13

ЗАПИСКИ

АДМИРАЛА ЧИЧАГОВА,

ЗАКЛЮЧАЮЩИЕ ТО, ЧТО ОН ВИДЕЛ И ЧТО, ПО ЕГО МНЕНИЮ, ЗНАЛ

14

15

ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВИЧ ЧИЧАГОВ И ЕГО ЗАПИСКИ

Обширный архив рода Чичаговых, относящийся преимущественно к эпохам царствования Екатерины II, Императоров Павла I и Александра I, мы решили было издавать отдельными выпусками, и для пробы в конце 1885 года выпустили в свет первую книжку; но, выслушав заявления некоторых компетентных лиц о неудобствах, встречаемых ими при пользовании историч<ескими> материалами из маленьких брошюр, которые легко затериваются в библиотеках, и, присоединя к этому и другие доводы, выработанные нами из первой же издательской практики, мы тотчас приостановили продажу этого выпуска “Архива адмирала П. В. Чичагова” и отказались от подобного способа издания нашего архива. Число разошедшихся экземпляров первого выпуска не превосходит сотни и потому вполне может считаться не существовавшим, так как успели его приобрести только те лица, которые были заинтересованы в чтении Записок адмирала Чичагова вследствие близкого родства или отношений к его роду или же занимающиеся специально историей, и которым более или менее была известна судьба этих Записок, и до какой степени европейские историки, вроде Тьера, и знаменитейшие публицисты в Европе стремились всегда обладать ими.

Пользуясь весьма обязательным предложением редакции уважаемого исторического журнала “Русская Старина”, мы переносим печатание обширных Записок П. В. Чичагова на страницы этого распространенного издания. Здесь, в “Русской Старине”, столь монументальный труд, каковы Записки П. В. Чичагова с многочисленными к ним приложениями, послужит весьма ценным вкладом в сокровищницу литературы отечественной истории; они явятся весьма важным дополнением и разъяснением множества материалов к истории царствований Екатерины II, Павла I и Александра I, напечатанных в “Русской Старине” в течение семнадцати лет ее издания, т. е. с 1870 по 1886 годы.

Л. М. Чичагов.

16

ЗАПИСКИ АДМИРАЛА ЧИЧАГОВА,
ЗАКЛЮЧАЮЩИЕ ТО, ЧТО ОН ВИДЕЛ И ЧТО, ПО ЕГО МНЕНИЮ, ЗНАЛ.I

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ И НЕОБХОДИМЫЕ СВЕДЕНИЯ
ВСТУПЛЕНИЕII

До приступа к чтению какого-либо труда иногда приятно знать, с кем будешь иметь дело. Читатели любят до известной степени, так сказать, ознакомиться с автором, чтобы на основании этого ведать, в какой мере он заслуживает доверия. Чтобы дать читателю возможность сделать в этом отношении свои предположения, скажу, что я в том возрасте, в котором страсти успели уже угомониться; преувеличенные идеи, — плоды юности, неопытности и иных теорий, — успели измениться и прийти в надлежащий порядок.

Я не ослеплен никаким духом партии. Чтобы составить себе мнение, я принужден прибегнуть к космополитизму, т. е. к полному беспристрастию (лишь бы меня оставили в покое, вот все, чего я прошу), и горячо к сердцу не принимаю никакой политической системы.

Наконец, труд мой не есть создание воображения или вымысла, отдаляющегося обыкновенно от действительности. Я расскажу факты, за которые могу ответствовать, и отдам отчет во впечатлениях, произведенных на меня этими фактами. Дальнейшие подробности о личности автора находятся в самом сочинении, и того, что сказано мной, достаточно для вступления.

Затем скажу, что хотя я и великий приверженец моего политического исповедания и враг произвола, но от меня не должно ожидать, чтобы я в моих воззрениях доходил до либерализма, до того предположения, чтобы все народы были способны к самоуправлению, т. е. быть свободными. Я думаю, напротив, что может существовать немного наций, способных к воспринятию наибольшей доли той свободы, которая существует в Англии и Америке, и что о свободе можно сказать то же, что и о правде: “давать ее следует в приемах, соответствующих натуре каждого народа”. Но в то же время я убежден, что никто не имеет права отказывать кому бы то ни было в степени подобающей ему свободы и еще того

17

менее отнимать права, приобретенные или негласно, путем привычек и обычаев, или дарованные в позднейшие времена.

Следовательно, весьма ошибочно было бы обвинять меня в том, будто я противник освобождения рабов вообще. Тирания не что иное, как постоянное совершение деяний произвольных и несправедливых, а ее законы — плоды ее мудрости.

Остается последним словом предварить читателя о том, что суждения, произносимые в моих записках о людях, будут основаны на современной физиологии — единственной путеводительницы к сведениям положительным.

Павел Чичагов

***

ГЛАВА I

В. Я. Чичагов — мой отец. — Понятие о благородстве в моем отечестве. — Из кого состоит дворянство. — Воспитание отца в школе навигацких наук в Москве. — Участие его в Семилетней войне. — Женитьба отца.

Отец мой родился в год смерти Петра Великого (1725)1 и имел особенное счастье начать свою жизнь в царствование женщин: детство его протекло при Екатерине I и Анне, дальнейшее существование при Елизавете и, наконец, в прекраснейшее и продолжительнейшее царствование Екатерины Великой, умевшей оценить его достоинства. Он оставил службу при Павле, и я его лишился в начале царствования Александра.

Он был истинно честный человек, почти беспримерного бескорыстия, при всеобщей склонности к взяточничеству и корыстолюбию, тогда как недостаток в средствах мог и его к тому же побудить. Он был набожен без суеверия, высоко ценил добродетель и гнушался пороком; трезвый и воздержанный по необходимости и врожденному вкусу, он со строжайшей добросовестностию исполнял свои обязанности в отношении к Богу и престолу. Чуждый всяких происков, он ожидал всего от образа своих действий и от Божественного Промысла, велениям которого подчинялся самоотверженно и в этом никогда не раскаивался.

18

Очерк жизни и воспитания моего отца, который я намереваюсь изобразить, займет промежуток времени около полувека, предшествовавшего моему рождению. Из него можно будет усмотреть, на какой степени стояла тогда цивилизация в России; затем, какими средствами располагали мои родители для воспитания своих детей — и, таким образом, читатель будет в состоянии сравнить воспитание, полученное моим отцом, с тем, которое могли дать мне, и судить о незначительности успехов народного образования в шестидесятилетний период, невзирая на царствование Екатерины II.

Отец мой, Василий (Яковлевич) Чичагов родился в честной, но небогатой семье. Употребляю слово “честная”, отдавая ему преимущество пред словами “благородная” или “дворянская” семья, по той причине, что смысл слова “честный” один и тот же во всех странах и во все времена, а “благородный” или “дворянский” — слова, которыми я мог бы его заменить, не имеет в России никакого определенного значения; прежде всего потому, что первое его условие, которое есть истинное благородство чувств, не совместно с рабством. Затем потому, что в России не имеют никакого понятия об истинных общественных иерархиях. Слово “благородный” в каждой стране имеет относительный смысл. Визирь, например, особа очень благородная в глазах турка, которому он может снести голову с плеч малейшим кивком своей собственной; китайский мандарин, получающий и сам дающий, нимало не возмущаясь, удары бамбуковой тростью, очень благородная особа в своей многолюдной и обширной империи, но и тот и другой казались бы весьма неблагородными в Англии. Суждения об этом весьма различны у всех народов и, в особенности, у народов современных, которые, вследствие привычки спорить обо всем, не соглашаются более ни в чем, и все время свое проводят в постановке вопросов. Наконец, это слово, если действительно имеет какой-либо смысл, то повсюду ему придают различное значение и весьма редко ясный смысл или истинную цену. Но так как теперь мы говорим о моем отечестве, то не бесполезно несколько подробнее сказать о том, какие понятия о благородстве имеются в этой стране.

Довольно необыкновенно то, что у нас вообще так мало обращают внимания на значение этого слова. Во Франции каждый дворянин может, по своему произволу, принять титул маркиза или графа. Прав на это, впрочем, по-настоящему нет; однако же я знаю много примеров подобного злоупотребления или своего рода своеволия, на которое не обращают внимания. У нас подразделения общества вместо того, чтобы состоять из различных иерархий, определенных достоинствами

19

Император Пётр I

Император Пётр I

20

и титулами, состоят лишь из отличий, привилегий, преимуществ, даваемых чином, но отнюдь не достоинством. Это совершенная противоположность тому, что существует в других странах. Военный чин — единственное мерило уважения, должного как мужчинам, так и женщинам. В России непонятны были бы титулы тайного или надворного советника, которые наше правительство заимствовало у иноземцев, исказив их смысл и отняв у них истинное значение; точно также саны епископа, архиепископа, степень доктора, звание статс-дамы или фрейлины были бы непонятны, если бы каждый из этих титулов по русской чиновной лестнице не соответствовал чинам: генерала, полковника, майора и т. д.2

Со времен Петра I до Петра III все русские, без всякого изъятия, равно подлежали самым позорным наказаниям и самым произвольным насилиям, которым когда-либо обрекалось на жертву бедное человечество. Доходило до того, что так называемые русские вельможи, давая аудиенцию, в особенности иностранцам, обыкновенно старались принимать их во время туалета, когда они сменяли сорочки, дабы те видели, что на плечах знатного барина не было никаких рубцов от телесного наказания. Столь презренное положение продолжалось до воцарения Петра III, который впервые даровал дворянству указ3 об уничтожении телесных наказаний с предоставлением дворянам других преимуществ, как то: свободы поступать на службу или выходить в отставку, выезжать за границу, путешествовать, даже служить иностранным государям. Эти преимущества, в равной степени делавшие честь государю и приносившие пользу народу, развивая в нем сознание особых прав, ему дарованных, имевших целью приблизить его к правлению монархическому, должны были впоследствии превратить эти привилегии в права родовые. Прибавим к сему, что этот государь упразднил гнусную Тайную канцелярию4, в которой подвергали пыткам людей, туда приводимых. Это единственные черты добродетелей человеческих в биографии этого царя, дающие этому Императору права на признательность русского дворянства. До Петра III, как и поныне, единственное отличительное преимущество этого класса состояло в предоставленном ему праве покупать и продавать себе подобных. Чтобы заниматься этой отвратительной торговлей достаточно иметь майорский чин, получаемый всего чаще интригами и низкопоклонничеством. Известно, что лакеи, повара, камердинеры были таким образом возводимы в дворянское достоинство5, благодаря покровительству и влиянию своих господ.

21

Вышедшие из подонков черни, эти темные люди тотчас же вступали в пользование правами торговать своими вчерашними собратьями. Они ведут их на торжище, переселяют, обменивают, одним словом, производят торг белыми рабами, который еще гнуснее торга неграми. Что же касается до них лично, они оттого вовсе не делаются свободнее; это новое обогащение их порабощает, привязывает и делает ответственными за своих рабов.

Подобное дворянство, ведущее свое начало лишь от гражданских или военных чинов, различно заслуженных, не составляет иерархии и не занимает никакой ступени в обществе. Но хотя это дворянство и ничтожно по своему происхождению, по своей организации, — ничтожно по отсутствию какого-либо влияния на дела государственные, бессильно, чтобы делать добро, — оно по природным своим свойствам еще сохраняет много силы, чтобы делать зло.

У нас этот класс общества состоит: во-первых, из весьма большого числа помещиков, живущих внутри империи в полнейшем невежестве. Во-вторых, из большей или меньшей части людей, по все же мало просвещенной, которая не видит и не понимает в жизни иного занятия, кроме взвешивания личных своих интересов, которые она ставит выше всяких иных соображений и нравственных выгод народов свободных, для нее непонятных. В-третьих, из весьма малого числа людей, которые по их природным способностям или по познаниям, приобретенным воспитанием и путешествиями, получили здравые понятия о правах человечества и о благах, из того истекающих; но эти люди не смеют ни выражать, ни сообщать своих идей, ни размениваться ими и держатся в тиши и вдали.

Ввиду такового положения вещей, ввиду того, что старинные титулы: боярина, князя и др., были уничтожены Петром I, а новые не имели никакого значения в глазах Европы и даже некоторых русских. Екатерина II не желала их размножать, но когда ей представлялся случай вознаграждать заслуги пожалованием каких-либо титулов своим подданным, она спрашивала на них грамоты у Императора германского (австрийского)6. Вводя, таким образом, своих дворян в иерархию римской империи, она давала им истинное достоинство. Впоследствии ее преемник, Павел I, все переиначил и создавал баронов, графов и князей на свой лад. Его брадобрей попал в графы и был не последним из разряда людей, вознесенных на высшие должности. Замечено, что в течение всех тридцати четырех лет царствования Екатерины в княжеское достоинство было возведено менее людей, нежели в день коронации одного из ее преемников. Она возвела

22

в это достонство лишь Григория Орлова, Потемкина и Зубова, которые, все трое, не имели потомства.

Грязнейшее гнездо рабства находится в так называемом русском дворянстве. Конституционно в бедном моем отечестве одно лишь крепостничество, потому что это единственное состояние, согласующееся с естественными наклонностями этой нации, коим дворянство служит истинной порукой. В мое время дворянство уже начинает просвещаться, некоторые лица отваживаются на борьбу с крепостничеством; но эти примеры единичные, и силы их не скоро будут соединены нравственными началами. Скольких я знавал из этих высокомерных дворян, которые при Екатерине ничем не были довольны, считали себя не достаточно свободными, то и дело роптали на правительство, а при Павле — только дрожали. То надменные и дерзкие, то подлые и трусливые, они были всегда невежественны и раболепны.

“Крестьяне платят оброк, — говорят они, — держат себя смирно и покорно, вот все, что нам нужно. Что нам за дело до всего прочего и до них самих.” Таков дух, которым живет дворянство моего любезного отечества. Склонность к раболепству, свойственная всему народонаселению, гораздо более развита в господах, в соразмерности их интересов, нежели в крепостных, интересы которых им противоположны. У других народов просвещение нисходит свыше, распространяется в верхних слоях общества, которым нет выгоды угнетать низшие классы и которые стараются просвещать их относительно выгод всеобщихIII.

Бьюсь об заклад, что не ранее пятидесяти лет (как это еще долго!) крепостные будут свободны; но что будет тогда делать наше кичливое дворянство? Увы, у него не хватит достаточно нравственной силы, чтобы удержаться от этого падения, и оно останется в рабстве, но на этот раз как последствие бедности и традиционного невежестваIV.

По всем этим причинам я предпочел указать на мое происхождение от семьи честной, одаренной благородством чувств, чему отец мой дал столько доказательств, как увидим впоследствии. Впрочем, в формах получения дворянского достоинства и в грамотах у него не было недостатка. Так как отец мой не имел герба, то Императрица Екатерина сама сочинила ему таковой, заключающий в себе эмблематическое сказание об услугах, оказанных им государству.

Теперь, чтобы возвратиться к главному предмету моего рассказа скажу, что родители отца моего по недостаточности состояния

23

оставили ему в единственное наследство душ тридцать ленивых и непроизводительных крестьян с несколькими полями в окрестностях Костромы. От этого всего отец мой никогда не получал никакого дохода, так что жил лишь на скромное свое жалованье.

Сухарева башня

Сухарева башня

Воспитание свое он получил в морском училище (“школа навигацких наук”)7, учрежденном Петром I в Москве, в старой Сухаревой башне, немного высоко и далеко от моря. Он рассказывал мне, что тамошние учителя были люди до того невежественные и огрубелые, что они преподавали неважные свои уроки лишь тем из воспитанников, которые приносили им несколько грошей или пирогов. Однако же один из учителей, МагницкийV, слыл за великого математика и знал алгебру до уравнений второй степени. Он издал даже

24

отпечатанное славянским шрифтом сочинение в лист, бывшее у меня в руках, в котором заключались: арифметика, геометрия, тригонометрия и начатки алгебрыVI. Вследствие этого, книгу8 признавали за образец учености. Тут-то отец мой почерпнул свои познания. Но мне кажется, что природа, одарившая его свойствами честного человека, выделила ему великую способность к должности, которую случай заставил его избрать, ибо, несмотря на недостаток в практике русских моряков, он оказал успехи, замеченные сначала его товарищами, а впоследствии и правительством. Поэтому-то Императрица, намеревавшаяся в начале своего царствования снарядить экспедицию к северному полюсу для открытий, и возложила на него начальствование над нею.

До назначения его в эту экспедицию в 1765 году, с моим отцом ничего особенно замечательного не случалось. Он жил, главным образом, в портах Кронштадта и Архангельска9. Флот, как бы в доказательство свой бесполезности, оставался в полнейшем бездействии после смерти Петра I. Лишь в царствование Императрицы Елизаветы, вовлеченной в Семилетнюю войну10, флот был послан к берегам Пруссии. Но главный пункт нападения, Кольберг, был вскоре занят сухопутными силами генерала Румянцева, и эскадра возвратилась в Кронштадт. Отец мой, участвовавший в этой кампании, был всегда назначаем, когда дело шло о поручении серьезном, в особенности же когда требовались от исполнителя способности, беспристрастие и осторожность. Начальник его, адмирал Полянский11, дал ему прозвище: “честного человека” (“homme d’honneur”).

В 1765 году отец мой, будучи сорока лет, женился на вдове капитана императорского флота и дочери немецкого инженерного офицера, переселившегося в Россию. Она была одарена многими прекрасными качествами и всегда отличалась здравомыслием, отменной верностью суждения и материнской нежностью.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Сравнительная характеристика европейских народов

В каждом народе надобно соблюдать и изучать природные склонности людей. Они зависят от их организации и обнаруживаются стремлениями и чувствами, свойственными большинству каждого народа. По физиологии они суть следствие существования и высшего развития одного из органов мозга; но на практике, не восходя к началу и первобытной причине, достаточно видно, что эти преобладающие склонности находятся у каждой нации, хотя у каждой же они различные или измененные. Так можно сказать,

25

что национальное чувство англичан всегда клонится к тому, что хорошо — и, следовательно, положительно, существенно и полезно. Отсюда истекают их положительные познания в философии, столь деятельно способствовавшей распространению истинного просвещения; оно произвело Ньютонов, Бэконов, Локков; великих писателей, великих государственных мужей, великих военных людей; истинно великих, достойных уважения и удивления, потому что способности их стремились единственно к добру и добродетели, и дарования их были изощряемы и применяемы к тому, что вообще было благотворно и полезно нации. Так можно было заметить, что во всех классах этого народа каждый, в свою очередь, всегда обнаруживал эту общую склонность желать хорошего, ибо я называю общенародной склонностью — всякую склонность, свойственную большинству народа. А так как, по их мнению, ничего нет лучше свободы, то и эта склонность у англичан была первым зачатком их духа независимости, продукты которого суть их конституция и либеральные законоположения.

Общая склонность итальянцев, например, заключается в любви к прекрасному, что может быть в то же время и хорошо; но это не есть склонность преобладающая, ибо прекрасное не всегда хорошо, и хорошее — не всегда прекрасно. И что же! Итальянец прежде всего ищет прекрасного, а римляне при своих завоеваниях всегда и повсюду брали, уносили и переносили к себе произведения искусств и вообще все прекрасное, подлежащее переноске, и даже впоследствии, при смешении и скрещении племен, когда они утратили воинские свои наклонности, чувство прекрасного осталось преобладающим, и оно породило великих поэтов, архитекторов ваятелей, живописцев, музыкантов, наконец, — общую склонность, вкус и страсть к изящным искусствам, которые были доведены ими до высокой степени. Если итальянцы когда-либо будут иметь власть дать себе конституцию, я думаю, что она будет переложена на партитуру, будет подчинена прекрасному и одушевлена тем, что прекрасно. Первые поэты, первые художники, быть может, первые красавицы — сделаются у них величайшими государственными людьми.

Возьмем французов: для них ни хорошее, ни прекрасное не составляют такой существенной необходимости; у них преобладает чувство более легкое. Их может очаровать лишь миловидное, и большинство французов одарено этой преобладающей склонностью.

Предложите им что-либо, будь это изобретение какого-нибудь удобства частного быта или полезное вообще, и если о том можно сказать: это не красиво, не миловидно, то можете быть уверены в отказе. Отсюда проистекает вкус и совершенство в изделиях промышленных, произведениях художественных и безделушках роскоши. Никто не превосходит французов в выдумках мод, которые не удерживаются; в изделиях бронз, беспрестанно изменяемых; в изготовлении стенных и столовых часов, которые не ходят; наконец, во всем, что миловидно, но при этом все равно — худо оно или хорошо. Французы — люди удовольствий, потому что зародыш основного в них чувства, стремления к миловидному, облегчает доступ к удовольствиям и

26

размножает их. Легче найти у них женщин миленьких, нежели женщин прекрасных. Поэтому-то превосходнейшие литературные произведения французов — плоды воображения и ума, основанные на обманчивых мечтаниях и грезах. Их вечные утопии, их бесконечные и бесплодные споры и та легкость, с которой они довольствуются плохими доводами, и среди этого их плутоватость, — достаточны, чтобы доказать их врожденное легкомыслие. Из всего возбуждая вопрос, всегда отыскивая и желая невозможного или малосообразного с духом их нации, они упускают из виду, не берегут или даже не умеют себе дать то, что им необходимо и для удобств жизни, и для истинного, разумного счастья. Их философия только тогда и сносна, когда она заимствована или есть подражание другим философиям.

Затем, основная, врожденная склонность немцев, — влечение к высокому, не изъемлющему ни доброты, ни добродетелей; отсюда — их верность своему правительству; гостеприимство и взаимная привязанность между ними и их семьями; благосклонность к иностранцам. Они знают, что благо часто бывает вещественное; высокое почти всегда воображаемое, поэтому-то они и не примешивают никогда своей метафизики к делам житейским, а, следовательно, — и к делам государственным. У них есть философы и писатели, в область деятельности которых отдана метафизика. Кант и Гете были ее главами; на других писателей была возложена обязанность учить народ познанию истинного блага и доставлению себе истинного счастья. Поэтому-то я думаю, что эта нация счастливейшая в мире, ибо в ней каждый, как сказал Вольтер, знает точную меру в идеях, допускаемую его состоянием. Она доверяет добродетелям своих начальников, а они довольствуются умеренными средствами, соответствующими их положению. Их не тревожат ни корысть, ни домогательство высших мест. Эта нация посвящает свои досуги созерцанию, размышлениям и мечтаниям своих темных и непостижимых философов. Она желает улучшений, столь давно обещаемых роду человеческому успехами просвещения, и ждет благоприятной минуты, чтобы извлечь из них свою выгоду, не забегая вперед естественного хода событий.

