депутаты. Вот проходит какой-то черненький с приятным лицом. «Урааа! Амнистию! Амнистию!» — кричат кругом. Делегат смотрит на кричащих и решительно говорит: «Освобождение!» Я обращаюсь к соседу-гимназисту: «Опять вы кричите: „Амнистию“. Прошлый раз кричали и ничего не вышло. И теперь то же будет». Перерыв. Никто не идет. Но вот по коридору быстро проходит дама в плюшевой кофточке и шапочке. «Амнистию! Амнистию!» — кричат кругом и хохочут. Дама конфузится, улыбается и быстро проходит. Настроение у толпы веселое. дут еще какие-то. «Правые или левые? Правые или левые?» — кричит молодежь. Те молча и сосредоточенно проходят. «Видишь — правые, молчат», — заявляет какой-то «товарищ». «Что же Крушеван? Уехал что ли?» — слышатся вопросы. Я все стою и жду чего-то. Вдруг показываются по коридору наши — милый Вася Маклаков (или «Васька», как его почему-то называют) и Струве. Струве идет вжав голову в плечи. Вася за ним идет и улыбается — в барашковой шапочке, усы подстрижены. «Струве», — говорит кто-то. Струве поднимает глаза и улыбается. Никто не кричит «ура», никто не приветствует их. Я за наших обижена: «Что же это никто не приветствует их? Ведь это же депутаты? Или вы только социал-демократов приветствуете?» Никто мне не отвечает. После Струве рассказывал, что дальше у них спрашивают: «Правые или левые?» — А Маклаков со свойственной ему «издевкой» отвечает: «Истинно-русские, истинно-русские». И сказал это таким тоном, что кругом расхохотались.
Я прошла на тротуар. Там стояли какие-то женщины, мужчины, похоже, Прислуга. Через несколько минут, смотрю, толпа задвигалась и коридорчик стал расстраиваться. — «Что такое? Ну! Двинули конницу на толпу! И зачем это понадобилось? Стоят себе, никому не мешают, нет, непременно надо скандал
- 376 -
затевать». — Кругом слышались такие же разговоры. Конница (конные городовые) тихо и солидно в два ряда двинулась по Шпалерной, а перед ней колышется густой стеной тронутая с места толпа. И вдруг запевает. Я слушаю. Что это? Похоронный марш? Нет. — «Вперед, вперед, вперед....» — «Марсельезу». Мне сделалось очень смешно. Движется толпа демонстрантов и распевает революционные песни, а позади толпы — почетный конвой мерно, тихо следует за толпой. Вот до чего мы дожили! Я пропустила толпу и конвой и пошла позади. Не хотелось идти перед конвоем. Кто их знает! Вздумается им двинуться на демонстрантов, стегнут лошадей, вынут нагайки, и пойдут писать. Иду по бульварчику. На изгороди примостился пролетарий и обращается к старичку-нищему: «Что, дедушка, не видал нашего благодетеля Крушевана?» Так дошли до Фурштатской. Я постояла около бывшего нашего клуба на Потемкинской; там стояли студенты, еще кто-то. Хотела было зайти на квартиру Долгорукова (бывший клуб), да узнала от студента, что там Маклаков да еще кое-кто (Саши не было) — пойти постеснялась. Маклаков и так жаловался, что эта квартира — кабак. Вечно народ. Пошла мимо Фурштатской, вижу там толпа остановилась, выкинула красные лоскутки и стоит, должно быть, речи говорит. Кусочек одной речи я слышала (кто говорил — не знаю): «Мы будем добиваться, а вы поддержите...»
Пришла к Струве. Там еще никого нет. Я опять — на улицу. Дошла до Потемкинской. Там уже никого не было, все было тихо. Я вернулась назад к Струве и здесь уже застала всех в сборе (Саша, Кауфман). Струве спрашивает меня о впечатлении от заседания. Я говорю, что в общем впечатление бледное. Единственный внушительный момент это когда «левая» <половина> не встала. «Ты скандальчики любишь», — смеется Саша. Струве не одобряет этого сидения, но Саша объясняет свою точку зрения. Голубев читал не собственные слова государя, а передавал приветствие государя своими словами — здесь следовало сидеть. К обеду подошли Гревс и Франк112. Настроение за обедом было самое будничное. Разговаривали о том, о сем, об университетских, партийных делах, курсах. Об открытии Думы Саша, смеясь, рассказывает как он оскандалил кадетов: выходит из Думы, на карауле — <его> кузен офицер Саша Леман, они обнимают друг друга и целуются113. Нина Александровна Струве114 была на улице и говорит, что на нее толпа произвела не то впечатление, что в прошлом году. Прошлый год толпа была серьезнее, было много рабочих, а теперь все учащаяся молодежь, рабочих мало, и настроение веселое, несосредоточенное. Часов в 8 Саша пошел на заседание во фракцию, а я к себе в «Северную» гостиницу.
21 февраля. Я выехала из Москвы с пассажирским поездом <в> 7 часов вечера. Иду с носильщиком садиться в вагон. В зале перед дебаркадером масса народу: столпились в дверях, ломятся, жандармы не пускают. Шум, гвалт, молодые лица, мелькают цветы. Что такое?! А вот Челноков. Это его провожают. Вот и наши знакомые — доктор Михайлов («превит»), Духовской115. До отхода остается очень мало <времени>, а меня и моего носильщика толпа не пропускает. Я начинаю сердиться, проталкиваюсь всеми правдами и неправдами, наконец, попадаю на дебаркадер и в свой вагон. Вскоре поезд трогается. Раздается: «Ура!» Смотрю в окно — часть толпы все-таки продралась на дебаркадер и провожает Челнокова. У многих в руках краснеют цветки, очевидно, из букета, поднесенного Челнокову.
В моем купе едут целых 5 дам со мной. Одна попала по недоразумению: на один билет — две дамы. Сначала разговор идет у двух дам малоинтересный. Потом одна, очень интересная брюнетка с нерусским акцентом, в ротонде и меховой шляпке, начинает рассказывать как у нее был обыск и как пристав сам
- 377 -
был очень сконфужен, когда пришел обыскивать их квартиру: «Мы — самые мирные люди. Никогда ничем таким не занимались. Живем много лет на одной квартире, все нас знают. И вдруг обыск. Пристав даже не стал искать ничего. Куда ни посмотрит, только видит счет белья. Он посидел у нас часа 2, потом очень извинялся. А муж говорит: «Чего же Вы извиняетесь, это — Ваша обязанность...»
Разговор перешел на Думу и выборы. Заспорили 2 пассажирки. Одна — серьезная, еще нестарая дама (раньше все читала), другая — типа немолодой девицы-фельдшера или курсистки, довольно растрепанная, в темном платье с кожаным поясом. Эта стала удивляться, что кадеты не дали рабочим два места по Москве и доказывала, что это решение принесет вред самой партии. Ссылаясь на цифры голосующих рабочих, на справедливость, указывала, что центральный комитет конституционалистов-демократов, т. е. Милюков (!), правее самой партии. Я и серьезная дама с ней вступили в спор. Дама цифрами доказала ей, что ее цифры (из газет) неверны, туда включены все рабочие, а между ними масса неголосующих по летам и т. д. Девица продолжала болтать ерунду, говорила, что было раньше решено дать и т. п. и при том, когда мы ей возражали, то <она> оправдывалась: конечно, может быть я не знаю, не понимаю, но... Она мне надоела и я ей, наконец, сказала: «...Конечно не знаете. Я только удивляюсь, как Вы, не зная, беретесь решать».
Потом заговорили про митинги. Девица оказалась из Калуги и рассказывает, что у них митинги не разрешали. Был один устроенный октябристами, но кадетский:
— Понаехало много конституционалистов-демократов, главных ораторов и между ними, как его фамилия ... да, Кизеветтер. Я его не слыхала, не попала, а говорят, он — прекрасный оратор...
— Да, — замечает серьезная дама, — я его тоже не слыхала, но говорят, что он — замечательный оратор.
— Про наш митинг рассказывали, — продолжает девица, — что Кизеветтер так всех увлек, что октябристы ушли кадетами.
Я слушала и чуть не расхохоталась, так мне было смешно слушать про Сашу <и> скрывать свое инкогнито.
***
Муромцев116 очень подходил к роли председателя первого русского парламента: торжественный, великолепный, уверенный в том, что у него сила, ему все дано (по крайней мере, таково впечатление). Такая фигура председателя вполне вязалась с парламентом, которым руководила вера в свою силу. Муромцев священнодействовал. К себе на кафедру (по рассказам) он никого не допускал: «Здесь место председателя». Он с аппетитом председательствовал и справлял все обязанности со вкусом, ссылаясь на наказы других парламентов. Раз при нас было спорное голосование, встало «за» и «против» почти равное число лиц, трудно было решить вопрос. «По регламенту французского парламента (или какого другого, сейчас не помню), — провозглашает торжественно <...> Муромцев, — в таких случаях баллотировка производится разделением (одни в правую, другие — в левую дверь)». Однажды выходит на кафедру серый мужичонко в кафтанишке, развертывает листок и собирается читать речь. «Оратор! — провозглашает председатель. — Ни в одном парламенте не предусмотрена возможность...» и т. д. Мужичонко горбится и стушевывается. Когда Муромцев был занят с кем-нибудь разговором, а к нему подходили для разговора лица более высокие, он нарочно не торопился прервать разговор с первым. (Все это записано со слов депутатов.)
- 378 -
До выбора председателя и, кажется, еще до 1-й Думы пришел в Московскую городскую думу пакет с надписью: «Председателю Государственной думы...» Когда выбрали Муромцева, пакет доставили ему. Он пригласил в кабинет президиум, торжественно, не спеша распечатал конверт и начал читать, ... а в пакете оказалось предложение Государственной думе внести постановление о прекращении на улицах Российской империи ... матерной брани!
Муромцев, говорят, был безупречным председателем и в «Новом времени». Ал. Пиленко117 все время попрекает Головина Муромцевым. Но странно сравнивать: Муромцев еще задолго знал, что его выберут председателем, ведь состав Первой Думы предугадывался до выборов. Муромцев знал и готовился к этому, усердно изучал «регламенты» западных парламентов. А ни Головин, ни его партия не знали, что Головин будет председателем. Его стали намечать только в последнее время перед выборами, да и то не знали, во-первых, пройдет ли он по Москве в Думу, во-вторых, пройдет ли он в Думе в председатели. Какова будет Дума? Допустим теперь, что он и небезупречен. Кто же был бы лучше? Не приходит в голову никого, кого можно было бы наметить. В Москве были разговоры о кн. Долгорукове, но он — плохой председатель и его не любят при дворе, а это очень важно. Сегодня как раз Головин получил аудиенцию у государя, которой он испрашивал118. Это очень умно. Муромцева упрекали за то, что он не пользовался правом своим докладывать государю о ходе думских работ. Надо приучать к факту существования парламента и, если можно, заинтересовать. Рассказывают, что государь постоянно читает отчеты заседаний. На меня лично Головин производит очень хорошее впечатление. Я не могу разбираться в юридических тонкостях, в деталях председательствования, в которых обвиняет Пиленко Головина, но непосредственное впечатление от председательствования благоприятное. Всегда ровный, бесстрастный, равно беспристрастный и к правым и к левым, стойкий в своих требованиях, Головин, мне кажется, импонирует Думе. На всей его фигуре, сухой и корректной, лежит отпечаток благородства и выдержанности.
23 февраля. Я опоздала и пришла <на заседание Государственной думы> оказывается тогда, когда был сделан по просьбе крестьянина Мельника119 перерыв для совещания. Скоро заседание возобновилось. Достопримечательного ничего не было, было скучно и утомительно, но я высидела до конца. Сидела с О. Т. Булгаковой120. Все время антрактов (их было масса) говорили с ней о том, о сем. Между прочим, она рассказывала о своем соседе по номеру. Рядом с ними остановился, должно быть, «истинно-русский», по крайней мере, как он только вернулся после открытия Думы, сейчас <же> начал браниться. «Черт их знает, где у них там «левая». Я сел направо, а меня оттуда погнали, говорят: не туда попал, здесь левая сторона», — жалуется депутат. — «А жидов много?» — спрашивает другой голос. — «Жидов? — отвечает первый. — Нет, только четыре жида». На другой день этот сосед задал такой «истинно-русский» храп, что Ольга Тимофеевна Булгакова не могла ничего делать и вышла в коридор. Смотрит, какой-то субъект в шинели спрашивает у горничной: можно ли видеть соседа? Горничная говорит, что <он> спит, и будить она его не может: «Вон, слышите, как они храпят?» Вечером происходило чтение вслух газет. Описание уличных демонстраций: «...Зеленые прыщеватые лица пролетариев...» и т. д.
Заседание окончилось. Я прошла к депутатским воротам. Там выходили депутаты. Небольшие группы ждали их. Вот вышли польские депутаты. Костюмы очень живописны. На плечах накинуто широкое пальто, на голове лихо сидит шапочка с ухарски торчащим вверх пером. Мы глазеем на них. Поляки проходят. «Ну, пойдем что ли?» — говорит кто-то около меня. Оглядываюсь: двое
- 379 -
мужчин, неинтеллигенты. «Подожди», — говорит который постарше. — «Чего ждать? — отвечает молодой. — Вон уже бабы пошли, все вышли». По двору шли барышни-стенографистки или из канцелярии.
Саша ждал меня уже дома. Вечер у него выдался свободный, и мы поехали проветриться в театр Буфф.
На 3-е заседание <Государственной думы> я не попала — билета не было. Было кое-что интересное121. Как курьез Саша рассказал, что кто-то написал на записке помощников секретарей: «Носик, лосик, чижик, соловей и пройда!» Когда прочитали эту записку, Тесленко так и закатился. Саша говорит, что он заразительно, замечательно хохочет. Закроется бумагой и прыскает. Он вообще очень симпатичный. У него премилое лицо.
С. А. Муромцев в рабочем кабинете на посту
председателя Государственной думы.
25 февраля. Во фракции партии Народной Свободы обсуждаются вопросы, как партии встретить декларацию министерства. Милюков внес предложение встретить эту декларацию молча и перейти просто к следующим делам. Это — хорошо! Страшно внушительно и для Столыпина уничтожительно. Теперь вопрос о том, как отнесутся к этому левые? Сегодня рассказывали, что все левые решили действовать заодно с конституционалистами-демократами, а эсдеки решили покинуть залу, как только Столыпин появится.
26 февраля. Вчера я решила, что, очевидно, через народных представителей в Государственную думу не попасть и надо действовать через бюрократию, воспользовавшись своей дружбой с товарищем министра. Утром отправилась к Мише122. Ну, конечно, разговор о современных событиях. Он сообщил, что ездил голосовать с дядей Ваней и что положили записки за октябристов, и объяснял почему: «Ведь за кадетов и так много голосуют. И вообще — Дума оппозиционная. Вот я и решил, что надо дать предостережение, чтобы поняли, что не все за левых. Сначала я хотел подать смешанную записку. Октябристы, вижу, люди приличные, ну и опустили мы с Иваном Николаевичем за них». Потом Миша показывал Саше бумаги по своему лесному департаменту и говорил, что даст Саше матер<иалы> для критики тех законопроектов, которые представлены по лесоводству. Совершенно так же, как Осип Петрович <Герасимов> обещает дать материалы для критики законопроектов по образованию.
- 380 -
От Миши Саша поехал на заседание фракции, а я к Герасимовым. Пришла — его нет, <одна> Анна Андреевна123. Потом пришла Кареева124 и начала рассказывать об Иващенко125. Это — член Думы, успевший уже прославиться. По ее словам, он накануне уморил их дам на заседании Общества пособия курсам126. Он разглагольствовал до 2-х ночи и говорил бог знает что. Между прочим, что он много потерял. Благодаря выбору в Думу лишился дохода в несколько тысяч. Куда бы не намечали <его> в Думе, хотя бы одной запиской, он не считает нужным отказываться и заявил кому-то из членов Думы, что если бы его выбрали чистильщиком ватерклозетов, он не счел бы возможным отказаться.
Наконец, через часа <полтора> пришел и сам Осип Петрович. Я ему сообщила мою просьбу. Говорю: «Как хотите, а доставайте мне билет в Думу. Наверное, Вы это можете сделать». Осип Петрович хотел попробовать. В это время от Анны Андреевны вышел военный доктор. Осип Петрович пошел с ним здороваться и стали разговаривать. Рассказывал, что завтракал с Куропаткиным и Линевичем127, и что Куропаткин производит ужасное впечатление — полное ничтожество. Доктор рассказывал, с какими надеждами ждали Куропаткина на Дальнем Востоке. Там так ненавидели Алексеева128. Он себя держал царьком. Все перед ним склонялось. Когда он приезжал, площадь устилалась красным сукном, являлись на поклон. Приехал Куропаткин. Вот, думали, все изменится и наши начнут побеждать — не тут-то было. Куропаткин хорош, исполнителен, когда под чьим-нибудь началом.
Сегодня утром я была ужасно огорчена. Саша рассказывал, как собирается фракция <партии> Народной Свободы встретить декларацию Столыпина. Я представила себе всю внушительность этой сцены и мне стало невыносимо горько, что я не попаду в Думу на это заседание. Я не удержалась и говорю Саше: «Как только Столыпин прочтет свою декларацию, и ты расскажешь мне — уеду в Москву. Я положительно не могу здесь сидеть и не быть в Думе. Люди из за границы, Америки приезжают, чтобы попасть в Думу, а я сижу здесь рядом и не могу быть». Я сознавала, что я делаю свинство, заставляя Сашу заботиться о моих билетах (он так страшно занят), но что же делать, когда так хочется бывать в Думе. Саша ушел, и я решила сама попытаться пойти в канцелярию. Не удастся ли что-нибудь мне устроить?
Стала собираться. Звонок. Спрашивают меня. Оказывается — Рабинович из Москвы. Я ей говорю, что есть билет на 8-е заседание, а ей надо раньше, она уезжает. Я предлагаю идти вместе в канцелярию: может быть чего-нибудь добьемся? Она говорит, что была около Думы и там написано, что запись прекращена и никого не пускают. Мы все-таки пошли. Подходим к левым воротам (от Таврической ул.). Идем в ворота.
— Вам куда? — спрашивает солдат.
— В канцелярию, записать билеты.
— Запись прекращена.
— Мне надо переменить билет.
— Не приказано пускать. Запись прекращена и билеты будут высылаться по почте.
— Мне надо самой пройти в канцелярию, чтобы переменить билет.
— Нет, я не могу пустить, — твердит солдат.
— Ну, я пойду в те ворота...
— И там нельзя. Если там Вас и пропустят, а я все-таки не пущу.
Тьфу ты, вот упрямый-то, наверное, хохол! Выговор у него не великорусский, лицо с упорством, русые, длинные усы. Мы уходим от него. «Вот что, — говорю я Рабинович. — Мы немного пройдемся здесь, потом Вы оставайтесь, а я пойду одна, может быть и удастся что-нибудь сделать». Рабинович с своей
- 381 -
спутницей остались на улице, а я пошла теперь к главным воротам. Иду быстро и решительно и поворачиваю прямо в средние ворота. На мое счастье, один из солдат занят разговором с каким-то господином, другой, проникнувшись уважением к моему решительному виду, спрашивает несмело: «А у Вас есть пропуск?» — «Есть», — говорю я и иду дальше. Также решительно подхожу к дверям. Солдат их мне отворяет. Вхожу в раздевальную. Спрашиваю про канцелярию и через кулуары иду туда. В конце кулуары — длинный зеленый стол, за ним сидят. А вот стоит Маклаков и читает что-то. Это работает комиссия по разборке полномочий.
Вошла в канцелярию к барышне. Барышня сама ничего не может, но приняла ко мне участие и просит подождать главного пристава барона фон Роппа129. Я прошу, чтобы она меня направила к кому-нибудь полюбезнее и говорю, что прошлый год был такой любезный пристав, а теперь нет. «Да, прошлый год было совсем не то», — соглашается она. Я сажусь в уголочке у двери и начинаю терпеливо ждать приезда пристава. Канцелярия невзрачная. Довольно большая комната, но не светлая. Окна выходят в другую комнату. Стоит три стола для трех барышень и два побольше, пока пустых. Вдруг входит Саша. Я обрадовалась. Пришел записать мне билет на какое-то дальнее заседание, чуть <ли> не на 31-е. Он мне оставил газету и ушел в комиссию по полномочиям. Читаю газету и посматриваю кругом. К моей барышне каждую минуту кто-нибудь подходит записываться — все депутаты. Вот пришел один крестьянин в новом суконном кафтане. Вот идет другой. Этот уже в стареньком, поношенном. Слышу, говорит моей барышне: «Так Вы уже, барышня, запишите пожалуйста. Это для сына моего. Сын мой сюда приедет». Барышня улыбается и записывает. Мужичок — назад. Я отрываюсь от газеты и рассматриваю его. Рыженькая бородка клинушком, всклоченный. Идет — улыбается, белые зубы блестят, и повторяет: «Это сыну моему, сыну».
Наконец, появляется пристав, но не барон фон дер Ропп. Это тот самый молодой человек, который прошлый раз развалясь сидел перед нами. Ну, делать нечего! Я обращаюсь к нему и прошу мне переменить сидячий билет на 8-е заседание на стоячие на 4-е и 5-е. Он сам ничего решить не может и говорит, что нужно разрешение председателя Головина. Я горожу на радостях чушь о том, что Головин нашей партии и т. д. Но Головина в Думе нет. Опять сажусь ждать в приемной в прежний уголок у рабочего стола, пока пустого. Но вот является хозяин стола, какой-то молодой человек, кланяется мне и принимается за работу <...>, а сам поглядывает на меня. Наконец спрашивает: «Вы что же у нас работать будете?» — «Нет, — говорю я, — я пришла насчет билетов и жду Ф. А. Головина». — Молчание. Он работает, я у стола читаю. Наконец, чувствую неловкость и говорю: «Может быть, я Вам мешаю?» — «Нет, пожалуйста». Входят Стахович и Родичев — тоже записываются. Потом появляется наш <...> депутат от Московского у. крестьянин Кимряков130. Какое у него интеллигентное и умное лицо! Он записался. Я подхожу к нему.
— Вы наш, московский?
— Как же, из Москвы.
— А я — Кизеветтер. — Кимряков кланяется. — Будьте добры, если мой муж не занят, позовите его.
— Ну, там не такие серьезные дела, — говорит он, — проверка полномочий. Можно и отлучиться.
Через некоторое время является и Саша. Я иду с ним в проходную комнату, и там все объясняю, и прошу пойти к Головину, но его еще нет. Я сажусь записывать для Саши что надо попросить. Саша пока уходит. В это время входит Головин. Я хотела было попросить его лично, но он меня не увидал, сказал кому-то два слова и сейчас же ушел в свой кабинет. И тотчас же у дверей кабинета
- 382 -
стал солдат. Вскоре приходит Саша. Я говорю, что Головин приехал и сидит теперь вот за этой дверью в своем кабинете. Саша направляется к кабинету. «Нельзя-с, они заняты», — говорит солдат. Саша говорит, что он — член Думы и дает записочку со своей фамилией. Солдат все-таки просит подождать. Наконец, говорит Саше: «Вы лучше пожалуйте кругом в другую дверь, там скорее допустят». Саша уходит. Смотрю, входит Маклаков. Здороваемся. — «Что, Челноков там?» — «Там Головин, — говорю я, — его кабинет и туда не пускают». Маклаков с портфелем под мышкой направляется к двери. «Нельзя-с», — заявляет солдат. «Отчего нельзя?» — «Они заняты-с». Маклаков отходит, смотрит на меня. «Идите кругом, — говорю я, — там скорее можно, и муж мой пошел». Вася покачивает головой, улыбается и говорит: «Вот выбрали мы их, а они вон что ... к себе и не пускают». Солдаты улыбаются.
Скоро Саша возвращается и говорит, что Головин ничего не имеет <против>, но просит прислать к нему фон Роппа. Вот сказка-то про журавля и лисицу! Пристав в темных очках уходит и, возвратившись, переменивает билеты, но только на 4-е заседание, а на 5-е надо еще отдельно докладывать Головину, по мнению пристава. Вот канитель-то! Дела им, должно быть, мало. Ну, я и этим довольна и ликующая иду по кулуару. Так приятно все-таки идти <...> беспрепятственно.
