505

14. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Друг мой Михайла! Благодарю тебя за твое письмо от 16 Мая и за приложенные сто рублей. Вообрази, я получил их назад тому неделю. Суди же, как справедливы мои жалобы на неисправность почты.

Я глубоко тронут изъявлениями твоей дружбы, твоего участия. Отвергая все для себя, ты вместо должной себе награды за годичную, трудную работу просишь облегчения моей участи! В нынешний век примеры такого самоотвержения редки, даже между братьями. Но, любезный, признаюсь тебе, что благодарный за твои усилия, не разделяю твоих надежд. Для нашей братии прошло время милостей. Обманутый столько раз, разочарованный, я уже им не верю, и право, друг мой, не имею к ним желания. Дай мне свободу жить спокойно, где хочу, как хочу, мои желания исполнятся. Я почел бы себя счастливым, если бы мне позволили удалиться в свою Подолию к матушке и там в тиши проводить время; а чины, отличия, Бог с ними! Гоняйся за ними другие; я узнал их тщету, и если теперь нахожусь в числе тех, кои домогаются оных, то для того только, чтоб скорее сбросить с себя ярмо.

Ты напрасно, любезный, подвергаешь себя лишениям для того, чтоб мне помогать. Я оросил слезами ассигнацию, которую ты мне прислал. Но вперед, если только любишь меня,

506

не делай этого. Положение мое здесь преглупое. Я враг прихотей и очень умею соображаться с обстоятельствами, но поневоле, против охоты и желания, принужден к лишним расходам. Как знаешь уже, живу здесь с Голицыным, который пострадал со мною по одному делу. Все знают в полку, что мы были прежде, и, чувствуя наше превосходство в образовании, стараются наперерыв вести и поддерживать наше знакомство. Двери наши не запираются почти: с утра до вечера к нам один, другой; нельзя ничем заняться, никогда не бываешь один. Как ни стараешься отделываться от них, но не выгнать же от себя людей, от которых зависит несколько твоя участь. Голицыну это не в счет, но мне весьма и весьма тяжело. Впрочем, думаю, это переменится. Голицын едет в Тифлис: я, оставшись один, постараюсь реже быть дома для гостей, которые, не зная, куда девать свое время, только и знают, что обивать пороги. Кроме того, любезный, я недавно получил известие, что дела мои не совсем худы. Слушай! Радзиевский, который купил верстах в 40 от Умани деревню в 300 душ, писал ко мне, что матушка оставила для меня в приказе Каменецком 3000 рублей серебром, до сих пор не тронутых. Я просил маменьку, чтоб она отправила их в ломбард и мне прислала билет или променяла эту сумму на ассигнации, самые деньги: я найду способ поместить ее здесь выгодным образом.

Посылка твоя: белье и вексель, вероятно, друг мой, затерялись на почте; если бы она находилась в Тифлисе, Вальховский бы мне ее доставил уже давно. Во всяком случае, милый мой, при всей моей любви к тебе, я подарка твоего принять не могу. Ведь это составляет все твое имущество. Нужда, в которой я теперь нахожусь, есть временная, во-первых, потому, что получу пособие из дому, во-вторых, что через год, много через два, я выйду же из глупого положения, в котором [нахожусь] теперь, и, свободный в поступках, найду с помощью Божией способы поддерживать себя.

507

Еще раз спасибо тебе за твои старания; жаль мне только, что они не увенчаются успехом. И, верь мне, мнение мое не есть следствие отказа, а опытности; я видел существенность и не ласкаю себя мечтами.

Говорить тебе о скуке, господствующей на Царских Колодцах, нечего. Ты можешь вообразить, какое веселие господствует здесь в далеком углу Грузии, среди людей, которые тебя не понимают. Впрочем, благодаря им, они меня не беспокоят. Я если и служу, то служу лишь для вида. К тому же меня обуяла ужасная лень. Знаешь, я собирался было писать к тебе о Грузии, но духу нет приняться за перо; черствеют и ум и душа. Может быть, по отъезде Голицына и соберусь с силами. Прощай, мой любезный! Дай Бог тебе всякого здоровья.