Наконец, какая же есть основная, природная склонность у нас, русских?

Что я должен сказать: могу ли я быть одинакового мнения с иностранными писателями и повторять их умозаключения? Конечно, нет. Сравнивать Россию с другими странами, особенно в XVIII веке, значило бы не знать ее истории, не понимать ни себя самого, ни своих ближних и наносить удары истерзанному телу жертв самовластия и тирании, т. е. бить, потому что, вследствие недуга психического, голова не работает. Я уже сказал, чем было русское дворянство при Петре I. Чего же ждать от подобного положения дел? Мы видим, каково его влияние даже на цивилизованные кабинеты с того времени, как Россия вступила в них без всякого исключения, кроме только Голландии, король которой был единственным из государей, не поддавшийся страху всех других. Принимая за исходную точку эту естественную склонность русских, — раболепство, каких же можно от него ожидать последствий? Бояться можно только чего-нибудь, а здесь — боязнь взаимная: крепостные

27

боятся своих господ; господа — своих крепостных; страх обоюдный. Понятно, что при подобном смешении людей, связанных таким образом, может быть лишь очень мало, или даже и вовсе не быть нравственной силы. Так; но это мнение ошибочно. У дворянства нет большой нравственной силы, но в русском народе, переносящем иго самовластия в течение веков, никогда не оскудеет его примерная сила, заслуживающая удивления иностранцев.

Увы, не увижу я собственными моими глазами мое отечество счастливым и свободным, но оно таковым будет непременно, и весь мир удивится той быстроте, с которой оно двинется вперед. Россия — империя обширная, но не великая, у нас недостаточно даже воздуха для дыхания. Но однажды, когда нравственная сила этого народа возьмет верх над грубым, пристыженным произволом, тогда его влечение будет к высокому, не изъемлющему ни доброго, ни прекрасного, ни добродетели. По основному чувству сословия дворянского оно своим невежеством, отупением и гнусным своекорыстием может способствовать лишь поддержанию крепостного права; мы видим, что оно противится распространению просвещения, цивилизации и освобождению рабов. На эту естественную склонность дворянского сословия можно смотреть как на силу непобедимую, непреодолимую и противную всякому порядку вещей. Дворянство в России — партия совершенно противоположная всему, чего когда-либо это сословие было представителем в других странах. Повсеместно дворянство есть почетнейшее украшение, присваиваемое славой заслуженной, добродетелями, дарованиями и великими свойствами; трогательные, великодушные и разумные проявления народной признательности, которая привязывает соотчичей к достойным потомкам героев и великих людей, — установление удивительное, которому если следовать и если его развивать с благоразумием, то может повлечь за собой самые спасительные и почетные последствия для всего общества.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Надпись, сделанная рукой П. В. Чичагова.

II  Это вступление автора найдено в черновом наброске.

III  Между записками П. В. Чичагова нами был найден особый листок, касавшийся вопроса о крепостничестве, который будет кстати здесь привести. Он пишет: “Обычные понятия были таковы, что дворянин, имевший право по своему произволу располагать своими крестьянами, даря их кому угодно, не мог распорядиться своим соколом и не имел права уступить его кому-либо.

При Императоре Александре я пустил на выкуп своих крестьян, ради их освобождения; за каждую душу мужского пола, кроме женщин, мне выдали по 150 рублей. Цена была назначена самим правительством. Желая в то же время избавиться от конского завода, устроенного

28

в моем имении, я продал старых английских маток за триста, четыреста рублей каждую, т. е. более, нежели вдвое против стоимости людей”.

К этой же главе записок принадлежат несколько отдельных дополнительных листов — о природных склонностях европейских народов, которые мы поместили в приложении.

IV  Как было сказано в предисловии, адмирал П. В. Чичагов начал писать свои Записки в 1815 году. Нельзя не удивиться столь знаменательному предсказанию его, доказывающему, насколько он глубоко знал свою родину и понимал своих соотечественников. Надо было истинно любить отчество, чтобы изучить его столь основательно.

V  Магницкий Леонтий Филиппович (1669—1739), автор первой арифметики, напечатанной гражданскими буквами с арабской цифирью вместо старинных славянских цифирных знаков. Одни биографы приписывают честь этого последнего нововведения Магницкому; другие — приглашенному на русскую службу английскому офицеру Фергюсону или даже и самому Петру Великому. Манштейн в своих Записках (дополнение) упоминает об учрежденной Петром I в Петербурге морской академии под руководством двух англичан: Фергюсона (у Голикова: Фергарсон) и Брадлея.

VI  Эта арифметика, ныне драгоценная библиографическая редкость, была издана в Москве в 1703 году. Упоминая о ней в своих Записках (под 27 ноября 1764 г.), Порошин приводит стихи из ее предисловия:

“О, любезнейший прочитатель,
Буди о Христе ты снискатель,
Да наукой сей будешь добре почтен
И ко ученым людям в совет причтен”.

29

ГЛАВА II

Мое появление на Божий свет. — Положение моего отца и вообще военных в России. — Кадетские корпуса. — Мой характер в детстве и окружавшие меня лица. — Теория равенства. — Оспа. — Мой гороскоп

В 1767 году, 27 июня, я узрел свет. Могу употребить это фигуральное выражение, ибо это было в царствование Императрицы Екатерины, ее правление, умеряемое мудростью ее либерального гения, заставляло забывать прошедшее и ослепляло взгляды на будущее. Я жил счастливо, и сам, и мои родные, во все продолжение ее царствования.

Родители мои жили в Коломне12. Отец, в это время имевший звание морского капитана, должен был предпочесть эту часть города, самую болотистую из петербургских топей, вследствие дешевизны, соответствовавшей его средствам к существованию.

Содержание военных в России вообще очень недостаточно, и это одна из причин, заставляющая некоторых заниматься взяточничеством в продолжение почти всей службы за неимением собственных своих средств. Недостаточность их особенно присуща русским морякам и вот главная тому причина. В Петербурге существовало тогда много заведений, предназначенных для воспитания юношества. Их называли кадетскими корпусами13. Между ними один был для молодых людей, готовившихся поступить в пехоту или кавалерию; другой — для артиллеристов и инженеров14, были еще корпуса Морской15 и Горный16. В них принимали лишь детей из дворян. Для разночинцев были другие заведения, посвященные наукам, кандидатуре и академии, то есть те, в которых воспитывали ученых, — звание, несовместимое, по тогдашним понятиям, с дворянским достоинством.

В России были того же образа мыслей, которого придерживался брат Декарта, говоривший, что недостойно брату парламентского советника унижаться до того, чтобы быть математиком.

Более состоятельные родители старались определять своих детей в Первый или во Второй корпус, открывавшие им лучшую карьеру, тогда как беднейшие записывали своих детей в Морской корпус, требовавший менее расходов впоследствии.

30

Русский флот, созданный умом Петра I, мог существовать только им одним. Так как он ни в духе народном, ни вызван потребностями государства, ни в духе русского правительства, то на него не смотрят как на необходимое условие для благосостояния или безопасности Империи, и он есть обременительная роскошь подражания, зависящая от доброй воли государей17.

Жертвы и лишения, которым подвергаются поступающие в морскую службу, не получают соразмерного вознаграждения. Поэтому-то люди поблагоразумнее кончают тем, что, замечая это, отвращаются от своего ремесла и бросают его при первой возможности пристроиться куда-нибудь получше. Из этого следует, что на службе остаются лишь люди бедные или недальновидные. Заточенные, впрочем, большую часть времени в морских портах, моряки редко показываются в столице и таким образом менее подвергаются разорительным искушениям больших городов. Однажды ради забавы вздумали подвести общий итог окладов русских моряков, и оказалось, что он не совсем достигает итога содержания одной роты гвардии Императрицы Екатерины. С тех пор эта разница поуменьшилась, но вовсе не потому, чтобы моряки стали богаче.

Должно также признаться, что другие кадетские корпуса в это время были устроены гораздо лучше Морского, в особенности корпус (Шляхетный) для сухопутных войск. Воспитание в нем было столь же тщательное и совершенное, насколько оно возможно в какой бы то ни было стране. Там обучали многим языкам, всем наукам, образующим ум, там занимались упражнениями, поддерживающими здоровье и телесную силу: верховой ездой и гимнастикой; домашние спектакли были допущены в виде развлечения и забавы. В подтверждение сказанного мной о большинстве молодых людей, выходивших из этих училищ, достаточно указать на то, что фельдмаршал Румянцев в одну из турецких кампаний попросил у Императрицы Екатерины нескольких офицеров для укомплектования своей армии. Она прислала ему двенадцать человек, только что выпущенных из Первого кадетского корпуса. Фельдмаршал, порасспросив их и поговорив с ними, остался ими так доволен и до того был удивлен их образованием, что написал Императрице, благодаря ее за присылку двенадцати фельдмаршалов вместо просимых им двенадцати поручиков. С тех пор эти заведения были превращены, так сказать, в казармы. Они не только не образуют фельдмаршалов, но даже и поручиков; самое большее, что из них выходят капралы и барабанщики.

31

Итак, в видах экономии родители мои были принуждены жить в Коломне. Я был, по-видимому, одарен некоторой живостью характера, вследствие которой было со мной множество всяких случайностей, к счастью не имевших для меня вредных последствий. Родители мои, разумеется, ничем не пренебрегали, ничего не щадили для моего воспитания; к несчастью, образование-то у нас не только не всякому доступно, но даже и то, которое можно получить с великими издержками, почти всегда находится в руках нескольких иностранных проходимцев, ловко умеющих уверять, что они люди с талантами, хотя всего чаще дать таковых они не способны.

Вид Исаакиевского моста и части города от Адмиралтейства до Сената

Вид Исаакиевского моста и части города от Адмиралтейства до Сената

Чтобы, не опережая событий, возвратиться к моему детству, скажу, что, когда я явился на свет, прекрасная система Жан-Жака Руссо, многие правила которой были заимствованы у дикарей, еще не была известна в России, и матери не считали себя обязанными вопреки естественным или каким-либо другим затруднениям кормить своих детей собственной грудью. Было в обыкновении брать в дом кормилицу. То же сделали и мои родители, и я был настолько счастлив, что женщина, которой меня вверили, была одарена не только всеми качествами, требуемыми от хорошей кормилицы, как-то: молодостью,

32

здоровьем, обилием молока, ровностью расположения духа, добротой и кротостью характера, но принадлежала к семейству выше того класса, к которому, по-видимому, была причислена. Брат ее, воспитанный в Морском кадетском корпусе, куда принимаются лишь дворяне, достиг постепенно чина вице-адмирала за свою службу и звания сенатора за свою дряхлость.

Ибо, говоря беспристрастно, если во Франции со времени представительного правления воображают, что нашли новый способ избавляться от министров ни на что не пригодных, засаживая их в палату пэров, то гораздо ранее этого в России людей бесполезных сажали в Сенат. Если во Франции этим способом подкрепляют оппозицию, с которой стараются бороться, и если правительство само создает себе затруднения с таким тщанием и великими издержками, — то в России действовали разумнее.

Когда я был в руках кормилицы, со мной, вероятно, случалось все то же, что и со всеми детьми — и царей, и простолюдинов, — множество разных разностей, о которых говорить не стоит. Однако же это появление человека на свет дало место одной из величайших идеологических нелепостей, когда-либо заявленных разумом человеческим, которая ослепила стольких философов и законодателей, служила и служит еще основой систем правительств и многих конституций, говорю о народной пословице: все люди родятся равные. Да, без сомнения, равные тем, что все они родятся бессильные телом и слабые умом; тем, что почти все подвержены одинаковым страданиям и смерти, — но единственно только в этом и заключается это равенство.

Если принять на самом деле это равенство за основу конституции, таковые, без сомнения, могли бы быть применены к несовершенству человеческой природы лучше тех, которые основаны на равенстве химерическом. Но, предполагая даже, что все люди родятся равными перед законом, который, так сказать, создан, напротив, на то, чтобы поддерживать неравенство сословий, надобно было бы еще изъять из него тех, которые родятся в странах, не имеющих законов, а таковых было бы девять десятых на всем земном шаре. Другие, оказавшиеся равными перед дурными законами, которые таковыми бывают в большинстве случаев, не особенно бы от того выиграли.

Итак, бессилие и слабоумие при рождении и смерть в конце — суть три пункта равенства действительного, общего всем людям, которые уже впоследствии различествуют между собой во всем прочем, — чертами лица, ростом, цветом кожи, здоровьем, довольством, склонностями, дарованиями и проч., и проч. Оказывается, что это равенство

33

перед законом не что иное, как одно из тысячи условий, связанных не с появлением человека на свет, но с искусственным и общественным положением человека. Действительно, что сказали бы о естествоиспытателе, который доказывал бы, что все деревья равны, потому что у них есть некоторые общие свойства, как, например, давать росток, прозябать, покрываться зелеными листьями и оканчивать гниением; потому что они в равной степени подвержены действию солнца, которое их холит, согревает, а иногда пожигает и уничтожает, — подобно тому, как люди подчинены влиянию закона. Если бы на подобных мечтаниях вздумали основывать искусство ухода за растениями, какой бы получился курс лесоводства? Без сомнения, подобный конституциям, которые хотят давать всем людям, не обращая внимания на разнообразие их натуры и способностей, и основанным единственно на их равенстве, якобы естественном.

Писали, что в самом обществе, которое есть состояние более или менее искусственное, если вы поставите пэра рядом с негоциантом, просвещенного художника — рядом с невежественным дрягилем, одним словом, людей, которых воспитание также различно, как и их сословие, то было бы тщетно всякое старание сблизить их путем идеального равенства. Напрасны были бы всякие попытки замкнуть их в один круг; их привычки, мнения, интересы, самые их предрассудки, — извлекали бы их из этого круга. Они чувствовали бы себя до такой степени не на месте друг подле друга, что все их усилия стремились бы лишь к их разобщению. Это мнимое равенство между людьми, не имеющими ни одинакового ума, ни одинаковых понятий, ни даже одинакового языка, основывается, следовательно, на заблуждениях, имевших в большинстве случаев дурные последствия. Примеры подобной несовместимости особенно часты во Франции, где злоупотребляют этим химерическим равенством. Не упоминая о всех гибельных последствиях, испытанных нацией, избравшею слово “равенство” своим лозунгом и призывным кличем, я приведу несколько примеров в подтверждение сказанного мной, чтобы доказать, что это выражение, столь часто употребляемое, существует лишь на устах тех, которые его беспрестанно повторяют, но отнюдь не в их чувствах.

В обществе брачные союзы при неравенстве сословий, например, менее ли порицаются у этой нации, нежели у других? Вопреки всем усилиям остроумнейших водевилистов ввести в моду неравные браки, на них постоянно смотрят как на нестерпимое неприличие. Женится ли человек известного круга на актрисе или на женщине ниже своего сословия, как бы она ни была хороша собой, хорошо воспитана,

34

добродетельна, умна и безукоризненного поведения, ее никогда не примут в то общество, к которому принадлежит ее муж. Женщины, к какому бы званию они ни принадлежали, с величайшим отвращением избегают соприкосновения с женщинами, которых почитают ниже себя. Сами актрисы, столь нетерпимые женщинами светскими, точно также относятся и друг к дружке; между Французским театром и бульварными “канатными плясунами” расстояние измеряется немалым чванством и пренебрежением.

Когда я жил на моей даче в Со (близ Парижа), — в этом крае балов и веселья, — я спросил однажды у тамошней швейки, так ли они здесь веселятся зимой, как и летом? “Да, сударь, — отвечала она, — у нас бывают балы по подписке, на которых мы очень веселимся”. “Мои камердинер бывает на них, кажется?” — ответил я ей. “Это невозможно, сударь, мы лакеев к себе не допускаем”.

Однажды, когда я беседовал с графом С**, пэром Франции, литератором, умеренным философом и человеком самого кроткого права, он сказал мне, перечисляя выгоды равенства: “Дело в том, что если вы обидите лавочника или простолюдина, то вы не можете отказаться от дуэли с ним”. “А еще то лучше, — отвечал я — что если извозчик обрызгает меня грязью, и я ему скажу что-нибудь нелюбезное, то мне для его удовлетворения придется идти на кулачки”. Таковы прекрасные плоды этого равенства!

Читатели, вероятно, помнят случай с Морицем Саксонским, когда в Лондоне он толкнул мусорщика. Последний тотчас же засучил рукава и хотел с ним боксировать, но необыкновенная сила маршала дала ему возможность схватить этого честолюбца за ворот и бросить его стремглав в телегу, наполненную нечистотами, на глазах зрителей, собравшихся, чтобы присутствовать при битве на кулаках. Они поспешили вытащить мусорщика из его стихии, без чего он задохся бы, благодаря удовлетворению, доставленному по принципу равенства. Но приключение было бы менее забавно для всякого другого человека, рука которого не была бы, как у Морица Саксонского, в десять раз сильнее руки его противника

Вот чем закончился мой разговор с вышеупомянутым пэром Франции. Не успел граф С** прекратить свои похвалы равенству, как речь зашла о литературе и в особенности об одном сочинении, недавно вышедшем в свет. Я спросил у графа, известно ли оно ему? — “Еще бы, — отвечал он с несколько брезгливой гримасой, — но я его еще не читал. Оно написано одним молодым человеком, который прислал мне экземпляр с приложением записки, между нами сказать, немножко

35

легкомысленной, в которой он обращается ко мне, как писатель к писателю, забывая, что мне семьдесят лет, что я пэр Франции, что я занимал первые чины при дворе и первые должности в дипломатии. Этот господин изволит обращаться со мной, сказать но правде, с возмутительной фамильярностью”.

Тогда я подумал, не говоря ему этого, однако же: “Так вот как вам дорого это равенство, когда оно затрагивает ваше самолюбие!” Дело в том, что его понимает всякий по-своему, но, в большинстве случаев, под этим словом скрывается желание соблюсти личный интерес — чувство всем людям свойственное. Французское равенство состоит также в том, что каждый хочет сесть тотчас же по приходе в комнату, в которой принят, и в присутствии кого бы то ни было: чем почетнее тот, при ком принят вошедший, тем последний наглее и тем скорей хочет пользоваться своим правом равенства и развалиться на стуле. Вследствие этого нынешние французы не только не учтивы, но даже не дают и вам времени самим быть учтивыми с ними, ибо они уже сидят прежде, нежели вы успеете пригласить их садиться.

Во Франции, по принципу равенства, барыни провинциальных городов: жены префектов, мэров, нотариусов и друг<ие> не хотят ни видеться, ни знаться с женами гарнизонных капитанов и отдают визиты только тем, которые им особенно отрекомендованы.

Одна из моих кухарок, долго оставаясь без места, была принуждена принять предложенное ей у портного; но она не хотела, чтобы знали, что она служит в кухарках у портного, хотя находила это место выгодным во всех отношениях.

В клуб артистов не хотят допускать ремесленников, как бы искусны они ни были, ни даже маклеров, но всякое лицо, выше их по своему положению, принимают с распростертыми объятиями, хотя оно с артистами ничего общего не имеет. То же самое и в других клубах.

Таким образом, это равенство понимается на разные лады и принимает всякого рода оттенки, смотря по вкусу каждого. Худо то, что большинство людей разумеют под этим словом лишь уравнение сословий и употребляют его как личину их честолюбия и личной выгоды. К несчастью, существует слишком много примеров тому, что это магическое слово служило к изгнанию из общества не только вежливости и единодушия, но и совести, и честности, и всего прочего, заменяя их гордостью, дерзостью, презрением и постыдным торгашеством — чувствами, давшими место скрытности, коварству, плутне, а при случае — насилию, жестокостям и душегубствам, которые бывали последствиями этих чувств.

36

Равенство лишь в смерти и в невежестве, которое есть потемки души. Для людей здравомыслящих оно — перед законом, да и то с заметным отличием в формах. Что же касается до природы, то в ней не отыщется ни двух стебельков травы, ни двух ржаных зерен, ни двух песчинок, которые были бы равны. Равенство существует там, где правосудие оказывается одинаково всем подданным, без изъятия кого-либо. Это гораздо проще, яснее и удобопонятнее того сумбура, которым затемнили это слово. Защищать слабых против сильных, малых — против больших, в особенности же честных людей — против мошенников, — вот в чем истинное равенство!

В природе вообще равенство проявляется во мраке и во тьме; разгоните то и другое и вы тотчас же будете различать предметы, их разности и неравенства. В обществах политических равенство существовало всегда у народов варварских, у которых предводитель — все, если он полновластен, а остальные — ничто, и вследствие этого все были равны.

Итак, выражаясь кратко, можно сказать, что равенство находится в обратной пропорции к нашему развитию и нашей жизни: при рождении, в состоянии рабства и при смерти, которая есть совершеннейшая эмблема равенства и истинная ее область.

Надобно, однако же, отдать справедливость причудливости ума человеческого. Если, несмотря на лживость этих идей, их приняли за основание конституций, оказавшихся пригодными для некоторых наций, это было потому, что они нашли средства извлечь из таковых пользу, заставить их служить к своему возвышению, благосостоянию, к своей славе. Мне кажется, что причина этого счастливого результата в хорошей естественной организации этих людей, умевшей победить недостаток принципа, на основании которого ими управляли. Но следует ли из этого, чтобы его можно было применить ко всем народам, которые не все одинаково одарены столь счастливыми природными свойствами? Впрочем, что касается до благоденствия и величия народов вообще, то постараюсь доказать в другом месте, что их восходящее движение, единожды начатое, не может уже быть ни приостановлено, ни отвращено, ни изменено.