Встречаем Булгакова и Сашиного товарища по гимназии киргиза Каратаева131. Говорят о проверке полномочий: у кого что нашлось. Интересуются у кого Крушеван и говорят, что, кажется, нельзя будет кассировать его выборы, нет для этого документальных данных, хотя в Кишиневе выборные прошли по спискам умерших. Саша дома рассказывал, что он попал в комиссию с Пуришкевичем132. Пуришкевич представился. Впечатление довольно-таки пакостное. Холеный, руки надушеные, на руках браслеты, голова облезлая — Крушеван совсем в другом роде. В комиссии попалась жалоба по каким-то выборам. Саша председательствовал. Пуришкевич срывается с места: «А сколько жидов здесь подписалось?» — «Я считаю этот вопрос неуместным», — осаждает Саша Пуришкевича.
На втором заседании мы с Ольгой Тимофеевной Булгаковой довольно хорошо <его> разглядели. Он ходил внизу по кулуару, а мы, нагнувшись, смотрели на него сверху. Он весь бронзовый: и руки, и лысина, и лицо. Роста среднего, не полный (глазетовый), по сторонам торчат длинные усы. Одет в белый жилет и сюртук. Манеры очень дурного тона, походка разгильдяйская, руками делает какие-то очень развязные жесты; ото всего веет каким-то противным, некультурным.
Я каждый вечер сижу дома, а Саша бесконечно заседает во фракции. Приходит поздно и рассказывает. Накануне открытия Государственной Думы фракция Народной Свободы совещалась с левыми. Сначала были левые без социал-демократов, потом пришли и они. Говорили социал-демократы невыносимо много и все одно и то же. Всем надоели. Крестьяне уже стали выражать нетерпение. В результате переговоров согласились на председателе Головине, товарище председателя — Тесленко, другой товарищ — Березин133, секретарь — Челноков. 20-го Головина без затяжки выбрали всей оппозицией. На другой день собралась фракция партии Народной Свободы для обсуждения еще вопроса о товарищах. Поднялся вопрос: не дать ли одно место товарища председателя правому? Правые, как передавали, намечали в товарищи председателя Капустина134 и за то обещали поддержать всех наших. Маклаков, Струве, Родичев стояли за эту комбинацию, доказывая, что во всех парламентах Запада места в президиуме делятся по партиям.
Другие члены партии (все больше малоизвестные) приводят следующее возражение: «Если партия Народной Свободы войдет в соглашение с правыми,
- 383 -
она будет дискредитирована в глазах всех левых беспартийных. Соглашение с правыми теперь будет иметь тот вид, что мы потому за них ухватились, что левые нас не поддержали (было уже известно, что социал-демократы ведут кампанию против Тесленко). Кроме всего этого, наши правые партии — антиконституционны и нельзя входить с ними в соглашение».
Потом было заседание фракции Народной Свободы с левыми. Социал-демократы не пришли на это заседание. «Чтобы не затемнять классового самосознания пролетариата, социал-демократическая партия решила не идти на заседание в квартиру кн. Долгорукова», — в этом роде написали в «Речи»135. Так вот, одни социал-демократы не явились на совместное заседание оппозиционных групп. Опять обсуждался вопрос о товарищах. Теперь выяснилось, что социал-демократы будут проводить в товарищи левого конституционалиста-демократа, а Тесленко окончательно отрицают. Должно быть, мстят за Москву из-за рабочих. Оппозиция сговорилась и, чтобы удовлетворить всех левых, наметила двух <кандидатов>: Березина — трудовика и Познанского136 — беспартийный, но сочувствующий конституционалистам-демократам. На другой день в Думе в комнату, где собрались перед заседанием социалисты-революционеры и другие левые, являются безголовые социал-демократы и заявляют, что они переменили свое решение и наметили еще новых лиц. Ну уж тут «товарищи» не выдержали и турнули «товарищей». «Да откуда вы это взяли! — Мы, — говорят, — из-за вас пожертвовали таким товарищем председателя как Тесленко, а вы опять мешать. Так не будет по-вашему!» Когда выбрали Познанского, я увидала с хор, как ближайшие соседи его подходили с депутатских мест поздравляли. Он с каким-то усталым видом неохотно отвечал на приветствия. Рассказывали, что ему очень не хотелось брать этот пост. Он сознавал насколько Тесленко более его подходил для этого дела.
2 марта. <...> Сегодня утром должно было состояться давно жданное заседание Государственной думы: декларация министерства Столыпина. Интерес-то был не в декларации, а как отнесется к ней Государственная дума, что произойдет. Относительно правых, уж это был совершенно знак вопроса. Встали утром и я начала страшно торопиться. Заседание назначено ровно в 11 часов, а у меня был стоячий билет. Надо было придти пораньше, чтобы запастись местом. Саша ушел раньше меня. Только что я стала надевать шапку, из-за двери голос нашей хозяйки:
— Екатерина Яковлевна! Александр Александрович в Думу пошел!?
— Да, в Думу.
— Так напрасно. Там сегодня потолок обвалился, заседания все равно не будет.
— Да что Вы!
— Да, я уже от двух лиц слышала: почтальон сейчас пришел из Думы, да и дворник рассказывал.
— Где же обвалился? — спрашиваю я из-за двери.
— Да в депутатской зале.
Я оделась и побежала к Думе в полной уверенности, что меня не пустят. Подбегаю к моим воротам. Ворота притворены и около стоят целых четыре солдата. Я прямо к воротам.
— Вы насчет чего?
— На заседание, — говорю я.
— А что заседания сегодня нет.
— Как нет, у меня билет, — начинаю я канитель.
— Да оно собственно есть, но закрытое.
— Да какое закрытое, когда у меня есть на него билет?
- 384 -
Подходит пристав.
— Да, закрытое, — говорит он с досадой, — потому что в депутатской зале обвалился потолок, и будут заседать в другой зале, и там для публики нет мест.
Я стою и продолжаю разговор. Где обвалился, да почему нас не пустят? Чувствую, что разговаривать нечего, но уходить смертельно обидно. С такими хлопотами достала стоячий билет, продежурила полдня в канцелярии и для чего?
— Проходите, пожалуйста, — вежливо говорит пристав, — ну о чем разговаривать?
В это время подъезжают кареты, подходят пешеходы и получив тот же ответ — «заседание закрытое» — покорно отправляются восвояси. А я отправляюсь на главный двор и быстро и решительно иду мимо солдат к среднему депутатскому подъезду. Меня догоняют и перегоняют пешие и на извозчиках — дамы, депутаты.
Подхожу к подъезду — М. Я. Рабинович. Обрадовалась мне, как мне показалось. А в Москве мы с ней так раз поругались из-за студентов, которых я ругала. Начинаем с ней горевать и жаловаться на нашу горькую участь. С ней рядом <стоит> какой-то молодой человек и барышня. Молодой человек уверяет, что некоторых пропускают, если их проводят депутаты. Я этого не вижу. Только вижу, что всем, у кого оранжевые билеты, твердят одно — «заседание закрытое» — и пропускают прессу и депутатов. Вот прошла Тыркова, вот еще одна корреспондентка, не знаю ее фамилии. Вот подъехал депутат — социал-демократ, замечательно красивый кавказец. «Хоть бы один депутатик знакомый», — стонем мы с Рабинович. Подъезжает старый генерал, сходит с извозчика, идет, держа оранжевый билет. Ему делают под козырек и объявляют, что заседание не публично. Генерал беспрекословно направо-кругом, влезает на того же извозчика и отъезжает. Подкатывает карета, из нее высаживается старая дама в бархатной ротонде и направляется к дверям. Дверь перед ней запирается: «Нельзя-с». Начинается препирательство. Она говорит, что не на заседание, а в контору, и что ей тот-то и тот-то разрешил явиться в контору...
Я все высматриваю: нет ли знакомых депутатов. Подъезжают еще... Вглядываюсь пристально. Ну да, это он — депутат от уральских киргизов Каратаев. Это — Сашин товарищ по оренбургской гимназии. Я не ошиблась. Я видела его раз, но его оригинальное лицо мне запомнилось. Он идет мимо меня. «Здравствуйте», — говорю я. Он недоумевающе смотрит. — «Я жена Александра Александровича Кизеветтера». — «А, — радостно восклицает он, — очень, очень приятно». Я сообщаю ему о потолке (он удивлен) и о нашем юре, и прошу как-нибудь провести нас. «Так что же мне сделать надо? Позвать Александра Александровича? — очень охотно предлагает он. — Хорошо!» Он идет в дверь. Я смотрю за ним. А у дверей все еще стоит дама в ротонде и настаивает, чтобы ее пропустили. Саши еще нет. Я опять высматриваю, не подъедет ли кто из знакомых. «Александр Александрович!» — раздается позади нас голос Марии Яковлевны. Я оглядываюсь и вижу Сашино лицо за стеклом входной двери. Он глядит на меня через стекло и делает мне знаки, манит меня. Я бросаюсь к нему. «Нельзя-с», — настойчиво говорит солдат. Саша приотворяет дверь и тащит меня за рукав: «Я же член Думы». Фу, слава богу, я В безопасности. Оглядываюсь, и Мария Яковлевна здесь. Ну, очень рада.
Мы скорей раздеваемся (чтобы нас не потурили) и бежим за Сашей. Проходим по круглой зале с куполом. Она вся заставлена венскими стульями: здесь будет заседание. Пробираемся по стенке, проходим через кулуару (длинный Екатерининский зал), и Саша вводит нас по лесенке к дверям депутатской залы. Подходим к дверям — перед нами хорошенькая депутатская зала вся в мусоре
- 385 -
и обломках. Над ней — обнаженный потолок: чернеют балки и доски, а штукатурка и дранки все в зале на депутатских местах (пюпитрах). К нам подходит Иоллос137. Он приехал на декларацию. Мы говорим и смотрим. Потом Саша уходит на совещание, а я хожу от двери к двери и пристально разглядываю картину разрушения. Летела штукатурка, очевидно, слева направо (если от председателя), потому что у трех люстр правая сторона погнулась вниз. Над местом председателя, над ложами министров, корреспондентов часть потолка совершенно невредима, так и осталась прямой полосой. Остались целы самые крайние левые пюпитры и задние крайние правые. Весь ряд левого центра, где сидели наши, засыпан только мелочью. Место Крушевана сплошь накрыто щитом. Громадный щит уперся одним концом в залу, а другим в ложу для публики. Остальные места завалены дранками, штукатуркой. В среднем проходе валяются поломанные пюпитры.
Входить в депутатский зал не разрешают но все-таки кое-кто проходит. Вот подлезают мимо меня под доску, которой загорожена дверь, два депутата: «Ну пойдем-ка посмотрим, что бы с нами было?» Они идут на свои места. «А вот это кресло чье валяется?» — показываю я на совершенно поломанный пюпитр. «Это мое и есть, — отвечает депутат. — А вот здесь место Познанского, совершенно накрытое обломками». — «Ну, а москвичи уцелели бы?» — спрашиваю я. Он находит их места — «Да, их места совсем целы». С хор сбоку пристроились фотографы с аппаратами. Подходят два новые депутата. «Вот она, министерская декларация!» — и один говорящий показывает своему спутнику на разрушенный потолок.
Я иду вниз. Скоро начнется заседание. Зала начинает наполняться. Во входе в залу между колоннами все пространство заполнено стульями. Тут же стоят скамейки — белые, обтянутые красным штофом. Я не знаю, где мне примоститься? Стулья, вероятно, для прессы. Войти в залу не решаюсь. Становлюсь позади. Длительный звонок. Заседание открывается. Я по примеру других влезаю на штофную скамейку. Смотрю, на другой скамейке впереди меня прекрасно устроилась седая дама, приехавшая в карете в ротонде. А я не решилась так пролезть вперед — это места прессы. Впереди меня сидит П. Боборыкин. Он ничего не видит и не слышит: как раз перед ним здоровенная колонна в четыре обхвата. Бедный старичок! Мне его жаль. Он как-то беспомощно обращается кругом: «Кто говорит? Что говорят?» Наконец, не выдерживает и вылезает со своего места, еле протискиваясь между стульями. Я стала поближе на стул, но тоже плохо слышу.
Вот появляется Алексинский, кричит что-то об обвале, о Зимнем дворце, о народе. Потом говорит Крупенский138: кое-кто аплодирует, кто-то шикнул. Что говорит — не разобрала. Вносятся предложения о назначении комиссии по расследованию, о нахождении места для заседания — голосуется, принимается. Заседания, очевидно, сегодня не будет. Вносится предложение о закрытии заседания. Столыпин сидит с невозмутимым лицом, а я невольно думаю: опять с носом. Депутаты взволнованы происшедшим и заседание вести не могут. Дело-то, может быть, и не во взволнованности, но заседание вести, Саша говорит, совершенно было невозможно: все партии перепутались, сидели кто-где, писать было невозможно. Вообще — неудобства большие. Заседание окончено. <Депутаты> выходят в длинный кулуар. «Господа, в VII отделе, в VII отделе!» — взывает Стахович.
Я хожу по кулуару и прислушиваюсь к разговорам. Вот крестьянский депутат взволнованно говорит об обвале: «Нас всех позадавило бы, а им что?! Назначили бы по 5 коп. <за> нашу депутатскую душу, а сами-то вон какие деньги загребают!» Говорят, что на крестьян очень сильно подействовала речь Долженкова139. Он говорил, что на ремонт дворца отпущено около
- 386 -
100 000 руб. и вот как ремонтировано. Где же эти деньги? На скамьях — группа. Несколько человек с тетрадками интервьюируют какого-то седого человека о провале потолка. Спрашивает больше трудовик Караваев140 и сейчас же пишет в книжечку.
— Так Вы говорите, что здесь в депутатской зале был сад, выставка растений?
— Да, и можно предполагать, что от сырости и т. д.
Тррр... — чертят карандаши. Все кругом спешат внести в свои тетрадки сказанные слова. Еще вопрос, еще ответ — опять пишут и, наконец, старик встает, аудиенция кончилась, но сейчас же на месте старика новое лицо (имеет какое-то отношение к строительству). Он предупреждает, впрочем, что то, что он будет говорить — его предположения, но карандаши кругом так и скользят по тетрадкам и бумажкам. Мне смешно. Вот подходит какой-то крестьянин и показывает выпавшие со штукатуркой гвозди — гвозди небольшие. Смотрят, ахают... Я ухожу с Челноковой141. Идем в бюро для приискания комнаты. Она хочет посмотреть, нет ли чего подходящего для мужа. Пока мы там записываем, к нам выходит человек — служащий при бюро. Толстый мужик с рыжей окладистой бородой, большой лоб, лицо добродушное, в русской рубахе и жилете.
— А в Думе-то что случилось! А! — ахает он, становясь перед нами.
— Да, мы видели.
— А я первый об этом узнал, у меня солдат оттуда живет.
— Отчего же это случилось? Как в народе говорят? — нарочно спрашиваю я.
— Да отчего! Известно, наше несчастное правительство нарочно это сделало!
— Ну что Вы! Зачем же ему?
— Зачем? Хоть три дня, да карманы набить без народных представителей...
10 марта. Я совсем выбилась из колеи и писать ничего не могла. Ездили в Москву, благодаря небольшому перерыву. Вернулись вдруг по телеграмме из Петербурга: Маклакову телеграфировали, что заседание возобновится не в среду, как предполагали раньше, а во вторник в Дворянском собрании, и на этом заседании Столыпин выступит со своей декларацией142. «Не терпится, страшно хочется поразить мир своей декларацией», — невольно приходило в голову и невольно я посылала Столыпина ко всем чертям, так мне не хотелось на день раньше, да еще так неожиданно, уезжать от детей. Но делать было нечего. Уложились на всех парах и со скорым отправились.
Ехало еще несколько кадетов. Саша оказался в одном вагоне с Булгаковым и Иорданским143. В Сашином купе ехали еще Е. Н. Трубецкой в Государственный совет и какой-то седой господин. Вначале я тоже пришла посидеть у них, хотя с Трубецким незнакома. Мы обменялись с Булгаковым впечатлениями отъезда. Москва в этот вечер была в полумраке — бастовал газовый завод. Кое-где горели электрические фонари, кое-где на улицы падал свет из освещенных окон магазинов, но таких окон было мало: магазины уже позакрылись. Ехать было уныло и как-то жутко. Я обеими руками держала свой багаж: прошлый год у вокзалов нередко вытаскивали у пассажиров их багажи. Мы с извозчиком радовались, что небо звездное и луна — все посветлее...
В вагоне шел разговор о Думе, о партиях. Между прочим, Булгаков, смеясь, начал рассказывать о каком-то проекте, который правые хотят, по слухам, вносить. Седой господин, до сих пор молчавший, зашевелился и заговорил: «Простите, я вас не стесняю? Я принадлежу к правым». — Маленькая
- 387 -
пауза. — «Вы тоже депутат?» — спрашивает кто-то. — «Да». Булгаков возвращается к теме разговора и говорит, что это газетное известие о проекте... Мне очень понравилось заявление «правого». Это было весьма корректно с его стороны: крайние левые, т. е. социал-демократы, этого не сделали бы.
С вокзала мы заехали домой переодеться и взять мой билет на заседание и сейчас же отправились в Дворянское собрание. Я ехала и волновалась: как-то меня пустят с моим билетом? Предчувствие мое оправдалось. У дверей целый сонм полицейских объявляет мне, что мой билет (выдан для Таврического дворца) здесь недействителен. Я все-таки прошла с ним вовнутрь. «Идите, Вас там все равно не пустят», — заявил мне околоточный. Саша меня сопровождал. Я разделась и по узкой лестнице пошла наверх. Саша, решив, что теперь я в безопасности, покинул меня и вернулся на улицу, чтобы войти в залу через свой подъезд. Но только что я сделала несколько шагов по лестнице — целых три солдата-швейцара: «Ваш билет». Я показываю. — «Недействителен». Я начинаю спорить, что это же и есть 5-е заседание, на которое мне выдан билет и что почему же не было объявлено, что билеты меняются. Солдаты были неумолимы и призвали самого главного пропускателя какого-то шелкопера Пономарева144 в военной форме. Этот уж совсем рассердился, стал спрашивать, почему он должен делать для меня исключение (а как раз только что передо мной он сделал исключение какой-то барыне; поздоровавшись с ней, провел ее сам, хотя солдаты ее не пропускали, как меня) и т. д. и, наконец, чуть ли не дал приказ меня удалить. Я была вне себя от злости. Я полдня просидела тогда в канцелярии, чтобы выхлопотать себе стоячий билет на заседание с декларацией и для чего? Чтобы кому-то вздумалось похерить все прежние билеты и выдать новые совсем новым лицам? Я спустилась вниз и тут увидала кн. Петра Долгорукова. Он со своей молодой женой (очень симпатичная и премиленькая) раздевался. Я незнакома с ним, но тут подошла к нему с просьбой: не увидит ли он моего мужа — Кизеветтера, и не позовет ли ко мне, меня провести. Как мне показалось, он довольно сухо обещал сделать, что можно. А я тем временем пошла на улицу к депутатскому подъезду. Там целый наряд — не пускают. Я прошу вызвать мне члена Думы такого-то, говорят — нельзя. Тогда я становлюсь у подъезда и жду, не подъедет ли кто-нибудь из знакомых. «Сударыня, будьте любезны, отойдите хоть за угол», — вежливо говорит мне один из околоточных. Я начинаю ходить взад и вперед. Скоро ко мне присоединяется одна барышня — знакомая Рабинович. Мы ходим с ней и негодуем. Она рассказывает, что будто ни в одной газете не было публикации о перемене билетов и только было напечатано, что выдавали билеты вчера вечером.
Подъезжает Струве. Я — к нему. Прошу вызвать Сашу. Он уходит. Я продолжаю ходить взад-вперед, а полицейские меня убеждают не ходить, потому что все равно член Думы не выйдет. Проходит еще несколько минут. Один из сторожей-солдатов приближается ко мне: «Вы кого просили вызвать?» Я называю. Смотрю — Саша. Я объясняю ему мою неудачу, и мы опять идем <в> мой подъезд. Опять меня не пропускают в дверях. Опять мы все-таки проходим, раздеваемся и идем на лестницу, и опять застреваем. Солдаты (целых три) нас опять не пускают. Зовут Пономарева. <Он> является и начинается у нас целая баталия словесная. Кончается тем, что мне приходится уходить.
Он мне говорит надменно: «У нас — закон!» А я ему отвечаю: «У вас не закон, а произвол!» Саша что-то тоже говорит. Тот вслед кричит об участке. Саша отвечает, что с ним поговорят не здесь, а в зале с депутатской кафедры. И мы выходим на улицу. Смотрим — противная физиономия Пономарева уже у подъезда, и когда Саша равняется с ним, он обращается к околоточным и приказывает: «Узнайте у этого господина его фамилию». — «Пожалуйста!» — и Саша объявляет кто он и свое звание — член Думы. Я его провожаю до его
- 388 -
подъезда и сама остаюсь при пиковом интересе. Зла я была как никогда. Мы прошли еще немного с этой барышней. Она рассказала, что из-за билетов происходили целые сцены, и Пономарев весьма грубо обращался с публикой и даже приказывал полиции разгонять ее.
Я пошла одна ходить по Петербургу. Домой идти было противно. Шла, шла, шла, пришла в Летний Сад. За Летним Садом на Марсовом Поле шло учение солдат. Учитель солдат — верхом, трубил в трубу и десятка 2—3 солдат верхами бросались в атаку во весь карьер. «Учатся как давить народ», — со злобой думала я, глядя с ненавистью на этих офицеров, присутствовавших на учении, на учителя-солдата, окрикавшего учеников, и на учащихся солдат — мне все были противны. Часа через три я вернулась домой.
Саша пришел поздно. Этот день оставил у меня такой мерзкий осадок, что я ни слова не хотела слышать о заседании с декларацией. И так до сих пор ничего у Саши не спрашивала, знаю только из газет. Ужасно обидно было не попасть именно на это заседание. Я как раз ценю именно то, что и было здесь... Я часто равнодушна к речам, к прениям, но меня всегда захватывает и глубоко интересует сплоченное выступление оппозиции, сорганизованность ее. Такие моменты, как сидение всех левых, когда встали правые 20 февраля в день открытия Думы, сразу захватывают меня. А тут 6-го марта было еще внушительнее.
Сегодня я с радостью прочитала в газетах, что этого самого корнета Пономарева постановили оштрафовать за неявку в суд в качестве свидетеля. Он не явился, сославшись на болезнь. Дело пришлось откладывать или вести без него, а оказалось, что болезнь — это выдумка, и корнет Пономарев разгуливает по Дворянскому собранию на заседании Думы. Это засвидетельствовали разные лица и сам присяжный поверенный, который отправился проверить, там ли Пономарев.
Саша мне принес билет на 7-е марта. Это дал мне кн. Долгоруков145: 10 билетов прислали ему во фракцию. Я идти сначала не хотела. У меня остался такой отвратительный осадок от неудачи в Дворянском собрании 6-го марта, что мне было просто противно входить в это здание, да еще там встретить эту противную физиономию Пономарева — опять еще не пустят. Но я все-таки поехала с Сашей. Ехать от нас довольно далеко: от Таврической на Михайловскую. На этот раз меня беспрепятственно пропустили и обстановка немного получше: солдат меньше. Вхожу на хоры. Года <два> тому назад я сидела здесь где-то сбоку, кажется там где и сейчас, на концерте Шаляпина146.
Уселась. Передо мной раскрылась очень красивая, импозантная картина. Большой, длинный зал с колоннами, сбоку под портретом стол для президиума с красной скатертью, кафедры, а по зале — столы, столы, столы и перед ними красные кресла с высокими спинками и все темно-красное. Очень красиво! Я стала искать знакомых, понемногу всех нашла. Наши в центре, другие разместились как в Думе. Заседание пошло неожиданно по продовольственному делу и вызвало горячие дебаты. Кн. Долгоруков, когда здоровался с Сашей, спросил <...>, не буду ли я его бранить, что он дал билет на скучное заседание (предполагались выборы в разные комиссии), но заседание оказалось весьма интересным, и я была очень довольна, что пошла. Социал-демократы только очень надоели. Болтали, болтали все в одном роде и все отвергали ограничение 5-тью минутами. Это какой-то неудержимый фонтан красноречия. У Алексинского неприятный скрипучий или трескучий голос и еще больше неприятная речь митингового эсдека. Дело государственной важности, а он занимает Думу болтовней о том, что они (социал-демократы) одни понимают голодного, а конституционалисты-демократы — сытые буржуа и т. п. Очень хорошо
- 389 -
сказал Саша, особенно: «Руки прочь!»147. Его речь выслушана была очень внимательно и очень аплодировали.