Возвращаясь к детству человека вообще, скажу, что его характеризуют гораздо вернее и осязаемее, нежели равенство — недуги, часто весьма гибельные, которые нападают на младенца, а именно: колотья, страдания при прорезывании зубов, сопровождаемые судорогами, пресекающими жизнь, едва начатую. Корь, оспа, разного рода сыпные и наследственные болезни дополняют этот список бедствий человеческих.

37

Из всех бичей, страшнейшим признана была в то время в России оспа. Оспопрививание, которое Императрица Екатерина II желала ввести, подав пример на себе самой и на наследнике, еще не произвело полного своего действия и не было общепринято; тому противодействовали старинные предрассудки. Многие были, по-видимому, убеждены, что натуральная оспа, при благоприятном исходе, — болезнь спасительная, очищающая кровь и уничтожающая зародыши многих других недугов. Эти люди в подтверждение своего мнения говорят, что они замечали, будто бы имеющие прививную оспу не пользуются столь крепким здоровьем. Но лечение оспы, даже натуральной, было тогда плохое благодаря невежеству докторов. Вместо лекарств прохлаждающих, признанных впоследствии полезными, многие из них находили необходимым давать средства возбудительные. И действительно заметили, что большая часть детей из простонародья, чаще подверженных влиянию воздуха и реже заботам врачей, спасались от смерти, а дети семейств более достаточных почти всегда делались ее жертвами.

Один из моих старших братьев заболел оспой, и вскоре она перешла на всех других. Нас было четверо, я — третий. Два старшие брата умерли; последний, бывший еще в колыбели, уцелел, благодаря младенческому своему возрасту, а я находился в таком отчаянном положении, что, заказывая гробы для моих братьев, намеревались заказать уже и третий для меня. Это была оспа “сливная”, и мы были ею покрыты, как угольно-черной корой. В этом положении мне дали св. Причастие и, так как вскоре после того началось нагноение, то решили, что я спасен, и спасение мое приписали св. Дарам. Но это не воспрепятствовало болезни оставить неизгладимые следы своего свирепства. Так как я не помню, во всяком случае, каков я был до этой перемены, то и сетования мои об утрате неизвестной красоты никогда не были особенно велики. Знаю, что в верхней части головы у меня было большое сходство с матушкой. По телосложению вообще я был в отца: худощавый, подвижный и среднего роста.

Матушка была женщина здравомыслящая и рассудительная и, как природная саксонка, передала мне, как я думаю, тот, свойственный этому племени, дух независимости, который я навсегда в себе сохранил.

Однако же чудесное мое исцеление наделало шуму между старыми бабами и женской прислугой в нашем доме, а затем и у соседей. Они принялись за составление моего гороскопа, прибирая и особенно

38

знаменательные для них признаки, имевшие отношение ко дню моего рождения, — гадание, которым прилежно занимаются няньки во всех странах вообще, а в невежественных и суеверных — в особенности.

Всего прежде они заметили, что я родился 27 июня — в день Полтавской битвы, что уже само по себе было добрым знаком; потом, что моя кормилица была благородная, как я уже выше говорил; наконец, что я был спасен чудом. Все это было к добру и возвещало, что Провидение приложило обо мне некоторую заботу и распределило все это таким порядком ввиду какой-то особенной цели и к моему благополучию. К стыду моему, я должен сознаться, что, вследствие часто повторяемых россказней об этом гороскопе, я им был очень польщен. Впоследствии я мог убедиться многими примерами, что ни кормилицы, ни чудеса не имеют влияния на судьбу людей и что в некоторых странах достоинства и дарования, результаты счастливой организации и образования, часто остаются зарытыми в землю, без случая выбраться на свет и без полезного применения к делу. Это убеждение, может быть, не согласно с мнением нянюшек, наставниц, наставников и даже министров и некоторых других лиц. Тем не менее опыт изо дня в день убедил меня в этой истине и с этим убеждением я буду продолжать рассказ о том, что я видел и, по моему мнению, знал во все продолжение моей жизни.

39

ГЛАВА III

Императрица Екатерина Великая, качества ее. — В каком состоянии она нашла Россию и как подготовлялась к царствованию. — Золотой век России. — Отсутствие узаконений политических, реформы и веротерпимость. — Поднятие чести народной. — Сподвижники Екатерины. — Памятник Петру I. — Администрация. — Двор Екатерины, отношения ее к иностранцам. — Перечень деяний

Человек, могущий делать все, даже не будучи гением, может делать добро, когда того захочет и сумеет это сделать. Это добро, без сомнения, непрочно, потому что оно зависит от бренной жизни человека, но тем не менее оно существенно при его жизни.

Люди гениальные редки, и Екатерина II, столь справедливо прозванная Великой, была для России одним из подобных исключительных людей.

Если этой государыне не отдали заслуженной справедливости, то это доказывает только изобилие умов поверхностных. Самая существенная ей похвала — в ее деяниях и в свидетельствовании о них в одинаковой степени русских и просвещенных людей чужих стран. Между иноземцами, поклонниками Екатерины, были знаменитейшие, великие короли, мужи государственные и талантливейшие писатели ее времени. Между первыми находим Фридриха Великого, Иосифа II, Густава III; между вторыми — принца де-Линь, Фокса; графов Сегюра, Шуазеля18, Вольтера, Дидро; дипломатов Кобенцеля и Стадиона австрийских19; Штединга посланника шведского; лордов Геллена и Витворта английских, наконец, ее министров, полководцев, всех, имевших счастье быть приближенными к ее особе и разделять тот восторг, который она так хорошо умела внушать. Знаменитые вожди, Румянцев и Суворов, всегда питали к ней чувства величайшего восхищения и глубочайшей преданности до такой степени, что при известии о ее кончине первый, зная участь, ожидавшую его родину, был сражен апоплексическим ударом, от которого и не излечился20, а второй немедленно оставил службу и удалился в свое поместье21.

Те же люди, напротив, которые или не знали Екатерины, или не были способны понимать ее, или были воодушевлены наветами людей

40

бессовестных, другие, из зависти к ее величию, отнесшиеся по меньшей мере равнодушно к ее памяти — злословили ее, несмотря на все добро ею содеянное народу и состоявшее в том, что она первая ввела в России правительство европейское, пробудила в народе чувства похвальные и подготовила его таким образом к восприятию истинной цивилизации. Царствование в особенности достопамятное тем, что оно предупредило зло исторжением скипетра из рук неумелых и принесло империи многие выгоды. Никогда в России не бывало столь великих военачальников на суше и на море; столь искусных министров и дипломатов; столь сведущих в истинных выгодах страны мужей государственных; столь замечательных и отличных писателей и ученых.

Тому, кто видел вблизи приснопамятное царствование этой великой государыни, невозможно без глубокого негодования слышать все клеветы, которые о ней распускают. Это чувство еще усиливается при виде того, что прибылью от своего злословия спекулируют не только презренные памфлетисты и пасквилянты обоего пола, но что писатели серьезные, мнимые добросовестные философы повторяют с преувеличениями те же бредни, чтобы щегольнуть своим красноречием будучи, без сомнения, обмануты сочинениями первых или не умея почерпнуть сведения из лучших источников. Впрочем, политические заблуждения, оскорбления и клеветы ничего не доказывают.

Доныне никто не дерзнул воздать Екатерине достойную хвалу, потому что страх, внушаемый ее сыном и преемником Павлом I, удерживает тех, которые желали бы оправдать ее память от всех пошлых, беспрерывно расточаемых обвинений. Но придет время, когда непреоборимая сила правды отмстит за все клеветы.

Всегда победительница всех врагов своего народа, Екатерина будет предметом признательности русских и удивления Европы. Она среди варварства обнаружила тот гений, которым блистали величайшие государи в самые цветущие эпохи цивилизации. Она выказала тем более величия, что вместо поддержания или злоупотребления власти произвола начала испытывать все способы к владычеству законов.

Никогда не восходила на престол женщина столь совершенная. Она совмещала в себе все качества, могущие делать честь государю. Ее доброта, ее гений — превосходили все, до той поры виданное. Правление ее было столь же правосудно, сколь кротко. Политика ее была слишком возвышена, чтобы она не видела тех выгод, которые могли принести народу установления, оказавшиеся необходимыми для извлечения

41

Императрица Екатерина II

Императрица Екатерина II

42

его из невежества и варварства, поддержанию которых в народе способствовали недостаток воспитания и образования.

Она нашла в России слишком отсталые или дикие обычаи, слишком грубые нравы, в большинстве слишком мало развитые умственные способности, мало возвышенные и слишком разнородные понятия вследствие разнообразия натур; нравственные свойства вообще мало изощренные путем суждения и сравнения, понятия о приличии слишком смутные. Видя все это, Екатерина не могла не сознать необходимости употребить все животворное влияние своего гения, облеченного великой властью, чтобы оплодотворить те зачатки, которые варварство еще не подавило окончательно.

Она задалась мыслию прославить свое царствование, придать блеск своему могуществу и быть, насколько оно возможно, благодетельницею народа. Поэтому она сделала для него все, чего только требуют нужды общие, независимо от просвещения и характера народов; все, что полезно во всех странах и доступно понятию всех.

Природа, всегда так скупо создающая людей гениальных, очень щедра в создании людей посредственных. Те из них, которые родятся в высоких сферах, окруженные людьми, приспособленными к раболепству, те не могут приобрести возвышенных душевных качеств, требуемых их высоким положением. Отчужденные от причин внешних, способствующих развитию дарований и, получая воспитание, приноровленное исключительно к их состоянию, имеют ли они возможность приобрести необходимые познания.

Екатерина II по натуре своей была избавлена от этих недостатков и вступила на престол при лучших условиях. Рожденная с исключительной организацией и воспитанная в Германии, она принесла оттуда здравые и либеральные идеи политические, до того времени неведомые при русском Дворе. Сделавшись супругой наследника престола Империи, она имела благоразумие в течение последних лет царствования Елизаветы посвящать все досужие минуты, предоставляемые ей этикетом, размышлениям об истории, политике, законодательстве и словесности вообще.

Так подготовлено было достопамятное царствование этой государыни. Она основала счастье своих подданных на узаконениях для них совершенно новых. Принимая в своих узаконениях меры, превышавшие степень просвещения ее подданных, Екатерина пожелала изменить нравы, начертывая законы, кротость которых должна была влиять на чувства, понятия, мнения, привычки, а следовательно, и на характер ее подданных. Это был золотой век России. В Петербурге

43

были также свободны, как в Лондоне, а веселились не менее того, как веселятся в Париже. Здесь можно было пользоваться всеми удовольствиями, которые суть плоды цивилизации, с той же легкостью, но и с меньшими издержками, нежели в каком-либо другом государстве. Полиция была ни обременительна для государства, ни стеснительна для жителей; она была соразмерна скромным требованиям к поддержанию порядка между людьми послушными и мало испорченными нравственно. Шпионство, жандармерия и целая орава чиновников, в одинаковой степени разорительная и унизительная, — легионы бессовестных паразитов были неведомы во времена Екатерины22. Военных застав у каждых городских ворот не существовало, равно и паспортов, являемых и проверяемых при каждой перемене места жительства. Каждый уезжал и приезжал как и куда хотел, и никто не думал ни дезертировать, ни убегать, как это случается там, где свобода стеснена этими тщетными предосторожностями, которые связывают честных людей и всегда отстраняются людьми злонамеренными.

Екатерина очень хорошо знала неистощимые материальные средства своей Империи, но она ведала также, что они в сущности — сила недвижная, которая не может служить основой могущества государства; что ей необходимо содействие силы нравственной, которая сама по себе заключается в развитии разума и в его применении к делам общественным. Поэтому она прежде всего занялась пробуждением народа от его апатического оцепенения, в которое его погрузило рабство. Она обладала редким даром выбирать людей. Она призвала к содействию ей все, что было наиболее просвещенного в России, и тогда увидели, как в ее столицу стеклись отличнейшие и знаменитейшие европейские таланты во всех родах. Поощряемые ее примером, они, каждый со своей стороны, способствовали рассеянию мрака, которым была покрыта страна, и, благодаря ее усилиям, мало-помалу его заменило истинное просвещение.

Чтобы дать понятие о настроении духа, ее оживлявшего, приводим ответ государыни Дидро, который сказал ей: “Я нашел душу свободного человека в стране, называемой страной рабов, и душу раба в стране, называемой страной людей свободных”. Императрица отвечала: “До сих пор я еще не слыхала от вас ничего, что было бы мне столь приятно”. Взаимно искренние эти слова свидетельствуют о тех счастливых условиях, в которые был тогда поставлен народ русский. Поэтому-то взоры всего света и были обращены на это яркое светило севера. Удивлялись, видя, как этот железный скипетр в ее руках сделался легок и гибок.

44

Первый предмет, которым она была поражена — это полнейшее отсутствие узаконений политических. Она пожелала даровать их России, дабы они, знакомя царство с таинствами форм избирательных, могли впоследствии дать возможность существования представительства народного, и государыня собственноручно начертала наказ23, который должен был служить им основой.

Она разделила империю на многие великие губернии24, управление которыми вверено было лицам, облеченным весьма обширной властью, но всегда ограниченной данными им инструкциями. Создавая, таким образом, этого рода федерацию, сосредоточивавшуюся в правительстве центральном, она обрела единственный способ к хорошему управлению этой обширной империей.

Хорошо понимая, что возвышение достоинства человеческого придает величие государствам, она распространила преимущества, предоставленные русскому дворянству ее предшественником Петром III, которому она в былое время содействовала при этом благодатном распоряжении25.

Градскими узаконениями (“городовым положением”)26 она даровала права купцам и мещанам.

Заботясь, таким образом, о будущем, она не упускала из виду настоящего и ознаменовала свое царствование уничтожением варварских наказаний, каковы: пытка, отобрание имений и т. п. Она оставила во всей неприкосновенности отмену смертной казни согласно прежнему указу Императрицы Елизаветы, всенародно объявила веротерпимость и, что еще того важнее, умела ее поддерживать.

Хотя необходимость веротерпимости вообще признана в наше время, но в ту эпоху она на самом деле существовала лишь в Америке. Во Франции жгли иногда еретиков; протестантская Англия отстраняла католиков от некоторых должностей. Испания поддерживала инквизицию, а у других народов терпима была лишь владычествующая религия. Екатерина поняла веротерпимость лучше, нежели который-либо из ее современников, за исключением короля-философа Фридриха II. Екатерина разрешила полную свободу совести и богослужения людям каких бы то ни было сект или религиозных убеждений и для лучшего обеспечения этой свободы отделила духовную власть от светской. Дела первой предоставлены были ведению Синода и духовенство было совершенно изъято от соучастия при разбирательстве дел гражданских.

Веротерпимость между многими другими выгодами дает еще ту, что, предоставляя свободное поле новым сектам, она может, так сказать,

45

служить термометром для суждения о прогрессивных или обратных движениях народного духа. Каждый раз, когда эти новые секты стремятся к упрощению религиозного верования, — это возвещает прогресс; когда же они, напротив, обременяют богослужение суеверными и нелепыми церемониями, то непременно доказывают тем движение умов вспять. Единственное неудобство, являющееся иногда следствием веротерпимости, бывает в тех случаях, когда она облегчает смешение племен высших с низшими. Но она же путем скрещивания может способствовать их улучшению. Впрочем, подобные случаи очень редки и они, до известной степени, могут быть обусловлены особыми правилами.

Хотя в эпоху, в которую я пишу мои записки, веротерпимость допущена почти повсеместно, но еще не согласились ни в точном определении смысла этого слова, ни в поддержании принципа.

В Англии религиозные гонения вызвали появление секты прогрессивной, и если бы Карл I умел быть прозорливее и воспользоваться ею, он действовал бы совершенно иначе и удержался бы на престоле.

Снятие крестов с церквей, насилия над теми, которые не снимают шапок перед процессиями, до них не касающимися, препятствия к погребению актеров и к смешанным бракам — это ли веротерпимость?

При мыслях о всех этих жестокостях и дикостях, о совершавшихся несправедливостях и глупостях, о стыде ума человеческого при религиозных диспутах в просвещеннейших странах Европы, нельзя достаточно и по достоинству оценить государыню, умевшую системой мудрого и либерального правительства миновать такое множество камней преткновения и способствовать счастью и безопасности своих подданных.

Прошу сравнить дух терпимости и успехи просвещения времен Екатерины с тем их положением, до которого они ныне доведены мерами стеснительными и отсталыми. Это истинный возврат недуга, грубейший и постыднейший, а возврат болезни всегда опаснее первичного заболевания.

При всем своем уважении к свободе совести Екатерина, заметив неудобство существования великого множества обителей и пожертвованных им недвижимых имений, в соразмерности суеверия народного упразднила многие монастыри27.

Всегда доискивались с точностью определить различные образы правления, ставя каждое из них в особые условия существования. Дело однако же в том, что для бытия народов существует лишь одно необходимое условие — именно то, чтобы правительство сообразовалось

46

с натурой людей им управляемых. Что же касается до сделанных определений, они все доныне основаны на гипотезах или произвольны, и одни лживее других. Во всех странах вообще и в каждой в особенности существуют честь и добродетели, равно как и люди достаточно малодушные, чтобы не уметь переносить бедствия и даже благополучия своего существования. Но ни одно из этих свойств не образует основы, не слагает принципов какого-либо правительства. Люди обязаны сплачиваться в общества по бесчисленному множеству различных причин, потому что в их натуре и в их потребностях жить в обществе, взаимно помогать и покровительствовать друг другу, за исключением случаев потребности по временам терзать и гнать друг друга. Но однажды собравшись в одно общество, люди подчиняются превратностям событий и последствиям заблуждений их ума или правильности их суждений. Они держатся вкупе как умеют. Одни организуются более или менее хорошо, другие и вовсе не организуются, а общество однако же всегда идет вперед. Еще не бывало примера, чтобы два какие-либо народа при их объединении в общество и при их формировании следовали по одному и тому же пути. Но до тех пор, покуда нация не дала себе или не получила правительства, наиболее соответствующего натуре людей, ее составляющих, она находится в ложном положении, тревожится и волнуется, покуда, наконец, не найдет условий, необходимых для своего спокойствия.

Императрица Екатерина, в благородных усилиях своих настойчивая, сознала необходимость поднять на возможно высокую степень чувство чести народной. Она не ограничилась ограждением от посягательств на личность и от всякого унижения самолюбия людей — она пожелала еще по правам их вознести на высоту других народов, научить их самоуважению, внушить им также ту гордость души, которая есть источник достоинства человека и достоинства государств.

Получившие образование элементарное даже и те могут заметить, что у каждой науки, у каждой отрасли познаний человеческих есть единственная основа — сведение элементарное и первоначальное, ведущее ко всем другим. Это сведение в науках то же, что зародыш в произведениях природы, заключающий в себе все основные части, необходимые для развития и образования органических тел. Науки самые элементарные являют то же свойство. Для примера возьмем арифметику: находим, что основа ее — единица, что она есть познание первоначальное, элемент, необходимый этой науке. Отнимите эту единицу и вы разрушите всю науку, потому что другие цифры составлены из единиц или частей единицы, без которых арифметика

47

была бы обращена в ничто. То же самое и с геометрией. В этой науке точка ведет ко всему остальному; надобно исходить от точки, чтобы достигнуть до познания этой науки, объемлющей землю и небеса. Смотрите на точку вместе с древними геометрами как на часть линии или, согласно новейшему определению, как на оконечность линии, во всяком случае необходимо, чтобы она существовала, ибо линия без оконечностей быть не может, как не может быть ни поверхностей без линий, ни тел без поверхностей. Отвергните точку и вы уничтожите всю геометрию. Самый круг, который есть искривленная линия, не мог бы существовать без центра, который есть точка. Это же самое применимо и ко всем прочим наукам. Ньютон на едином открытии силы притяжения основал астрономию, ознакомил с системой мира и объяснил движение небесных тел. Наука управлять людьми, быть может, труднейшая из всех наук, может ли она одна быть изъятием из этого общего закона, и единственная из всех — могла ли бы она существовать без основы? Основа, единица, росток, точка — и даже истинная точка опоры этой науки есть личная свобода. Отнимите эту основу, и наука политики исчезнет. Самим животным природа даровала эту свободу, без которой они не могли бы существовать. Лишите людей личной свободы, и вы поставите их ниже животных; вы уничтожите самое чувство собственности — эту главную связь обществ, этот источник силы государств; ибо какой собственностью может обладать человек, не принадлежащий себе самому, не смеющий мыслить или действовать иначе, как по воле другого, которая всего чаще противна его собственной, его интересам и его благополучию.

Что сказали бы о профессоре математики, не имеющем понятия о том, что единица и точка суть основы этой науки?

Екатерина Великая для достижения своей цели не ограничилась уважением личной свободы, но она еще и увеличила ее права, зная, что это первое основание начала силы и благополучия государства.

Оградив этими мерами спокойствие внутреннее, она перенесла свое внимание на положение военных сил, охраняющих его со стороны внешней. Но дабы эта охрана была действительна, необходимо армии быть святилищем чести. И в силу таких соображений она достигла того, что возбудила это сознание в высочайшей степени. В ее время ни один офицер не мог бы перенести обиды, будучи обойден производством, при котором произвол, взяв верх над старшинством, благоволит всего чаще лишь низости и интриге. Чувства деликатности были до того утончены, что одного опасения навлечь на себя неудовольствие

48

государыни было достаточно, чтобы довести человека до отчаянияI.

Генерал Воронов, бывший начальником ревельского порта, мне хорошо знакомый, был поражен апоплексическим ударом при одной мысли, что не угодил Екатерине II, и от того умер28. Поэтому-то государыня и говорила: “Я хвалю вслух, а журю втихомолку”. Младший мой брат, камер-юнкер, приехал однажды очень поздно вместо назначенного служебного часа, и она не преминула сделать ему выговор, но сделала его под видом похвалы нашему отцу: “В течение пятидесяти лет, — сказала она, — он всегда исполнял свои обязанности с величайшей точностью и тем оказал знатные услуги своей родине. Как было бы досадно, если бы дети его не следовали столь прекрасному примеру”. Присутствовавшие при этом разговоре, но не слыхавшие ее слов, вообразили, что брат мой на высоте Фаворы, тогда как он никогда не бывал ни в таком смущении, ни в таком горе, как в эту минуту, даже когда впоследствии Павел I в запальчивости разжаловал его, сослал, лишил камергерского ключа и подверг его надзору в деревне, во все продолжение своего царствования. И все эти немилости были ему возмездием за поступки похвальные.

В отношении принца Нассау29 после потерянного им сражения Императрица Екатерина поступила, как Император Марцелл обошелся со своими воинами, когда они после поражения при Диррахиуме сами явились, отдавая себя на муки и наказания, а он более утешал, нежели укорял их.

Что же касается до повышений в чине не в очередь, то Екатерина слишком хорошо знала бедственные последствия, порождаемые ими, как в отношении нравственном, так и относительно происков и недостойных протекций. В начале ее царствования отец мой, по наветам своих врагов, подвергся опале30. По старшинству производства он стоял выше прочих офицеров, которым Императрице угодно было пожаловать чины. Она приказала доложить ей список моряков, несколько раз его пересмотрела и сказала: “Этот Чичагов — тут, у меня под ногами...” Но она отказалась от подписи производства, не желая нарушить прав того человека, на которого, по ее мнению, имела повод досадовать.

Когда генерал (аншеф) Суворов, путем своих удивительных воинских подвигов достиг, наконец, звания фельдмаршала, она сказала генералам, старейшим его по службе и не повышенным в чинах одновременно с ним: “Что делать, господа, звание фельдмаршала не всегда дается; но иной раз у вас его и насильно берут”. Это, может

49

быть, единственный пример нарушения ею прав старшинства при производстве в высшие чины, но на это никому не пришло даже и в голову сетовать: настолько заслуга и высокое дарование фельдмаршала Суворова были оценены обществом.

Систематический обход старшинства, терпимый офицерами и армией, допускает существование людей без чести и без всяких возвышенных чувств. Если люди отступились от драгоценнейшего из всех своих прав и сокровищ — от чести, если она не в безопасности от посягательства, зачем им прочее? Можно ли жить, когда уязвлена честь?

Истинное сознание чести должно быть тесно связано с причиной неизменной, вечно почтенной, равно как и с благоденствием, спасением, любовью к отечеству, народной славой; ибо все эти чувства самые прочные и долговечнейшие из всех чувств человеческих. Великий воин только тогда может заставить преклоняться пред собой, возбуждать восторг своими деяниями и поступками, когда подвиги его подъяты в защиту не его личных, но народных интересов. С падением героя, к колеснице которого люди желали приковать себя, рушится и всякое к нему чувство. А известно всем, как могут падать люди.

Честь подразделяется на истинную, ложную и местную, т. е. относительную. Первая применима повсюду, вторая — нигде не у места, а третья — и туда, и сюда.

Если производство в чины по собственному выбору было выгодно Бонапарту, знавшему почти всех своих офицеров, так как он сам служил в их рядах и сам, впрочем, был одарен великим тактом, — то правило это неприменимо ко всем.

Во Франции со времени падения Бонапарта замечательнейшие военные люди признали способ производства по выбору слишком уступчивым произволу, и маршал Гувион Сен-Сир, в бытность свою министром31, издал постановление, в силу которого наибольшая доля производств делалась по старшинству с обязательством довольно продолжительного пребывания в одном чине. У каждой из этих систем есть неизбежно свои неудобства, как и во всяких узаконениях человеческих. Однако же производство по старшинству оправдывается многими примерами. В Англии производство по выбору в высокие чины никогда не было принято, что не препятствовало англичанам торжествовать над всеми их врагами и на суше, и на море. Екатерина Великая следовала этой системе и всегда одерживала победы во всех войнах вместо тех поражений, которые случались после нее, и, в большинстве случаев, были следствием беспорядков, в которых производство по выбору имело наибольшую долю участия.

50

Честолюбие в эту эпоху приняло направление полезное и похвальное. Жаждали должностей, почестей, наград, но вместе с тем желали их и заслуживать. Граф Н. Татищев, произведенный Екатериной в чин майора гвардии, коей она сама была полковником, и пожалованный многими орденами, был впоследствии назначен начальником милиций, сформированных при Императоре Александре. Будучи доволен порядком их организации и дисциплины, Император решил пожаловать ему орден Св. Андрея Первозванного. Граф Татищев, полагая, что он такового не заслужил, обиделся этим предложением и не хотел принять ордена, но Император принудил его к тому. Я видел, когда он выходил из кабинета его Величества взбешенный и почти в слезах, говоря: “Что мне ответить, если меня спросят, за что я получил этот орден? Я не буду знать, что сказать, тогда как в других моих орденах могу всегда дать совестливый отчет”.

Я знаю много примеров подобного рода отказов со стороны генералов. Но впоследствии слишком привыкли к этого рода отличиям и орденам, по которым можно было вести счет в мирное время большим маневрам, а в военное — поражениям.

Едва ли можно указать в армии или во флоте хотя бы на один случай произвольного наказания или ареста по повелению Екатерины. К ним приговаривали одни лишь военные суды и начальники, но тотчас после ее кончины эти взыскания умножились до такой степени, что над выговорами смеялись, а офицеры даже нарочно заставляли сажать себя под арест, чтобы избавиться от парадов и учений и пользоваться лучшей пищей, против их обычного рациона.

Величие и благородство чувств Екатерины сообщались всем ее окружающим. Ее отличий домогались потому, что они были заслуженные. Отблеск ее славы и великих ее качеств отражался на приближавшихся к ней. Мирабо сказал, что природой все предусмотрено — на всякий случай, на всякое время и для всякой местности. Того же мнения была и Екатерина. Она знала, что каждая земля всегда довольно производит умов и характеров для достаточного удовлетворения ее нужд; что если великие обстоятельства внушают уважение массам, чувствами, свойственными всем вообще, то при таковых обстоятельствах никогда не бывает также недостатка и в отдельно взятых личностях; надобно только уметь их найти, образовать и применить к делу, тогда как отыскивая характеры лишь в чужих краях, губят в самом зародыше народную способность к самоусовершенствованию.

51

Мудрым применением этого правила и благодаря своему удивительному такту в выборе людей — редчайшему и драгоценнейшему дару в государях, Екатерина достигла до того, что из сынов самой страны созидала мужей государственных и искусных министров, непобедимых военачальников, столь же глубокомысленных, сколько и ловких дипломатов; наконец — ученых, достойных стоять наряду с учеными иноземцами.

Эти люди, достойные сподвижники Екатерины, при ее бессмертных и славных трудах придали живейший блеск ее царствованию и содействовали превознесению ее Империи на высоту величия и благоденствия. Они составляли ее совет, главным деятелем в котором был князь Потемкин, человек гениальный, способный задумывать и осуществлять дела великие. Граф Безбородко необыкновенной своей памятью, обширностью познаний и легкостью в работах удивлял и изумлял всех его знавших. Граф Завадовский был в одинаковой степени красноречив и умен. Соймонов и Марков отличались своим умом и сведениями. Князь Вяземский32 обладал столь глубоким знанием народного быта России и источников ее богатств, такой способностью к труду, что один мог бы заменить пятерых или шестерых нынешних министров. В его ведении находились: юстиция, внутренние дела, торговля, финансы и народное просвещение. При сотой доле нынешних расходов делали дела в тысячу раз лучше и в тысячу раз быстрееII. При его управлении правосудие не продавалось с молотка, и не томили им в судах; оно своей медлительностью не наводняло государственных тюрем, и после смерти Екатерины, как то случилось после царствования Александра, не оказалось двадцати четырех тысяч неисполненных указов.

Военные силы, соответственные населению, были соразмерны материальным средствам Империи и благодаря гению князя Потемкина были вооружены и экипированы лучше, нежели где-либо в Европе. Ибо лишь после долгих опытов, доказавших превосходство этой экипировки над прочими, он решился ее ввести в наши войска. Все его войны были увенчаны успехом, благодаря дарованиям генералов — Румянцева, Суворова, Репнина, Каменского33, непреодолимому мужеству русского солдата и энтузиазму, внушаемому государынею. Князь Репнин был вместе с тем и искусным дипломатом. Долгоруков, Ферзен, Михельсон, Миллер34 и многие другие генералы во всех войнах прославили царствование Екатерины.

Во флоте граф Алексей Орлов35, хотя и случайно назначенный, обессмертил русское оружие под Чесмой. Адмиралы: Г. Спиридов,

52

С. Мордвинов, В. Чичагов, отец автора этих записок, С. Грейг, А. Круз, Повалишин36 отличались и одерживали победы во всех морских войнах, которые были тогда ведены Россией.

Граф Панин, Салтыков, Булгаков, Философов, Штакельберг, Воронцов37, Марков и др. были дипломатами Екатерины. Они понимали и умели поддерживать народное достоинство и защищать истинные интересы империи, вверенные впоследствии рукам наемников.

Гений Потемкина царил над всеми частями русской политики, и великая государыня могла лишь радоваться его уменью содействовать ее видам.

Бессмертный Эйлер38 был призван ею в академию наук; Головин, Фус, Лексель39 были его учениками, и впоследствии сделались его товарищами. Лепехин, Озерецковский, Гурьев40 и многие другие были достойными членами и украшением этой академии. Они своими трудами способствовали обогащению ее летописей, которые были в одинаковой степени предметами исследования и уважения всей ученой Европы.

Не было недостатка в царствование Екатерины ни в писателях, ни в поэтах; таковы: Державин, Дмитриев, Фонвизин, Петров и др. Они появлялись как бы волшебством, чтобы достойным образом прославлять высокие деяния, благотворительные подвиги, черты мудрости этой героини-законодательницы и передать их отдаленнейшему потомству.

Участие, приемлемое Екатериной в успехах русской словесности, она простерла до того, что сочинила сама для своего Эрмитажа и театра несколько небольших комедий и опер, сохранившихся доныне41. Целью этих пьес была обыкновенно критика некоторых преувеличенных мод и некоторых смешных обычаев. Во время путешествия своего в Крым она раздала лицам, ее сопровождавшим, разные главы из Велизария (Мормонтеля), одну из них выбрав для себя — и, таким образом, все сочинение было переведено на русский язык.

Она очень скоро заметила недостаток обработки этого языка, который я сам очень люблю как большой патриот, но чтобы быть справедливым во всем, скажу, что он богат словами простонародными, выражениями тривиальными, но очень беден в отношении высокого или поэтического слога. Слова чувство (sentiment), удивление (admiration), гений (génie), честь (honneur), способность (faculté), впечатлительный (impressionnable); оттенки слов: храбрость (bravoure), мужество (courage), доблесть (valeur) ... vaillance (неустрашимость?) не существуют, равно как и множество

53

технических терминов по части наук, искусств и естественной историиIII. Эта скудость так велика, что академия наук, желая дать переводить естественную историю Бюффона, была вынуждена отказаться от этого намерения после первых попыток. Тогда-то Императрица решилась основать Российскую академию42 по образцу академии французской для обработки и усовершенствования языка.

Граф Никита Иванович Панин

Граф Никита Иванович Панин

Скипетр деспотов тяжелым гнетом ложится на разум человеческий, и тогда язык подвергается тому же принуждению, которое властелин налагает на всех. Язык делается льстив или скрытен; щедр на ложь и на оговорки и впадает в смешную пошлость или замыкается в преувеличенную сжатость. Ограничивается одами, хвалебными словами или бесцветными сказками. Он бывает всегда извращен той ролью, которую присужден играть пред царедворцами, цензорами, шпионами и в особенности перед невеждами. Скипетру Екатерины суждено было освободить язык от всех этих пут и открыть ему широкое

54

и раздольное поприще. Она учредила Российскую академию на основах в равной степени мудрых и либеральных. До воцарения Екатерины II управление, установленное Петром I, было соблюдаемо при Императрицах, его преемницах. Заменив суровости и жестокости Петра до известной степени кротостью, Екатерина Великая первая начала вводить полезные реформы и открыла пути к истинной цивилизации.

Но одного царствования было недостаточно в данном случае, чтобы произвести действия осязаемые, и надо было много времени для удовлетворительных последствий, особенно в такой стране как наша, где до того времени не смели ни думать, ни выражать письменно своих мыслей; где полиция наблюдает, цензура увечит и где сила начальства истребляет зародыши гения и разума. Поэтому-то в русском языке и произошло очень мало изменений. Было несколько умов трудолюбивых, но без вкуса, которые, роясь в старых книгах, пытались ввести в обращение слова старинные и давно забракованные изящным вкусом; но это были люди из разряда тех, о которых Вольтер сказал: “Вы, не умеющие думать, сочиняете (выдумываете) слова”. Малое число хороших писателей произвело малозаметное действие. Известно, впрочем, что лишь писатели первоклассные, когда они многочисленны и могут дать свободный полет своей мысли, умеют различить со вкусом и деликатностью, что следует отринуть, изменить или прибавить в языке и обработать его для изящных оборотов фраз, для драгоценных, светлых идей, которые впоследствии усваивают под влиянием их авторитета. Было в России, несомненно, несколько писателей, отличавшихся своим красноречием и дарованием поэтическим, но каким узким поприщем они должны были замкнуть свою деятельность, и что они могли, например, сказать в царствование Павла I?

В этом случае одна Екатерина ничего не могла сделать.

К числу ее прав на признательность России, а также и самых существенных прав на славу, надобно отнести все ею основанные полезные заведения: общественные житницы, больницы, сиротский и воспитательный дома, академии, публичные библиотеки, университеты, семинарии, школы, совестный, т. е. мировой, суд; воздвигнутые ею памятники и общественные здания: дворцы, храмы, банки, почты; все созданные ею города; поощренные ею мануфактуры, освобожденную торговлю, наполнившую все морские гавани кораблями всех наций. Столько услуг, благодеяний и, быть может, в особенности столь многочисленные подвиги кротости и милосердия вознаграждали

55

за отсутствие свободы и заставляли предпочитать это сладостное рабство реформам более быстрым, но преждевременным и менее обильными надежными результатами.

Во времена Екатерины вновь основанные училища и преподавание в них были доверены ученым и писателям, которых она умела привлечь в свое царство и поощряла знаками уважения и благоволения. Аббат Николь43 учредил одно весьма полезное заведение; другие немецкие профессора тоже, и из таковых училище св. Петра в Петербурге было весьма хорошее44.

Безопасность и свобода, огражденные высоким и либеральным умом Екатерины, были самым верным поощрением отличным ученым и литераторам. После ее кончины все заведения, посвященные ею воспитанию дворянства в особенности и юношества вообще, лишенные поддержки ее гения и подчиненные духу капральства, продолжали свое существование лишь затем, чтобы удовлетворять этой пагубной мании военщины — и в отношении истинного просвещения пришли в совершенный упадок.

Екатерина, желая польстить самолюбию русских и обессмертить свое собственное царствование, приказала воздвигнуть памятник Петру I45, к имени которого приобщила и свое имя. При открытии монумента она приказала поставить рядом с собой на балконе Сената коменданта Резнера (умер в 1788 г.), старца свыше ста лет, служившего при Петре. Он жил в совершенной нищете. Императрица повелела дать ему пенсию и квартиру.

Так как администрация есть не что иное, как разумное распределение действий правительства по всем органическим частям государства, то чем оно проще и чем ограниченнее число служащих, тем администрация ближе к совершенству. Чем более она согласуется с характером управляемых, со степенью их просвещения и нуждами общества, тем она будет лучше. Первое правило при этом, как и во многих других случаях, производить величайшие последствия самыми малыми средствами, и так поступала Екатерина по внутренним делам. Одного министра под именем генерал-прокурора было ей достаточно, и он заменял, по крайней мере, шестерых министров, заведующих этой отраслью государственного управления в других странах. Для иностранных дел у Екатерины был один статс-секретарь, которого было достаточно для всего до политики относившегося. На канцлера империи возложено было заведование всеми дипломатическими делами. Что касается до судов, которые по необходимости должны были существовать, находясь под управлением

56

генерал-прокурора, вместе с департаментами Сената, заведовавшими всеми судебными и гражданскими делами, — то она присоединила к ним в каждом городе учрежденные совестные суды, бывшие мировыми судами, где решалась большая часть тяжебных дел при посредничестве полюбовного соглашения. Это было весьма важным содействием к упрощению судопроизводства и к уменьшению числа тяжебных дел.

Одной из полезнейших мер для государства, давшей возможность предупреждать неурожаи и помогать населениям, страждущим от голода, было учреждение общественных житниц или хлебных магазинов, которые государыня приказала построить во всех сельских общинах. Взыскивая ежегодно с каждого земледельца весьма незначительный обязательный вклад, эти магазины чрез несколько лет были переполнены и представляли жителям неистощимый источник помощи против бедствий голода. Этой системой впоследствии пренебрегли, и до такой степени, что не только житницы не наполнились, но истощились, обратились в развалины. Дорого поплатились за это небрежение, когда наступил голод.

Екатерина никогда много не занималась костюмами и мундирами. Она была выше этих мелочей, и у нее было чем иным позаняться. Английский король, легкомысленный Георг IV, ничего не смысливший в морском деле и неспособный ценить своих великих моряков, переменил форму мундира, прославленного Нельсоном, дав морякам расшитые галунами панталоны немецких уланов и гусаров при мундирах, похожих на испанские или датские. Екатерина, хотя и женщина, никогда не потратила ни единой свободной минуты на подобные пустяки.

До восшествия своего на престол она знала, что одной из причин негодования русских на ее предшественника было приписываемое ему намерение лишить их духа народного старанием ввести немецкие нравы и одеяния. Хотя двор обыкновенно подает тон, но она сознавала, что это несвоевременно ни для статских, ни для военных. Дозволив им носить одежду своих предков, она ограничилась изменением костюма придворных дам. Она не сочла для себя обязательным придерживаться идеи Петра I, предписавшего им немецкий костюм; еще того менее не могло входить в ее виды рядить их деревенскими бабами, как это случилось после нее. Что бы сказали, если бы французский король принял для своего двора костюм нормандских поселянок? Чувство приличия, которым в столь высокой степени обладала Екатерина, и ее ум, полет которого был недосягаемо выше подобных

57

мер, побудили ее отдать предпочтение одеянию, бывшему в старину в употреблении у жен боярских. Этот наряд она умела так хорошо согласить со своими воззрениями, что кроме удовольствия, с которым он был принят русскими, он сделался одним из красивейших и изящнейших, бывших в эту эпоху в употреблении при прочих европейских дворах.

Двор Екатерины, коего она была душой, сделался одним из самых вежливых и блестящих. Если при нем не совсем была изъята лесть, обыкновенно преподносимая женщине, то льстивые речи могли быть приняты за приятные комплименты, а это было уже смягчением одного из больших недостатков.

Этот двор состоял из лучших фамилий царства и из лиц особенно замечательных по своему образованию; камергеры, камер-юнкеры, пажи были выбраны из домов знатнейших и оказавших великие услуги государству.

Если Императрица отличала отцов за то, что они были люди добродетельные, то отличала и детей затем, чтобы поощрить их быть таковыми же.

Это был рассадник, из которого она брала людей способных к разным должностям по части дипломатической или административной. Она, таким образом, близко видя их, была в состоянии судить о их способностях и склонностях. Эта благородная, драгоценная школа исчезла вместе с множеством других учреждений в этом же роде.

Приводя выше имена мужей государственных, министров и полководцев, прославивших царствование Екатерины, мы желали опровергнуть очень несправедливое, но весьма распространенное мнение, будто бы Россия поставлена в необходимость брать к себе на службу иностранцев всех наций, чтобы вверять им величайшие интересы Империи. Можно было видеть, что Екатерина умела как бы из-под земли вызывать нужных ей людей.

Но, сказать по правде, до ее царствования и даже до царствования Петра I в России никогда не было недостатка в людях отличных достоинств. У нее были свои Пожарские, Трубецкие, Филареты, Гермогены и проч., а во времена Петра в России еще были Феофан Прокопович, Остерман, Шереметев, Голицын, Меншиков, Долгоруков, Апраксин; во времена Елизаветы: Разумовский, Апраксин, Бестужев, Салтыков, Бутурлин, Ломоносов, Сумароков — и их было вполне достаточно для службы отечеству, и они доказали, что при сорокапятимиллионном народонаселении не может быть недостатка в людях при умении находить их.

58

Здесь может быть уместно привести ответ г. Бибикова, дядьки Павла I, в бытность последнего еще великим князем. Проходя однажды чрез дворцовый Эрмитаж, бывший в то же время художественной галереей Императрицы, великий князь остановился перед портретом Сюлли46 и после долгого внимательного на него взгляда сказал г. Бибикову: “Вот великий человек: ныне уже не отыщется подобных Сюлли”. Бибиков отвечал на это: “Были бы Генрихи IV, ваше высочество, отыщутся и Сюлли!”

Когда иностранцы приезжали в Россию, Екатерина принимала их с замечательной благосклонностью.

В доказательство особенного расположения Императрицы Екатерины к английскому правительству расскажу из множества других примеров следующий случай. Когда после смерти капитана Кука47 прибыли в Камчатку корабли его экспедиции, комендант Охотска принял их со всеми почестями и возможным радушием. Их снабдили всем, в чем они могли иметь нужду для своих кораблей и экипажей и сверх того одарили всякого рода провизией из предметов роскоши, как-то: чаем, кофе, сахаром, и когда начальник эскадры Клэрк, преемник капитана Кука, а затем Гор, после смерти Клэрка, обратились к г. Бему, коменданту Охотска, чтобы узнать цену доставленных им предметов, он отвечал, что ему дано повеление от Императрицы снабдить их всем бесплатно.

Капитан Кук командовал кораблем “Решимость” (Resolution), Кларк — кораблем “Открытие” (Discovery). Они пытались проникнуть на тот берег Берингова пролива, но были постоянно останавливаемы сплошными льдами на необозримом пространстве. Тэйлор, тогда мичман, спас корабль “Решимость”, первый заслышав шум от прибоя о скалы у островов Алеутских, туманом скрытых из виду. Англичане едва успели бросить якорь, чтобы избежать совершенного крушения. Этот самый Тэйлор, ныне адмирал, рассказывал мне, как они были тронуты после их прибытия в Камчатку48. Он единственный человек из участников экспедиции, оставшийся в живых.