Со мной рядом по левую сторону сидели господин и дама. Как только Саша кончил, они стали хлопать. «Нельзя, нельзя! — невольно воскликнула я. — Запрещено публике аплодировать, а то нас выведут!» Соседи мои остались довольны речью. По другую мою сторону сидел крестьянин, самый подлинный: высокий, плотный, русый, острижен под гребенку, в сером одеянии, борода, сморкается «истинно-русским» способом, так что я даже свою юбку от него спасти поспешила. Сосед этот оказался преинтересный. Слушал он весьма внимательно и очень экспансивно. Стоило только какому-нибудь левому оратору сказать что-нибудь порадикальнее — мой сосед начинал изумляться: «А-а-а!.. Ловко!» — И сам оглядывается на меня, ищет сочувствия. Вот выходит депутат от Войска Донского148, просто и ясно рисует картину голода в Донской области, приводит несколько цифровых данных. Крестьянин мой очень доволен, оглядывается на меня и говорит: «Вот это хорошо! Четко! Значит с цифрами». Ораторы чередуются один за другим. Мне слушать надоело. Говорят о том, что все знают, а к делу не приступают. Для разнообразия и оживления картины появляются время от времени правые и увеселяют публику (Крушеван и Пуришкевич — шуты гороховые, как их зовут газеты). Предоставляется слово Пуришкевичу. «Отказываюсь», — кричит он. Слева — ироничные аплодисменты. — «...А, в таком случае...» — и Пуришкевич вскакивает и при дружном хохоте левых вспрыгивает на кафедру. Там, размахивая руками, он кричит на всю залу, что на скамьях левых (социалистов-революционеров) — главный штаб революционеров.
В зале поднимается шум и смех. Заключительные слова Пуришкевича — «Присоединяюсь к товарищу Родичеву» — вызывают дружный хохот и аплодисменты. Пуришкевич, кажется, доволен собою, спрыгивает с кафедры, размахивая руками, стремительно бежит на свое место. Второе выступление Пуришкевича уже хохота не вызывает. Он кричит, что не может допустить, чтобы в Государственную думу вносились предложения социалистов-революционеров, так как за пределами Думы принадлежность к социалистам-революционерам карается по статье 129 уголовного уложения: «Этого я понять не могу и не признаю».149 — Шум и крики в оппозиции, а у нас на хорах движение. У меня невольно вырывается: «Ну и сидите себе и не понимайте!» Сосед мой, интеллигент, оглядывается на меня и улыбается, а мой сосед-крестьянин возмущен. «А-а-а! Ишь как!» — обертывается он ко мне. — «Ах, ты! — говорит он по адресу Пуришкевича. — ...Вот постой! Последний волос у тебя погибнет! И так уж бог обидел — волос не дал!»
Выходит самый настоящий крестьянин в сером кафтане, говорит на «о» очень безыскусно и искренне о своих крестьянских нуждах. Впечатление на меня производит очень тяжелое. — «...Нам выдано было продовольствие на <полтора> месяца, а прошло <три> и скоро совсем нам нечего будет есть. Есть нечего, а наше правительство и не думает, что нам есть надо... Когда же выдадут на обсеменение? Они объясняют, что денег нет. Где же деньги? Наверно, их Гурко забрал?»150 А Столыпин сидит с скучающим видом и время от времени проводит рукой по лицу. «Как мне все это надоело!» — кажется, думает он. У меня, по крайней мере, такое впечатление и мне очень тяжело.
В антракте приходит Саша и говорит, что еле прошел, его не пускали, да какой-то офицер со словами — «Я Ваше лицо в газете видел» — взял Сашу под руку и провел мимо стражи. К Саше скоро подошли два москвича (члены партии) с разными вопросами о Думе, о парламентской фракции. Когда Саша ушел, я пошла к своему месту и здесь вступила в беседу со своим соседом-крестьянином. Он, оказывается, вятский и очень словоохотлив. А говорят, что
- 390 -
крестьяне сторонятся интеллиг<ентов> и неохотно с ними разговаривают! Я спрашиваю, как у них относятся к новому закону о наделе?151 Если я не перевираю и поняла верно, то он объясняет мне так, что если примерно крестьянину и жене придется на время оставить свой надел (уходят в город), то они передают его обществу, но когда вздумают вернуться, чтобы надел им вернули. «Мы о своих всех нуждах прошение написали, — объясняет он мне, — и представили два икзипляра: один икзипляр — государю, а другой — сюда, значит, в Думу». — «Вот как, — говорю я, — может быть, что-нибудь и выйдет. В канцелярии-то на высочайшее имя скорее всего под сукном пролежит, знаете как говорят, ну а здесь рассмотрят». С ним разговаривает его сосед по другую сторону. Я плохо слышу их разговор. Потом я спрашиваю его, как они сюда в Думу попали. — «Так вот же, барыня, я объяснял Вам про дело-то это, про прошение-то...» — «А, так это Вы и привезли?» Заседание возобновляется. Вятич возмущается правыми крестьянами, когда они аплодируют Крушевану и Кº: «Ах они, сермяжные! Ишь ты, и не стыдно им!» Я говорю, что между ними есть беспартийные, которые пока только с правыми, а поосмотрятся и уйдут от них.
После перерыва бесконечные словопрения продолжаются. Очень неприятное впечатление производят речи тех левых депутатов (были и крестьяне), что бросают упрек Родичеву152, что речь его направлена против <н>их — мужиков, что ему не нравится, что крестьяне первые подняли вопрос о голоде и т. п. дрянная чепуха. Несколько раз партия Народной Свободы подавала заявления о прекращении прений, но вставало 50 человек левых, желающих болтать, и болтовня продолжалась. О чем? О том, что известно, кажется, грудному младенцу: что у нас в России мужику из рук вон плохо, он мрет с голоду, а Гурко-Лидвалы набивают себе карманы, что о комиссии нечего долго разговаривать, известно, она должна кормить голодающих. Отдыхаешь на Сашиной речи. Речь хорошая и прекрасно сказана. С речью Ломтатидзе153 происходит маленький инцидент. Говорит с сильным восточным акцентом; тип грузина — черный с белыми блестящими зубами. Выговаривает по-русски с усилием, как-то щелкая от усилия челюстями. «Говорите по-русски, ничего не понимаем!» — раздается справа (Пуришкевич скандалит). По окончании речи Ломтатидзе, смотрю, с правых скамей по направлению председательского кресла несмело движется какой-то крестьянин, подходит к Познанскому и что-то говорит ему. «Член Думы Ломтатидзе говорил по-русски!» — доносится до нас ответ Познанского. «Подучили!» — говорят кругом меня.
Дело подходит к баллотировке. Саша, опасаясь, что предложение Родичева об отложении вопроса об образовании комиссии не пройдет, пускается на маленькую хитрость и предлагает такую постановку вопроса: сегодня решить в принципе об образовании комиссии, а в следующем заседании решить, какова должна быть эта комиссия. Левые радуются этой постановке, но Родичев объявляет, что она исключает его постановку. И Саша просит сначала голосовать Родичева: отложить решение об образовании комиссии до следующего заседания. — «Кто за преложение — встает, кто против — сидит». Поднимается центр, <польское> коло, правые и часть левых конституционалистов-демократов. Сидят крайние левые.
14 марта. Сегодня в 4 — звонок. Слышу, через дверь спрашивают Сашу. Саша узнает голос Добряновича, идет в переднюю и ведет его к нам в комнату. «Знаешь, — говорит Саша взволнованно. — Иоллоса убили!» У меня кровь застыла. С этой вестью и пришел Добрянович. Он садится и рассказывает подробности. Иоллос шел в час дня в редакцию «Русских ведомостей» из Гранатного пер. через проходной двор — там где-то редакция «Вече»154 —
- 391 -
вдруг из ворот высунулась рука, выстрелила, и Иоллос был убит. Подбежали к упавшему городовой, околоточный, а убийца скрылся... Господи, как тяжело жить! Тихий, скромный, никому не делавший зла и его убивают. За что? Он — еврей и родственник Герценштейна.
Мы сидим подавленные. Члены у меня скованы. Кругом так мрачно, так тяжко. «Это левые научили», — говорю я. — «Да, их наука». Когда Саша еще в Москве получил угрозу от черносотенцев, он рассказал Иоллосу. Иоллос сообщил, что он тоже получил анонимное письмо с изображением его могилы и первое время остерегался несколько, принимал кое-какие меры, потом бросил. «Да, надо, Александр Александрович, меры принимать», — говорит Добрянович. — «Да какие же? — спрашиваю я. — Панцирь носить?» — «Нет, не панцирь, а, например, не ходить пешком, а ездить, не ходить всегда одной и той же дорогой...»
Я весь вечер была под впечатлением известия об убийстве. «Что ты вздыхаешь, стонешь? — говорит мне Саша. — Все под богом ходим!» А я вовсе не за нас только. Меня тоска грызет, отчаяние берет, что стоит негодяям захотеть убрать кого им вздумается, подговорят убийцу за плату и нет человека. С этим фактом никак не хочешь примириться...
15 марта. Саша на заседании во фракции. Я только что вернулась: ездила к 8½ в редакцию «Речи», отвозила Сашину корреспонденцию о сегодняшнем заседании <...> Добрянович был в редакции. Я спросила, почему похороны Иоллоса в понедельник. Оказалось, надо дожидаться его сыновей и, может быть, мать с отцом — все в Берлине. Несчастный человек! Он жил здесь один без семьи. Жена его — в больнице для душевнобольных, а сыновья — студенты в Берлине. Он оставил их там, и сам отдался на служение России, и эта проклятая богом страна так ему отплатила! Мне все представляется, что лежит он один и нет около него родных, близких, и сердце у меня заливается жалостью.
Доктор Ремизов155 в начале зимы нашел у меня ухудшение и поставил это в связи с декабрьским вооруженным восстанием. Нет, это не вооруженное восстание, а вот такие ужасные события, как убийства Герценштейна, Иоллоса... Можно прямо изойти слезами. И удовлетворения нет: если бы нашли и осудили убийц...
Сегодня была в Думе. Очень боялась, что поднимут вопрос об Иоллосе. Мерзавцы справа стали бы пачкать этот образ какой-нибудь своей пакостной выходкой. Оказывается, в перерыве фракцией Народной Свободы обсуждался этот вопрос. Хотели почтить память вставанием, но вот не знали, как с правыми. Тогда Родичев сказал: «Я в данном случае говорю pro domo sua*. Если бы убили меня, то мне на том свете было бы обидно, если бы меня не помянули вставанием». А Шингарев156 заметил, что он еще опасается вот чего: вдруг Пуришкевич предложит почтить память вставанием? Решили внести это предложение от партии. Было очень тяжело, когда Родичев после перерыва сделал это предложение. Он медленно, и, как мне всегда кажется, деланно поднялся по ступенькам на кафедру и начал своим сдавленным и опять, как мне кажется, деланным голосом: «Господа!» и предложил всем почтить память вставанием. Вся палата встала. Я встала, как только услыхала имя Иоллоса. В газетах писали, что вся публика на хорах встала. — Это не так. Как раз рядом со мной шел такой разговор. Господин говорит даме: «Нам-то чего вставать? Сидите!» И большая часть сидела. Я не объяснила им, для чего надо было вставать, потому что мне было очень тяжело, не до объяснений.
- 392 -
<...> Пришел Саша с заседания и объявил, что <его> посылают в депутации на похороны Иоллоса. Завтра едем в Москву.
23 марта. Опять перерыв на неделю. В Москве пробыли три дня и сюда приехали на прения о бюджете. Ехали в Москву с Иорданским, посланным тоже от Думы в депутации. Иорданский вез деньги на венок, собранные членами Думы. Какой венок? Какие ленты? — Ничего не было решено. Я предложила белые ленты — венок от членов всех партий, а белый цвет к тому же, мне чувствовалось, так подходящ к образу покойного. На похоронах от членов 2-й Думы был большой венок белых цветов с белыми лентами.
В день приезда вечером Сашу просили приехать в собрание выборщиков, сделать сообщение о Думе. Саша взял меня с собою, хотя я очень сомневалась: можно ли мне быть? Приехали мы в кружок, прошли в залу, где были выборщики. Сашу, как водится, встретили аплодисментами, усадили за стол. Я села в стороне. Ко мне подошел Н. Н. Щепкин157; смеясь, спрашивает: «И Вы — выборщик?» Я говорю: «Через год буду». Шел длинный и, как мне показалось, бестолковый разговор об организации выборщиков. Долго не могли столковаться о формулировке вопроса. Со мной сидит А. А. Губарев158 — наш выборщик, приказчик, очень милый и симпатичный. Все расспрашивает о Думе. Наконец, слово было предоставлено Саше. Он сначала передал свои впечатления о Думе, о группировке партий, о фракционных собраниях. Потом начались отдельные вопросы со стороны того, другого члена. К сожалению, я не записывала <их> и потому не запомнила. Здесь же в зале находились и лакеи, очень внимательно слушавшие и искренне смеявшиеся удачным Сашиным характеристикам. «Правые («истинно-русские») это — просто махровые дураки». — Вызвало большой смех. Между другими вопросами был предложен вопрос одним из лакеев (принадлежал к партии Народной Свободы). Он спросил: «Какую роль играет в Думе инок Илиодор?»159 Саша объяснил, что он — не депутат. Я все ждала, почему же никто не спросит о Сашином неожиданном выступлении в инциденте, как его называют, Кизеветтер-Головин-Столыпин. Вот, наконец, Леви160 просит объяснить, что это вышел за инцидент, здесь его поняли не совсем ясно. Саша с готовностью объясняет и прежде всего говорит, что он откровенно сознается, что это его выступление было ошибка. Он выступил на свой страх, как-то вдруг, не посоветовавшись с партией, просто сделал. А мысль его была такая. Если бы Столыпин разъяснил, что в компетенцию Государственной думы не входит обращение к народу, тогда этим был бы осужден призыв правых к Думе с требованием осудить террор и самые слова министра: «Мы ждем от Думы слова успокоения...» А если бы Столыпин заявил, что в компетенцию Думы входят подобные обращения к народу, то Саша предложил бы ему вопрос: «За что же тогда была распущена Первая Дума?»161
По окончании Сашиного доклада и беседы, Сашу задержал Кишкин и что-то конфиденциально с ним беседовал. Дома мне Саша рассказал, о чем они совещались. Кишкин просил Сашу не ходить на похороны Иоллоса, потому что по разным сведениям у него находящимся, можно было ожидать того же, что случилось с Иоллосом. Саша состоял в списке намеченных жертв. Я стала спрашивать у Саши, как же он сделает? Он ответил, что решит утром в воскресенье. Я волновалась. Саше идти хотелось, а у меня было чувство, что не идти нельзя, но кругом твердили, что идти не следует.
Еще перед собранием выборщиков я была у Зины и у ее тети. Там и тетя и Марья Владимировна и Лидия Ивановна <...> — все в один голос убеждали не ходить. Марья Владимировна пошла меня провожать и своим ровным, спокойным голосом убеждала не пускать Сашу: «Ведь это — форма, это — внешнее,
- 393 -
это никому не надо, чтобы Александр Александрович был там». — «Я же не могу не пустить его, — говорю я, — если он захочет пойти... Одна жена не пустила своего мужа (профессора) в Выборг подписать выборгское воззвание162, так Саша возмущался этим...» Саша говорил Кишкину, что он не может не ходить: он послан в числе депутатов. — «Мы доложим в центральный комитет в Петербурге, что мы, московский комитет, Вас не пустили. Вы — видный член нашей партии, и мы не хотим рисковать Вами».
Наутро Саша объявил мне, что на похороны он все-таки пойдет, но речи говорить не будет, потому что речь нельзя будет сказать бледную, спокойную. Я тогда решила сама пойти к Кишкину и посоветоваться с ним от себя. Меня потянуло непременно съездить в часовню, где лежал Иоллос, поклониться ему и непременно поцеловать руку. У меня было неудержимое желание сделать это... Почему? Может быть у меня шевельнулось где-нибудь глубоко-глубоко, в самых тайниках души чувство вины перед убитым. Я — русская, и я виновата, что русские убили его, как еврея. Мне так хотелось поклониться до земли его телу и благоговейно, с чистой любовью и страстной жалостью приложиться к его руке. Полная этого чувства, я поехала в клинику.
Мне указали в самом конце клиники во дворе небольшую часовню. По дороге я хотела купить ландышей, чтоб положить в ногах у него, но все оранжереи были заперты. Подхожу. Двери будто заперты, но нет: вот у дверей на лавочке сидят три дамы и толкуют об убийстве. Я поднимаюсь по ступенькам, открываю тихо дверь. Что это? Маленькая комнатка вся в венках полна народом. Кто они? Дети, дети, дети, мальчики, девочки, любопытные с улицы, несколько женщин, несколько подростков, а в конце комнатки утопает гроб в цветах, и в гробу он тихо спит вечным сном... А кругом громкий и пошлый говор. Вот беременная женщина трогает руками венки, разбирает надписи. Другая ищет ран у него на ладони. Дети стоят молча и смотрят. Как нехорошо! Как тяжело! Ужасное впечатление! Его забросили сюда в чужую холодную комнату и оставили одного, без близких. И вот сюда пришла улица, пришла как на зрелище глазеть на него, на эту чистую, благородную жертву. Я стояла подавленная. Мне тяжело было даже посмотреть на него ближе. Мне гадко было сливаться с этой пошлой толпой... А она все подходила и подходила, становилось тесно.
Я ушла. Приехала в бюро. Кишкин был занят. Я села с Вернадской и опять начался разговор о том, чтобы Саша не ходил на похороны. Через несколько минут Кишкин освободился, и мы с ним пошли говорить. Я сказала, что Саша собирается идти. Он решительно этому противился. А идти и не говорить речи совсем нельзя, по его словам, потому что во всех газетах уже есть известие, что он прислан на похороны. «Но как же объяснится его отсутствие?» — спрашиваю я. — «Просто объявить, что он болен, а речь скажет Иорданский. А рисковать собою в данном случае нельзя. Я понимаю, что нельзя прятаться от смерти и нам всем угрожают ею, но в данном случае он должен поберечься и не ходить». Я говорю, что Саша уверяет, что в толпе не может ничего быть, а Кишкин мне говорит, что в толпе-то и может: подойдет, выстрелит — переполох... и ищи кто стрелял! Я рассказала Кишкину о том, что я застала в часовне. Он поднял шум. Оказывается, он хотел устроить в часовне дежурство студентов, но ему сказали, что там полный порядок: сторож принимает венки и от часовни у него ключ. Но это было воскресенье 3—4 часа дня, погода прекрасная, все гуляющие по Девичьему Полю шли поглядеть в часовню. Сейчас же туда отправились два члена партии, чтобы посмотреть, что там делается, а Кишкин продолжал совещаться о похоронах. Решили отпечатать маленькое воззвание с приглашением воздержаться от пения похоронного революционного марша и вообще от демонстраций.
- 394 -
Я пошла домой. Вечером мы собрали несколько близких потолковать о современных делах, но вышло как-то нехорошо. У меня было настроение самое серьезное, а у некоторых из собравшихся — обыкновенное, какое бывает на скучных jourfix-ных собраниях. Д. М. <...> читал какие-то стихи Амфитеатрова о потолке, говорят, остроумные, смеялись. Я их не слушала. Потом тот же Д. М. стал доказывать Фортунатову163, что, судя по газетным известиям, это он бывает в доме Торопова164 (важный старик с седой бородой). Меня это прямо покоробило. Из дома Торопова убили Иоллоса! А присутствующие подхихикивают шутке Д. М. Говорили о Иоллосе. Анна Яковлевна рассказывала, как его хвалила квартирная хозяйка, какой это был деликатный и внимательный жилец. Утром, когда вставал, ходил тихо, старался не разбудить. Когда приезжал из-за границы, всем привозил что-нибудь, даже дворнику... Говорили немного про Думу. Я рассказывала про своего соседа — вятича. Все смеялись, очень ценили его непосредственность. Я была этим вечером разочарована. Я думала поговорить с Фортунатовым о парламентской жизни, послушать, что он будет говорить. Ничего не вышло.
На другой день проснулась — серая, сырая погода. Я скоро стала собираться. Депутации надо быть к 10-ти, а была уже половина. В 10 часов выехали. Начиная с Пречистенки стали все попадаться группы (больше молодежи): спешат, спешат по направлению к Девичьему Полю. На Девичьем Поле конки все переполнены, а народу еще больше. Мы подъехали к последним клиникам. Громадная толпа компактной массой растянулась по всему пространству между зданием клиники и двором. Я ни на шаг не отходила от Саши и все тащила его за собою. Так пробрались во двор и подошли к самой часовне. Здесь были все наши: Новгородцев, Комиссаров, гр. Бобринская, Юрьева, Мануйлов165 (серьезный, удрученный, как мне показалось) и много других. Там шло отпевание. Пел хор. Неслись прекрасные, скорбные звуки еврейских напевов. В часовню войти было нельзя — масса народу. Скоро отпевание кончилось, и отдан был приказ депутациям становиться на свои места
Тут распространилось известие, что нести венки запрещено. Непременно хоть чем-нибудь, да испортить... Начался беспорядок, шум. Венки начали спешно вешать и класть на колесницы. Места для этого оказалось мало — клали один на другой. Наконец уложили. «Гроб вперед!» — раздалась команда. Меня покоробило. Процессия двинулась. Сначала шли по порядку: родственники, депутации, кругом цепь, но потом цепь стала разрываться и частями врезаться в идущие депутации. Я раза два попыталась отстоять наши места. В конце концов пришлось отказаться: было так тесно, так беспорядочно. Членов депутаций разбили, оттеснили от гроба. Весь порядок был нарушен. Весь тротуар под горою и на горе был усеян народом. Мы с Сашей с трудом вышли из толпы и пошли по тротуару. Так дошли мы до Дор<огомиловского> моста и там стали ждать процессию, которую уже обогнали. Ждали довольно долго. Все время шел дождь, мы все были мокрые <...> Процессия поравнялась с нами. Мы не знали: идти нам дальше или домой. Я соображала, что сегодня в 6-<ть> надо уезжать и надо успеть высушить все наши промокшие вещи — нужно уезжать домой. А тут еще через мост пропускали только определенное количество народу, следовательно, шествие затянется. Мы поехали домой.
Похороны у меня оставили чувство неудовлетворенности. Было не торжественно, потому что не было пения, а были разговоры, и не было порядку — шли бог знает как. По-моему, это вышло потому, что не позволили нести венки, поэтому и не было стройного шествия рядами, и цепь не знала, что ей охранять и оцеплять, и врывалась в толпу. Я так рассердилась, что совсем ни к месту и ни ко времени поспорила с ними. Дождю я была рада. Если, несмотря
- 395 -
на такую ужасную погоду, страшную грязь и дождь, пришла масса народу, значит, они действительно пришли принять участие, а не прогуляться и посмотреть.
После оказалось, что многие члены депутаций не попали на кладбище, так как полиция заперла ворота, пропустив известную часть провожающих. Общее впечатление у меня осталось такое: нехорошо хоронят общественных деятелей — много шуму, суеты, толкотни, а нет главного — сердечности и жалости. Все внутреннее разменивается на внешнее. Должно быть, иначе нельзя.
24 марта. Буду продолжать по памяти и по моим наброскам. Я попала на заседание 9-го марта, которое тоже было в Дворянском собрании. Продолжался <обсуждаться> продовольственный вопрос. Сначала идут выборы и писание записок в комиссии. Эта процедура продолжается долго. Когда все совершено, справа поднимается Крупенский и предлагает сделать перерыв — баллотируют, и Дума отвергает. Это предложение должен был сделать, по словам Саши, Долгоруков — может быть Дума и не отвергла бы его. И вот теперь Дума обрекла себя и своего председателя на сидение без перерыва, без завтрака от 11 <до> 6 часов вечера.
Продовольственный вопрос начинается превосходной, дельной, стройной речью Родичева. Он очень убедительно и остроумно разбивает аргументы левых за посылку депутатов на места, за предоставление продовольственной комиссии роли исполнительной. В конце речи на министерских скамьях появляется Столыпин и другие министры, и Родичев эффектно и сильно заканчивает <...>, делая жест по направлению министров: «...Исполните ли это обещание, господа?166» («Нет! Нет!» — голоса слева)... Нам опять были даны третьего дня торжественные обещания теми людьми, которые не исполнили и прошлые обещания... Нужно, чтобы Дума хоть раз могла указать на обещания, сделанные с этих скамей (жест на министров) и сказать про этих людей: вот они — его исполнители, а до сих пор этого ни разу не было» (буря аплодисментов)167. «Так тебе и надо!» — злорадствовала я, глядя на Столыпина.