Относительно торговли Императрица Екатерина отклонила предложение нескольких англичан, коих уполномоченным был Брэки, образовать индийскую компанию, как противную свободе торговли и правам ее подданных — торговать, где они хотят.

Итак, деяния Екатерины заключаются в следующем:

1) Учреждение комиссии для составления законов.

2) Великое разделение Империи и учреждение губерний.

3) Грамоты, дарованные дворянству, предоставлявшие им особые

59

права и, между прочими, право избирать своих предводителей.

4) Городовое положение, даровавшее права купцам и мещанству.

5) Уничтожение пыткиIV.

6) Присоединение к казне монастырских имуществ.

7) Основание Российской академии.

8) Учреждение почт и банков.

9) Построение воспитательных заведений, училищ.

10) Созидание больниц, благотворительных заведений, госпиталей, воспитательных домов.

11) Проведение каналов по разным направлениям империи.

12) Поощрение торговли, промышленности, изящных искусств и мануфактур.

13) Украшение Петербурга и Царского села.

14) Основание литейных пушечных заводов в Петрозаводске и в Лугани, т. е. на севере и на югеV.

15) Сооружение Эрмитажа и (Каменного) театра.

Наконец, почти невозможно исчислить все блага, содеянные Императрицей Екатериной для русского народа, — одним словом, она — истинная благодетельница России!

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Адмирал А. С. Шишков49 говорит в своих “Записках” (Т. 1, стр. 27), что когда Император Павел ехал в Ревель на “Эммануиле”, и противный ветер мешал выезду из Кронштадта, то “великие князья Александр и Константин Павловичи, смотря на корабли и на построенные на воде для защиты рейда две крепости, Кроншлот и Цитадель50, как на новые для них предметы, любопытствовали узнать обо всем. Они поймали молодого на фрегате мичмана и делали ему разные о том вопросы. Я подслушал однажды разговор их, и он показался мне так достопримечателен, что я сохранил его в своей памяти. Указывая на крепость, они спросили у него: “В которую из них сажают арестованных офицеров?” Мичман, удивляясь их вопросу и как бы оскорбясь им, отвечал с великой смелостью: “Что?! Офицеров сажают под караул в крепость?! Да этого никогда не бывало, и я впервые о том слышу”. Так велико было во времена Екатерины честолюбие в самых юных офицерах”.

II  Все это министерство в целом своем составе стоило государству 1500000 рублей, а когда я уехал из России в 1809, то на одно министерство было определено в бюджете 25000000 рублей. П. Ч.

60

III  Мы перевели эти слова согласно современному языку.

IV  Увлекаемый чувствами благоговения к памяти Екатерины, П. В. Чичагов несколько заблуждается. Если при Петре Великом существовали застенки и Преображенский приказ, при Анне — “недоимочный” и легионы палачей под начальством А. И. Ушакова, то и при Екатерине была Тайная экспедиция с не менее знаменитым Шешковским. Наказание кнутом, рвание ноздрей (по выражению истязуемых: нюханье щипцов) и пытки существовали и при Екатерине II, и при ее преемнике. Честь и слава уничтожения пыток в России неотъемлемо и неоспоримо принадлежит Александру I. Указ об уничтожении пыток был одним из первых его указов при восшествии на престол.

V  В Олонецкой губернии первый чугуноплавильный завод Кончезерский (в 50 верстах от Петрозаводска) был основан при Петре Великом в 1707 году; Александровский — при Екатерине II в 1774. Основателем Луганского завода (Екатеринославской губернии, Славяносербского уезда) был англичанин Гаскойн51.

61

ГЛАВА IV

Упреки, делаемые Екатерине II, и ответы на них. — Ее непобедимые войска. — Восточный вопрос. — Польша.

До сих пор мы судили об Екатерине II, этой необыкновенной женщине, как о государыне, но благодеяния, оказанные ею государству, до того очевидны для всех тех, которые не ослеплены предубеждением, что зложелательству пришлось напасть на Екатерину со стороны ее частной жизни, чтобы набросить тень на блеск ее гения.

Упреки, ей делаемые, заключаются обыкновенно в том: 1) что она произвольно вступила на Российский престол; 2) пренебрегла воспитанием своего сына и даже умышленно ожесточила его характер, дабы сделать Павла неспособным к царствованию; 3) увеличила свои владения из честолюбивых видов; 4) ее фаворитизм, по словам клеветников, был источником многих зол.

Отвечая прежде всего на первое обвинение в присвоении ею верховной власти, мы спросим обвинителей, хорошо ли они думали о качествах тех, которые имели законное право на его наследие? (Знаменитый Каррачиоли52 говорил, что русский престол ни наследственный, ни избирательный, но занимаемый). Первым был Петр III, супруг Екатерины.

Этот государь, хотя и рожденный с добрыми наклонностями, изредка проявлявшимися в его светлые минуты, со времени восшествия своего на престол погрузился в чувственные наслаждения, не говоря уже о его антинациональных стремлениях. Очевидно, что человек в этом положении был способен управлять царством не иначе, как на горе России.

Вторым претендентом на престол был сын Екатерины — Павел I, тогда малолетний. Мы видели его царствующим. Неужели те, которые обвиняют Императрицу в небрежении к его воспитанию, хотят упустить из виду человеческую организацию? Фридрих Вильгельм, король прусский, был одним из тех, которые делали все, на что способен бесчеловечный отец, что мог сделать самовластный глава, чтобы довести своего сына до отупения. Но счастливая натура молодого принца так хорошо устояла против всех усилий искусства, что создала из него великого короля, философа и завоевателя. То же

62

можно сказать и о Карле VIII, сыне Людовика XI, обреченном своим отцом на невежество, но хорошие природные свойства которого все это преодолели. Петр I и сестра его Софья — на глазах у всех русских она употребляла немало усилий, чтобы он сделался неспособным царствовать.

Итак, если самые могучие средства недостаточны, чтобы уничтожить врожденные склонности и качества, которыми от природы одарен человек, то во сколько же раз труднее и даже невозможнее дать ему те свойства, которых он лишен?

Императрица Екатерина чувствовала потребность защитить едва зарождавшуюся народную свободу и народное благосостояние от наследственности законной, угрожавшей ниспровергнуть то здание, в основу которого она, вменяя себе это в славу, положила первый камень. Она была до того несчастна в своих детищах, что сын ее от графа Григория Орлова обнаруживал, хотя и с меньшими странностями, ту же неспособность, как и ее законный сын.

Императрица Екатерина начала с того, что делала все от нее зависевшее, чтобы сын ее постигнул и усвоил своим умом все знания, необходимые государю. Не довольствуясь тем, что он был окружен образованными людьми своей страны, она пригласила Д’Аламбера, чтобы препоручить ему воспитание сына, но, несмотря на все ее убедительные просьбы, Д’Аламбер от этого постоянно отклонялся. Впоследствии она пыталась посвятить великого князя в государственные дела, приказывая ему присутствовать при ее занятиях, но увидела, наконец, что все ее попытки разбиваются в прах пред причудливым умом и характером великого князя. Из боязни раздражать его противоречием, она ограничилась тогда предоставлением ему воли, — насколько допускали обстоятельства, удовлетворять его страсти к военщине, дозволив ему сформировать несколько полков, составленных большей частью из беглых солдат, мошенников и негодяев армии. Он их одел и обучал по прусскому образцу и вместе с ними после кончины своей матери как бы завоевал империю и, так сказать, разделил ее между ними, как мы это покажем при обзоре его царствования. Затем неужели же обвинители Екатерины не хотят знать того, что в минуту падения Петра III ей не было иного выбора, как только взойти на престол или низойти в могилу? Ибо известно, что она была обречена на жертву. Ее хотели заточить пожизненно в крепость, где она, вероятно, погибла бы вскоре, если бы не согласилась взойти на престол. Петр решил жениться на другой женщине, своей фаворитке. В этом дворцовом

63

перевороте все было подготовлено и сделано в пользу Екатерины добрыми русскими патриотами без всякой надобности в ее вмешательстве. Она только рискнула собственной особой, когда мужество ее оказалось необходимым для окончательной развязки начатого дела. Вместе с тем верно, что она не желала столь внезапной кончины своего супруга...

Император Пётр III

Император Пётр III

Иностранцы, не имеющие понятия о благоденствии, которым наслаждались русские в течение тридцатичетырехлетнего царствования Екатерины, только одни и могут быть более поражены мнимым злом присвоения власти, нежели существенными благами для России, которые были его последствиями.

Затем ее упрекают в ненасытимой страсти к увеличению своих владений, бывшей причиной многих войн. Упрек, который всегда легко сделать по совершении факта, особенно со стороны не умеющих ни поставить себя на место порицаемых ими, ни обсудить по

64

достоинству обстоятельств, повлекших за собой эти события. Разве мы не слышим, как англичане обвиняют Питта53, величайшего из их министров, за последствия стеснительного положения, в которое была поставлена их страна после столь долгой войны с Францией или, скорее, с честолюбием Бонапарта? Однако же кто может отрицать, что Англия во время своей долгой и великой борьбы не обнаружила своих неистощимых средств, не напрягла самых великодушных и мужественных усилий, чтобы противоборствовать целой Европе, против нее ополчившейся и направляемой рукой одного из величайших завоевателей, и это противоборство было спасением той же Европе.

Кто умеет вознести свою страну на высоту могущества и славы, тот не может подлежать легкой критике и еще того менее подвергаться личной ответственности. То же должно сказать и об Императрице Екатерине: она возвысила свой народ до той степени, до которой он только был способен быть вознесенным. Она одна из всех российских государей умела усвоить политику дальновидную и поддерживала ее во все продолжение своего царствования. Она победоносно боролась со всем, что противилось ее движению вперед; с малочисленными войсками побеждала армии бесчисленные, и с самыми малыми средствами достигала величайших последствий. Эту тайну она унесла с собой в могилу. Ибо мы видели после того, как многочисленные армии переходили от одного поражения к другому, как при употреблении самых громаднейших средств бывали самые маловажные, если и не вовсе ничтожные последствия.

Для лучшего уяснения сказанного нами мы представим очерк военных событий в царствование Екатерины Великой.

Гений этот государыни-законодательницы умел весьма искусно обнять все отрасли администрации. Она простирала свои далекие и возвышенные виды в равной степени и на войну, и на политику. В ее время армия состояла почти из двухсот пятидесяти тысяч человек; ею заведовала коллегия54 из генералов и отличнейших военных людей, вскормленных под боевыми шатрами и испытанных более битвами, нежели бесполезными парадами и маневрами. Президентом этой коллегии был старейший по чину, назначаемый Императрицею.

В мирное время войска были расположены в разных частях империи и на разных пунктах границы. В военное время действующие армии вверялись генералам по выбору самой государыни. Войны всегда оканчивались со славой и с великими выгодами для империи,

65

начиная с первой же (турецкой) кампании 1769 года55. Хотин, Яссы, Галац были взяты; великий визирь потерпел поражение; один паша был убит. В том же году были взяты Азов и Таганрог.

На следующий год Потемкин и гр. Подгоричани56 разбили десятитысячный турецкий корпус у Фокшан под начальством сераскира Румели-Валаси и Сулимана-паши; гр. П. И. Панин57 взял Бендеры; затем сдался Аккерман; гр. П. А. Румянцев разбил 150000 турок у Рябой Могилы с 17000 чел., разгромил их при Ларге, Кагуле; князь Репнин занял Измаил; сдалась Килия... Тогда же на Средиземном море — порты Вителло, Корон и Наварин были заняты русскими58; произошел Чесменский бой59 и весь турецкий флот был сожжен.

В 1771 году генерал-майор Вейсман60 с двумя тысячами человек переправился через Дунай, разбил шеститысячный турецкий корпус, овладел Исакчею, сжег магазины, разорил гавань, взял в плен фрегаты и гребные суда, овладел большой добычей, взял много пленных, пятьдесят орудий и возвратился через Дунай, несмотря на великого визиря, стоявшего с шестьюдесятью тысячами человек в шести милях от Исакчи. В то же время Долгоруков, прорываясь чрез Перекопские линии, вступил в Крым, невзирая на присутствие хана, у которого для его защиты было пятьдесят тысяч татар и семь тысяч турок. Козлов, Карасу-Базар, Кафа, Керчь, Еникале и многие острова с двумястами тысяч татар, заселявших и острова и твердую землю, — достались во власть русским.

В 1772 году последовал первый раздел Польши. Этот раздел хотя и менее выгодный для России, нежели для двух других держав, бывших с нею в доле, вследствие дурной почвы в областях, ей уступленных, способствовал, однако же, увеличению, силе и благоденствию империи.

В 1773 году 10 мая А. В. Суворов взял Туртукай; гр. М. Ф. Каменский разбил турецкий корпус на острове у Журжева; 3 сентября корпус Суворова уничтожил у Гирсова одиннадцатитысячный турецкий корпус.

В 1774 году казак-мятежник Пугачев был преследуем, побежден и взят в плен генералом Михельсоном.

Гр. М. Ф. Каменский сперва разбил значительный турецкий корпус у Абату, затем другой у Базарджика, а 9 июня у Козлуджи уничтожил сорокатысячный корпус под предводительством Рейс-Эффендия и Янычара-Аги; 19 июня — нанес поражение сераскиру близ Алибады и пресек великому визирю сообщения с Адрианополем; 10 июля был заключен Кучук-Кайнарджийский мир.

66

После нескольких лет отдыха, в 1787 году, турки объявили войну Императрице61, засадив в Семибашенный замок ее министра Булгакова, и Суворов одержал победу под Кинбурном. Император австрийский Иосиф II присоединился к России и 9 февраля 1788 года объявил войну Порте.

Гасан-паша появился в Черном море со своим флотом, который был разбит флотом императрицы. 21 июля была одержана победа при Фокшанах, 10 сентября при Рымнике; в то же время принц Кобургский во главе сорокатысячной австрийской армии стоял в Молдавии, не смея напасть на великого визиря вследствие превосходства сил последнего. Он несколько раз просил помощи у Императрицы.

Наконец, по совершении главнейших действий со стороны Черного моря, Екатерина прислала к нему Суворова с шестью тысячами войска. Турецкая армия была, по крайней мере, в сто пятьдесят тысяч человек под предводительством визиря и расположена на берегах Рымника. Когда генерал Суворов прибыл, он явился к принцу Кобургскому; последний нашел, что подкрепление, присланное Императрицею, слишком незначительно, чтобы он мог переменить свое намерение. Суворов предложил, однако, атаковать турок назавтра и на отказ австрийского военачальника, желавшего дожидаться других подкреплений, объявил, что будет действовать один. Действительно, на другой день на рассвете он напал на турок у Рымника. Река этого имени во время засухи удобно проходима вброд, превращается при дождях в быстрый поток; именно когда она была в разливе, Суворов напал на визиря Дженазе (это слово означает “смерть”) и разбил его наголову. Все, что не было истреблено пушками, погибло в реке, запруженной телегами и трупами тех, которые пытались спастись, несмотря на приказание визиря стрелять по беглецам. 7 ноября был занят Березик, a 6 декабря Потемкин взял штурмом Очаков. 19 декабря гр. Каменский одержал победу при д. Ганчуре над войсками татарского хана Мегмет-Гирея.

Король шведский также объявил войну и внезапно напал на русские пределы с суши и с моря62. Результатом этих неожиданных враждебных действий была потеря половины его армии и флота, и не будь сделано ошибки принцем Нассау, он, вероятно, лишился бы своих областей.

В 1789 году кн. Н. В. Репнин разбил войска Сераскира-паши при р. Салче, а Потемкину сдались Бендеры. В 1790 году — О. М. Рибас63 взял Тульчу, Суворов овладел Измаилом. Шведы окончательно

67

были истреблены адмиралом Чичаговым на Балтийском море. В 1791 году кн. Репнин разбил стотысячный турецкий корпус под начальством великого визиря у Мачина, и 29 декабря был заключен мир в Яссах. В 1792 г. война с Польшей и ее завоевание. В 1793 — второй раздел этой страны с большими для России выгодами, нежели первый.

В 1794 году поляки в Варшаве сделали попытку повторить “сицилийские вечерни” с русскими64, что подало повод к новой войне. Превосходный и храбрый патриот Костюшко65 стал во главе польской армии, но был разбит и взят в плен генералом Ферзеном. Во время этих событий прусская армия под личным предводительством короля Вильгельма в течение многих месяцев маневрировала под Варшавой, постоянно угрожая ей, но не предпринимая ничего. Наконец, Императрица послала Суворова, который тотчас же по своем прибытии осадил предместье Прагу; Варшава вскоре пала и в течение восьми дней война была окончена.

В 1795 году решились приступить к третьему разделу Польши. Следствием такового были для России еще большие приобретения.

Здесь конец победам и завоеваниям в царствование Екатерины. В 1796 году Россия оплакала незаменимую утрату этой великой государыни. Ее преемник, вменив себе в обязанность переделать все, что было ею создано, обратил гонение на людей, которые так хорошо содействовали его матери. Они повсюду были замещены людьми из солдатчины; это было истинное нашествие варваров. Фельдмаршал Румянцев умер от горя. Князь Репнин снова появился при дворе, но играл при нем лишь жалкую роль придворного. Фельдмаршал Суворов был сослан, но затем призван Императором австрийским, чтобы стать во главе его армии. Суворов привел в Италию русские вспомогательные войска и, предводительствуя ими и австрийскими войсками, этот последний из екатерининских генералов разбил французов, предводимых Моро, Жубертом и Макдональдом при Требии и при Нови. Он освободил Италию и после этих триумфов возвратился в свое отечество, чтобы умереть от унижения и грусти. Екатерининские генералы при новом правительстве были до такой степени не на своих местах, что дарования их ни к чему не послужили. Один Суворов успел доказать, что вопреки всяким препятствиям он мог бороться со всякими врагами — турками, поляками или французами.

Здесь начало неудач русских войск. Корсаков66 был разбит при Цюрихе 26 августа 1799 года. Это поражение, которым были обязаны

68

неспособностям этого генерала, принудило Суворова к его знаменитому отступлению чрез непроходимые горы Швейцарии, — отступлению более трудному и более почетному, нежели его победы.

Генерал Герман67, в свою очередь, был разбит и взят в плен в Голландии французами под предводительством Брюна. Здесь конец бедствиям войск Павла, умершего 23 (11—12) марта 1801 года68.

Русские военные силы, чудесно увеличенные им и потом его преемником, достигли к концу царствования Александра почти до миллиона человек, что не помешало им, однако же, в 1805 году начать свое поприще потерею сражения под Аустерлицем69, бывшею, после цюрихского, второй обидой, нанесенной славе победоносных русских войск.

В 1806 году фельдмаршал Каменский, назначенный Императором Александром для начальствования над армией против французов, был призван лишь за несколько дней до того, в который должно было последовать сражение, чтобы принять командование над войсками, организованными до такой степени на новый лад и до того противоположный всем его понятиям, которые он имел о них до того времени, что после тщетных усилий ознакомиться с новым положением дел в виду неприятеля, он потерял голову и внезапно покинул армию, чтобы удалиться в свое поместье.

Бенингсен70, заменивший Каменского, был побиваем повсюду, не смотря на свои победоносные бюллетени. Наконец, сомнительное сражение при Эйлау, весьма решительное — под Фридландом и свидание в Тильзите — бывшее его последствием, прекратили эту войну71, весьма бедственную для России. Малое число войск, употребленных Екатериной против турок, оказалось, благодаря энтузиазму, который она умела внушить воинам, превосходившим бесчисленные силы врагов. Русская армия была значительно увеличена на том же театре войны во время последних кампаний. Под начальством Каменского было свыше ста тысяч человек, вместо семнадцати и тридцати тысяч, с которыми Суворов и Румянцев постоянно побивали турок. Не смотря на это, за исключением сражения, выигранного Каменским-сыном72, никто из генералов, командовавших в эту войну, начиная с Михельсона, Прозоровского73, Багратиона, Каменского и Кутузова, не мог довести своих предприятий к доброму концу, и все осады были отражены. Не довольствуясь этими поражениями, которые они старались маскировать в своих лживых бюллетенях, генералы оказались еще того преступнее жестоким вероломством в своих действиях относительно мирных и слишком

69

доверчивых жителей Болгарии, которых они льстивыми обещаниями уговорили покинуть свои хаты и перебраться в Молдавию и Валахию, где они были покинуты на жертву нищете в числе сорока тысяч. Я сам видел несколько остатков этих несчастных переселенцев в крайне бедственном положении в Бухаресте.

Во времена Императора Александра русский флот в Средиземном море вместо того, чтобы истребить турецкий, как то было при Чесме, дал одно только сражение без иного результата, кроме потери офицеров74.

Морские и сухопутные походы в Корфу, в Неаполь, в Померанию, на остров Гогланд были безуспешны, тягостны и бесславны.

Русский флот, отплывший из Кронштадта, чтобы захватить шведский, отнюдь не выполнил возложенного на него поручения и до того перепугался появления двух английских кораблей, пришедших на помощь к шведским, что тотчас же обратился в бегство, и из десяти кораблей, в числе которых было два трехдечных75 и множество фрегатов, два английские корабля, преследуя их (шведский флот остался позади), завладели одним семидесятичетырехпушечным, сожгли его и блокировали флот в рейде Балтийского порта, из которого он вышел лишь по отплытии осаждавших76.

Боюсь говорить о последующих войнах, столь прославленных у нас, тем более что мне пришлось бы затронуть весьма щекотливый вопрос о высокопоставленных лицах, еще находящихся в живых; но я убежден, что люди, знающие историю, сами мысленно дополнят краткий обзор событий, доказывающих неспособность начальников или поражения, ими задуманные и устроенные.

Чему приписать эту перемену, если отчасти не коренному недостатку новой организации военных сил и в особенности отсутствию силы нравственной, которую Екатерина умела создать и поддерживать.