Джапаридзе168 говорит длиннейшую речь. Он всегда говорит длинно, расплывчато, монотонно. Слушать утомительно. Серов169 болтает дичь ради того, что «предложение левых послать депутатов на места не нравится Родичеву потому, что такое предложение не может нравиться тому, кто боится народа!» Боже мой, уши вянут. Потом выступает Алексинский с длинной речью и, конечно, сейчас же появляются на сцену желудки. «В вопросе желудка партия Народной Свободы голосует с правыми!» — отчеканивает Алексинский высоким, звенящим голосом (Саша очень удачно сравнил этот голос с «Петрушкой»). Настаивает на посылке депутатов на места и призывает помочь сорганизоваться для помощи голодающему крестьяянству. Гессен170 прекрасно отделывает Алексинского за его стремление на продовольственном вопросе свести счеты с конституционно-демократической партией и произносит очень хорошую и дельную речь. В том месте, где он говорит, что депутаты вызовут в населении движение, которое подведет его под расстрелы, справа и из центра аплодируют. Голос слева (как бы предостерегающий или укоряющий): «Вам аплодируют правые!». Гессен совершенно спокойно и хладнокровно: «Мне совершенно все равно, аплодируют ли мне справа или слева...» Доказывает реальность предложения Родичева.
Появляется на трибуне еще следующий. Зачем он вышел? Чтобы сказать, что ничего не понимает и не знает, так как человек неученый и разбираться и законах не будет, и все-таки говорит и говорит, конечно, страшную дичь: «Правительство кормит народ бог знает как и поэтому нужно принять как можно скорее меры, которые избавили бы от вымирания. А если будут действовать, как Родичев сказал, то что получится? Пока будут вырабатывать, вносить —
- 396 -
я не знаю куда (!), в совет что ли (!), ..., то самые бедные не дождутся решения...»171 И левые аплодируют! Должно быть, такие же бестолковые, как сам оратор.
26 марта. <...> После внесения правыми предложения сделать Думе резолюцию по поводу политических убийств (по следам заседания о военно-полевых судах172) несколько раз собиралась фракция Народной Свободы для обсуждения этого вопроса. Решили закончить этот инцидент формулой перехода к очередным делам. Разные лица предлагали разные формулы. Милюков предложил следующую формулу: «Принимая во внимание, что Государственная дума стоит выше подозрения в поддержке политического террора, Государственная дума переходит к очередным делам». Члены партии, возражая, находили, что в этой формуле в скрытой форме есть осуждение террора, т. е. чего правые добиваются. Николай Николаевич Ковалевский (бывший член I Думы) и Пергамент173 предложили свою формулу: «Сознавая весь ужас и глубокий общественный вред совершающихся ныне террористических актов, убийств, грабежей, объясняемых иногда политическими целями, и принимая во внимание, что источником этих явлений служит правительственный произвол, не дающий установиться законным путям политической борьбы, считая в то же время, что безнаказанно развивающийся черносотенный террор и попытки, предпринимаемые для уничтожения Государственной думы, лишают страну возможности достигнуть удовлетвор<енности>, Государственная дума переходит к очередным делам».
Сегодня 26-<го> марта во время прений по аграрному <вопросу> заседало информационное бюро: от <партии> Народной Свободы кн. Павел Долгоруков, Саша, Тесленко, Пергамент; от социалистов-революционеров — Ширский и Горбунов; от социал-демократов — Церетели и Джапаридзе; от народных социалистов — Волк-Карачевский и Демьянов; от трудовиков — Караваев <и> Карташев174. В информационном бюро социал-демократы и социалисты-революционеры возразили, что формулу Ковалевского-Пергамента не могут принять, потому что в ней не разграничены партийные террористы и закономерные акты от случайных и от грабежей неполитических. Их смущает еще выражение «общественный вред»; это — осуждение, а между тем есть политические убийства (например, Плеве175), которые не только не признаются вредом, но и одобряются многими и многими не социалистами-революционерами. Решили, что желательно выработать такую общую резолюцию, на которую согласились бы все, а не было бы отдельных.
Тут Саша предложил для сведения, для руководства возможность такой формулы: «Сознавая весь ужас и общественный вред стихийно развивающихся в настоящее время политических убийств и других насильственных действий...» — остальное так же. Саша доказывал, что если бы он был социалистом-революционером, он поддержал бы эту резолюцию, а если бы его стала партия упрекать в измене, он сказал бы, что это касается именно стихийных актов, что делают разные балбесы, а не партийно подготовленных. Информационное бюро решило обсудить это еще в партийных фракциях и наметить какую-нибудь общую формулу.
Саша пришел рано из фракции. Сегодня в конце заседания Думы (Саша ушел до конца минут за 10) правые внесли заявление об отложении обсуждения вопроса об осуждении террора176. Почему? Какая подкладка? — Потому что сегодня во фракции не обсуждался вопрос об их предложении осудить террор. Во фракции говорили, что правые, по-видимому, хотят это предложение об осуждении Думой террора связать с вопросом об амнистии, законопроект о которой вносится трудовиками.
- 397 -
Еще говорили, что будто бы сверху внушили правым (шутам его превосходительства), чтоб они не очень усердствовали и своими выходками не вызывали бы левых на эксцессы. Потом еще рассказывали, что наверху теперь такой план: дать Думе доработать до пасхальных каникул, а на каникулы, когда члены Думы разъедутся по городам и весям Российской империи, послать за ними (членами Думы) соглядатаев и посмотреть, как себя будут вести депутаты. Если же они очень разойдутся, пользуясь своей неприкосновенностью, то взять и Думу закрыть, и объявить это во всеуслышание. Саша уже неделю тому назад предсказывал подобный финал и только сомневался, хватит ли у правительства ума на подобный шаг: объявить в «Правительственном вестнике»177 Думу закрытой, когда депутаты разъедутся на каникулы.
Каждый вечер, приходя из фракции, Саша приносит разные слухи: то Думу совсем уже решено разогнать («Укладывайся!»), то решено не разгонять. У одного из членов партии Г<...> есть какой-то знакомый французик, у которого какие-то связи в Царском Селе. Вот он все и сообщает.
Струве рассказывал Саше, что ему приходилось говорить с крестьянами и у него впечатление, что они идут за конституционалистами-демократами. В аграрном вопросе они сами говорят: «Мы, конечно, кадеты. Если только пройдет кадетский законопроект, так уж мы будем бога благодарить!» — «А зачем же вы свой-то внесли (трудовиков)?» — «Ну, нельзя же! Надо все-таки, чтобы свой был!»
Саша поехал к градоначальнику (Драчевский178 — худой, высокий, желтый) ходатайствовать об освобождении одной девицы. Депутаты постоянно ездят с этими ходатайствами. Саша прошел в приемную и стал его ждать. Впечатление очень тяжелое: сидят ждут две дамы и плачут. Саша послал градоначальнику свою карточку, приписав: «Член Думы!». Саша вошел к нему. Градоначальник принял его стоя, не посадил. Саша ему сказал, что в качестве члена Государственной думы от Москвы он пришел к нему ходатайствовать за одну москвичку. Дело в том <...>: жандармское <у>правление сделало постановление, чтобы ее освободить под залог и залог уже внесен. Ходатайство касалось, чтобы ее немедленно освободили, потому что она больна. Градоначальник угрюмо заявил, что в этом деле руководствуется своим личным взглядом, и что она в ходатайствах не нуждается, потому что «я забочусь о всех заключенных больше, чем все члены Государственной думы вместе взятые». Саша на это ответил, что вовсе не имел в виду вторгаться в его личные взгляды, а что он исполняет свою обязанность перед своими избирателями этим ходатайством. Градоначальник ответил, что это не входит в круг обязанностей членов Государственной думы. Саша: «Относительно этого вопроса я также позволю себе держаться своего личного взгляда». Градоначальник в конце концов заявил, что она будет освобождена, но будет выслана.
27 марта. Струве говорит, что все больше крестьян переходит на сторону партии Народной Свободы, выражают желание сняться общей группой с депутатами партии Народной Свободы (Кутлером179, Гессеном и др.). Гессен вел с ними беседу о местном суде, Шингарев — о местном самоуправлении. Эти беседы очень располагают крестьян к партии Народной Свободы. Тесленко рассказывал, что он был по поводу какого-то приговора военно-полевого суда у военного министра и из разговора с ним выяснилось, что для министра весьма многое неясно из компетенции военно-полевого суда, так что Тесленко должен был давать ему объяснения, «юридическую консультацию», как заметил Саша.
28 марта. Только что пришел Саша и хотели просить обед. Кто-то позвонил. Я уверена была, что к нам и стала слушать. Маша стучится и подает карточку.
- 398 -
Я пробежала и скисла: «Иван Брониславович Кизеветтер»180. «Ну, родственничка бог дает!» — с досадой решила я и подала Саше карточку. Саша в недоумении пошел за гостем. В комнату вошел среднего роста плотный господин в очках с черной бородкой. «Проситель?» — мелькнуло у меня. Нет, одет хорошо. Хороший новый сюртук застегнут на все пуговицы, в сером галстуке большая коралловая булавка. Видно, одеваться любит.
Я села поодаль в уголке. Начинается разговор. Посетитель прежде всего извиняется, что пришел по чисто личному делу, пользуясь тем, что однофамилец. Он служил на Забайкальской железной дороге и попал под репрессии Ренненкампфа181, был уволен и теперь с семьей в очень тяжелом положении. Пришел просить Сашу, не может ли он посодействовать, чтобы его в Думу определили, там есть вакансии, и он уже подал прошение. Саша сказал, что все, что можно будет, он сделает, но не ручается, потому что ведь если у Саши спросят почему он за него ходатайствует, знает ли он его, Саша должен будет сказать, что нет, не знает. Посетитель соглашается, но все-таки просит упомянуть о нем Челнокову, так как и Саша и Челноков — москвичи.
А я в это время все сижу и думаю. Кто он может быть? Что не русский — это несомненно, говорит с сильным акцентом. Вдруг да еврей! Сашу все травят, что он, Саша — еврей, а фамилия Кизеветтер — чисто немецкая. Но акцент у этого господина не еврейский, скорее польский. Разговор кончен. Посетитель говорит: «Так как я уже обеспокоил Вас, позвольте мне попользоваться случаем, чтобы узнать о Вашей фамилии, из каких Вы Кизеветтеров?» Он, должно быть, тоже думал: «А не еврей ли? Может быть его тоже преследуют этим?» Саша рассказывает об отце, о прадеде, который вышел из Тюрингии. — «Ну а мы из Саксонии, мы — поляки». — Вот что! Акцент действительно польский. «Я позволю Вам рассказать следующее, — говорит однофамилец. — Я теперь восстанавливаюсь в своих правах, нарушенных Ренненкампфом, и бываю у разных лиц. Так вот, очень высокие лица интересовались, не брат ли я депутату Кизеветтеру? И когда я говорю, что это — однофамилец, они говорят: «Это для Вас очень хорошо. Это родство было бы Вам весьма невыгодно».
На этом мы простились. Почему все-таки приходил этот Кизеветтер к Саше, для меня непонятно. Очевидно, Саша, не зная его, не может для него ничего сделать по приисканию места. А я его с своей стороны предупреждала, что может быть Думу распустят и он окажется без места <...>
Сегодня Саша ездил на прием к товарищу министра внутренних дел опять с ходатайством. Приезжает, входит в приемную, а там — половина Думы: социалисты-революционеры, социал-демократы, <члены партии> Народной Свободы. Все с ходатайствами. Саша послал свою карточку. Доходит очередь до него. Входит в кабинет. Макаров182 бросается к нему навстречу: «Александр Александрович! Как я рад с Вами познакомиться! Не курите? Не угодно ли?» и т. д. Любезность без границ, но уважить ходатайство отказался. Да, дело такое, что Саша говорит и действительно может быть нельзя. Дело такое: Шмидт (московский) оговорил некого Михайлова183. Этому оговору особого значения не придали, потому что Шмидт считался психически ненормальным, но все-таки Михайлов был под подозрением и его решили выслать «в места не столь отдаленные», но потом заменили эту ссылку высылкой за границу, взяв обещание, что раньше 2-х лет высланный не вернется, а вернется, то его в виде наказания сошлют <...> И вот он возвращается раньше 2-х лет. Саше рассказывали, что он приехал по личным делам и уже уезжал назад, когда его схватили. А товарищ министра говорит, что дела-то были может и не личные и что <так> как они его предупредили, должны теперь привести в исполнение свою угрозу, иначе такие предупреждения потеряют всякую силу. Саша конечно не знал, зачем приехал в Россию Михайлов и взялся ходатайствовать,
- 399 -
потому что об этом просил Тесленко, который, как москвич, завален ходатайствами о московских заключенных и ссылаемых.
Саша смеется нелепости всего происходящего. К товарищу министра внутренних дел идут ходатайствовать от социалистов-революционеров, социал-демократов такие же социалисты-революционеры, социал-демократы (депутаты), которых как только закроют Думу, сейчас же может быть схватят и посадят. Саша всегда вспоминает в таких случаях Щедрина184: «У нас потому и занятно, что ничего не понятно!» На приеме у товарища министра внутренних дел обратила общее внимание молоденькая девица. Решительно и смело вошла в приемную, одета в матроску с большим воротником и на голове пристегнута береточка — матроска. Анархистка! — решили опытные посетители.
2 апреля. Сейчас пришел Саша с заседания фракции и рассказывает. Сидят они все за большим столом в квартире Долгорукова и деловито занимаются обсуждением серьезных вопросов. Кто-то входит и сообщает, что пришли три представительницы Союза равноправия по делу и просят их принять. Князь уходит и вводит трех дам. Их сажают к столу и начинается представление. Каждая из них встает по очереди и произносит собранию речь. Две говорят попроще, третья становится в позу и говорит с пафосом, с декламацией, точно перед большой толпой. Убеждают кадетов не изменять делу равноправия женщин и проводить это в Думе. Кадеты смущены, еле сдерживаются, кто от смеха, кто от чувства неловкости. Саша закрылся рукой, чтобы не рассмеяться. Шингарев съежился, говорит Саше: «Я всем сердцем стою за женское равноправие, но разве так можно? У меня просто гусиная кожица сделалась». А Маклаков подходит к Саше и шепчет: «Что это за балаган?» И в самом деле балаган. Сидели люди, занимались важным, серьезным делом, вдруг появляются три особы, усаживаются за столом и каждая по очереди встает произносить речь на тему: «Вы не должны и не смеете нам изменять!» Да кто же им собирался изменять? В этом смысле ответил им кн. Долгоруков, что вопрос о предоставлении прав женщ<инам> включен в программу партии, прошлый год был обсуждаем в Первой Думе и принципиально был принят и сдан в комиссию. «Таким образом, вы напрасно утруждаете себя убеждать нас в том, в чем мы убеждены. Во всяком случае, мы вам приносим благодарность: ваши речи дадут все-таки материал для наших ораторов», — закончил князь. Представительницы распрощались и пошли, вероятно, Христа славить. Вчера как раз мне Зина говорила, что в Союзе равноправия решено ходить по фракциям, нести пропаганду идеи женского равноправия.
Кстати, сегодня рассказывали, как-то еще до Думы или во времена Первой Думы встретил кто-то из Зининых знакомых крестьян, которые шли в помещение, где собирались конституционалисты-демократы. Их спрашивают: «Куда идете?» — «А к Павлу Николаевичу <Милюкову> наши резолюции причесывать».
3 апреля. Сегодня была в Думе с Зиной. Опять там строгости. У дверей отбирает билет не просто солдат, а сам поручик Пономарев — тот, с которым мы поругались. Народу было очень много. О заседании напишу после. Из Думы Зина захотела пойти к председателю бюро печати. Мы с ней смело беспрепятственно прошли в главные ворота навстречу депутатам и прошли до самого подъезда, намереваясь войти в дверь — тпру! Два здоровых унтера: «Позвольте Ваши билеты!» Зина: «Да у нас нет билетов, мне надо только повидаться с председателем бюро печати». — «Нельзя-с, без билета никого не пускают», — категорически заявляет унтер. Начинается воркотня. «Это безобразие! Это тюрьма какая-то!! — ворчит Зина. — В прошлой Думе так хорошо
- 400 -
было!» На ее счастье — вдруг знакомая корреспондентка. Зинаида — за ее содействием: просит вызвать председателя бюро печати. Та соглашается и уходит <...> в Думу. Мы остаемся, и я разглядываю всю охрану дверей <...> Появляется председатель бюро печати, и Зина вступает с ним в разговор, который ничем не оканчивается: он не может дать Зине проходного разового билета <...>
4 апреля. Только что вернулась с лекции Васи Маклакова. Я немного опоздала — извозчик повез не туда. Наконец приехала. Высаживаюсь у Калашн<иковской> <хлебной> биржи. Вхожу — чудная, большая зала, вроде нашего Охотничьего клуба185, только красивее, наряднее. Масса народу. На кафедре Вася говорит своим горячим, милым тоном. У меня хорошее место. Сажусь как раз против кафедры: и видно и слышно отлично.
Конечно, сразу не ориентируюсь, но постепенно вникаю в излагаемое и начинаю заинтересовываться. Открываются для меня да, я думаю, и для многих, неожиданные перспективы. Оказывается, что коварные и ненавистные Основные законы не так уж коварны с юридической точки зрения. Маклаков вспоминает отношение конституционно-демократического съезда год тому назад в момент появления этих законов — возмущение и негодование всех, но такое отношение диктуется политическим моментом, а не юридическим анализом. Он перебирает разные статьи и в конце концов оказывается только одна 87-я статья опасна и неприятна, но186 ... И здесь было но... Вот здесь я хотела бы поговорить с ним именно об этой статье, но я не вижусь с Василием Алексеевичем и говорить не придется. Я именно хотела бы спросить: «Разве 87-я статья не может наделать массу зла, как уже и наделала 7-месячным функционированием военно-полевых судов, да может быть и законами о крестьянских землях». Было большой для меня неожиданностью объявление Маклакова, что в Основных законах можно даже подметить зачатки идеи об ответственности министерств. Я даже улыбнулась от такого открытия.
Лекция мне вообще очень понравилась своей оригинальностью и смелостью. Интересно то, что она вызывала на размышления и рождала вопросы. Первая часть была интереснее второй, а может быть я утомилась от электричества. Вторая часть мне показалась менее рельефной, более смазанной. Кончил Маклаков свою лекцию словами: «Россия страдает не от плохих законов, основных и обыкновенных, а больше от беззакония!»
По окончании первой части — дружный, горячий взрыв аплодисментов. В антракте прислушиваюсь к отзывам. Я боялась, что будут недовольные, но до меня долетали только благоприятные отзывы: «Интересно! Молодец Василий Алексеевич! Совсем новое освещение! Хорошо поет, где-то сядет!» (это, очевидно, по поводу слов Василия Алексеевича, что Дума отлично может действовать и много может сделать в пределах, отведенных ей законом). В антракте я увидала госпожу, которая на «митинге с Мякотиным»187 заявила, что обожает Милюкова. Это оказалась госпожа Красносельская188. Мы с ней разговорились. Она говорит, что Маклаков все пугал их, что лекция будет скучна, а что лекция оказалась страшно интересной. Красносельская стала мне рассказывать, что каждый вечер почти бывает в квартире кн. Долгорукова (она работает там в бюро) и слушает часто Сашу в зале заседания фракции — он там часто говорит. Она стала говорить, как он прекрасно говорит (я поддакивала), какая у него речь ясная, голос звучный. Я говорю, что сама хотела бы пойти послушать заседание фракции, но не решаюсь. Она позвала меня к ним в бюро, а с ними можно и в залу пройти. Я очень благодарила. Красносельская рассказывала, что в начале во фракцию не допускались члены партии, не принадлежащие к партийной фракции, и вот во время первого заседания соединенных
- 401 -
парламентских фракций (это, кажется, о президиуме или о встречной декларации) Саша говорил длинную речь, а Милюков и она стояли за дверью и слушали. Милюков не мог присутствовать в заседании фракции. Теперь, кажется, это изменено.
По окончании лекции аудитория устроила целую овацию Маклакову, провожала его по лестнице аплодисментами и толпой вышла за ним на улицу. Я шла сзади и видела, как его у подъезда остановила и пожимала руку та самая седая дама в ротонде, которая приезжала в Думу в карете, когда обвалился потолок, и настаивала, чтобы ее пропустили. Я пошла в толпе и завернула по Невскому. Перегнала толпу, смотрю, впереди отдельно идет высокая фигура, сгорбившись, а в руке палочка, под рукой — портфель. Батюшки, да это он сам — герой сегодняшнего вечера. Я перегнала его, но поздороваться не решилась. Он шел сосредоточенный. Только что поравнялась с ним, он взглянул сбоку и мило и приветливо, и как будто удивленно, говорит картавя: «Здравствуйте». — «Какая прекрасная лекция, — говорю я. — Я так довольна, столько нового для нас — публики». Потом я стала ему передавать отзывы <...> и, между прочим, такой. Один студент говорит барышне: «Ну, смотрите, смотрите!» Потом прибавляет: «Сколько сегодня женщин в него влюбилось!» А другой говорит: «Пол залы». Маклаков смеется на мой рассказ. «Ну что ж, это — хорошо», — говорит он. Я ему говорю, что первая часть мне больше понравилась. — «Знаете, я устал», — конфиденциально сообщает он мне. Я не решилась ему сообщить мои сомнения о статье 87 Основных законов — это разговор серьезный, а он устал.
10 апреля. Все не могут, не хотят добраться до осуждения террора. Прошлое заседание публика (часть) шла на это, но была разочарована, не добрались и отложили189. Кадеты <сделали это> намеренно (а теперь и трудовики к этому примкнули): боятся на этом вопросе сорвать Думу. Вот уж камень преткновения! Перед одним из последних заседаний Саша и Шингарев собрали в свою фракционную комнату часть крестьян и советовали им голосовать за формулу конституционалистов-демократов, как осуждающую политические убийства с обеих сторон, убеждая не голосовать за левые <формулы>, в которых осуждения террору нет. Крестьяне соглашались и просили собрать всех крестьян во фракции конституционалистов-демократов, чтобы поговорить с ними об этом, но Саша и Шингарев нашли это неудобным. Один из крестьян все отстаивал формулу левых, а когда он ушел, к нашим подошел другой крестьянин и говорит: «А вы знаете, он за левых-то стоял, ведь он сам-то с правыми!»
Вчера еще большой переполох вызвали рассказы о том, что Архангельский190, назначенный от социалистов-революционеров говорить по вопросу о терроре, решил ни больше, ни меньше, как задать Думе вопрос: как она относится, например, к таким убийствам, как Плеве? Зачем левым срывать Думу никак не пойму. Здесь они через «головы депутатов» говорят народу такие вещи, что если бы половину того, что они наговорили, они вздумали напечатать в своих газетах, газеты немедленно закрыли бы. Что они будут делать без Думы? Ведь их всех сейчас же перехватают, да и не одних их... Народ? ... А народ останется спокоен. Саша, впрочем, говорит, что им это и надо, т. е. побольше всякого скандалу: пусть весь народ увидит, каково наше правительство. Оказывается, граф Бобринский191, разговаривая с нашими об осуждении террора, заявил сам, что он не против убийства Плеве.
14 апреля. Сейчас была по делу в министерстве у О. П. Герасимова с просьбой от одной знакомой. Просидела около 1/2 часа, говорили после дела о Думе. Я заметила, что вчерашние речи И. Гессена и Аджемова по рижскому запросу
- 402 -
были удачны192. Осип Петрович со мной не согласился. Он возразил, что в запросе надо же было указать лиц, откуда получены сведения, какие будут делать расследования, когда нет ни свидетелей, ни показаний происшествия, и что Щегловитов193 был также прав, указав, что запрос распадается на две части. Я не могла спорить с ним и отстаивать ранее высказанное мною суждение, потому что сначала даже не поняла, о чем он говорит: думала о запросе о рижском застенке, оказалось, о другом. В Думе так плохо говорят, так скверно слышно, так утомляешься (да приходится к тому же все стоять), что, положительно, не можешь внимательно следить за заседанием. И если мне так интересно бывать, то потому, что меня интересует вообще вся картина, развертывающаяся перед глазами.
Осип Петрович очень осуждал Думу, что она не вносит ни одного законопроекта: это очень подрывает доверие к народному представительству. К нему приезжают из разных городов Российской империи и просят скорей разрешить тут постройку нового здания для училища, там — пристройку и т. п. Он должен отвечать, что от них это теперь не зависит. Рассмотрение этих законопроектов входит теперь в обязанность Государственной думы, и что, конечно, она утвердит их. Но когда же? Когда? Теперь строительный период к осени надо открыть. И на Думу ропщут. Эти законопроекты не требуют никаких рассмотрений в комиссиях. Это — дело одного заседания, а прошло уже 2 месяца и ничего не сделано. Я говорю, что я слышала, что на днях внесены разные мелкие подобные законопроекты, а Осип Петрович мне возражает, что он этого не читал, а знает, что <полтора> месяца назад Партия 17-го Октября внесла предложение о скорейшем их рассмотрении, но что будто левые и кадеты голосовали против194. Этого я не знаю, надо поискать в отчетах.