Затем об Императрице Екатерине говорят, будто бы она непременно желала овладеть Турцией. Можно ли серьезно делать ей подобный упрек? Не в самой ли натуре и не в правах ли государей, желающих заслужить титул великих, улучшать, обогащать, расширять их владения, если они находят к тому средства в их собственном гении? Карл Великий, невзирая на свое тайное судилище (Wehmgericht) и на избиение народа, им покоренного; Людовик XIV, не смотря на свои захваты и вопреки разорению Пфальца и отмене Нантского эдикта77, — получили за свои победы титулы великих, которые доныне за ними сохранились. Екатерина сравнялась с ними,

70

по крайней мере, в своих благодеяниях и не причиняла тех зол, в которых их обвиняют.

Допустим, однако же, что эта государыня желала перенести свою столицу с ледяных берегов Невы на привольные и восхитительные берега Босфора, заняв, таким образом, место на границах Европы, Азии и Африки, находя там же и море, которое она чрез Дарданеллы могла предоставить выгодам торговли и флота, созданного ею на этих берегах. Должна ли она была заслуживать упреки за подобные замыслы, — упреки тем более несправедливые, что ее благотворный гений и познания заставили бы ее извлечь всю пользу и выгоды, которые могли представить эти владения не только для счастья ее подданных, но и вообще всего рода человеческого. Выгоды, предусмотренные этим предположением, не осуществились — и что же вышло из этого? Прекраснейшая часть Европы осталась в руках варваров, доныне не умевших извлечь из нее никакой пользы.

Представим себе государя, одаренного умом высоким, обладающего образованием обширным, без узких взглядов и военной политики тех, которые не постигают ни иного величия, ни иной возможной славы, кроме добываемых оружием, приумножением завоеваний, распространением своих владений ради увеличения числа своих рабов какими бы то ни было путями и какой бы то ни было ценой. Подобный государь не стал бы полагать своего величия в обширности территории; его усилия стремились бы к установлению истинного могущества. Он желал бы достигнуть наибольшего, как мы уже говорили, развития нравственных сил в соразмерности материальным силам царства. К этим побудительным причинам прибавим положение географическое и политическое этого царства.

Если бы он обратил взоры свои на север, то увидел бы себя отнесенным на самую неблагодарную окраину Европы, хотя и самую обширную из всех ее областей почти сопредельную полярному кругу; в страну, покрытую непроницаемой ледяной корой, погруженную в оцепенение в продолжение более полугода; в страну с почвой непроизводительной и в то же время отдаленную от плодоноснейших областей царства и, следовательно, от всяких источников благосостояния. Вследствие местоположения столицы при небольшом море или, вернее, на озере, покрытом льдом более полугода времени, всякое торговое мореплавание было бы парализовано. Продолжая развивать мое предположение, нахожу, что если бы государь направил свой взгляд к югу, он нашел бы просторно разбросанное население, без промышленности, без образования, хотя и живущее

71

среди великих источников благосостояния материального, и также море — замкнутое не только на полгода, но навсегда, ибо другое море держит ключ к нему. Он увидел бы, однако, что природные богатства, находящиеся в этом обширном царстве, не могут ни развиваться, ни быть пущены в обращение иначе, как чрез это море, сливающееся со Средиземным и сопредельное входу в океан, столь необходимый для поддержания сношений с остальным миром. Этим великим видам тем более препятствовало бы то, что средства к отстранению этой препоны на самом ее пороге. Предполагаем государя, стоящего выше недоверчивой политики, основанной единственно на вычислениях и цифрах, которую вам ежеминутно ставят поперек дороги, чтобы доказать необходимость поддержания какого-то европейского равновесия, доныне мечтательного, которое до сих пор давало результаты совершенно противоположные тем, которых от него ожидали. Итак, если бы государь, сопрягая Турцию со своими интересами, желал присоединить к своему царству, покрытому на три четверти пространства ледяными пустынями, страны, оживотворенные прекрасным небом, заключающие в себе все богатства промышленности и искусства, а, следовательно, и все основы благополучия их жителей, — следует ли за это порицать его? Выгоды подобного приобретения при их сравнении с невыгодами климата негостеприимного, с местоположением столицы, которую уже неоднократно грозили затопить морские волны, — не должны ли были, весьма естественно, льстить политике великой государыни, — политике, которая в случае удачи извлекла бы греческие народы из их оцепенения рабства, в котором они закоснели в течение веков? Без кровопролития, бывшего впоследствии времени у них в отечестве, пришедшем в упадок, воскресли бы свобода, промышленность, торговля, зацвели бы вновь науки и искусства.

Освобождение людей от рабства должно быть владычествующею мыслию великого государя, и Императрица Екатерина, встретившая непреодолимые препятствия к достижению этой цели в своей стране, была бы, конечно, счастлива, если бы могла возвратить свободу грекам, народу, в древности свободному, который, следовательно, мог бы опять сделаться таковым. Сами мусульмане, пожелавшие опять жить под новым правительством, могли бы остаться в этой стране во всей безопасности, нисколько не опасаясь ни за свою религию, ни за свое имущество, ибо Екатерина умела бы уважить первую, оградить второе и дать полную свободу всесветной торговле.

72

Сравним теперь ее политику с политикой трех великих держав, выраженной в весьма недавнее время относительно Турции. Их цель заключалась в сохранении этой империи наперекор всем противоречивым доводам, которые могли быть предъявлены. Как же они взялись за это? Они в течение многих лет оставались благодушными и безучастными зрительницами резни Турции с греками; затем, когда она угомонилась, — истребили ее флоты, ослабили ее и унизили до крайней степени. Кто же всем этим воспользовался? Род человеческий? Нет, именно этого-то всего более и опасались. Желая воспрепятствовать расширению ее пределов, ее окружили соседями и кончили тем, что ей же их и выдали, сделав все, чтобы их обессилить. И то совершилось в то самое время, когда обстоятельства слагались сами собой в пользу их замыслов; ибо стоило только предоставить свободу действий Мегмету-Али и Ибрагиму-паше, которые, завоевав Турцию, могли призвать ее к возрождению. Но слепые кабинеты, французский и английский, воспротивились единственному возможному осуществлению их плана.

Таким образом, осуществление екатерининского плана доставило бы великие выгоды не только ее империи, но и всем тем, которые, привыкнув к деятельной и промышленной жизни, пожелали бы переселиться в ее новые области, призванные ею к возрождению и открытые для доступа всем народам.

Умеренность ее политики была тому единственной помехой. Мудрая и дальновидная политика не терпит никакой резкости действий; она выжидает благоприятных обстоятельств, и если Императрица питала эту мысль, кто мог бы противиться ее обширным намерениям? Если ее полководцы с пятнадцатью — шестнадцатью тысячами человек постоянно побивали турок и истребляли армии, простиравшиеся свыше ста пятидесяти тысяч, кто мог бы помешать ей идти до Константинополя? Помощь, оказанная Турции со стороны других держав? Но она была слишком слаба и пришла бы слишком поздно. Не Балканы ли, чрез которые посланники Екатерины неоднократно переезжали в колясках со своими свитами, и еще в недавнее время перешла русская армия без всякой помехи, без единого выстрела? Что же останавливало ее победоносное шествие, если не предложения мирные, каждый раз прерывавшие ее успехи и кровопролития и принимаемые ею, если она находила их почетными и выгодными.

Переносясь даже ко временам древним, видим, что один из великих императоров римских признал за благо замену знаменитого,

73

Екатерина II, Павел I, Александр I

Екатерина II, Павел I, Александр I

величественного, престольного Рима прелестным городом Константинополем... А Императрицу Екатерину мы будем порицать за то, что она эту столицу предпочла С.-Петербургу? Россия, Европа и человечество могли бы только выиграть от этой перемены. Можно ли допускать более великую и более почтенную цель политическую и честолюбивую, если не цель этой великой государыни? Она писала Вольтеру: “Если бы Греция, которая только воссылает свои моления, действовала с тем же мужеством, с каким действует властитель пирамид Али-Бей, — театр в Афинах скоро перестал бы быть огородом, а лицей — конюшнею”. Судя по подобным мыслям, можно предполагать, какую пользу сумела бы Екатерина извлечь из обстоятельств в 1822 году в эпоху великого восстания Греции78, если бы она до нее дожила. Но о самой Императрице после ее смерти судили точно так же, как о “Наказе” при ее жизни. Этот “Наказ” был запрещен во Франции и вот что о том рассказывает Вольтер:

74

“Голландский книгопродавец напечатал этот “Наказ”, которым должны были бы руководствоваться все цари и суды всего света; он отправил в Париж тюк с двумя тысячами экземпляров. Книгу отдали на рассмотрение одному школяру, книжному цензору, как будто какой-нибудь парижский шалопай мог быть судьею государыни, да еще и какой государыни! Этот тупоумный мошенник нашел предложения смелые, неблагозвучные, обидные для его грубого уха — и объявил книгу опасной, подобно книге философской, и ее без другого пересмотра отослали обратно в Голландию. Так было не дозволено пропустить чрез таможню мысли превосходного и мудрого “Наказа” Екатерины”.

Точно также в отношении ее поступают современные школяры, которые столь же неспособны ее понимать, насколько старинные парижские шалопаи не поняли ее “Наказа”. В особенности грустно видеть желание унизить гений, доискиваясь в его частной жизни слабостей, сродных натуре человеческой, ибо с этой стороны обыкновенно нападают на Екатерину, как увидим далее.

Затем ее обвиняют в том, что она виновница раздела Польши. Но несправедливо было бы возлагать на нее одну всю ответственность за эту меру. На долю Фридриха Великого и Марии Терезии должна также выпадать и их часть, и мы прибавим к ним и самих поляков вследствие их буйного характера и непостоянства политической организации.

В Европе существовали лишь два избирательные правительства: в Польше и в Церковной области. В первой оно было плодом честолюбия, необузданности и насилия, так как страна находилась в постоянном волнении и часто в беспорядке; во второй — это было продуктом лукавства и одряхления, и там правительство находилось всегда в положении умирающего. С одной стороны — горячка, с другой — старческое истощение, может быть еще того более гибельное для общества. Таковы были результаты этих правительств, чисто избирательных.

Понятно, что это непостоянство и буйства Польши должны были подать повод или предлог ее соседям ко вмешательству в ее дела.

В наши дни сложились гораздо более здравые понятия о нравах народов, а необходимость оберегать собственное свое спокойствие не дает более права лишать людей их свободы под предлогом избавления их от безначалия. Но в ту эпоху государи не могли действовать по правилам, еще не существовавшим. К выгодам действительным Екатерина, возродительница России, приобщала народы,

75

присоединенные к ее империи, стараясь сделать из них граждан, а не рабов.

Впрочем, те, которые всего более ропщут на раздел Польши, могли бы, обращаясь к своей собственной политике, снисходительнее смотреть на это нарушение прав человечества, сравнивая его с разделом территорий и даже престолов, совершенных в Германии и в Италии Императором Наполеоном, или с захватами их на венском конгрессе, когда народы, соединенные в большом и малом числе, переходили, подобно стадам, от одного владельца к другому вопреки всякому чувству справедливости и достоинства человеческого.

Следует признать вообще, что польские дворяне бывают часто движимы похвальными чувствами. Они достаточно образованы, великодушны, гостеприимны до расточительности, учтивы с равными себе, но весьма надменны со своими вассалами, чрезвычайно щекотливы в вопросах чести, страстно любят свободу, понимая ее по-своему, т. е. увлекаясь сильнейшим духом партий. Исполненные тщеславия, хвастливости и энтузиазма к национальной независимости, они способны на величайшие жертвы и на опаснейшие предприятия. Просвещение между ними вообще распространено более, нежели у нас. В бытность мою в Белоруссии, с давних времен подданной России, я между мелкопоместным дворянством нашел более общих познаний, более точных понятий о законодательстве и собственных своих правах, нежели заметил впоследствии в некоторых советах министров и некоторых совещательных собраниях. Поляки знают латинский язык и изучают римское право.

Польские дамы часто соединяют с красотой англичанок грациозность француженок и, будучи оживлены сильнейшим патриотическим чувством, поддерживают его в мужчинах, над которыми их прелести дают им большую власть.

Однако же низшие классы польского народа невежественны, продажны, ленивы, унижены, — рабы во всей силе этого выражения, а дворяне, по-видимому, удерживают преимущественно эту свободу под ярмом, налагая его на своих заморенных соотечественников.

Избрание монарха собранием прямым, всегда бурным, равно и отсутствие единственного пути, которым свободный народ может достигнуть до законодательства положительного, т. е. национального собрания, состоящего из провинциальных выборных, — вот причины того, что польское правительство было самое худшее, какое только можно себе представить. Veto (не позволяем), которое,

76

к несчастью поляков, им удалось установить, прибавляло сумятицы на их сеймах. Если бы при своих выборах они руководствовались достоинствами избираемого лица, тогда у них было бы еще некоторое вероятие на счастье; но заносчивость духа партий направляла и останавливала выбор без всякого внимания к заслугам или неспособностям в поляке или в иноземце.

Малейшее подозрение, основательное ли, нет ли, против исполнительной власти возбуждало клич к оружию без всякого соображения о средствах и без всякого предвидения последствий. Наконец, не видно было возможного конца этим смутам равно гибельным для самих поляков и беспокойных для их соседей. Здесь должно заметить, что в Европе есть еще другой пример избирательного правительства, именно (как я уже говорил) папского, и оно всегда в состоянии истощения, хотя и поддерживается некоторой нравственной властью.

Итак, не желая отрицать рыцарских черт, присущих характеру поляков, должно, однако же, признать, что их чрезмерная подвижность, соединенная с восторженностью благородной, но совершенно необдуманной или разнузданной, часто увлекала их на край той пропасти, в которую они, наконец, ринулись. Справедливо сказано, что в Польше имя короля соединяется с правлением республиканским; пышность трона — с невозможностью упрочить послушание; крайняя любовь к независимости — с рабскими привычками; закон — с безначалием; нищета — с безумной роскошью; плодоносная почва — без обработки, и любовь к искусствам — без способности отличаться в котором-либо из них. Эти аномалии крайне затрудняли управление подобным народом; было также весьма опасно предоставить его собственному самоуправлению.

Долго перенося невыгоды подобного порядка вещей, государи соседних земель решились войти в соглашение о мероприятиях к устранению тех неудобств, которые им причиняли каждые выборы. Один глубокомысленный писатель заметил, что Пруссия, несмотря на свои победы в продолжение Семилетней войны, оставалась слабой в сравнении с Австрией и Россией. Фридрих II и брат его Генрих, коего политическая прозорливость равнялась его воинским дарованиям, знали о желании Австрии воротить прежние свои владения, и что увеличение это могло быть допущено Россией с условием расширения ее собственных пределов несколько к югу. В этом критическом положении Фридрих и его брат, оставленные Францией на произвол судьбы, поняли, что единственное средство к сохранению

77

за Пруссией места в ряду европейских держав, дарованного ей победами, в том, чтобы связать ее узами общих интересов с Австрией и Россией.

При этом положении дел Россия более теряла, нежели выигрывала, ибо почти вся Польша находилась в зависимости от нее, и потому эта мера со стороны Екатерины была не хищением, как клеймят ее, давая подобное прозвище, а жертвой, приносимой большими выгодами в пользу малых, но, быть может, более прочных. Со стороны Пруссии это было следствием дальновидной политики, потому что Австрия была в том в равной степени заинтересована. Увеличивая территориальный состав Пруссии, в то же время побуждались к ее сохранению те державы, которые иначе могли бы желать ее ослабления или уничтожения. Императрица Мария Терезия согласилась на эту меру, понимая ее мудрость и, видя вместе с тем, что она принята отнюдь не для удовлетворения честолюбия Екатерины II. После зрелых совещаний и глубоких размышлений трех мудрейших политиков и в то же время величайших государей этой эпохи, раздел Польши был решен, как единственное средство к прекращению печальных событий, коих она была позорищем.

Должно припомнить, что понятия как о правах отдельно взятых личностей, так и о нравах народов, значительно развились с того времени, и хотя возможность дать довольно строгие узаконения к укрощению столь строптивого народа может быть допущена и в наше время, — упомянутые три государя могли действовать лишь по понятиям своего времени. Если бы они имели отрадную возможность обладать поляками в наше время, они, вероятно, избегли бы подобных крайностей, ибо были слишком одарены прозорливостью, чтобы бороться с духом их века.

Можно сказать, что великие европейские державы, которые никогда не совестятся захватывать все, что им кажется выгодным обладанием, пришли бы в раздражение при мысли, что женщина во главе непросвещенной нации вздумала действовать несколько по их примеру с целью обеспечить спокойствие и славу своих подданных.

Впрочем, восходя к отдаленнейшим временам, видим, что поляки после смерти Батория в 1586 году разделились, по обыкновению, при избрании ему преемника. Одна из партий подала свой голос за Сигизмунда, наследника шведского престола; другая — за Максимилиана Австрийского; а третья — самая многочисленная — за Феодора, царя Русского79. Это доказывает, что поляки не всегда были против русского владычества. Известно даже, что сами русские

78

отказались тогда от сделанного им предложения вследствие некоторых условий относительно распределения титулов монарха, которым они не хотели подчиниться, и этим решено было избрание Сигизмунда.

Состояние безначалия и неопределенности, в котором находилась Польша, во все времена внушало ее просвещеннейшим государственным мужам, что ее раздел неизбежен. На сейме 1762 года примас говорил избирателям: “Рассмотрите состояние вашей отчизны, коей падение, неизбежное и недалекое, предвидится всеми иностранцами, которые удивляются, как еще она могла существовать так долго без всякого совета, без всякого правительства. Власть законодательная упразднена; неисполнение законов — обычное; правосудие уничтожено силой; свобода угнетена; торговля при последнем издыхании; города и посады обращаются в развалины; села в деревни подвергаются набегам — вот что мы видели в Польше в течение тридцати семи лет. В какой истории отыщется пример нации, преданной подобным неурядицам?” — Таково было предвидение польских государственных людей.

Чтобы извлечь страну из этого почти непрерывного безначалия, Екатерина проявила свою мудрость, избрав орудиями своих намерений людей просвещеннейших, усерднейших и ревностнейших из польских патриотов. Чарторыжские и их племянники Понятовские были того мнения, что страна слишком обширна, нравы слишком испорчены, соседи слишком могущественны, чтобы поляки могли оставаться под республиканским правлением и склонились на учреждение правильного монархического правления. Эти люди, уважаемые поляками, собрали многочисленную партию сочувствующих этой системе, — партии, признанной Императрицей за единственную, которая может быть допущена80. Но этих здравомыслящих патриотов надобно было поддерживать против самой разнузданной оппозиции, и с их согласия русская армия вступила в Литву. Самые ярые республиканцы кликнули клич к народу: “Жгите ваши дома; лучше скитаться по земле с оружием в руках, нежели подчиниться произволу!” Впрочем, что касается до владычества, то между русскими и поляками существует старинная взаимность с той еще разницей, что последние управляли русскими с большим высокомерием и жестокостью, нежели первые, при подобных же обстоятельствах. Русские никогда не приказывали, никогда не устраивали у себя тайных убийств, как то делали поляки во времена Сигизмунда, когда они внезапно напали на жителей Москвы на площадях, на улицах, в домах и даже в

79

самых храмах81. Рынок был покрыт трупами, ничему не было пощады, ни возрасту, ни полу, и убийства сопровождались грабежами, пожарами и всякого рода насилиями. Во времена Императрицы Екатерины русские, в свою очередь, владычествовали в Варшаве, но опять поляки задумали новую резню войск и исполнили свой замысел по образцу сицилийских вечерен. Русские никогда не бывали виновны в подобных ужасах; штурм и взятие предместья Праги, сопровождавшие их ужасы и убийства были следствиями войны, принявшей страшный характер, вызванный предшествовавшими злодействами. После московской бойни, о которой мы только что говорили, поляки расхитили все богатства, найденные ими во дворцах и в храмах; между прочим — дарохранительницы, сосуды, оклады и ризы с икон литого золота. Итак, очевидно, что они в долгу перед русскими не оставались и насыщали свою злобу каждый раз, когда только могли. И если бы кто захотел допустить, что одно поколение может быть причастно злодействам другого, то увидел бы, что неистовства поляков против русских оставляли далеко за собой все то, что было сделано русскими в отношении поляков.

Доказательство, до некоторой степени вытекающее из самых событий, тому, что эти постепенные разделы Польши были последствиями силы вещей, заключается, с одной стороны, в той легкости, с которой они могли совершаться; с другой — в непреодолимых затруднениях, встреченных после того могущественнейшими людьми, каковы Наполеон и Александр, при их попытках восстановить Польшу в ее независимости и национальности. Первый не мог этого сделать, не взирая на свою волю и великое могущество, так как наибольшие личные интересы тому противились; второй, несмотря на свои самые благие намерения относительно этой страны, не мог достаточно повлиять на поляков со стороны нравственной.

Во времена Императрицы Екатерины каждое приобретение увеличивало силы, тогда как ныне от него ослабевают; в поляках видят передовой отряд врагов, за которым всего прежде надобно наблюдать и сдерживать его, ибо вместо приобретения верных подданных в них находят народ беспокойный, всегда готовый взбунтоваться. Угнетение и непрерывные гонения, которым их подвергают, делают то, что они ожидают лишь благоприятной минуты, чтобы взяться за оружие и сражаться с их притеснителями. И если бы когда-нибудь Россия была принуждена перенести свое оружие из их страны, несомненно, что враждебные ей державы воспользовались бы ненавистью поляков к их властелинам.

80

Если Екатерина умела покорять своих врагов силой оружия, то хотела сохранять свои завоевания благотворениями. Поэтому то она в обхождении с поляками допускала всевозможные смягчения. Она привлекала их к своему двору и ко всем должностям Империи, не отделяя их от русских. Если иногда бывали случаи несправедливости к ним со стороны чиновников второстепенных, то не иначе, как без ее ведома. Но со времени кончины государыни положение дел весьма изменилось. Неясность политики подняла массу спорных вопросов. В 1814 году польскому народу была дарована либеральная конституция, применение которой к делу было более чем неумело и неискусно.

Говоря о Екатерине, мы далеки от мысли представить великую государыню как существо идеальное, одаренное всеми качествами, всеми совершенствами и изъятое от недостатков и слабостей, присущих природе человеческой, или приписывать ей свойства сверхъестественные. Она, без сомнения, не переходила за черту тех пределов, до которых дозволено достигнуть гению и уму человека. Мы только сделали обзор ее политики.

81

ГЛАВА V

Сравнение Екатерины II с великими европейскими государями. — Екатерина Великая — как женщина.

Признавая Императрицу Екатерину не чуждой слабостей человеческих, мы для более верного о ней суждения сравним ее высокие способности, возвышенный гений, обширные познания и широкие замыслы с теми же свойствами других великих государей и посмотрим, на чью сторону склонятся весы добра и зла, кто из них сделал лучшее и более похвальное применение своих средств к практике правительственной и в пользу успехов просвещения. Что же касается до ее деяний и до характера ее завоеваний, сравним их с деяниями и с завоеваниями государей, снискавших наиболее славы и заслуживших титул “Великих”. Возьмем за образцы Карла Великого, Филиппа Августа, Людовика IX, Филиппа Красивого, Генриха IV и, наконец, Людовика XIV, которые вознесли свое королевство на высокую степень силы и славы — и тогда увидим, что первый был единственным королем, желавшим возвысить народ в его достоинстве, дать ему права, допустить его к соучастию в государственных делах. Все прочие только поддерживали с большим или меньшим дарованием свои права государей самовластных. В данном случае Екатерина желала действовать по примеру Карла Великого в отношении своих народов, но она далеко от него отстала во всем том, что было сделано им к омрачению великого своего царствования и прекрасных своих деяний столькими ужасами и жестокостями, которые трудно примирить с его добрыми качествами. Он не уважал никаких прав: ни народных, ни политических, ни кровных уз, если они возбуждали его подозрительность. Троекратно похититель власти, отравитель, неверный супруг, двоеженец, — он развелся с женой; наконец, как человек, Карл Великий был подвержен всем порокам. Затем он приказал умерщвлять, грабить тысячи саксонцев из фанатизма и суеверия; обращал людей свободных в рабов; смотрел как на мятеж, на их похвальные и отважные усилия; насильно переселял и разбрасывал целые народы в земли им чуждые; установил гнусное тайное судилище (Wehmgericht), бывшее хуже всех возможных инквизиций, — а ему дают титулы:

82

великого, благочестивого, почти святого. Также и Людовик XIV, несмотря на позорные деяния последних лет своего царствования и на разорение Пфальца, и на фанатическую отмену Нантского эдикта, остался великим человеком. Лучше ли все это раздела Польши, соглашенного по необходимости между тремя величайшими государями того времени? Нужды нет: строги только к Екатерине; только ее судят без всякого снисхождения и внимания ни ко времени, ни к обстоятельствам! К счастью, есть факты, если кому угодно отыскать их, говорящие громче и внятнее клевет, критик и пасквилей, которыми старались очернить ее царствование.

Почему в Екатерине осуждают именно то, чем так восхищаются в других великих государях? т. е. выгодные завоевания и увеличение царства?

Признательное потомство поставило Филиппа Августа наряду с величайшими королями Франции. Его права на имя Великого заключались в завоевании Пикардии и Артуа, в присоединении к Франции Нормандии, Мэна, Анжу, Турени, Пуату, Оверни и великого числа городов и замков. Почему подобные права, говорю я, послужившие дарованию бессмертия королю в глазах его народов и Европы, послужившие к тому же и многим другим государям, в устах иностранных писателей обращаются в хулу на Екатерину за то, что она завоевала Крым, Белоруссию и др.?

Разве эти области не были более подлежащими приобретению ею, нежели ее предшественниками?

Эта государыня соединяла с мужеством, которое доказала неоднократно, великую мудрость, с которой успела управлять своими владениями. Она уважала писателей и со знаменитейшими из них вела переписку. Красавица собой, изящная, великодушная, обожаемая, она любила осыпать благодеяниями людей, которые своими дарованиями и познаниями приносили честь их веку и их отечеству. Она желала жить в памяти своих подданных и потомства; в этом заключалось ее честолюбие.

Испанские — Изабелла и Фердинанд, присоединили к своей короне королевства: Галицию, Леон, Аррагон, затем Сардинию, Корсику и Сицилию и сочетали с их семнадцатью королевскими титулами титулы графов Барцелонны, Бискайи, Кролины, Руссильона, герцогов Афин и Неапатрии, и люди находили, что все это достойно удивления и вполне справедливо. Им предоставили спокойное пользование их приобретениями и еще расточали им за это похвалы, прощая самые гонения, поднятые на жидов и на мавров, прощая

83

учрежденный ими суд Сург; они складывали святотатственные костры, являли примеры жестокости, свойственной лютейшим тиранам, но их чествуют как великих монархов в глазах Европы. Их величают освободителями отечества. А Екатерину, которая только благотворила, не делая зла, ее порицают и славу ее раздирают на клочья!

До сих пор мы старались доказать обширность ее гения, великие свойства и дух правительства Императрицы Екатерины; но подобные вещи не для всех занимательны. Люди любят входить в подробности частные, доступные понятиям всяких умов. Удовлетворяя сколь возможно и этому вкусу, чтобы ответить на последний упрек, беспрестанно обращаемый к Екатерине, оставим в стороне государыню и займемся личностью женщины. Но в то же время напомним слова Вольтера, сказанные о Петре I: “В этой истории заключается политическая жизнь царя, которая была полезна, но не частный его быт, о котором существует несколько анекдотов, впрочем, довольно известных. Тайны его кабинета, его постели и стола не могут и не должны быть разоблачаемы иностранцем”. Тем с большей сдержанностью и осмотрительностью, скажу даже с обдуманным и деликатным уважением, должно прикасаться к подробностям частной жизни женщины столь необыкновенной, высоких качеств которой, если бы они были справедливо оценены, было бы достаточно для искупления не только того, что людям угодно называть пороком, но что неразлучно с человеческой натурой и память о чем, несмотря на это стараются омрачить. Наконец, для удовлетворения вкуса к подробностям этого рода, скажем, во-первых, что рост Екатерины был средний, она была весьма хорошего телосложения и пользовалась превосходным здоровьем, поддерживаемым ее умеренностью. Образ ее жизни был прост и полезен здоровью. Она вставала обыкновенно в шесть или в семь часов; занималась учением до девяти; кушала кофе и в то время, когда была за туалетом, запросто разговаривала с приближенными или с теми, которых призывала к себе в эти часы. Беседовала иногда с приезжавшими из внутренних губерний, расспрашивала о их семействах, об управлении, о ценах на жизненные припасы, о судопроизводстве и обо всем, что могло быть полезно народу. Один из губернаторов, которого она заставила дожидаться и не могла принять, отвечал ей, когда она извинялась, отпуская его: “Ничего, Ваше Величество, ведь я приехал по вашим, а не по своим делам”. Она засмеялась и была довольна ответом.

84

Затем она работала с тремя или с четырьмя секретарями, составлявшими ее министерство, которым были препоручены главнейшие отрасли управления. Между ними один генерал-прокурор заменял пять или шесть нынешних министров при пятидесятой доле расходов и при той же деятельности. Она заставляла читать себе депеши посланников, а в военное время рапорты главных начальников сухопутных и морских сил; рассматривала донесения губернаторов; подписывала ответы, которые приказывала составить накануне; спорные вопросы, смотря по важности дел, отсылала в Государственный Совет. В праздничные дни и воскресные дни слушала обедню, и прием делала сейчас после вставания с постели. За стол садилась в час или в два; из столовой шествовала в свои апартаменты, где находила придворных дам, разговаривала с ними; посещала иногда свои эрмитажные спектакли и в малых своих покоях беседовала с особами, удостоенными быть принятыми в круг близкого ее общества. Поддерживала общий, но всегда умный и занимательный разговор. Ужинала, потом уходила почивать. День ее оканчивался в десять или около десяти часов.

Она, конечно, могла сказать подобно Генриху IV: “Когда меня не будет, тогда узнают мне цену; тогда придет минута, в которую обо мне пожалеют!” И какого гнусного истолкования этим словам ни придавала невежественная злоба!..

Черты лица Екатерины были правильны и чрезвычайно подвижны; то мягкие и приятные, то строгие и исполненные достоинства до такой степени, что фельдмаршал Румянцев, хотя и всегда допущенный в ее дружеский круг, говоря ей речь по случаю нового устройства Империи, был до того смущен величественным видом царицы, что без ее ободрения и знаков благосклонности едва не запнулся.

При восшествии на престол ей было тридцать лет, и ее упрекают за то, что в этом возрасте она была не чужда слабостей, в значительной доле способствовавших популярности Генриха IV во Франции. Но мы ведь к нашему полу так снисходительны! Нелепой мужской натуре свойственно выказывать строгость в отношении слабого, нежного пола и все прощать лишь своей собственной чувственности. Как будто женщины уже не достаточно наказаны теми скорбями и страданиями, с которыми природа сопрягла их страсти? Странный упрек, делаемый женщине молодой, независимой, госпоже своих поступков, имеющей миллионы людей для выбора.

Эти самые ярые обвинители обоих полов именно те, которые имеют наименее прав обвинять, не краснея за самих себя. У Екатерины

85

был гений, чтобы царствовать, и слишком много воображения, чтобы быть нечувствительной к любви. “Недостатки Генриха IV были недостатками любезного человека, — сказал Вольтер, — а его добродетели — добродетелями человека великого”. Что же! Не забудем и мы слово принца де-Линя: “Екатерина-Великая (Catherine “le Grand”), и пусть же она пользуется правами великого человека.

Все, что можно требовать разумным образом от решителей наших судеб, то — чтобы они не приносили в жертву этой склонности интересов государства. Подобного упрека нельзя сделать Екатерине. Она умела подчинить выгодам государства именно то, что желали выдать за непреодолимые страсти. Никогда ни одного из своих фаворитов она не удерживала далее возможно кратчайшего срока, едва лишь замечала в нем неимение способности, необходимой для содействия ей в благородных и бесчисленных трудах. Мамонов, Васильчиков, Зорич, Корсаков, Ермолов — несмотря на их красивые лица, были скоро отпущены вследствие посредственности их дарований, тогда как Орлов и Потемкин сохранили за собой свободу доступа к ней, первый — в течение многих лет, второй — во все продолжение своей жизни. Самый упрек, обращенный к ее старости и обвинявший ее в продолжении фаворитизма в том возраста, в котором по законам самой природы страсти утрачивают свою силу, — самый этот упрек служит подтверждением моих слов и доказывает, что не ради чувственности, а скорее из потребности удостоить кого-либо своим доверием, она искала существо, которое по своим качествам было бы способно быть ее сотрудником при тяжких трудах государственного управления. Вероятно, с этой точки зрения один английский оратор (лорд Камельфорд) отнесся к ее поведению, говоря весьма забавно, что “Екатерина своими пороками делала честь трону, тогда как английский король (Георг III) бесчестил его своими добродетелями”. Известно, что этот король был добрым государем, добрым мужем, но склонности его были ниже его сана и приличествовали более фермеру, нежели королю. Такова, однако же, разница воззрений на поведение государей — людей государственных и простолюдинов.

Если бы мы захотели осуждать людей за их волокитства, скольких великих людей мы бы не досчитались!

Но Екатерина, говорят, разорила общественную казну в пользу своих фаворитов. Правда, что, начиная с Орловых, нельзя отрицать, чтобы они не были обогащены ею; но какая же цена покажется дорогой за тридцать четыре года благоденствия и славы, доставленные

86

ими России возведением Императрицы на престол? Это заслуживает признательности. Впрочем, эти люди были наиболее популярны и наиболее уважаемы русскими, и, если бы Екатерина не вознаградила их, это сделала бы нация из опасения быть неблагодарной. Не говоря об опасностях, которым они подвергались, влагая в руки Екатерины скипетр, разве они после того не служили ей с усердием и верностью и как воины, как люди государственные? (Григорий) Орлов82 между прочими оказанными им услугами не щадил своей жизни в Москве во время чумы, которую, наконец, победил; Алексей, брат его, начальствовал нашим флотом при Чесме и сжег турецкий флот, и не в мирное время, как это делается в наши дни, но во время войны, упорной и долгой; а тогдашние турки были гораздо более в состоянии вести ее, нежели нынешние.

Князь Григорий Григорьевич Орлов

Князь Григорий Григорьевич Орлов

Потемкин был тоже обогащен Екатериной и вознесен на высочайшие должности, но кто же из государственных людей более его

87

способствовал расширению пределов и могущества империи? Он приобрел для России области в одном из благораствореннейших климатов Европы и умел извлечь из них великую пользу. Он создал на Черном море флот, который победоносно боролся с врагами и остался их грозой. По военной коллегии Потемкин произвел в армии полезнейшие и разумнейшие преобразования, в особенности по части экипировки удобной, экономической и приличной, данной войскам. Его гений парил над всею политикой Империи, наряду с гением его бессмертной государыни.

Граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов

Граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов

Екатерина была первой царицей, заявившей идеи, сообразные с познаниями века и благоприятные человечеству. Она видела, что следует пересоздать все, касающееся нравственной силы народа. В состоянии рабства просвещение и добродетели — плоды весьма редкие. Но это не заставило ее отступиться от своего намерения и, приняв участие во влиянии воспитания и привычек на развитие

88

нравственных свойств, она первые свои усилия направила на высший класс народа, который был лучше подготовлен к восприятию ее похвальных стремлений и только что начал отлагаться от остального народа благодаря правам, дарованным ему Петром III актом, наименованным “Указ о вольности дворянской”.

Императрица Екатерина ненавидела деспотизм до такой степени, что одной из первых мер ее царствования было уничтожение древнего обычая подписывать общественные акты, челобитные, просьбы и т. п. неблагородным словом “раб”, заменив его словом “верноподданный”.

Она очень хорошо понимала, что в деспотизме — величайшее зло; когда страх властвует над умами, всеобщее отупение делается непреодолимым препятствием для всякого выгодного преобразования. Екатерина не могла найти элементов, необходимых для восприятия народом участия в делах политических. Деспотизм не есть причина, но следствие. Если бы не было рабов, не было бы и деспотов. Доказательством служит то, что Екатерина употребляла все усилия к ограничению своей власти, но была принуждена от того отказаться. Есть рабы по своему состоянию, и есть рабы по природе; первые — самые преступные, вторые — достойны жалости.

От личной свободы зависят: образование, умеренность, благочиние, мужество, уважение, могущество, общественное богатство, честь — одним словом все добродетели. Рабство извращает все чувства, притупляет всякие ощущения и умерщвляет их. Оно душит всякие дарования, смешивает все оттенки, портит все государственные порядки, уничтожает всякую возможность преуспеяния и благосостояния народного.

У всех свободных народов всегда были рабы, с которыми они обходились обыкновенно с величайшею суровостью. Начиная от илотов Греции — до негров Америки, эта система существовала с большей или меньшей жестокостью и варварством. Англичане были единственным народом, давшим первый пример человеческих добродетелей добровольным и общим освобождением своих рабов.

Но что же за причина тому, что свобода бывает всегда так связана с рабством? Причина в том, что в натуре человека свободного исполнять свою волю и заставлять других исполнять ее, т. е. тех, которые согласны ей подчиниться. А так как виды у людей свободных великие, то и воля их непреклонна; в их душе есть гордость, ум их смел, и они хотят, чтобы им повиновались без противоречия во всем, что ведет к исполнению их видов. Можно сказать, что у Императрицы

89

Екатерины была душа свободного человека. Но когда рабство в какой-либо стране двояко, каково оно было в России со времени восшествия Петра I на престол, т. е. что простой народ в таком же рабстве, как и его господа, тогда случается, что одно зло умеряет другое. Владетель раба зверски обходится с ним, бьет его, не боясь никакой ответственности и не ведая по собственному опыту, что значит подвергаться побоям; но русский рабовладелец, находясь беспрестанно под ударами произвола, испытывает зло на себе самом и страшится ответственности.

Возможно ли, чтобы подобное положение вещей было терпимо в Европе? Хвались после этого своим просвещением, старая ханжа!I

Императрица Екатерина смотрела на своеволие как на состояние переходное, как на действие необходимости, которую она надеялась скоро уничтожить. Для подготовки к тому средств она желала умерять самоуправство, придавая более силы дворянству, создавая могущественную и богатую аристократию, которая служила бы для поддержания равновесия власти. Она решилась щедро вознаграждать услуги, оказанные ее военачальниками, министрами и дипломатами, которые должны были составить высший класс общества. В это время Фридрих Великий, Мария Терезия, Густав III шведский, государи более или менее самодержавные сохранили старинный предрассудок (как ныне говорится) поддержания блеска трона. Отталкивая от себя деспотизм, Екатерина умела внушить уважение ко главе, увенчанной короной, и для этого желала, чтобы всякое ею издаваемое повеление было грандиозно, великодушно, царственно, либерально; если же она награждала не всегда соразмерно оказанным ей услугам, то, по крайней мере, соразмерно величию той, которая жаловала вознаграждения.

Самый свободный из всех народов — англичане окружают своего короля всеми почестями и знаками уважения, подобающими главе великого народаII. Их собственное достоинство повелевает им оказание подобной почести, которая есть как бы отражение помянутого достоинства. В народе порабощенном, наоборот, блеск трона, просвещение и слава великой государыни должны были отражаться на ее подданных. Согласно этим правилам, когда кто из них бывал удостаиваем ее приязнью, она признавала приличным, чтобы он сохранял знаки блестящих отличий и в то же время был в состоянии поддерживать достоинство своего сана в дворянской иерархии и содействовал увеличению власти самодержавной. На это возразят, может быть, что средства к созданию этой иерархии не всегда

90

были чисты, не особенно удачно приисканы; но пусть взглянут на происхождение дворянских фамилий; пусть потрудятся порыться в лесу родословных дерев герцогов и принцев в древнейших и в могущественнейших монархиях и тогда на это возражение получат удовлетворительный ответ. Впрочем, есть ли что безусловно чистое и совершенное в делах рук человеческих? Не отыщется ли в них всегда более или менее лигатурной примеси, особенно в делах политических?

“Из кого состояло французское дворянство? — говорит один правдивый и замечательный писатель, — из мещан, получивших дворянство, и из новых вельмож, коих фавора исходила из источника нечистого, часто преступного, почти всегда постыдного и совершенно недостойного народного уважения”.

Скажем, наконец, что расточение казны, в котором обвиняют Екатерину, имело хорошие последствия. В ее время государственный доход простирался до ста миллионов рублей; ее преемники возмечтали после того о доходе в четыреста миллионов рублей и вообразили себя богаче на самом же деле чудесным образом обеднели. Рубль во времена Екатерины стоил четыре франка, тогда как благодаря экономии, чистоте нравов и финансовому искусству стоимость его упала впоследствии на пятнадцать и даже на двадцать копеек. Офицер, получавший триста рублей жалованья, или генерал-майор, получавший тысячу, имели на самом деле в четыре с половиной раза более, нежели получают ныне, несмотря на весьма незначительные прибавки в несколько копеек, сделанные к их окладам в разное время. Государственный кредит был тогда если не в самом сколь возможном цветущем положении, то, по крайней мере, гораздо выше того, который был впоследствии, и стоял высоко, несмотря на фаворитизм и на войны, которые Екатерина была принуждена вести с соседями, и в которые ее вовлекли англичане и шведы, завидовавшие ее успехам, — зависть, весьма естественная, в первых по причине быстроты успехов ее на востоке и их постоянного опасения за Индию, — зависть, мотивированная у вторых утратой их областей и владычества на Балтийском море. Но эти войны клонились всегда в пользу ее подданных и к увеличению ее царства. Отложим слабости в сторону! Какие чувства признательности должно питать к государыне, которая во все продолжение своего царствования так неутомимо трудилась над пробуждением в своих подданных чувств чести и достоинства? Если бы здоровье великой царицы было худо и способности ее плохи, можно ли бы было ее за

91

это порицать? Без сомнения — нет; а за то, что все это было исправно, ее порицают и возлагают на нее ответственность за последствия. Но какой иной можно сделать вывод из этих долгих рассуждений, кроме сказанного Вольтером, — “что предрассудки суть разум глупцов”. Великие свойства, которыми царица была одарена, должны тем более поражать наблюдательные умы, что она проявляла их среди событий и эпох самых странных, а иногда и возмутительных. Ей предшествовали люди преобразований столь же насильственных, сколько и плохо понимаемых, сопровождаемых завистливыми и мелочными страстями, несколькими проблесками света, угасавшими в постыдных распутствах, в умопомрачении, самых сумасбродных выходках и в чрезмерной слабости, которая вместо исправления зол снова погрузила нацию в мрак и в позорное уничижение.

Законодательница просвещенная, человеколюбивая и мудрая, истинная благодетельница народа, которого она сумела сделать настолько счастливым, насколько он был к тому восприимчив, — если неоднократно она бывала удерживаема в благородном своем стремлении к улучшениям, которые считала себя в состоянии сделать и на том поприще, на которое ее подвизал гений, это было потому, что она встречала в самой натуре людей, ею управляемых, препятствия непреодолимые к исполнению ее великих замыслов. Это было, без сомнения, заблуждением, но заблуждением похвальным и достойным великих причин. Она была слишком хорошего мнения о натуре людей, которых намеревалась всеми силами извлечь из унизительного положения, в которое они были так давно погружены.

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Прозвище, данное Западной Европе.

II  Англичанин, преклоняя колена, целует руку своего государя, который не смеет ему в том отказать. П. Ч.

92

ГЛАВА VI

Характеристика моего отца. — Намерение Екатерины II отправить экспедицию к северному полюсу. — Сведения из Сибири, полученные при Императрице Елизавете. — Реляция губернатора Чичерина в 1764 г. — Указ Екатерины II 4 мая 1764 г. о формировании секретной экспедиции к северному полюсу без определения цели. — Участие Ломоносова и инструкции Адмиралтейств-коллегии. — Постройка судов Ямесом. — Указы Императрицы, подготовка экспедиции. — Граф И. Г. Чернышев. — Письма к нему Ломоносова. — Инструкция Ломоносова. — Состав экспедиции и действия ее. — Возвращение экспедиции в Архангельск. — Рапорт моего отца и заключения коллегии. — Письмо гр. Чернышева к моему отцу. — Неоцененный подвиг экспедиции. — Поездка В. Я. Чичагова в Петербург и оправдание.