<...> Он рассказывал еще, что вчера его вызывали в бюджетную комиссию и, говорит, что депутаты не разбираются в самых простых вещах: почему Челноков письмом и попросил его приехать. Впрочем, он сам прибавил, что разбираться во всех этих сметах не так-то просто, он сам целых полгода привыкал к этому. Говорит, что если бы в комиссии мы вместе не разъяснили бы этих недоразумений (две ассигновки одному и тому же лицу — Некрасову, а, оказалось, это — однофамильцы), в общем заседании Государственной думы депутаты из самолюбия начали бы отстаивать свою точку зрения, может быть ошибочную. Сначала были командированы маленькие чиновники в эту комиссию. Они не могли разъяснить недоразумение депутатов. Осипа Петровича не допускают до Думы <...> Я и говорю, зачем же само правительство препятствует депутатам в их занятиях, затрудняет доступ в комиссии сведущим лицам и т. п.
Я ушла от Осипа Петровича с очень тяжелым чувством. Я так хочу, чтобы народное представительство приобрело народное доверие. Я так хочу, чтобы выросло и внедрилось сознание, что только народное представительство одно выведет Россию из беззакония и сумбура и направит по пути порядка и закона. Я так хочу этого, что страдаю от упреков, бросаемых Думе, от обвинений ее в неработоспособности. Обыватель — это штука злостная. Считаться ни с чем не хочет, ни с психологией, ни с логикой. Он все решает ясно и просто. Два месяца прошло, а результат что? Ничего! 17-го вносится законопроект об отмене военно-полевых судов195. Скажут: 20-го они все равно отменяются — игра впустую. А это — первый законопроект, вносимый в Думу. А как и сколько работают в комиссиях? — Обыватель этого не видит...
Пришел Саша. Я ему передала весь разговор с Осипом Петровичем. У Саши на все ответ, все ясно — счастливец. Партия 17-го Октября вносила совсем не то предложение. Она предлагала выбрать особую комиссию для рассмотрения всех мелких законопроектов. Это и отвергли, потому что тогда пришлось
- 403 -
бы в эту особую комиссию по мелким законопроектам отрывать разных специалистов из других специальных комиссий; и те комиссии от этого страдали бы, их работа должна была бы затянуться. Дума и голосовала за рассортировку мелких законопроектов по разным комиссиям, смотря по специальности. Что депутаты оказались неопытны, что же в этом удивительного, когда и сам Осип Петрович полгода осваивался со сметами? А вот зачем правительство командирует для объяснений маленьких чиновников, тогда как оно само должно было бы давать объяснения депутатам? Запросы делать следует: пусть правительство начнет следствие, тогда и выяснится правда, а смысл в запросе все-таки будет — правительство будет впредь осторожнее...
С неделю тому назад мы были у М. А. <...> Там была одна помощница — N. N., принадлежащая к партии конституционалистов-демократов. Она посвятила нас в свои сомнения. У нее имение в С. губернии. Несколько лет тому назад крестьяне хотели купить ее землю и давали ей за десятину 250 <руб.>, но она тогда уезжала за границу, решать эти вопросы ей было некогда. Так дело и осталось. А теперь по проекту партии конституционалистов-демократов по справедливой оценке земля должна отойти к крестьянам по 80 руб. за десятину. N. N. считает эту оценку очень несправедливой. Рядом с ней другая помещица, очень совестная и справедливая, продала крестьянам свою землю (пожалуй, несколько хуже ее) по 120 руб., и крестьяне не считают эту цену дорогою, потому что земля в этой местности себя оправдывает: крестьяне хорошо выручают на льне. Что делать? Продавать теперь землю по 120 руб. неловко перед партией, да и крестьяне могут не купить. Выходить из партии и действовать независимо? Хозяин дома понимает в агрономии. Он объяснил гостье, что весьма возможно, что в ее местности оценят землю не в 80 руб., а дороже. Раз там хорошо выручают на льне, значит и земля ценная для этого производства и беспокоиться пока нечего. А я философски заметила, что надо уж будет снести сей крест, так как это, очевидно, наказание свыше: несколько лет тому назад крестьяне очень хотели купить эту землю, чтобы избавиться от арендатора, которому земля сдана, а помещица поленилась вникнуть во все это, предпочла без хлопот оставить все по-старому и... удрала за границу.
В заседаниях Государственной думы правые и левые грызутся не на жизнь, а на смерть, а в комиссиях толкуют смирно, деловито. Зашел Саша в комиссию о неприкосновенности личности. Кузьмин-Караваев196 читает лекцию, объясняет что-то по юридическому вопросу Джапаридзе, тот внимательно слушает. Тут же и гр. Бобринский сидит тихо-смирно.
15 апреля. Пришел вчера Саша из фракции: «В понедельник готовится большой скандал!» — «Что такое?» — я встревожилась. Все левые решили отвергнуть внесенный в Думу на рассмотрение закон о наборе, решили заявить, что Государственная дума не даст этому правительству ни одного солдата. Так правительство возьмет солдат прошлого года! Будет общее недовольство Думой. Каждый поймет, что Россия без армии оставаться не может. Маклаков очень волнуется, говорит, что если так будет, то они, партия Народной Свободы, должны снять свои полномочия. Государственная дума заявляет: ни одного солдата, а правительство берет их <...> Дума остается оплеванной!197
Сегодня вечером устраивают совместное фракционное собрание с фракциями других партий (если они пожелают придти), чтобы совместно обсудить этот вопрос перед завтрашним заседанием. Что Алексинские, Джапаридзе становятся в эту позу — это понятно. Молокосос Алексинский — большевик, комедиант, позирование — его стихия, но такие солидные, зрелые люди как Караваев, Березин198 мальчишествуют... Это — просто срам! Интересно очень,
- 404 -
что думают об этом обо всем трудовики — крестьяне, люди трезвые? Я хочу сегодня же пойти во фракцию. Саша говорит — можно.
11-го я в первый раз решилась пойти по приглашению Красносельской. Очень жалко, что не ходила раньше, пропустила много интересного.
Н. Н. Баженов
Пришли. Саша пошел в большую залу, а я к Красносельской в комнату бюро. Поздоровалась с ней. Она за работой — разбирает «Вестник партии Народной Свободы»199. Я попросила и себе какой-нибудь работы. Не оказалось. Я огляделась и подсела к студенту. Он вкладывал в конверты какие-то листочки. Это для студенческой фракции. В комнату постоянно входили члены партии. Кроме Красносельской, здесь еще работали 2 студента и барышня — стриженая, экстравагантная блондинка с угловатыми манерами и с голубым большим бантом. Является А. А. Ст<ахович>, здоровается и садится что-то писать. Приходит какой-то господин с крестьянином и просит список членов. Барышня дает. «Когда Вы напечатаете новый список?» — спрашивает он у нее. — «Черт возьми! Вам сказали, когда сообщат новых членов!» — выпаливает неожиданно экстравагантная девица. Он просит ее вписать в этот список еще нового члена. Это и есть этот крестьянин. Я заинтересовываюсь. Спрашиваю, из какой партии он перешел? — «Беспартийный.» С ним сегодня во фракцию пришло и еще несколько беспартийных крестьян. Разговариваю с девицей о списках. Девица доказывала, что нельзя печатать новых списков, потому что некоторые входят вновь, другие выходят. Вот еще на днях не то ушло, не то собиралось уйти несколько воронежских крестьян, недовольных выборами в аграрную комиссию: прошло меньше, чем рассчитывали, к<онституционалистов>-д<емократов>, что-то перепутали в записках. А сегодня перешел в <партию> Народной Свободы еще один крестьянин-трудовик. Новый член <...> — крестьянин Подольской губ. Он рассказывает, что сегодня 20 человек крестьян собрались к монарху с всеподданнейшим прошением распустить Государственную думу. Потом слышу, он говорит тому господину, с которым пришел, что хорошо бы, чтобы на листе, где напечатаны члены Думы от партии Народной Свободы, было пропечатано, что такие-то члены — от партии Народной Свободы,
- 405 -
а то привезешь в деревню лист с членами Думы, а там скажут: «Ты — правый!».
В комнату приходят Маклаков (слава богу, он выздоровел), Черносвитов200. Я выжидаю, когда Черносвитов перестает разговаривать, подхожу к нему и знакомлюсь. Благодарю его за поклон, который он привез от П. И. <...> из Владимира. Мы продолжаем разговор.
4 мая. Я опять в Государственной думе. В первый раз после пасхальных каникул. Приехала из Москвы во вторник на Фоминой. Так жаль: пропустила 30-го речь Маклакова по Гершельману201 — был билет на вторник, но я с дороги устала и не пошла. Предлагала билет по телефону Наталье Раевской202 — она не могла, предложила нашему хозяину — его не оказалось дома, по телефону его не могли найти, и на билет пошел их сын — гимназист старших классов. Он был в восторге. Мы не знали: можно ли идти гимназисту? Куртка у него была без светлых пуговиц, но пальто партикулярного не оказалось. Я предложила Сашино. Гимназист в восторге напялил его и помчался в Думу. Заседание было неинтересное, но он остался доволен. Мать его смеялась, что он собирается хвастаться в гимназии, что был в Государственной думе да еще в кизеветтеровом пальто.
В Думе у меня теперь уже не то чувство, что в начале сессии. Тогда чувство было отвратительное. Пока идешь к Думе — не знаешь, пустят тебя или нет, солдаты кажутся какими-то суровыми, подозрительными. Входишь в ложи для публики, становишься и начинаешь себя чувствовать отвратительно. Не то по чужому паспорту живешь, не то украл у соседа что-нибудь. А теперь стоишь или сидишь тоже не на своем месте (свое всегда оказывается невозможным, самое заднее, ничего не видно и не слышно, да еще колонна торчит) и ничего, не озираешься по сторонам: а нет ли где барона Остен-Сакена203 или пристава какого, не водворят ли на место... Омерзительно! Минутами противно было ходить в Думу.
Теперь тоже сижу и стою не на своем месте, да и все около меня такие. У кого не спрошу: «Это Ваше место?» — «Нет.» — «А это?» — «Нет»... Все, оказывается, не на своих местах, и ничего. Чувство мерзкое куда-то пропало. И солдаты и пристава все такие знакомые, что-то близкое, свое. И на этот раз я стала в одну из лож во второй ряд. Около меня, как выяснилось из разговоров, тоже стояли не на своих местах. Смотрим вниз — зала заседания еще пуста. Я сажусь и развертываю газету. Кругом разговоры: «Которая правая? Это чья же ложа? А председатель где?» Слышу ответы все неудовлетворительные. Тогда я не стерпливаю (да и читать темновато), встаю и начинаю рассказывать и показывать моим соседям (все в первый раз в Думе), где правая, где левая, которая ложа корреспондентов, где председатель, где кафедра Челнокова, где министерские скамьи и т. д. Кругом слушают, спрашивают. Зала понемногу начинает наполняться. Подходят известные мне депутаты. «Вон Тесленко идет», — говорю я. — «Где? Где?» — «А вон по проходу подходит к центру...» — «Вижу, вижу». — «А вот это с палкой хромает, это — Челноков». — «Где? Который?» — «А вот он сейчас садится на свою кафедру. А вон Платон, да Евлогий.»204 — «Который Платон? Который Евлогий?» — раздаются вопросы. — «Вон на передней скамеечке — один черный поп, другой толстый, русый...» — «А! Да, да! Где!? Где? Покажите.» Теперь уж моя соседка, мной просвещенная, показывает их в свою очередь своему соседу. «А Пуришкевич здесь?» — интересуются кругом. Я смотрю внимательно: «Нет, его еще нет. Он сидит на кресле за Евлогием». Мы смотрим на Платона с Евлогием — депутаты так и прикладываются к ним, так и прикладываются. Идет Маклаков. Я показываю его. Вот и Саша. Его я не показала — неловко, что-нибудь скажут.
- 406 -
Председатель встает и звонит. Заседание начинается. После чтения и принятия штатов (мой сосед полуинтеллигентного вида все время говорит: «Ой, скука какая!») Вл. Гессен докладывает об избрании комиссии о рассмотрении проекта всеобщего обучения205. Говорит о том, что без прений надо сдать этот проект в комиссию (кто же сомневается, что всеобщее обучение необходимо, и что же об этом разговаривать). Говорит дельно, но впечатления никакого не производит. Почему-то Гессен мне понравился в заседании о военно-полевых судах206, а теперь нет. И когда я прочитала стенограмму речи, как я пожалела, что не Саша был докладчиком! Он все отклоняется, скромничает что ли и этим делает большую ошибку. Скажи ту же речь, те же мысли вырази, но горячо, убедительно, как умеет выражать Саша, может быть, результат был бы совсем не тот. Половина ораторов может быть убедилась бы, что в этом вопросе болтать нечего и надо сдавать его в комиссию. Гессен говорит ровно, спокойно, в его словах не чувствуется ни силы убеждения, ни силы внушения. Я хотела бы от оратора властности, неотразимости аргументов, но речь льется бледная и спокойная... И зала не внемлет ей. Депутаты один, другой тянутся к кафедре с записочками. Гессен кончил.
На кафедру всходит Кауфман207. Мой сосед говорит: «Послушаем, послушаем... Это — наш...» Кто мой сосед — не знаю, может быть студент, но только полуинтеллигент. Кауфман говорит тихо и скучно. Чуть ли не о том, что учение — свет, а неученье — тьма. Неумно обижается за «коренной русский народ, который потом и кровью собрал Российское государство». Слышно в общем плоховато. К концу разгоняет, как плохой кучер к подъезду, голос делается громче, речь сильнее — пожелание сохранить школу для учения... Аплодируют слабо направо, слева слышится шиканье.
На кафедре социалист-революционер Архангельский. Говорит быстро и на «о», однообразно и все до тошноты известное: всеобщее обучение необходимо, но до сдачи законопроекта в комиссию надо <...> поболтать, <...> поучить комиссию, в каком духе ей выработать законопроект, чтобы всеобщее обучение не послужило к угнетению народному208.
Хоть бы Саша что-нибудь путное сказал... А вот и Саша встает, посмотрел. Да и идет к председательской кафедре, подает записку. Как я рада!
Ну, Архангельский, слава богу, кончил! Теперь говорит поляк209 что-то о притеснениях в польских школах... Скука какая! Все это известно. Слышно плохо. Батюшки! Депутаты и справа и слева бегут к кафедре. Один, другой, третий, четвертый... Руки тянутся к председательской кафедре и вдруг у Познанского в руках оказывается целый ворох записочек. Вот-те фунт! Вот и Пуришкевич вприпрыжку бежит по лесенке к председателю с записочкой. За Пуришкевичем плывет епископ Евлогий — жирный, упитанный. «Пуришкевич будет говорить», — с удовольствием замечает мой сосед. Я показала моим соседям уже во время заседания (чтения штатов) Пуришкевича, Бобринского, Крупенского. Очень все кругом сокрушались, что не увидят Крушевана — он еще не возвращался в Петербург. Другой мой сосед подальше, молодой, худощавый офицер симпатичного вида все жалел, что не услышит Пуришкевича. Теперь увидал, что тот подал записочку — удовлетворенно говорит: «Ну, теперь можно и уехать из Петербурга. Пуришкевича слышал!» — «Вот Вы скучали по скандалу, — говорю я, — будет и скандал».
Председатель оглашает о поступлении двух заявлений: одно о прекращении прений, другое о прекращении записи ораторов. Раздаются возгласы: «Сколько ораторов? Сколько ораторов?» Головин нагибается с кафедры, смотрит и возглашает: «65». — «О-о-о!» — проносится по зале стон. Против прекращения прений встает, однако, достаточное количество (я заметила и польское коло) и прения продолжаются, но запись ораторов закрыта. На кафедру
- 407 -
выходит второй поляк210. Говорит долго и малоинтересно: все на ту же тему о притеснениях, чинимых польским ученикам. Я слежу за Осипом Петровичем и министром Кауфманом. Оба что-то записывают. Потом Осип Петрович подходит к Кауфману, о чем-то говорит с ним.
В это время наши (Маклаков, Струве, кн. Долгоруков и кто-то еще) совещаются в полукруглой зале позади кафедры, а Саши тоже нет на месте — он тоже совещается в другой зале. Потом Саша рассказывал, что они обсуждали план действий по вопросу об открытом заговоре211.
Головин снова оглашает новое заявление об ограничении времени ораторов 10-<ю> мин. Против встают передние ряды, социал-демократы и социалисты-революционеры, и я вижу, как они повертываются к своей армии и жестом приглашают встать. Смотрю, некоторые «солдаты» поднимаются как-то неохотно, сгорбившись, полусидя. Голоса: «Не поняли! Повторить!» Повторяет Головин. Теперь встают и передние ряды (коло), оглядываются назад, вдруг <сидят> и манят за собой задние ряды. Ограничение отменено. Депутаты массами уходят из залы. В зале гул.
Говорит мусульманин212, говорит горячо и по мне дельно о гонениях на мусульманские школы. Я обращаю внимание на фигуру председателя. На нижней кафедре горячо и живо льется речь мусульманина, сопровождаемая жестами, а над ним на верхней кафедре вырисовывается беспристрастная, спокойная фигура Головина. Он сидит не шевельнувшись и склонив голову немного набок — точно застыл в этой позе. Аплодируют мусульманину коло и татары. Длиннейшая речь Тиграняна213. Мой сосед, полуинтеллигентный студент, похваливает: «Дельно! Умно!» Я недовольна: и неново и скучно. Конституционалисты-демократы снова неуклонно вносят новое заявление об ограничении 10-<ю> мин. — Принято.
Говорит молодой левый214. Пуришкевич все время вставляет в речь свои замечания. Компания его весьма довольна. Одна вставочка им всем кажется особенно удачной (я не расслышала). Мы видим, как они все 6 человек (гр. Бобринский, Крупенский, Келеповский215 и др.) трясутся от смеха — вся компания в восторге. У нас на хорах тоже довольны. «Смотрите, смотрите! Хохочут», — раздается кругом. Головин встает, звонит и напоминает Пуришкевичу о существовании 38 статьи216. У Пуришкевича голова трясется, он хохочет. К вящему удовольствию черносотенной компании оратор, спеша <в> свои 10 мин., на радость ей такими словами заканчивает свою обличительную речь: «Мы, учителя, являемся не двигателями просвещения, а мучителями, уродующими детские души!» Граф Бобринский, Крупенский и Пуришкевич яростно аплодируют. Должно быть, устав клоуничать, Пуришкевич встает и направляется из залы. «Пуришкевич ушел. Можно и мне выйти», — говорит офицер. «Смотрите, не пропустите его», — смеюсь я.
На кафедре мусульманин Хасанов217. Говорит длинно. Пользуется всеми 10 мин. Речь дельная, умная: нельзя достигнуть сближения с русскими, когда в мусульманских школах преследуется язык мусульман и насильно заставляют учить русский... Что это?! Ну, скандал <...> Кругом поднимается невообразимый шум. В чем дело? Я не понимаю. Рядом поясняют, что Хасанов сказал следующую фразу: «Пока самодержавный строй был крепок, тогда можно было вводить эти правила...» — «Он и теперь крепок!» — кричит кто-то справа. К этому крику присоединяются другие. И вот здесь-то мне и бросается в глаза рыжий детина с русой бородой. Он стучит изо всей мочи кулаком и на всю залу орет: «Он и теперь крепок! Он и теперь крепок!» Вся палата наполняется невообразимым гамом. Депутаты вскакивают со своих мест, машут руками, орут. Хасанов <...> стучит по кафедре и что-то кричит. Я ищу Пуришкевича. Нашла. Он стоит в проходе около решетки. Кричит ли он, я не вижу. Кто-то
- 408 -
из правых (не то Крупенский, не то Созонович218) вскочил и весь красный, потрясая кулаками в сторону центра, орет: «А партии Народной Свободы стыдно! А партии Народной Свободы стыдно!» — «Что стыдно? Почему стыдно?» — недоумеваем мы на хорах. «Настоящий кабак», — невольно вырывается у меня. Головин стоит перед кафедрой и звонит, звонит, звонит... Наконец шум начинает мало-помалу затихать. Депутаты утихомириваются и начинают усаживаться по своим местам.
Звонок председателя замолкает, и он громким, твердым голосом говорит (мне чувствуется, что Головин взволнован, возмущен, в голосе его слышится какая-то необычная нотка, но он в полном самообладании): «Ввиду того, что гг. Пуришкевич, Келеповский, Созонович вызвали такие беспорядки, которые не дают возможности Государственной думе правильно работать, на основании статьи 38 предлагаю Государственной думе удалить Пуришкевича, Келеповского, Созоновича из залы заседания. Кто согласен с означенным предложением, прошу сидеть...» Смотрю, Волк-Карачевский, как-то комично пригнувшись к полу, почти ползком (боится, чтобы не подумали, что он голосует против) бросается садиться. А Струве только что вошел в залу и как-то недоуменно стоит в проходе. «Не вник еще», — думаю я. Встают все правые. Исключение скандалистов принято. Гром аплодисментов.
Головин объявляет перерыв, после которого означенные депутаты в залу впущены не будут. Головин сходит со своего кресла, но остается на кафедре, повернувшись к зале спиной. К нему через несколько ступенек зараз взбегает гр. Бобринский и что-то доказывает <...> Потом Осип Петрович говорил, что ему страшно сделалось: а вдруг гр. Бобринский ударит Головина. Около Головина — Познанский и кто-то еще. В зале все депутаты до одного встали, и мне кажется, что внизу под ногами колышется черное море: все столпились в большую колеблющуюся массу и что-то горячо обсуждают. Поближе к кафедре у стола стенографисток Пуришкевич размахивает руками и доказывает что-то кому-то. Там же — Крупенский. Маклаков и Саша окружены своими и что-то тоже горячо обсуждают. У нас на хорах волнение и оживление. Я оглядываюсь, ищу ушедшего офицера, любителя Пуришкевича... Здесь! Позади. Ну, я рада за него...
Проходит несколько минут. Головин оборачивается к зале и протягивает руку к колокольчику. Звонит. Тшш... Все бросаются, садятся. Пуришкевич, Келеповский и Созонович, как ни в чем не бывало, усаживаются на своих местах. Головин возобновляет заседание и тем же ровным голосом говорит, что ввиду того, что означенные депутаты не подчиняются постановлению Государственной думы и не покинули зал, он предлагает применить еще более строгую меру: удалить на 15 заседаний. Исключенные вскакивают и просят слово. Им дается слово в оправдание своих поступков. Келеповский, потом Созонович всходят на кафедру и с пафосом, потрясая рукою в воздухе и надсаживая грудь, кричат, что «будут всегда защищать царя самодержавного и веру православную». Головин с большим достоинством и находчивостью замечает, что никто здесь не нападал ни на царя, ни на веру. Господи! Вот дураков-то валяют! Пуришкевич тоже говорит что-то несуразное и лишается слова к общему одобрению. Голосуется об исключении скандалистов на 15 заседаний. — Принято.
Головин опять объявляет перерыв и заявляет, что если исключенные депутаты снова не покинут залы, то их придется удалить силой. Все сидят. Я жду с напряжением. Ну, наконец, Келеповский и Созонович встают, собирают свои пожитки и медленно сходят по лесенке, подходят к Пуришкевичу, что-то говорят. Тот мотает головой из стороны в сторону, разваливается на кресле и закрывается газетой. За Келеповским и Созоновичем встают правые. Епископ Евлогий надевает клобук. Келеповский и Созонович подходят под благословение,
- 409 -
прикладываются к руке. Ну, по крайней мере, с благословением изгнаны... Ушли. Пуришкевич сидит. Зала молчит. Председатель ждет. От председателя в это время направляется к Пуришкевичу фигура одного из приставов. Солидный брюнет в черном сюртуке с цепью и бляхой на груди приближается к месту Пуришкевича и через загородочку, перегибаясь через нее, что-то говорит ему. Пуришкевич отрицательно раскачивает головой. Пристав идет назад и докладывает о результате своей миссии. Председатель Головин возобновляет заседание и заявляет, что так как на члена Думы Пуришкевича не действуют ни постановления Государственной думы, ни угрозы вывести силой, то может быть Дума желает применить более строгое взыскание — но Дума не пожелала.
Головин не пожелал делать над Пуришкевичем насилие и пришлось закрыть заседание с тем, чтобы уже с сегодняшнего дня не впускать исключенных в Государственную думу. Заседание закрыто. У нас с хор расходятся возбужденные и все толкуют, что без Пуришкевича скучно будет. «Давайте подадим Государственной думе адрес от публики с ходатайством о возвращении члена Думы Пуришкевича», — говорю я, улыбаясь. Публика сконфужена.
Головин вынес с честью это ужасное заседание. У меня сердце за него сжималось. Нужно такое самообладание, такое хладнокровие, чтобы вон из себя не выйти от выходок этих хулиганов. Право, мне страшно за Головина. Ведь такое напряжение даром не пройдет, он исковеркает всю свою нервную систему. Рядом со мной какая-то барышня тоже все охала за Головина и негодовала на хулиганов. Я после этого заседания не удержалась и написала Головину письмо (Саша его одобрил), но не подписалась. Письмо было хвалебное — зачем ему знать, кто писал.
Иностранные корреспонденты удивлены, что наши депутаты так расстроены скандалом с Пуришкевичем. У них нередко удаляют депутатов: скрестят руки, посадят и марш.
6 мая. Только что столовые хозяйские часы пробили 12-<ть>. Раздался звонок. Пришел к Саше американец, как ему Саша назначил — минута в минуту. Пришлось его принять в хозяйской гостиной. Я не была готова. Американец приходил за справками по литературе, по русской истории. Между прочим, рассказывал, что когда произошел скандал с Пуришкевичем, Пуришкевич подбежал к ним, журналистам, и заявил: «Вы видели, что меня в зале не было?» А они говорят: «Нет, видели, что Вы были».
Я пошла брать билет на Боккаччо в оперный театр219. У Саши вечер был свободен и хотелось освежиться музыкой. Оперы не было, а в 2 часа в квартире кн. Долгорукова было назначено заседание парламентской фракции <партии> Народной Свободы с приглашенными членами из других партий. Цель заседания была убедить пришедших из других фракций, что необходимо прикончить словопрения (чаша терпения должна была быть переполнена 65 ораторами по вопросу о необходимости сдать законопроект о всеобщем обучении в комиссию) и скорей, скорей приступить к законодательной деятельности. Кругом бранят Государственную думу, что она только разговаривает.
7 мая. В 1 час дня экстренно назначили заседание конституционно-демократической фракции перед заседанием в Государственной думе для обсуждения формулы перехода к очередным делам по поводу открытия заговора на государя. Уже несколько дней ждали в Думе появления Столыпина с заявлением по этому делу. Столыпин сообщил гр. Бобринскому, а тот Маклакову о своем намерении довести до сведения Думы об открытом заговоре. Когда в субботу Саша рассказывал об этом Герасимову, тот усумнился и говорит, что он стоит
- 410 -
хотя и далеко от всего правительства, но все-таки мог бы что-нибудь услышать о заговоре и ничего не слышал. Не морочит ли просто гр. Бобринский кадетов? Однако все оказалось правдой, и сегодня Столыпин делал в Думе сообщение об этом заговоре220.
Итак, до начала заседания конституционно-демократическая фракция начала обсуждать формулу перехода к очередным делам <...> Относительно левых было известно, что они все будут отсутствовать во время столыпинского сообщения. Была предложена фракции формула <...>, составленная Набоковым еще в пятницу, когда ждали по этому делу приезда Столыпина в Государственную думу. И вдруг неожиданно для всех Маклаков предлагает к ней следующий конец: «...и порицая решение политических вопросов убийством», думая этим концом сразу покончить с вопросом об осуждении террора, так всем надоевшим. Начались страстные прения. Часть говорила за конец Маклакова, часть — против. Сторонников конца формулы очень привлекала мысль скорей покончить с вопросом о терроре. Противники конца доказывали, что отношение конституционалистов-демократов к вопросу о терроре было выражено в опубликованной до пасхи в газетах формуле и менять эту формулу теперь неудобно. Стали голосовать. Большинство — за конец Маклакова. Тогда Саша стал настаивать на переголосовании и убеждал не смущаться формальностью, что вопрос уже согласован. Саша стал указывать на то, что в маклаковском конце осуждаются планомерные убийства (осуждены Сазонов, Каляев221) и не осуждаются убийства хулиганского пошиба (городовых), тогда как в формуле, напечатанной ранее конституционалистами-демократами, осуждаются и убийства стихийные, и террор погромный. Второе голосование опять дало перевес маклаковскому концу. Тогда Пергамент объявил, что всегда он подчинялся партийной дисциплине, но в этом случае подчиниться ей отказывается, потому что постановка вопроса совершенно неправильна. Прежняя формула обсуждалась фракцией совместно с членами центрального комитета, а эта — одной фракцией, хотя еще вчера могли бы собрать соединенное собрание для обсуждения маклаковского конца.
Пока шли эти обсуждения, подошло два часа. Заседание надо начинать. Отправились просить Головина подождать открывать заседание. Тогда у Саши явилась мысль: возможно ли в отсутствии левых фракций и не предупредив их об этом включить в формулу перехода вопрос о терроре. Опасность заключалась в том, что они, узнав, что осуждается террор, могут придти и начать говорить вообще против всей формулы — выйдет скандал. Против этого соображения уже никто не возражал, и сам Маклаков снял предложенный им конец формулы.
А в это время по всей Думе зазвенели звонки председателя, сзывая депутатов в залу. Заседание начиналось. Отправили кого-то к левым, кого-то к коло и, действительно, оказалось, что и левые и коло против включения в формулу осуждения террора во время их отсутствия. Тогда фракция постановила предоставить бюро фракции (П. Долгоруков, Тесленко, Саша, Пергамент, Шингарев, И. Гессен) уже решить самому во время хода заседания в зависимости от переговоров с левыми и коло — пускать ли конец Маклакова. Таким образом, председателю была представлена формула перехода к очередным делам без маклаковского конца.
Я в Думе не была. Пришла домой — Саши еще нет, а уже 7 часов. Побежала к Думе. Подхожу к солдатам у ворот, спрашиваю: «Кончилось ли заседание?» Солдаты очень вежливо говорят: «Нет, сударыня, продолжается». Как-то около Думы вообще свободней стало. По панели прогуливаются один, другой какие-то господа — тоже ждут депутатов. Потом очень комично проезжают мимо две дамы на извозчике. Извозчик едет шагом мимо Думы по Шпалерной:
- 411 -
доедет до одних ворот, повернет, едет к другим. И так без конца. А дамы сидят боком, обернувшись к Думе, и во все глаза смотрят на думский двор и на подъезд. Очевидно, тоже ждут депутатов. Я тоже начинаю ходить да нахаживать. Смотрю, из Думы выходят — встречаются все больше коло. Я была в большом нетерпении узнать, что было сегодня в Думе <...> и по аграрному <вопросу> и по сообщению Столыпина. Вот, смотрю, идет Петровский222, я — за ним. Говорю: «Простите, позвольте узнать, закончилось заседание или нет?» Он говорит, что не кончилось. Я иду рядом, пользуясь начатым разговором, расспрашиваю, что было в Думе. Узнала, поблагодарила и опять пошла к воротам. Прошли Шингарев, Долгоруков и другие. Я стала у главных ворот ждать Сашу. Смотрю, Головин подходит со стороны Таврического <дворца>. С ним здороваются, жмут руку. Мне ужасно хотелось тоже подойти и пожать ему руку. Он равняется со мной. Мы кланяемся друг другу. Я делаю шаг к нему, он делает шаг ко мне, протягивает руку, и я долго жму ему руку и говорю: «Я рада, что могу пожать Вам руку»... Он молча улыбается, и мы прощаемся...
Саши я не дождалась и пошла домой. У угла догнала Тесленко. <Он> идет с женой и каким-то господином. Я поздоровалась с ним и опять за вопросы: как и что было. Тесленко премилый. У него прелестное, открытое лицо, свежее, здоровое с белокурой бородкой, ясные, веселые глаза. Он начал рассказывать, что очень умно постановили не оканчивать заседание пока не кончат аграрные прения. И это приняли, а потом один за другим начали уходить, так что скоро кворума не оказалось. Говорят, что коло ушло потому, что желают сказать речь. Потом Тесленко рассказал о сообщении Столыпина и говорит: «Мы сегодня были такими монархистами». — «И «ура» кричали?» — спрашиваю я, улыбаясь. — «Нет, «ура» не кричали». Еще немного поговорили, потом я простилась и побежала за Сашей. Он шел впереди с Долженковым. Догнала и стала слушать. Говорили о заседании, удивлялись трудовикам, что они оказались в республиканцах — не присутствовали во время сообщения о заговоре. — «Это наши-то мужички — монархисты!»
Пришли с Сашей домой. Я говорю Саше: «Как же теперь мужички вернутся домой в деревню? Ведь им влетит от избирателей за их отсутствие в зале?» — «Ну и пускай! Поделом им!» — говорит Саша. И правда, они дураков разыграли. В конце заседания, когда на практике провалилось принятое решение не расходиться пока не закончатся аграрные прения, и левые скоро разошлись, Саша подразнил народного социалиста Волк-Карачевского: «Упустили вы сегодня единственный случай применить революционный принцип — осуществить непрерывность собрания». Волк-Карачевский смеется.
После Саша мне еще рассказал интересные подробности, относящиеся к этому заседанию. Уже несколько дней готовились к заседанию с заговором. Столыпин по телефону все совещался с гр. Бобринским как это лучше сделать, и спрашивал Бобринского как отнесутся конституционалисты-демократы. Еще в самом начале этих совещаний гр. Бобринский сообщил об этом Маклакову. Они, как оказывается, давно знакомы. Бобринский был прежде либералом, поправел после того, как его сожгли. Итак, гр. Бобринский желал конфиденциально сообщить Маклакову о своих беседах со Столыпиным. Но как это сделать, чтобы ни правые, ни левые и никакие не видали и не слыхали этого. И вот у Бобринского является идея: он зовет Маклакова и ведет его в ... ватерклозет!* Там на свободе, в полной безопасности он рассказывает ему о заговоре, о переговорах со Столыпиным и показывает свою формулу перехода к очередным делам.
Гр. Бобринский высказал при этом, что необходимо, чтобы весь этот инцидент прошел гладко, поэтому он предполагал свою формулу внести после формулы
- 412 -
конституционалистов-демократов, так как на формуле конституционалистов-демократов, очевидно, сойдутся все без пререканий. Все это было решено заранее и, кажется, самолично самим гр. Бобринским, поэтому-то гр. Бобринский и не прочитал своей формулы после своей речи, а передал ее Рейну223 для прочтения, что было сделано уже после внесения формулы конституционалистов-демократов. А Пиленко-то в «Новом времени» распинается, доказывает правым всю ошибочность их поведения и всю хитрость кадетов, которые обошли правых, внеся первыми свою формулу224. Бедный г. Пиленко! Вы и не знаете, что это было все давно решено гр. Бобринским в ватерклозете*! Вот где решаются правыми вопросы государственной важности! Когда шла формула конституционалистов-демократов, Саша нарочно следил за Бобринским. Бобринский слушал с видом знатока и по прочтении, повернувшись к правым, одобрил снисходительно: «Хорошо! Хорошо!»
Мы не успели еще дообедать — звонок, и является барыня, содержательница училища в Белостоке. Саша принял ее в гостиной, и она его проморила там около часу! Нет, между мужчинами все-таки меньше таких болтушек! Она очень желала, чтобы Саша выхлопотал ей у О. П. Герасимова разрешение иметь права для училища. Саша решительно отказался, указав, что Осип Петрович терпеть не может всяких ходатайств. Так она и уехала ни с чем. Поразительное у людей нахальство! По личному делу, по которому может отлично и сама хлопотать, придти к страшно занятому, совсем чужому человеку, <который> только что вернулся из Думы, и просидеть у него битый час, и болтать, болтать без конца. Потом приходит другая дама. Та по более серьезному делу. У нее арестовали сына — гимназиста, о котором гимназия его может дать самые лучшие отзывы. И вот мать просит похлопотать, чтобы его не высылали на север, а разрешили бы выехать за границу. Саша хлопотать отказался.
И действительно, как он говорит, положение невозможное. Ругают они депутатов, ругают правительство, а потом идут к нему просить милостыни. Гораздо естественнее и проще самой матери обратиться с ходатайством за своего сына. Да для матери они и сделают скорей — депутату они с радостью поднагадят.
9 мая. Сегодня праздник и заседаний никаких у Саши не было225. Целый день свободный! До трех часов заняться ничем не удалось. Один за другим приходили разные лица. Мы собирались, воспользовавшись праздником, сходить к дяде С. <...>, к Раевским, съездить на Острова, но в результате всех планов очутились в Таврическом саду, где я долго обозревала со всех сторон Государственную думу и все не могла сообразить, где какая часть Думы? Я ужасно люблю самое здание Государственной думы, просто нежность к ней чувствую, не потому, что мне нравилось здание Таврического дворца, а потому, что в этом здании — наш долгожданный парламент! Я Петербурга не люблю, и только некоторые места его говорят моему сердцу: Таврический дворец с Таврическим садом, Нева и памятник Петру.
Ни дяди, ни Раевских дома вчера не оказалось и на Острова не поехали — было очень холодно. Отправились к 5-ти обедать в наш лейб-ресторан «Малоярославец». Кормят там хорошо, очень доброкачественно, но, к сожалению, владелец его — человек реакционный. Из газет только одни черносотенные «Россия», «Новое время», «Листок»226. Рядом с нами обедала интересная компания: две дамы, одна пожилая, и два кавалера, оба средних лет. Наобедали они на порядочную сумму, судя по переговорам с официантом и по батарее бутылок, стоявших у них на столе. Вот после обеда (за обедом разговор был самый обывательский: как Иван Иванович лечился от ревматизма своей собственной им
- 413 -
изобретенной ... ха-ха-ха!; ни о Думе, ни о чем таком не заикались) начинается обсуждение куда пойти вечером, т. е. как убить вечер. Говорят об «Аквариуме», но мужчины заботятся, чтобы не простудить дам. Теплый ли там театр? Просят афиши. Изучают их. «Постойте, постойте, — говорит господин помоложе, — вот Художественный театр. Вы видели театр Станиславского227? Говорят — гениально. Что у них сегодня?» — «Бранд»228.
Начинается обсуждение, идти ли на «Бранда». Заботливый кавалер высказывает: «Конечно, уж лучше к Станиславскому. Там, наверное, театр теплый. Только вот что такое «Бранд»? Наверное, все «резонируют»». Мы с Сашей переглядываемся. В конце-концов «Аквариум» победил «Бранда», хотя и соблазнялись теплотою театра. Когда мы шли домой, нас догнал Добрянович и сообщил несколько неприятных известий, так что я заскучала. Вчера или сегодня в аграрном комитете прошло принудительное отчуждение и правые, возмущенные, отрясли прах с ног своих и покинули комиссию229. История с заговором какая-то подозрительная, впечатление такое, что нарочно раздувают ее как антрепренер провинциального театра.
Обыски депутатских социал-демократических квартир. Чего-то добились, что-то там нашли, кажется, воззвания к войскам. Саша считает всю эту историю с обысками весьма неприятной: правительство, уличив левых депутатов в преступной пропаганде, может потребовать Государственную думу выдать ему уличенных депутатов. Положение, в котором окажется Государственная дума, будет весьма тяжелое. Теперь еще заварушка: правые раздувают инцидент с отсутствием в зале левых при сообщении о заговоре на священную особу государя и при принятии формулы перехода, осуждающей этот заговор. Правым очень хочется науськать кого следует на левых. Сегодня в «Новом времени» появилось письмо-донос об этом за подписью правых дураков-мерзавцев230.
Вот в каком котле приходится все время вариться нашим депутатам! Точно в трясину попал: только начнешь выкарабкиваться, вот-вот одну ногу вытащил, глядь, другую завязил. Думу бранят, бранят, что она не работает, все только говорит, а не понимают, сколько сил, сколько времени, сколько ума надо только для того, чтобы протаскивать эту самую Думу через все препятствия, которые сыпятся на нее, как шишки на бедного Макара, и сохранять ее. Это просто какой-то заколдованный круг. Чтобы зацепить Россию за конституцию, за народное представительство, надо деятельностью Государственной думы создать в стране сознание необходимости этой Думы, а деятельность эта все время тормозится и засоряется со всех сторон. То правые подбросят на пути этой деятельности кучку навоза, то левые кучку щебня, то Столыпин вставит палки в колеса ... Стоп! Начинается расчистка пути, а работа стоит, и со всех сторон несутся окрики и упреки в неработоспособности. На днях к нашим хозяевам пришел служащий в уделах, просидел до поздней ночи и все, по словам хозяйки, бранил Думу. Я Саше рассказываю — он рассердился: «Вот их самих надо посадить в нашу Думу, посмотрел бы как они станут действовать».
После разговора Саши с Добряновичем я загрустила. Передо мной мелькнул призрак разгона Государственной думы и стало тяжело-тяжело на душе. Я представила себе, что Думы нет, нет народных представителей, нет закономерной конституционной борьбы — работы. Дума заперта, около нее все замерло, и вот на поверхности взбаламученного моря, называемого единой самодержавной Россией, выплывает конституционный Столыпин с своими антиконституционными временными законами о военно-полевых судах. Как серо и как уныло! Я спросила Сашу, хотел бы он, чтобы распустили Думу (не из-за себя; из-за себя он спит и видит, чтобы ему засесть в московский кабинетик на Моховой за свои научные бумаги, или забраться в архив). Он говорит, что конечно эта Дума в ее настоящем составе должна быть распущена. Ее состав неработоспособен,
- 414 -
но ужасно было бы, если бы эта Дума и ее несвоевременный роспуск поколебали бы идею народного представительства. Да, я сейчас себе страшно ясно представила всю опасность этого. Распускается настоящая Дума в момент, когда она еще не успела провести ни одного законопроекта.
Правительство ликует и выпускает злостное правительственное сообщение о полной неработоспособности Думы, сидевшей 3 месяца и ничего не сделавшей (конечно, умалчивает, кто мешал делать), кстати, лягает и I-ую Думу, и в заключение говорит: так как очевидно российские граждане неспособны к законодательной работе, то и Государственная дума <тоже>231. А когда через несколько времени, может быть и лет, назначит новые выборы, конечно, цензовые, российский обыватель почешет в затылке, да подумает: «Да идти ли уж мне выбирать? Какой из этого толк? Была Первая Дума — только кричала, была Вторая — только скандалила, да ссорилась. Эх-ма! Пойду-ка я лучше в трактир, или там еще куда». Левые и правые тогда могут возгордиться, что добились дискредитирования идеи народного представительства в глазах народа.
24 мая. Громадный перерыв. Была в Москве около 10 дней и совсем там погрязла в разных житейских мелочах: сундуки, шляпы, банки, портнихи — все это мне до чертиков надоело. Ни разу не присела за записки: не было ни времени, ни подходящего настроения. В Москве видела Фортунатова (позвала его к нам в первый же день приезда) и Алферовых. Саша рассказывал о Государственной думе. Я во время рассказа сидела за моим письменным столом спиной к Фортунатову и наскоро записывала для своих записок, но пришли Алферовы и Александра Сампсонтьевна села около меня у моего стола. Я сейчас же бросила писать. Все, решительно все, кто хоть чуть интересуется моей особой, спрашивают у меня: что я делаю в Петербурге? Я всегда отвечаю общей фразой: «У меня дела много». А сегодня уже сказала Дену232, что корреспондирую в провинциальную прессу. Он поверил, спрашивает: «О каждом заседании?» Я смеюсь и говорю: «Это — тайна!» Я очень жалею, что не училась в Москве этой зимой стенографии как хотела. Так было бы хорошо записывать с Сашиных слов!
Потом видела в Москве Новгородцевых, забегала к ним на <пол>часа. Поговорили о Думе. Павел Иванович рассказывал, что он спрашивал у Булыгина233, думает ли он, что эта Дума просуществует 5 лет. Булыгин даже испугался: «Что Вы! Да это сил физических у нас не хватит!» — «Да, истинные герои, — говорит Павел Иванович, — члены II-ой Думы, а не мы». Рассказывал, что вернулся из Петербурга Мануйлов и привез известие, что Думе осталось жить только две недели. Меня страшно начало тянуть в Петербург, хотелось узнать из близких источников в чем дело. Я решила ехать (тем более, что и билет у меня был взят), а если у Кати болезнь затянулась бы, тогда я вернулась бы в Москву: только бы узнать что здесь делается. Я Новгородцевым рассказывала как мы все время живем <там> под слухи о неминуемом роспуске. Приходит Саша из фракции и сообщает: «Ну, говорят, Думу решили распустить.» — «Да откуда же эти слухи?» — спрашивает Павел Иванович. — «Да у Тесленко есть такой человечек в Царском Селе, который и передает...,» — говорю я. Павел Иванович очень смеялся. Я говорю Новгородцевым, <что> у меня, впрочем, есть свои признаки прочности Думы. «Какие?» — «А вокруг министерского сада начали строить новый железный забор как раз в тот день, когда человек сообщил о готовящемся роспуске <...>» Действительно, я иду раз мимо Думы, мимо министерского подъезда, слышу звон молотка по железу, смотрю, к решетке Таврического сада прилаживают глухой железный забор. Я прошла мимо калитки с тремя стражами и останавливаюсь около нового забора <...> «Что это вы сад загораживаете?» — спрашиваю я, улыбаясь рабочим. — «Да», — отвечают двое молодых слесарей. — «Для чего же это?» — «А чтобы министров
- 415 -
не видно было», — вступает в разговор третий, постарше, с лицом заправского распропагандированного сознательного пролетария. Сам ухмыляется. «Вот чудаки-то», — говорю я. — Такой красивый сад и весь портят!» — «Да разве им красота нужна? Им <нужно>, чтобы спокойно сидеть было», — отвечает рабочий. Теперь-то я поняла значение этого глухого забора: ведь это огораживалась от улицы часть сада, куда министры из Думы могут выйти погулять более или менее спокойно.
Новгородцев рассказывал интересную вещь. Студенты держат экзамен за других за плату. За политическую экономию берут по 5 руб. за экзамен, за финансовое право по 20 руб. Случалось, что в день один и тот же студент сдавал экзаменов 5 у разных экзаменаторов и получал от товарищей изрядный куш. Когда это открылось, решили применить такую меру: студенты должны предъявлять билет с своей фотографической карточкой.
— Как в охранке! — говорю я.
— А что же иначе делать? — говорит Лидия Антоновна234.
«Конечно, что же иначе делать с этими негодяями?» — думаю я. Мне она, наша пресловутая молодежь, омерзительна. И какие это дураки возводили их на пьедестал?! Да они куда хуже зрелых, поживших людей. В молодом человеке куда гаже негодяйство, подобное описанному, чем в человеке зрелом. В последний раз в Думе я с отвращением смотрела на двух студентов. Один — какой-то неряшливый, куртка короткая, из-под куртки штаны чуть не валятся, кожаный пояс спускается, волосы черными космами висят на лоб, лицо красное с еле пробивающимися усиками блещет самодовольством и самоуверенностью. Фу! Гадость какая! Обладатель этой наружности все болтал, лазал через стулья.
1 июня. Думу разгоняют. Пишу с тяжелым-тяжелым чувством, в горле сжимается... Прибежала домой пообедать. После обеда опять побегу к Думе, потом сбегаю в квартиру Долгорукова, куда меня зовет молоденький студент (не знаю, как его зовут, знаю только, что он охраняет Павла Николаевича <Милюкова>). Пока готовят обед, запишу все подробно.
Я пришла сегодня к Думе с опозданием на <пол>часа. Бегу мимо главного двора, сада. Что это? Какая масса дамских шляп, мужских котелков на главном подъезде Думы? Что-то неладное. Я останавливаюсь около полицейского у главного входа во двор и невинно спрашиваю:
— Что это на крыльце <за> публика? Билеты выдают?
— Какие билеты! Это стенографистки да служащие в канцелярии сюда пришли, потому что заседание закрытое.
— Почему закрытое? — недоумеваю я.
Звонок. Саша пришел утомленный-утомленный. Сейчас сделали перерыв для обеда, в девять опять заседание, а в 8 часов, до заседания — фракция в Думе. Саша утомлен, мало что рассказывает, главное, что обвинительный акт против социал-демократической фракции весьма шаток, сшит белыми нитками и выдать членов Думы, основываясь на нем, нельзя. Уф, слава богу! От сердца отлегло! Из разговоров на улице у меня сложилось впечатление неопровержимых данных обвинения социал-демократической фракции, и мне ясно представлялся весь ужас и вся безвыходность положения конституционалистов-демократов в этом вопросе235.
Возвращусь к описанию дня. Подошла я к своим воротам — не пускают, так как заседание закрытое. Начинаю ходить по тротуару вдоль здания Таврического дворца. Ходим вместе с какой-то барышней, которая тоже жалуется, что так трудно попасть на заседание, и вот такая неудача. Мы говорим, что только у нас, в нашем Российском парламенте подобные неожиданности случаются
- 416 -
и прочее в этом роде. Из ворот для публики идет какой-то молодой человек. Мы — к нему за расспросами. «Заседание еще не успело открыться, как было объявлено, что публика должна удалиться. Началось медленное выхождение (воображаю с какой досадой выходили!). Столпились в саду, стояли там. Комендант крепости барон Остен-Сакен и оттуда стал оттеснять. Из Думы, — говорит молодой человек, — доносились громкие возгласы. Должно быть, велись жаркие споры. Столыпин делал заявление о выдаче и привлечении социал-демократических депутатов». Вот первые сведения, которые я получила. Мы продолжаем ходить. На улице появляются конные городовые, идут шагом мимо Думы по три в ряд. Проходим мимо ворот — везде усиленные наряды полицейских. Что-то очень неладное! Барышня собирается уходить к знакомой депутатке, предупредить ее о происходящем, а потом опять наведаться — не пустят ли публику часам к 4-м. Я говорю, что останусь здесь.
— А у Вас здесь кто-нибудь есть близкий в Думе? — спрашивает она.
— Да, — говорю я.
— А, потому-то Вы и волнуетесь.
— Нет, совсем не потому.
Все ходим. Полицейские на нас покашиваются. Мимо нас все проходит Тесленко236. Я с ней незнакома, но мы друг друга знаем. Вижу издали кучку людей у главных ворот Думы. Идем. Смотрим — Милюков, а около него студенты, дамы, мужчины. Я здороваюсь. «Что, выгнали?» — «Да, постепенно эвакуировали», — говорит он, как всегда улыбаясь. Они всей гурьбой идут по Шпалерной. Я отстаю и расстаюсь с барышней.
Иду одна, смотрю, через дорогу с той стороны ко мне устремляется Тесленко. Мы с ней здороваемся, и она начинает с возмущением рассказывать, что на нее с кулаками полез околоточный. Она ему заявила, чтобы он не смел на нее кричать и замахиваться. Он тогда позвал другого, и оба требовали, чтобы она сейчас же прекратила хождение. «А вот я все время мимо них хожу, — говорю я, — меня не трогают, потому что у меня все черное, а у Вас платье светлое — примелькалось». И действительно, вся ее фигура могла примелькаться: черные пушистые волосы, спущенные на лоб с обеих сторон, широкая фетровая шляпа (не то матроска, не то род английской, черная, шелковая), фигаро-жакет и клетчатая (черная, серая, белая) юбка-плисе. Мы с ней не рискуем идти к думскому фасаду, чтобы не нарваться на дерзость.
Догоняем Милюкова с компанией. Они идут в наш клуб. Я зову и Тесленко. Она стесняется, говорит, что она не конституционалист-демократ. Меня очень тянет к самой Думе, я прошу Тесленко меня подождать около Потемкинской, а сама иду к Думе. Встречные говорят, что сейчас никого не пускают мимо Думы. Я все-таки хочу удостовериться. Иду решительно быстрым, деловым шагом. Вот миновала первые ворота. Наряд полицейских спокойно пропускает меня. Вот прохожу к средним — не останавливают. Прохожу мимо последних — ни один околоточный ни слова. Чтобы не намозолить глаза, я решила забежать сначала домой и сейчас же опять отправляюсь назад тем же путем мимо Думы и так же благополучно пробегаю мимо армии охранителей. Искала Тесленко на Потемкинской, не нашла, пошла опять к Думе. Не я одна бегаю около Думы. Ходят и другие, по двое, по одному. А по улице все ездят, да ездят городовые. Я очень устала ходить. Как раз по ту сторону Шпалерной <...> напротив думских ворот стоит лавочка около калитки какого-то здания. Я иду туда. Подхожу. На лавочке сидит приличный господин, а у калитки — сторож. «Можно сесть?» — спрашиваю я. «Да не полагается», — говорит недовольным тоном сторож. «Ну, ничего», — говорю я и сажусь около господина <...> Сижу совершенно спокойно, никто меня не трогает, хотя мимо меня, даже задевая мое платье, все время полицейские входят и выходят в калитку.
- 417 -
Я смотрю на маленькую вывеску. Где я нахожусь? Оказывается это — приемный покой. Я недоумеваю, почему это мне дают сидеть, никто меня не «эвакуирует»? Меня начинают разбирать сомнения. Начинаю искоса вглядывать<ся> на моего соседа. Что это за субъект такой? Маленький, в приличном пальто, на голове котелок, крахмальная манишка, пестрый галстук. Сидит молча, спокойно и безучастно посматривает на Думу. «Да это уж не шпик ли? — мелькает у меня. — Ну, наверное, так и есть!» Стоит мне только повернуться в его сторону, он начинает беспокоиться: на воре, видно, и шапка горит. Вот встает и уходит во двор приемного покоя, должно быть, у них там сборный пункт. А мимо меня все взад-вперед, взад-вперед полицейские, то во двор, то из двора, что-то очень хлопочут, бегают, о чем-то совещаются. Вот бежит куда-то со двора городовой с сумкой, хлопотливо возвращается — что-нибудь забыл, инструкции какие-нибудь — и опять бежит. Подъезжает какой-то военный, выскакивает, идет во двор. Что это за приготовления? Что за спешка? Я твердо решила от Думы не отходить — здесь буду пока не выйдут депутаты. Некоторые левые, я видела, выходили, садились на извозчика и спешно куда-то ехали. Ко двору подъезжают конные солдаты, спешиваются и ведут во двор лошадей кормить. А по тротуару мимо меня все ходят какие-то субъекты в картузиках, ходят спокойно, никто их не трогает. Я сижу на лавочке одна, слышу у калитки девушка (горничная какая-то) разговаривает со сторожем:
— Что-то это так полиции-то много?
— Думу разгоняют, — таинственно сообщает сторож.
— Ну? — удивленно говорит девушка. — Ту закрыли и эту закроют? Я заговариваю со сторожем (девушка ушла):
— Что это сегодня полицейских много? В Думе что ли что-нибудь?
— Думу, говорят, разгонять будут.
— Да за что же?
— Да они найдут придирку, — с опаской как будто говорит сторож, сам оглядывается все назад. — Не хотели сделать как народ хочет! А теперь в Думе все правые ушли, а все левые остались: не уйдем, говорят.
Подходит со двора господин какой-то, похоже здешний. Слышу говорит с полицейским:
— А может и не разгонят?
— Может и не разгонят. Два дня подождут.
Оба улыбаются. Господин садится ко мне. Я начинаю разговаривать. Он рассказывает, что сейчас все время идут обыски у социал-демократов и у одного трудовика на Таврической ул.
— Если дня два не разгонят, лучше всего уехать социал-демократам, — говорит мой собеседник.
— Схватят на станциях, — говорю я.
В это время, смотрю, гонят с думского двора толпу корреспондентов. Я расстаюсь с лавочкой и бегу на ту сторону узнать, что там происходит. Один корреспондент рассказывал мне, что к ним на двор выходили депутаты сообщить о ходе событий; стали их выживать со двора, вытеснили за ворота, и тут не позволили стоять. Сведения, что решено избрать комиссию для разбора этого дела о социал-демократах, и записалось уже много ораторов. Я поблагодарила, встретилась со студентом и стала с ним ходить. Он мне указал на шпионов на той стороне, где лавочка. Он двоих прямо в лицо знает. Они были поставлены Столыпиным к Милюкову для охраны. Мы устали ходить, пошли к моей лавочке. Крышка! Лавочку ограждает теперь городовой и категорически заявляет, что садиться <запрещено>. Нечего делать! Идем опять ходить по той стороне. Проходим мимо ворот и перед самым носом полицейского круто поворачиваем назад. Стоп! Полицейский загораживает дорогу:
- 418 -
— Уходите назад, назад! Здесь нельзя гулять!
— Почему? — спрашивает студентик.
— Нельзя, проходите!
— Но нам надо, — начинает хорохориться студентик.
— Пойдемте, пойдемте, — тяну я его, и мы поворачиваем назад.
Идем дальше от глаз бдительного стража, и потом переходим на ту сторону, а там уж беспрепятственно идем куда хотим. Мне приходит остроумная мысль. Мы ходить устали, а сесть негде. Я предлагаю сидеть в конке. Садимся. Сидим пока не приходит новая — наша трогается. Мы слезаем и влезаем в новую и сидим в ней 8—10 мин. пока не приходит следующая — наша трогается. Мы выходим и снова садимся в новопришедшую, и так без конца. Мы оказались не одни с такой идеей. У нас оказались соратники: полька и поляк-корреспондент.
Примечания
1 Будберг Андрей Романович — барон, генерал-майор, полицеймейстер I отделения городской полиции. Проживал на Моховой. Семья Кизеветтер снимала квартиру в расположенном близ комплекса зданий университета доме Братолюбивого общества.
2 Кудрявцев Всеволод (Воля) Александрович (1885—1950-е) — сын Е. Я. Кизеветтер от первого брака, студент физико-математического факультета Московского ун-та (1904—1910).
3 Магазин фирмы «Егор Смирнов с сыновьями» в Охотном Ряду.
4 Вероятно, сестра Е. Я. Кизеветтер.
5 Домработница.
6 Проправительственная газета (1868—1917), редактируемая А. С. Сувориным.
7 Вернадский Владимир Иванович (1863—1945) — профессор Московского ун-та (1897—1911), активный участник земского движения, член ЦК партии кадетов.
Партия конституционалистов-демократов (Народной Свободы, кадетов) была образована в октябре 1905 г.; программа, устав приняты на 2 съезде в январе 1906 г. Основными ее требованиями были: установление конституционной монархии, решение аграрного вопроса путем принудительного отчуждения помещичьих земель по «справедливым ценам», введение 8-часового рабочего дня, предоставление автономии Польше и Финляндии. До созыва II Государственной думы Москва являлась основным организационным центром партии.
8 Вернадская (урожд. Старицкая) Наталья Егоровна (?—1942) — жена В. И. Вернадского.
9 12 декабря 1904 г. обнародован высочайший указ «о предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка». В его исполнение принято постановление 17 апреля 1905 г. о веротерпимости и начата работа по пересмотру Основных законов Российской империи.
10 Указ 12 декабря 1905 г. предоставлял местным властям право введения усиленной или чрезвычайной охраны и военного положения в случае забастовок на железных дорогах, почте, телеграфе.
11 Кизеветтер (в замуж. Максимович) Екатерина Александровна (1895—1950-е) — дочь А. А. и Е. Я. Кизеветтер. Архивный сад — сквер за зданием Главного архива Министерства иностранных дел.
12 Котляревский Сергей Андреевич (1873—?) — приват-доцент кафедры всеобщей истории Московского ун-та, депутат I Государственной думы, член ЦК партии кадетов. Зелинский Николай Дмитриевич (1861—1953) — профессор химии Московского ун-та (1893—1911), член партии кадетов.
13 Струве Петр Бернгардович (1870—1944) — экономист, легальный марксист, член ЦК партии кадетов, депутат II Государственной думы.
14 6 декабря 1905 г. Московский совет принял предложение большевиков о начале всеобщей политической стачки, а на следующий день о переводе ее в вооруженное восстание.
15 Витте Сергей Юльевич (1849—1915) — государственный деятель, председатель Комитета министров (1903—1905) глава Совета министров (10.1905—04.1906).
Дурново Петр Николаевич (1844—1915) — государственный деятель, министр внутренних дел в кабинете С. Ю. Витте.
16 Речь идет о восстании 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге, приуроченном ко дню присяги новому Императору — Николаю I (1825—1855).
17 Смирнов Федор Александрович — чиновник департамента окладных сборов Министерства финансов.
18 Мирович (псевд.; наст фамилия: Иванова) Зинаида Сергеевна (1865—1913) — критик, публицист, общественный деятель.
19 Тимковский Николай Иванович (1863—1922) — писатель, публицист, член партии кадетов.
20 Пузанов Александр Николаевич — врач, сосед семьи Кизеветтер в доме на Моховой.
21 «Известия Московского совета рабочих депутатов» — газета Московского комитета РСДРП и Московского совета, выходила с 7 по 12.12 1905 г. В тексте мемуаров ее название указано неточно.
- 419 -
22 В доме М. С. Романова (Малая Бронная, 2) помещался штаб студенческой дружины.
23 Кн. А. Г. Гагарин проживал на Кузнецком мосту, д. 13. Напротив находился магазин кондитерских товаров И. Х. Бартельса.
24 Алферов Александр Данилович — преподаватель гимназии А. С. Алферовой и Народного ун-та им. А. Л. Шанявского, член партии кадетов.
25 Союз 17 Октября (октябристы) — политическая партия, созданная в ноябре 1905 г. Ее лидерами были гр. П. А. Гейден, А. И. Гучков, М. В. Родзянко, Д. Н. Шипов.
26 Полякова Маргарита Ивановна — преподаватель музыки в московских гимназиях.
27 В типографии товарищества «Кушнерев Иван Николаевич и Кº» располагался штаб боевой дружины Сущевского р-на. Рабочие типографии Ивана Дмитриевича Сытина (1851—1934) принимали активное участие в восстании, превратив здание типографии в один из боевых рубежей.
28 Реальное училище в Лобовском пер., директором которого был Иван Иванович Фидлер. В 1905 г. он предоставил здание в распоряжение революционных партий. 9 декабря училище было окружено войсками и после артиллерийского обстрела захвачено.
29 Фаворский Александр Алексеевич — преподаватель истории в московских гимназиях, проживал на Покровском бульваре; жена — Ольга Владимировна; дети: Адольф, Виктор, Максим.
30 Еежедневная московская газета (1890—1906).
31 А. А. Фаворский.
32 Дом Ш. Л. Гиршман находился на Тверской, близ Пименовского пер.
33 Садово-Кудринская ул.
34 Гольцев Виктор Александрович (1850—1906) — публицист, с 1885 г. — редактор журнала «Русская мысль», стоял у истоков создания партии кадетов.
35 Чехов Антон Павлович (1860—1904) — писатель, драматург.
36 Государственная дума (1906—1917) — представительное законодательное учреждение (парламент). Закон о выборах был издан 11 декабря 1905 г.
37 См.: Век. 1906. № 23. 26 января. Сакулин Павел Никитич (1868—1930) — литературовед, приват-доцент Московского ун-та.
38 Герасимов Осип Петрович (?—1918) — историк литературы, однокурсник А. А. Кизеветтера по Московскому ун-ту, преподаватель и московских гимназиях, товарищ министра народного просвещения при П. М. Кауфмане (1905—01.1908) (О нем см.: Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий: Воспоминания (1881—1914). Прага, 1929. С. 261—264).
39 2 съезд партии кадетов проходил в Петербурге 5—11 января 1906 г.
40 Лосева Екатерина — участница революционного движения, знакомая семьи Кизеветтер.
41 I-ое столичное реальное училище было закрыто по распоряжению министра просвещения в ноябре 1905 г. в связи с «беспорядками». Из педагогического персонала 9 человек попало под суд. Ходатайства родителей о возобновлении работы остались без ответа.
«Молва» — политическая и литературная газета, издаваемая в Петербурге (1905—1906).
42 Манифест 17 октября 1905 г. гарантировал демократические свободы, амнистию политическим заключенным, объявлял о предстоящем созыве Государственной думы с законодательными полномочиями.
43 Трепов Дмитрий Федорович (1855—1906) — государственный деятель, московский обер-полицеймейстер (1896—1904), товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией (с 04.1905).
44 Монархическая манифестация 22 октября 1905 г. сопровождалась избиениями рабочих и нападением черносотенцев на университет.
45 Рожков Николай Александрович (1868—1927) — историк, приват-доцент Московского ун-та, социал-демократ, член лекторской группы Московского комитета РСДРП (б).
46 Фамилии преподавательницы Училища ордена св. Екатерины на Божедомке расшифровать не удалось.
47 Добрянович — публицист, член партии кадетов.
48 Газета, орган либеральной московской интеллигенции (1863 — март 1918).
49 Амфитеатров Александр Валентинович (1862—1923) — беллетрист, фельетонист. В 1902 г. выслан в Минусинск за критику царской семьи в фельетоне «Господа Обмановы», с 1905 г. в эмиграции, где издавал литературно-публицистический журнал «Красное знамя».
50 См. примеч. 47.
51 Родственница Е. Я. Кизеветтер.
52 Торгово-промышленная партия создана в ноябре 1905 г. в Москве, представляла интересы крупного капитала. Партия вела активную пропаганду по выборам в I Государственную думу, но потерпела поражение, после чего распалась.
53 Кноп Федор Львович — барон, предприниматель, один из лидеров Торгово-промышленной партии.
54 Фриче Владимир Максимович (1870—1929) — историк литературы, приват-доцент Московского ун-та (1904—1910), социал-демократ, член лекторской группы Московского комитета РСДРП (б).
55 Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921) — писатель.
56 Мазинг Карл Карлович — директор частного коммерческого училища на Кремлевской наб.
57 Баженов Николай Николаевич (1857—1923) — доктор медицины, приват-доцент Московского ун-та, гл. врач Преображенской психиатрической больницы, член партии кадетов.
- 420 -
58 Кишкин Николай Михайлович (1864—1930) — врач, профессор Московского ун-та, член партии кадетов.
59 Речь идет о воззвании Торгово-промышленной партии «К русскому народу» (М., 1906) и «Объяснительной записке к программе партии» (Казань, 1905).
60 Руководители Союза 17 Октября: Гейден Петр Александрович (1840—1907) — граф, участник земских съездов 1904—1905 гг., лидер правого крыла партии; Гучков Александр Иванович (1862—1936) — промышленник, депутат III Думы; Шипов Дмитрий Николаевич (1851—1920) — председатель Московской губ. земской управы, один из основателей партии, в 1906 г. покинул ее и перешел в Партию мирного обновления.
61 Вероятно, Владимир Александрович Обух (1870—1934) — врач I городской больницы, член лекторской группы Московского комитета РСДРП (б).
62 Трубецкой Евгений Николаевич (1863—1920) — князь, профессор философии Московского ун-та, один из лидеров правого крыла партии кадетов, организатор Партии мирного обновления (ноябрь 1906), член Гос. совета (1906—1908).
63 Маклаков Василий Алексеевич (1870—1959) — помещик, адвокат, член ЦК партии кадетов, депутат II—IV Государственных дум.
64 Людовик XVI (1754—1793) — король Франции (с 1774), в июне 1791 г. предпринял неудавшуюся попытку бегства из революционного Парижа, казнен.
65 Программа партии кадетов гарантировала равенство всех граждан без различия пола перед законом и равные права женщин в управлении государством.
66 Чрезвычайная охрана — форма исключительных полномочий местной власти, предоставляемая с санкции царя для борьбы с революционным движением.
67 Речь идет о примечании к § 36 раздела «Аграрное законодательство» программы партии кадетов: «Цена земли определяется по нормальной для данной местности доходности, при условии самостоятельного ведения хозяйства, не принимая во внимание арендных цен, созданных земельной нуждой».
68 Кокошкин Федор Федорович (1871—1918) — общественный деятель, юрист, приват-доцент Московского ун-та (с 1897), участник земских съездов 1904—1905 гг., один из основателей партии кадетов, депутат I Государственной думы, товарищ ее секретаря.
69 См.: Рожков Н. А. Учебник к всеобщей истории для средних учебных заведений и для самообразования. СПб., 1904.
70 Code Napoleon — французский гражданский кодекс 1807 г. 10 том Свода законов Российской империи включал в себя основы гражданского законодательства. Соборное уложение 1649 г. — сборник законов русского государства, принятый в царствование Алексея Михайловича (1645—1676).
71 1-е Всероссийские съезды делегатов Союза 17 Октября и Торгово-промышленной партии проходили в Москве соответственно 8—12 и 5—6 февраля 1906 г.
72 Рабинович Мария Яковлевна — член партии кадетов, знакомая семьи Кизеветтер.
73 Тесленко Николай Васильевич (1870—1942) — присяжный поверенный, член партии кадетов, депутат II—III Государственных дум.
74 Представительное учреждение от всего населения Российской империи. Лозунг его созыва для выработки путей дальнейшего развития страны входил в программы большинства левых партий.
75 Учредительное собрание — высшее представительное и законодательное учреждение, созданное в ходе Великой французской революции 1789—1793 гг. Его депутатами приняты Декларация прав человека и гражданина, законы об уничтожении сословий, ликвидации ограничений для предпринимательской деятельности, по аграрному вопросу.
76 Грингмут Владимир Андреевич (1851—1907) — публицист, редактор газеты «Московские Ведомости» (с 1897), один из лидеров черносотенных организаций Москвы.
77 Речь идет об одном из братьев Долгоруковых: Петр Дмитриевич (1866—1945) — князь, помещик, участник земских съездов 1904—1905 гг., один из организаторов и член ЦК партии кадетов, товарищ председателя I Государственной думы; Павел Дмитриевич (1866—1930) — князь, помещик, один из организаторов партии кадетов, председатель ее ЦК (1905—1911), депутат II Государственной думы.
78 Шереметевский Всеволод Петрович — преподаватель математики в московских гимназиях, земский деятель.
79 Шереметевская Анна Николаевна (1856—1921) — сестра М. Н. Ермоловой, жена Вс. П. Шереметевского, преподавательница в московских гимназиях, член Общества воспитательниц и учительниц.
80 Базинер Оскар Федорович — профессор Варшавского ун-та, член партии октябристов.
81 Милюков Павел Николаевич (1859—1943) — историк, общественный деятель, один из организаторов партии кадетов и член ее ЦК, депутат III—IV Государственных дум. См.: Милюков П. Н. Кто виноват: Кн. Е. Н. Трубецкой и конституционно-демократическая партия (Русские Ведомости. 1906. № 24); Он же. Еще о кн. Трубецком и конституционно-демократической партии (Там же. 1906. № 34).
82 Кудрявцева Наталья Алексеевна (1886—?) — дочь Е. Я. Кизеветтер от первого брака.
83 Герценштейн Михаил Яковлевич (1859—1906) — экономист, профессор Московского сельскохозяйственного ин-та, теоретик партии кадетов по аграрному вопросу, депутат I Государственной думы, убит черносотенцами.
84 Бокчарев — студент Московского ун-та, член партии кадетов.
- 421 -
85 Русские писатели и поэты: Л. Н. Андреев (1871—1919), Г. Р. Державин (1743—1816), А. В. Кольцов (1809—1842), М. Ю. Лермонтов (1814—1841), И. С. Никитин (1824—1861), А. С. Пушкин (1799—1837), Д. И. Фонвизин (1744—1792).
86 Земские соборы — сословно-представительные учреждения в русском государстве XVI—XVII вв. 30 июля 1767 г. по инициативе Императрицы Екатерины II Алексеевны (1762—1796) начала работу, составленная из выборных от всех сословий (исключая крепостное крестьянство) Комиссия для составления нового Уложения. В своей деятельности она призвана была руководствоваться подготовленным Императрицей Наказом, содержащим изложение ее взглядов по вопросам государства и права. В дек. 1768 г. Уложенная комиссия была распущена в связи с началом войны с Турцией.
87 Герой одноименного романа (1859) Ивана Александровича Гончарова (1812—1891).
88 Беляев Василий Иванович — член московского комитета партии октябристов.
89 Здесь, вероятно, ошибка; Челноков Михаил Васильевич (1863—1935) — фабрикант, земский деятель, гласный Московской городской думы, член партии кадетов, депутат II—IV Государственных дум.
90 Жураковский Евгений Дмитриевич (1871—1922) — историк литературы, общественный деятель, член партии октябристов.
91 Ибсен Генрик (1828—1906) — норвежский драматург.
92 Речь идет об избрании на царство первого представителя династии Романовых — Михаила Федоровича (1596—1645) в 1613 г., завершившем период «смуты» в русском государстве (польско-шведская интервенция, Крестьянская война под предводительством И. И. Болотникова).
Голицыны, Трубецкие — русские аристократические боярские роды.
93 Кауфман Абрам Евгеньевич (1855—1921) — публицист, член партии кадетов.
94 См.: Трубецкой Е. Н. ...Партия «мирного обновления». М., 1906; Он же. Саморазрушение самодержавия (Русская Мысль. 1907. Кн. II, с. 1—25.)
95 Пользуясь непопулярностью Николая I в армии, лидеры Северного общества декабристов агитировали за его брата Константина Павловича (1779—1831). Приводимый в тексте лозунг использовался декабристами для привлечения политически неграмотной и монархически настроенной солдатской массы.
96 Трубецкой Петр Николаевич (?—1911) — князь, Московский губернатор, предводитель дворянства (1893—1906), один из учредителей Союза русских людей (1905).
«Кюба» — модный столичный ресторан на ул. Морской.
97 Родичев Федор Измайлович (1856—1933) — помещик, член ЦК партии кадетов, депутат I—IV Государственных дум.
Петрункевич Иван Ильич (1843—1928) — врач, думский деятель, член партии кадетов, депутат I Государственной думы от Петербурга.
98 Кокошкин Федор Федорович (1871—1918) — юрист, приват-доцент Московского ун-та, один на лидеров партии кадетов, депутат I Государственной думы, товарищ ее секретаря.
Новгородцев Павел Иванович (1866—1924) — профессор истории философии права Московского ун-та, член партии кадетов, депутат I Государственной думы.
99 Яковлев Алексей Иванович (1878—1951) — историк.
Богословский Михаил Михайлович (1867—1929) — историк, приват-доцент Московского
ун-та.
Готье Юрий Владимирович (1873—1943) — историк, приват-доцент Московского ун-та (1903—1915).
100 Стахович Александр Александрович (1858—1913) — журналист, член партии кадетов, депутат II Государственной думы.
101 Малченко Василий Степанович — юрист, член партии кадетов.
102 День открытия заседаний II Государственной думы.
103 Антоний (в миру: Александр Васильевич Вадковский) (1846—1912) — митрополит Петербургский и Ладожский, член св. Синода.
104 Голубев Иван Яковлевич (1841—1918) — вице-председатель Гос. совета, назначен председателем для открытия заседаний II Государственной думы.
105 Столыпин Петр Аркадьевич (1862—1911) — государственный деятель, министр внутренних дел (с апреля 1906), одновременно председатель Совета министров (с июля 1906), организатор роспуска II Государственной думы и принятия избирательного закона 3 июня 1907 г.
106 Федоровский Владимир Капитонович (1871—?) — земский деятель, депутат I Государственной думы.
Тыркова (в замуж. Борман) Ариадна Владимировна (1869—1962) — писатель, публицист, общественный деятель.
107 Алексинский Григорий Алексеевич
(1880 — ок. 1965) — социал-демократ, депутат
II Государственной думы от Петербурга.
108 Набоков Владимир Дмитриевич (1869—1922) — публицист, один из основателей партии кадетов, товарищ председателя ее ЦК, депутат I Государственной думы.
109 Крушеван Павел Александрович (1860—1909) — редактор-издатель, депутат II Государственной думы от Бессарабской губ., правый.
110 Булгаков Сергей Николаевич (1871—1944) — философ, член партии кадетов, депутат
II Государственной думы.
111 Головин Федор Александрович (1867—1937) — помещик, земский деятель, член партии кадетов, депутат II—III Государственных дум (до 1910), председатель II Думы.
- 422 -
112 Гревс Иван Михайлович (1860—1941) — историк, профессор Петербургского ун-та, член партии кадетов.
Франк Семен Людвигович (1877—1950) — историк литературы, публицист, член партии кадетов.
113 Леман Александр Александрович — штабс-капитан лейб-гвардии Павловского полка, родственник А. А. Кизеветтера.
114 Струве (урожд. Герц) Нина Александровна (1874—1943) — жена П. Б. Струве.
115 Михайлов Николай Федорович (?—1921) — врач, редактор журнала «Вестник воспитания», член партии кадетов. Духовской Владимир Михайлович — педагог, член партии кадетов.
116 Муромцев Сергей Андреевич (1850—1910) — юрист, профессор Московского ун-та, один из основателей партии кадетов, председатель I Государственной думы.
117 Пиленко Александр Александрович — думский корреспондент газеты «Новое Время». В своих многочисленных репортажах он обвинял Ф. А. Головина в попустительстве нападкам кадетов и социал-демократов на самодержавный строй, правительство П. А. Столыпина и правых депутатов.
118 Ф. А. Головин имел аудиенцию у Николая II 21 февраля 1907 г.
119 Мельник Варфоломей Минич (1867—?) — крестьянин, депутат II Государственной думы.
120 Булгакова Ольга Тимофеевна — жена С. Н. Булгакова.
121 На заседании 24 февр. 1907 г. проходили выборы рабочих органов Думы и обсуждение ее Наказа.
122 Вероятно, Михаил Михайлович Лобковский — вице-директор лесного департамента Гл. управления землеустройства и земледелия.
123 Герасимова Анна Андреевна — жена О. П. Герасимова.
124 Кареева Софья Андреевна (?—1926) — жена историка, профессора Петербургского ун-та Н. И. Кареева — члена партии кадетов, депутата I Думы.
125 Иващенко Иван Самойлович (1851—?) — член совета Министерства финансов, октябрист, депутат II Государственной думы.
126 Речь идет об Обществе для доставления средств Высшим женским курсам в Петербурге, членом которого состояла С. А. Кареева.
127 Куропаткин Алексей Николаевич (1848—1925) — генерал, командующий Манчжурской армией (с 02.1904), главнокомандующий вооруженными силами России на Дальнем Востоке (10.1904—03.1905), смещен. Линевич Николай Петрович (1838—1908) — генерал, командующий войсками Приамурского военного округа (с 1903), Манчжурской армией (с 10.1904), главнокомандующий вооруженными силами России на Дальнем Востоке (03.1905—02.1906), смещен.
128 Алексеев Евгений Иванович (1843—1909) — генерал-адмирал, наместник на Дальнем Востоке (с 1903), главнокомандующий
вооруженными силами России на театре войны с Японией (01.—10.1904).
129 Ропп Анатолий Николаевич — барон, чиновник Гос. канцелярии.
130 Кимряков Алексей Ефимович (1876—?) — крестьянин Московской губ., депутат II Государственной думы, трудовик.
131 Каратаев Бахит-Джан Басалиевич (1861—?) — депутат II Государственной думы.
132 Пуришкевич Владимир Митрофанович 1870—1920) — помещик Бессарабской губ., депутат II—IV Государственных дум, лидер правых, один из основателей Союза русского народа, Палаты Михаила Архангела.
133 Березин Михаил Егорович (1864—?) — земский деятель, депутат II Думы, товарищ ее председателя, трудовик.
134 Капустин Михаил Яковлевич (1847—?) — профессор, член партии октябристов, депутат II—III Государственных дум.
135 Газета, орган партии кадетов (1906—1918).
136 Познанский Николай Николаевич (1868—?) — присяжный поверенный, депутат II Думы, товарищ ее председателя, беспартийный-левый.
137 Иоллос Григорий Борисович (1859—1907) — юрист, публицист, берлинский корреспондент газеты «Русские Ведомости», депутат I Думы, член партии кадетов, убит черносотенцами 14 марта в Москве.
138 Крупенский Павел Николаевич (1863—?) — помещик Бессарабской губ., депутат II—IV Государственных дум.
139 Долженков Василий Иванович (1842—?) — врач, член партии кадетов, депутат I—II Государственных дум. Его речь на заседании 2 марта 1907 г. см.: Государственная дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия 2-я. Т. 1. СПб., 1907. Стб. 54—56; далее: Государственная дума ...).
140 Караваев Александр Львович (1855—?) — врач, депутат II Думы, трудовик.
141 Челнокова (урожд. Шапошникова) Елизавета Карповна (?—1932) — жена М. В. Челнокова.
142 После 3-дневного перерыва заседания Государственной думы возобновились 6 марта 1907 г. Основным вопросом повестки дня этого заседания была декларация Совета министров, с которой выступил П. А. Столыпин.
143 Иорданский Николай Михайлович (1870—?) — присяжный поверенный, член партии кадетов, депутат II Государственной думы.
144 Пономарев — офицер охраны здания Таврического дворца.
145 П. Д. Долгоруков был председателем кадетской фракции во II Думе.
146 Шаляпин Федор Иванович (1873—1938) — певец, артист.
147 Речь идет о выступлениях А. А. Кизеветтера на заседании 7 марта 1907 г. по вопросу создания комиссии по выработке законопроектов по аграрному вопросу (Государственная дума... Т. I. Стб. 227—230, 256—257).
148 От Войска Донского выступал депутат К. П. Каклюгин (Там же. Стб. 203—205).
- 423 -
149 В. М. Пуришкевич в своих выступлениях остановился на вопросах персонального состава аграрной комиссии (Там же. Стб. 190—191, 232—233).
150 Гурко Владимир Иосифович (1863—1927) — государственный деятель, товарищ министра внутренних дел в министерстве II. А. Столыпина. В 1906 г. попал под суд за заключение незаконной сделки с аферистом Лидвалем. За критику в его адрес с думской трибуны он вызвал Ф. И. Родичева на дуэль.
151 Указ 9 ноября 1906 г. предусматривал условия переведения надельных земель в единоличную собственность и регулировал выход крестьян из общины.
152 Выступления Ф. И. Родичева на заседании 7 марта 1907 г. посвящены вопросам формирования постоянных думских комиссий (Государственная дума... Т. 1. Стб. 185—187, 219—222, 248—251, 258—261).
153 Ломтатидзе Викентий Бибонович (1879—?) — социал-демократ, депутат II Думы от Кутаисской губ.
154 «Вече» — московская газета, орган русских монархистов (1905—1910). Ее редакция находилась на Садово-Кудринской ул. Редакция газеты «Русские Ведомости» располагалась в Большом Чернышевском пер. близ Тверской.
155 Ремизов Марк Матвеевич — московский врач-терапевт.
156 Шингарев Андрей Иванович (1869—1918) — врач, публицист, один из лидеров партии кадетов, депутат II—IV Государственных дум.
157 Щепкин Николай Николаевич (1854—1919) — общественный деятель, член партии кадетов, депутат III—IV Государственных дум.
158 Губарев Александр Александрович — общественный деятель, член партии кадетов.
159 Илиодор (в миру: С. М. Труфанов) (1880—?) — иеромонах.
160 Леви Григорий Яковлевич (1854—1924) — врач, член партии кадетов.
161 По этому вопросу А. А. Кизеветтер выступал на заседании 13 марта 1907 г. (Государственная дума ... Т. I. Стб. 528—529).
162 Выборгское воззвание — обращение группы депутатов I Государственной думы (в основном кадетов и трудовиков) 9—10 июля 1906 г. к населению с призывом прекратить уплату налогов и сорвать набор рекрутов в знак протеста разгону Думы. В декабре 1906 г. все подписавшие воззвание приговорены к тюремному заключению.
163 Фортунатов Степан Федорович (1850—1918) — историк.
164 Торопов Ксенофонт Егорович — московский купец, владелец дома на Садово-Сухаревской ул.
165 Мануйлов Александр Апполонович (1861—1929) — экономист, профессор Московского ун-та (до 1911), член ЦК партии кадетов. Бобринская (урожд. Львова) Варвара Николаевна — графиня, общ. деятель, член партии кадетов.
Комиссаров, Юрьева — члены московской организации партии кадетов.
166 П. А. Столыпин выступал с декларацией Совета министров на заседании I Государственной думы 13 мая 1906 г.
167 Цитаты из речей Ф. И. Родичева, И. В. Гессена, Н. С. Курносова и др. незначительно отличаются от воспроизводимых в думских протоколах (Ср.: Государственная дума ... Т. 1. Стб. 269—278, 305—311).
168 Джапаридзе Арчил Леванович (1875—?) — журналист, социал-демократ, депутат II Государственной думы от Тифлисской губ.
169 Серов Василий Матвеевич (1879—?) — учитель, социал-демократ, депутат II Государственной думы.
170 Гессен Иосиф Владимирович (1866—1943) — публицист, член партии кадетов, депутат II Думы от Петербурга.
171 Речь идет о выступлении социалиста-революционера из крестьян Саратовской губ. Н. С. Кирносова (1859—?)
172 Предложение об отмене закона о военно-полевых судах было внесено на заседании 12 марта 1907 г.
173 Ковалевский Николай Николаевич (1858—?) — земский деятель, член партии кадетов, депутат I Государственной думы.
Пергамент Осип Яковлевич (1868—1909) — присяжный поверенный, член партии кадетов, депутат II Государственной думы.
174 Ширский Павел Семенович (1872—?) — присяжный поверенный, член партии социалистов-революционеров, депутат II Думы. Горбунов Григорий Арсеньевич (1871—?) — врач, член партии социалистов-революционеров, депутат II Государственной думы.
Церетели Ираклий Георгиевич (1881—1959) — публицист, социал-демократ, депутат II Государственной думы.
Волк-Карачевский Василий Васильевич (1873—?) — помещик, депутат II Думы, народно-социалистическая фракция.
Демьянов Александр Алексеевич (1866—?) — присяжный поверенный, депутат II Думы, народно-социалистическая фракция. Карташев Лев Васильевич (1871—?) — врач, депутат II Государственной думы, трудовик.
175 Плеве Вячеслав Константинович (1846—1904) — государственный деятель, министр внутренних дел, шеф жандармов (с 1902), проводник жесткого курса по отношению к демократическому движению, убит эсером Е. С. Сазоновым.
176 Государственная дума... Т. 1. Стб. 1152—1153.
177 Газета, официальный орган Совета министров (1869—1916).
178 Драчевский Даниил Васильевич — генерал-майор свиты, градоначальник Петербурга (1907—1914).
179 Кутлер Николай Николаевич (1859—1924) — член партии кадетов, депутат II Думы, председатель ее финансовой и аграрной комиссий.
- 424 -
180 Кизеветтер Иван Брониславович — поляк, инженер-путеец, однофамилец А. А. Кизеветтера.
181 Ренненкампф Павел Карлович (1854—1918) — генерал, руководитель карательной экспедиции в Восточной Сибири (1905—1906).
182 Макаров Александр Александрович (1857—1919) — товарищ министра внутренних дел и заведующий департаментом полиции (1906—1909).
183 Шмидт, Михайлов — участники освободительного движения.
184 Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (1826—1889) — писатель-сатирик.
185 Русский охотничий клуб в Москве на Воздвиженке.
186 Основные законы Российской империи утверждены 23 апреля 1906 г. и определяли прерогативы верховной, центральной власти, органов народного представительства, права граждан. Статья 87 предоставляла Совету министров право между сессиями Думы в обход ее принимать законы с санкции Императора.
187 Мякотин Венедикт Александрович (1867—1937) — историк, публицист, один из лидеров народно-социалистической партии.
188 Вероятно, Мария Алексеевна Красносельская — жена публициста Адольфа Исааковича Красносельского (1858—1915), члена партии кадетов.
189 Вопрос «о выражении Государственной думою порицания политическим убийствам и террору» по инициативе левых партий был снят с повестки дня заседания 9 апреля 1907 г.
190 Архангельский Василий Гаврилович (1868—?) — преподаватель духовной семинарии, член партии социалистов-революционеров, депутат II Государственной думы, товарищ председателя комиссии по народному образованию.
191 Бобринский Владимир Алексеевич (1867—1927) — граф, помещик, депутат II—IV Государственных дум, умеренно-правый.
192 Аджемов Моисей Сергеевич (1878—1950) — врач, юрист, член партии кадетов, депутат II—IV Государственных дум. Заседание 13 апреля 1907 г. было посвящено рассмотрению депутатского запроса «об истязаниях политических заключенных в рижских тюрьмах».
193 Щегловитов Иван Григорьевич (1861—1918) — государственный деятель, товарищ министра юстиции (с 1906), сподвижник П. А. Столыпина, инициатор введения военно-полевых судов.
194 На заседании 30 марта 1907 г. Дума большинством голосов отклонила предложение о создании «комиссии для рассмотрения маловажных законопроектов». Кадет Н. В. Тесленко в своей речи аргументировал причины отрицательного отношения своей фракции к этому предложению.
195 На думском заседании 17 апреля 1907 г. единогласно был принят законопроект об отмене положения Совета министров об учреждении военно-полевых судов от 19 августа 1906 г.
(Государственная дума ... Т. I. Стб. 2283—2285).
196 Кузьмин-Караваев Владимир Дмитриевич (1859—?) — профессор, член Партии демократических реформ, депутат I—II Государственных дум, председатель комиссии неприкосновенности личности.
197 Закрытое думское заседание 16 апреля 1907 г. было посвящено обсуждению законопроекта о «величине контингента новобранцев в призыв 1907 г.»
198 Березин Михаил Егорович (1864—?) — земский деятель, депутат II Думы, товарищ ее председателя, трудовик.
199 Еженедельное издание партии кадетов, выходившее в Петербурге в 1906—1908 гг. под редакцией В. Д. Набокова и А. Ю. Блоха.
200 Черносвитов Кирилл Кириллович (1865—?) — присяжный поверенный, член партии кадетов, депутат I—III Государственных дум от Владимирской губ.
201 Гершельман Сергей Константинович (1853—1910) — генерал, Московский генерал-губернатор (1906—1909). На думском заседании 30 апреля 1907 г. В. А. Маклаков выступил с речью, в которой обвинил его в служебных злоупотреблениях (Государственная дума ... Т. 1. Стб. 2297—2305).
202 Раевская Наталья Александровна — жена присяжного поверенного, члена партии кадетов Николая Николаевича Раевского.
203 Остен-Сакен — барон, полковник, начальник охраны Таврического дворца.
204 Платон (Рождественский П.) (1866—1934), еп. Чигиринский, ректор Киевской духовной академии, депутат II Думы.
Евлогий (Георгиевский В. С.) (1868—1946), еп. Холмский и Люблинский, депутат II Думы.
205 Гессен Владимир Матвеевич (1868—1920) — юрист, профессор Петербургского Политехнического ин-та, депутат II Думы, председатель комиссии о военно-полевых судах, член партии кадетов.
См.: Государственная дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2-я. Т. 2. СПб., 1907. Стб. 138—140.
206 По этому вопросу В. М. Гессен выступал в Думе 12 и 13 марта 1907 г. (Государственная дума ... Т. 1. Стб. 359—362, 517—526).
207 Кауфман Петр Михайлович — государственный деятель, министр народного просвещения (1906—1908).
См.: Там же. Т. 2. Стб. 141—146.
208 См.: Там же. Стб. 146—148.
209 Хоминский Александр Станиславович (1859—?) — помещик, депутат II Государственной думы, польское коло (См.: Там же. Стб. 148—153).
210 Гралевский Ян Янович (1868—?) — ксенз, депутат I—II Государственных дум, польское коло (Там же.: Стб. 153—160).
211 Речь идет о появившихся в российской и иностранной прессе известиях о раскрытии охранным отделением заговора на жизнь Императора Николая II.
212 Махмуд Мустафа (1878—?) — учитель, депутат
- 425 -
II Думы от Бакинской губ. (См.: Там же. Стб. 163—166).
213 Тигранян Сиракан Фаддеевич (1875—?) — учитель, член партии социалистов-революционеров, депутат II Думы от Эриванской губ. (См.: Там же. Стб. 166—179).
214 Вознесенский Константин Федорович (1879—?) — сельский учитель, депутат II Думы от Самарской губ., народно-социалистическая фракция (См.: Там же. Стб. 179—183).
215 Келеповский Сергей Ипполитович (1873—?) — помещик, депутат II—III Государственных дум, правый.
216 Эта статья устава предусматривала меры взыскания с депутатов за различные нарушения правил внутреннего распорядка.
217 Хасанов Мухамед Мухамеджанович (1865—?) — мулла, депутат II Государственной думы от Уфимской губ.
218 Созонович Иван Петрович (1855—1923) — профессор, депутат II—III Государственных дум, правый (См.: Там же. Стб. 186—188).
219 Оперетта Ф. Зуппе по мотивам «Декамерона» Д. Боккаччо.
220 См.: Государственная дума ... Т. 2. Стб. 195—197.
221 Сазонов Егор Сергеевич (1879—1910) — член боевой организации партии социалистов-революционеров, совершил удавшееся покушение на В. К. Плеве 15 июля 1904 г., покончил с собой на каторге в знак протеста применению телесных наказаний к политическим заключенным.
Каляев Иван Платонович (1877—1905) — член боевой организации партии социалистов-революционеров, 4 февраля 1905 г. совершил удавшееся покушение на московского генерал-губернатора Вел. Кн. Сергея Александровича, казнен.
222 Петровский Андрей Иванович (1867—?) — присяжный поверенный, депутат II Государственной думы.
223 Рейн Георгий Ермолаевич (1852—?) — профессор, депутат II Думы от Волынской губ., правый. Его выступление см.: Государственная дума ... Т. 2. Стб. 197—198.
224 Речь идет о думском отчете А. А. Пиленко в номере от 1 мая (Новое Время. 1907. № 11188).
225 Перенесение св. Николая Чудотворца.
226 «Россия» — столичная литературно-политическая газета (1905—1914). «Новое Время» — столичная газета (1865—1918), близкая к правительственным кругам. «Петербургский Листок» — газета (1901—1916).
227 Станиславский Константин Сергеевич (1863—1938) — режиссер, актер, руководитель Московского Художественного академического театра.
228 «Бранд» — драматическая поэма Г. Ибсена (1866).
229 Идея принудительного отчуждения (национализации) земли с последующим регулированием землепользования органами народного самоуправления пропагандировалась в 1905—1907 гг. левыми партиями. Кадеты, придерживаясь тактики «бережения Думы», опасались, что подобное решение аграрного комитета поведет к ее досрочному роспуску.
230 В номере от 9 мая опубликованы два письма: «К заседанию Государственной думы» (за подписью «Н».) и «Первый призыв к вооруженному восстанию» (за подписью «Б. С.»), в которых программы левых партий оценивались как несоответствующие «идейному содержанию русского народа, а их тактика — угроза существованию государства и самой Думы» (Новое Время. 1907, № 11190. 9 мая).
231 I Государственная дума просуществовала с 27 апреля до 7 июля 1906 г. (проведено 40 заседаний) и была досрочно распущена правительством.
232 А. Д. Алферов.
233 Булыгин Александр Григорьевич (1851—1919) — государственный деятель, министр внутренних дел (с 1905), под его руководством разработан законопроект о созыве Государственной думы.
234 Новгородцева Лидия Антоновна — супруга П. И. Новгородцева.
235 1 июня 1907 г. П. А. Столыпин предъявил Думе от имени правительства ультимативное требование удалить из своих рядов практически всю социал-демократическую фракцию. Против нее было выдвинуто обвинение в подготовке государственного переворота. Прения в Думе продолжались в течение всего дня. Было принято решение сформировать комиссию для рассмотрения предложения П. А. Столыпина; ее возглавил А. А. Кизеветтер. Комиссия заседала до ночи 3 июня, а утром ее члены, пришедшие к Таврическому дворцу, увидели у ворот указ о роспуске II Думы (См.: Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий. С. 463—465).
236 Жена Н. В. Тесленко.
Подготовка текста и примечания
М. Г. ВАНДАЛКОВСКОЙ и
А. Н. ШАХАНОВАСноскиСноски к стр. 338
* РО РТБ. Ф. 566. К. 3. Ед. хр. 5. Л. 1.
** Милюков П. Н. Два русских историка (С. Ф. Платонов и А. А. Кизеветтер) // Современные записки. 1933. Т. 51. С. 325.
*** Его же. Три поколения // Записки Русского исторического общества в Праге. Кн. 3. Прага — Нарва, 1937. С. 15.
Сноски к стр. 339
* Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий (Воспоминания). Прага, 1929. С. 336. (РО РГБ. Ф. 566. К. 3. Ед. хр. 6. Л. 73).
** РО РГБ. Ф. 566. К. 19. Ед. хр. 1. Л. 486.
Сноски к стр. 340
* Кизеветтер А. А. О воззвании главного комитета Крестьянского союза // Русские Ведомости. 1917. 12 марта. Его же. Борьба Германии и контрреволюция // Там же. 1917. 11/24 июня и др.
** Спирин Л. М. Россия. 1917 год. Из истории борьбы политических партий. М., 1917. С. 135.
*** Раев М. Письма А. А. Кизеветтер Н. И. Астрову, Н. И. Вернадскому, М. В. Вишняку // Новый журнал. Нью-Йорк. 1988. № 172—173. С. 467.
**** РГБ. Ф. 565. К. 19. Ед. хр. 1. Л. 1—86 об. Автограф.
Сноски к стр. 342
* Внизу листа карандашом: «Дети катались на санках, и когда санки не съезжали с места или упирались во что-нибудь, они кричали: „Забастовка“. Про выстрелы: „Холостой! Женатый!“».
Сноски к стр. 356
* запрещаю (лат.). Здесь: запрет на вступление в силу любого решения законодательных органов (прим. публ.).
Сноски к стр. 391
* В защиту себя (лат.).
Сноски к стр. 411
* Последние два предложения замазаны чернилами.
Сноски к стр. 412
* Последнее слово замазано чернилами.