Прежде, нежели начать рассказ о второй половине моего детства, я, по требованию порядка моих идей и расположения духа, присообщу к моей жизни — жизнь моего отца за все время, в течение которого я имел счастье видеть его в живых. Независимо от его памяти, столь для меня драгоценной, это придаст, надеюсь, интерес моему рассказу.

Жизнь отца моего была, так сказать, неразлучна с моею в течение сорока лет: я не только почти постоянно жил с ним, но имел счастье и служить под его начальством до 30 лет83. Таким образом, я имел перед глазами прекраснейший образец добродетелей гражданских, чувств благороднейших, твердости и независимости характера, столь редких в некоторых странах, и могу сказать вместе с поэтом:

“Наставник с юных лет от зла меня хранил
И делать низости во веки не учил.”I

Императрица Екатерина первая из русских государей возымела намерение отправить экспедицию к северному полюсу. Еще в царствование Императрицы Елизаветы получались сведения из Сибири об открытии купцами неизвестных земель, а в 1764 году сибирский губернатор Чичерин даже прислал в Петербург драгунского полка прапорщика фон-Фирстенберга с реляцией (от 11 февраля 1764 г.) о приобретении неведомых мест. В ней говорилось, что русское купечество,

93

сочиня компанию, отправило поверенных и работников в Камчатку, где построили бот на свой счет (своим коштом) и назвали его “Св. Иулианом” в честь святого, празднование которого пришлось в день спуска бота на воду. При 42-х человеках этот бот отправился к востоку по направлению к Командорским островам, известным по описанию капитана Беринга84, и находился в плавании до прошедшего 1763 года, до августа месяца, так что его уже считали пропавшим. По возвращении экспедиция объяснила, что после четырехлетнего плавания она открыла неизвестные острова, названные ею Уналашка и Умнак85 (вольный перевод местных имен), и еще ближайшие к ним; на некоторых она была для забрания воды, а прочим составила реестр и сочинила карту, основываясь на показаниях жителей. Команда “Св. Иулиана” была вооружена пятью ружьями, с которыми она атаковала жителей острова, враждебно ее встретивших, при чем 28 человек взяли в плен и вытребовали дань (ясак). А чтобы и впредь приведенные в подданство островитяне не отложились, они взяли заложником (аманатом) сына одного из лучших жителей, которого и привезли с собой. Будучи на тех двух островах, они получили в добычу немалое число разных зверей, которым представили реестр. Десятая часть их была вычтена в казну по закону. Сверх того экспедиция добыла 1063 черных и черно-бурых лисиц, 10 лоскутов разных доброт, но, несмотря на приказание иркутского генерал-майора и кавалера Вульфа, торгующее купечество оценить не отважилось их приобретение, так как в том числе нашлись шкуры зверей, небывалых в Сибири.

Из тех компанейщиков купцы: тобольский — Илья Снигирев, вологодский — Иван Буренин, томский — Семен Шергин86 отправлены в С.-Петербург. Из бывших в поисках 42-х человек не возвратились три, из которых один при атаке острова убит, другой умер, а третий утонул. Из чего примечено, что там место и воздух очень здоровые.

Сочиненная по примечаниям правителя ботом работника Петра Шишкина карта87 всеподданнейше поднесена вместе с реляцией. “Благословением Божиим, — далее пишет Денис Чичерин, — сей доныне скрытый талант подданных Вашего Императорского Величества выходит на театр чрез самых простых и неученых людей”. Поэтому Чичерин доносит, что им велено в будущее лето к отправляющейся для промысла компании придать морских служителей, чтобы они были пассажирами, ни в чем промышленникам не препятствовали, вели верный и основательный журнал, и просит учредить особую комиссию для отправки этой экспедиции. Вся компания выражает

94

просьбу пожаловать в комиссию шкипера Андреяна Юрлова88, находящегося в Охотске. Губернатор Чичерин оканчивает донесение словами: “Я, последний раб Вашего Императорского Величества, приемлю дерзновение приобретением неизвестных мест и новым промыслом, упадая к стопам Вашего Императорского Величества, принести всеподданнейшее и рабское поздравление, и подвергнуть меня и подателя сей (реляции) прапорщика фон-Фирстенберга высокоматерному Вашего Императорского Величества милосердию”89.

На основании этой реляции Императрица Екатерина послала 4 мая 1764 г. секретный указ Адмиралтейств-коллегии90, которым повелевалось все исполнить по представлению губернатора Чичерина, немедленно отправить туда, сколько надобно, офицеров, штурманов, “поруча над оными команду старшему, которого звание в морской науке и прилежание к оной известно было”. Далее в указе говорилось: “Мы не токмо оного отправляющегося офицера, но и всю его команду Императорской нашей милостью обнадеживаем, повелевая вам их при отправлении к получению чина представить, каковой же они по счастливом возвращении в отечество паки получить имеют; с приобщением притом вечного пенсиона, против получаемого по чину в оном пути жалованья, не зависящего от впредь положенного по чину оклада. А как не могут они, в таком отдалении будучи, смотрение иметь за своею собственной экономией, то сверх того повелеваем им производить во все время пребывания в оной, считая со дня отправления по возвращение, двойное по окладу жалованье, которое, по рассуждению коллегии, и вперед года на два дать можно. Всю сию экспедицию Адмиралтейской коллегии в особливое попечение поручая, повелеваем с оным частую переписку иметь; и не только по временам наставлениями, но и снабжением всем для такого пути надобным, то есть инструментами и картами, удовольствовать. И производить оное предприятие секретным образом, не объявляя до времени сей наш указ и сенату, вверяя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог91.

Чтобы скрыть истинную цель экспедиции, Императрица повелела в официальных бумагах именовать предпринимаемые поиски: “возобновлением на Шпицбергене прежде бывшего китоловного промысла”92. Затем особым указом государыня ассигновала двадцать тысяч рублей на расходы и препоручила Ломоносову, славному ученому, в то же время единственному великому поэту, когда-либо в России бывшему, а также и лучшему физику, составить инструкцию для этой

95

Адмирал Василий Яковлевич Чичагов

Адмирал Василий Яковлевич Чичагов

экспедиции93. Императрице непременно хотелось, чтобы экспедиция началась тем же летом, и потому Адмиралтейств-коллегия горячо принялась за работу. В заседании 14-го маяII коллегия решила по возможности скорее завести на Шпицбергене избы для зимовья, выбрать удобные суда и, если нет там казенных, то купить их у промышленников и, наконец, единогласно выбрала флота капитан-лейтенанта Бабаева94 для командования одним из ботов как способного моряка. Бабаева не было в то время в Петербурге и потому за ним послали нарочного курьера. Остальных командиров, и в том числе одного главного, коллегия решила избрать в следующем заседании. 17-го мая коллегия выработала подробнейшую инструкцию для командира Архангелогородского порта, по которой должны были приступить к исправлению имеющихся судов, постройке на Шпицбергене изб и перевозке провианта. Точность инструкции была доведена до смешного; коллегия даже рассчитала, сидя в теплой адмиралтейской зале,

96

сколько пудов и четвертей понадобится — перцу, соли, меду, уксусу, светилен и лампад для отправляющейся команды на ШпицбергенеIII.

Когда все распоряжения были сделаны, то коллегия начала бояться, чтобы экспедиция не запоздала, и не встретились бы затруднения, а вследствие того первый же поиск не окончился бы полной неудачей, которая казалась им совершенным позором.

Вице-президент, граф И. Г. Чернышев95, с такой боязнью говорил об экспедиции, что Императрица стала также сомневаться в возможности удачных поисков этим летом и 28-го мая написала секретный указ коллегии: “Буде коллегия рассудит, что способнее и более успеху ожидать можно от начатия северной кампании предбудущего году, то на оное и Я согласна”.

В конце мая месяца коллегия опомнилась; имеющиеся суда в Архангельске были построены для перевоза припасов, и потому, сколько бы их ни исправляли, они не могли оказаться способными для экспедиции. Тогда было поручено мастеру Ямесу96 составить чертежи; в заседании 2-го июня их одобрили, и коллегия решила отправить в Архангельск самого Ямеса для постройки этих судовIV. Чертежи послали вперед с курьером, повелев в кратчайший срок приготовить леса для закладки.

Не смотря на всеобщую суету и поспешность, графу Чернышеву не сиделось спокойно; он жаждал поскорее ознаменовать свое пребывание каким-либо открытием и, как ребенок, с нетерпением ожидал результата поисков; гонцы еженедельно скакали в Архангельск, и он выпрашивал у Императрицы указыV, которые бы заставили архангельского губернатора спешить с исполнением требований коллегии. 23-го июня архангельский губернатор Головцын вручил инструкции командирам судов, которые отправились на Шпицберген с избами и провиантом. Главными из них были лейтенанты Немтинов и Еропкин97.

27-го июня Адмиралтейств-коллегия сделала окончательные распоряжения: главным командиром экспедиции назначила капитана 1-го ранга Василия Чичагова, а на другие два судна — капитана 2-го ранга Никифора Панова98 и капитан-лейтенанта Василия Бабаева. Всех их на основании высочайшего указа повысили одним чином, но с тем условием, чтобы уехали они еще в прежнем чине, а будущей весной, когда сядут в Коле на суда, Василий Чичагов себя и других объявил произведенными. Это распоряжение было сделано ввиду того, чтобы никто не знал о их производстве, и тайна экспедиции не нарушилась. В коллежском определении 27 июня 1764 г. говорилось:

97

“Ee Императорское Величество жалует для ободрения при самом отправлении повышением чина; потом, когда их тщанием достигнут благополучно до назначенного места, то могут сами себя объявить высочайшим именем — повышенными другим рангом, а после возвращения из оного похода по рассмотрению их усердия и третьим рангом награждены быть имеют. Во время сего пути всем офицерам, унтер-офицерам и рядовым ее Императорское Величество определяет по их чинам двойное жалованье, а наемным людям — двойную плату против обыкновенной, которое и года на два вперед выдать можно”.

Кроме этих трех командиров при экспедиции были офицеры: лейтенанты Петр Борноволоков, Федор Озеров и Петр Поярков99. Последних при отправлении произвели в капитан-лейтенанты. Далее в определении значилось: “Однако к городу Архангельску послать их ныне теми чинами, которые из них Чичагову, как себе, так и прочим, объявить будущею весной, как сядут в Коле для походу на суда, о чем ему дать особый указ и на пакете написать, чтоб оный тогда и распечатать”.

Посмотрим теперь, как была подготовлена экспедиция моего отца. Лейтенант Немтинов на пинке100 “Слон” с пятью наемными судами отправился 6-го июля на Шпицберген. 5-го августа он прибыл в Клокбайскую губу, пробираясь между льдов, при этом пинк проломило с левой стороны. Гавани были полны льда, и лишь в одну южную им удалось войти 7 августа, где и стали на якорь. 8-го числа начали выгружать избы и строить их; работа продолжалась день и ночь; жили они среди белых медведей. 21 августа Немтинов отправился в обратный путь, но бури и ветры отбили от него остальные суда, и он один вернулся домой. Как Немтинов, так и вся его команда, ослабли до такой степени, что их пришлось всех сменить для поправления здоровья. О четырех судах, сопровождавших Немтинова, не было и слуху; предполагали, что они погибли во льдахVI. Ломоносов заботился о морских инструментах, необходимых для столь трудной экспедиции, и составлял инструкцию, что видно из писем его к гр. ЧернышевуVII. Так 22 октября 1764 г. он писал: “Известные вашему сиятельству штурманы, от команды вашей посланные в академию, не могут начать прямо своего учения, пока не будут иметь Гадлеевых квадрантов101, которые мы от вашей команды ожидаем. И ради того всепокорно прошу достать их как можно скорее, и чтобы не утратить времени. Сего предприятия надобность требует всевозможного изыскания новейших известий, которые прежде отправления далее из Колы получить

98

и в пользу употребить можно при последней в север посылаемой инструкции.

1) Возвратившиеся со Шпицбергена офицеры или другие смышленые люди могут здесь показать какие-нибудь тамошние новые обстоятельства к нашему лучшему наставлению.

2) Команда подполковника Плениснера102 или купеческие промышленные люди, обращавшиеся около Чукотского носу, много объяснить в состоянии дело наше. В 1763 г. открыл он близ северных берегов Чукотского носу пять островов новых, Медвежьими названные, и сверх того матерую землю с лесом стоячим и послать хотел вторично изыскивать далее. Уповательно, что, конечно, есть много новостей, кои еще до весны получить, кажется, можно.

3) Купец Снегирев с товарищем хотя и сказывали, яко они о незахождении солнца на Умнаке не слыхали от своих промышленников, с чего и положения оного острова на карту внесено, однако оное может до четырех сотен верст к Чукотскому носу быть ближе, ежели незахождение солнца бывает действительно.

Итак, весьма бы полезно было достать из промышленников, бывших на Умнаке, хотя одного человека для лучшего сведения, как о сем, так и о прочем, кои, может быть, найдутся в Иркутске, в Якутске и Охотске. О двух последних статьях отдаю и препоручаю рассуждать вашему сиятельству, стоит ли труда посылать в Сибирь курьеров. А для первой надобности рассуждаю, чтобы послать для того указ к Архангельскому городу. Во всем сем полагаясь на ваше попечение, между тем доношу, что мне за болезнью не можно засвидетельствовать самоличного вам почитания, с которым непременно пребываю” и т. д.

26 октября 1764 г. — “Хотя и потеряется несколько времени на делание здесь Гадлеевых квадрантов, однако уповаю, что мои прибавления или направления много к лучшему служить будут. Между тем отысканный вашим сиятельством квадрант пожалуйте, ко мне пришлите, а я между тем имею честь прислать одну трубу, сделанную для экспедиции, коих следует еще две; да в деле еще три особливые, для сумрачного времени, кои через месяц поспеют. Что же до нашего выезду надлежит, то я еще весьма слаб и до прямого закрытия речной влажности на воздух выйти не смею”.

В кратких словах инструкция заключала в себе следующие указанияVIII: из Колы предписывалось отправиться в море, держа курс на Шпицберген, где остановиться на западном берегу в Клокбайской губе; затем, призовя в помощь Господа Бога, выйти в открытое море

99

к западу, румб или два склоняясь к северу, и так плавать далее, пока достигнут Гренландского берега. Если же прежде земли покажутся льды, то идти от них в отдалении, держась назначенного пути. Ежедневно вести журналы и советоваться между собой, держаться вместе. Каждые два часа, и чем чаще, тем лучше, выходить на верх мачты с подзорной трубой и осматривать кругом. Ночью давать друг другу сигналы. Для признания близости земель взять с собой на каждое судно по несколько воронов и других птиц, ибо когда животное увидит землю, полетит в ту сторону, а не видя земли и уставши, — возвратятся на корабль. Другая примета — чайки; если они летят с рыбой во рту, значит, несут корм птенцам, живущим на земле. Далее Ломоносов перечисляет еще приметы, могущие служить признаком близости земли, как-то: быстрота течения, сходство приливов с луной, разная солоность воды, приращение стужи или теплоты, мелкота моря, ветер, если он не производит волн, плавающие по воде леса. Достигнув северного берега Америки или Гренландии, предписывалось выехать на малых судах для осмотра гаваней и земли, брать высоту полюса и долготу по исчислению курса, оставлять знаки своего пребывания, т. е. столбы с надписями имен и времени, на всех островах и берегах, не выходить без оружия там, где есть люди; наконец, если встретятся великие льды, то не оставлять надежды и “дожидать пока льды отделятся или уничтожатся и дадут дорогу”. Когда приметят, что кряж Северной Америки простирается близко к полюсу, то далее 85 градуса не идти, в особенности осенью. Если берег станет заворачивать влево, удаляясь от полюса, то не идти к полудню далее 78 градуса, т. е. 12 градуса от полюса, пока не пройдут Баффинского моря103, которое простирается по долготе к западу около 285 градуса, считая от острова Ферро104. Минув означенную долготу, можно смело отдаляться от полюса. Если встретятся остров или земля, выйти на берег, отслужить молебен с водосвятием о здравии Императрицы и при пальбе и радостных восклицаниях объявить обещанную высочайшую милость и наименовать по приличности остров; затем сложить из камней высокий маяк, на нем утвердить деревянный крест, учинить обсервацию и снять виды и планы. На кресте вырезать надписи судов и командиров. В случае если положение берегов не допустит в полдень до 66 градуса, но будут они севернее, то простираться далее к западу до 230 градуса, и стараться идти к зюйду, к полярному кругу и далее искать отправленных им навстречу капитана 2-го ранга Креницына105 или камчатских промышленников. Если льды не пропустят идти на зимовку, то суда должны заменить

100

дома; если судно будет повреждено, то другим от него не отдаляться; людям стараться двигаться тесно, промышляя птиц и зверей; обороняясь от цынги — употреблять сосновые шишки, звериную и птичью кровь в виде питья. А главное — терпеть, не падать духом и утешать друг друга! В случае бунта солдат — судить их военным судом и казнить виновных; ропщущих держать в железах. Во время стоянок записывать состояние воздуха, время помрачения солнца и луны, глубину и течение моря, склонение и наклонение компаса, вид берегов и островов; с примечательных мест брать воду в бутылки; записывать, какие будут видны птицы, звери, рыбы, раковины, привезти их с собой; минералы и камни не забыть тоже; где найдутся жители, описывать вид, нравы, поступки, платье, жилище и пищу. Если будет много больных, так что тремя судами не управиться, то перейти на два или один, а лишнее сжечь или утопить.

Картина, нарисованная Ломоносовым в инструкции, могла ужаснуть всякого, менее сведущего его в то время, но это были намеки на слабые сведения, добытые им из фантастических рассказов жителей Архангельска. Он писал наставление и сам мечтал, рисуя в воображении и льды, и стужи, и камни, и земли, и многое еще, чего вовсе не существует, и не могло быть вблизи полюса. Научные сведения до того были отрывочны и неясны, что инструкция сделалась бесполезным документом в руках мореплавателя у берегов Гренландии. В самом деле, выяснила ли она сколько-нибудь, где можно добиться проходу в Северное море? Морские советы Ломоносова были неприменимы на практике, что более чем естественно; например, мог ли деревянный бот или пинк, застигнутый великой стужей, зимовать среди льдов, а команда жить в нем, как в доме? Раньше, чем терпеть, не падая духом, и утешать друг друга, людям пришлось бы погибнуть; Ледовитое море — не озеро, которое затягивает ледяной корой, не причиняющей большого вреда предметам, плавающим на поверхности. От всех наших экспедиционных судов остались бы щепки! Отбросив более двух третей из всего, что говорилось в инструкции Ломоносова, все-таки остается несколько полезных сведений, не касающихся общего плана, а это уже много и знаменательно для того времени.

5 марта 1765 года Адмиралтейств-коллегия послала моему отцу указ с особым конвертом, в котором лежали всевозможные инструкции. В указе от 4 марта предписывалось, как только суда будут готовы к походу, при первом способном времени выйти с ними из реки против острова Килдюина и, собрав всех командиров и офицеров,

101

Михаил Васильевич Ломоносов

Михаил Васильевич Ломоносов

распечатать прилагаемый пакет, в котором найдут они три инструкции. Одну из них прочесть вслух и из сего не должно заключить, что, раздав две остальные Панову и Бабаеву, они не считали себя в точной команде капитана Чичагова, “ибо те инструкции порознь даются, для сего во-первых, в случае разлучения могли поступать и знать, что кому повелевается, во-вторых, если бы была только одна, надобно бы было с нее снять копии, но на то время много не будет”. Кроме инструкции Ломоносова и коллежских определений в конверте оказались еще записки: “Прибавление о северном мореплавании на восток по Сибирскому океану”106 и “Наставление мореплавателям”. Последнее было даже комично; так, в нем говорилось: “прежде вступления в поход на море, плаватель должен размыслить, откуда он поплывет, куда, по какому морю плавание продолжать будет и на каком корабле и о прочем всем подобном; ежели велят ему то море описать или по последней мере поверить карту, которая на море прежними

102

плавателями описана и сочинена, во всех ли оная обстоятельствах сочинена справедливо”. Далее говорилось о том, что должен думать плаватель в самом море и т. д.IX. Все эти инструкции могли только спутать лиц, едущих с экспедицией, и доказывали, что фантазия заседающих в коллегии чересчур обширна и далека от действительности. Науки и искусства были тогда еще настолько отсталыми против нынешних, что эскадру не могли снабдить ни хронометром, ни другими инструментами, вошедшими в употребление для подобных случаев впоследствии. Квадрант Гадлея и несколько карманных часов, из лучших, какие только могли найти, составляли собрание инструментов. Ни естествоиспытателя, ни художника не было прикомандировано к экспедиции, которой цель заключалась, впрочем, в возможном приближении к северному полюсу с направлением после того к востоку для открытия прохода в Камчатское море и с возвращением в Архангельск.

Все три корвета были построены с двойной обшивкой. Первый, названный “Чичагов”, имел длины 90 фут, а два другие — “Панов” и “Бабаев” — 72 фута. Провианту было взято на 6 месяцев. Экипажи состояли на первом из 74 человек, на остальных — по 48. Орудий имелось на “Чичагове” 16, а на “Панове” и”Бабаеве” — по 10-ти.

Столь небольшая эскадра по изготовлении отплыла из гавани Колы 9-го мая 1765 года. Капитан Чичагов твердо помнил слова высочайшего указа: “начать оный путь от города Архангельского до западных берегов острова Большого Шпицбергена, откуда идти в открытое море в вест, склоняясь к норду, до ближних берегов Гренландских, которых достигнув простираться подле оного на правую руку, к западно-северному мысу Северной Америки, пока удобность времени и обстоятельства допустят”.

Эти путешествия, как и все ему подобные, подвергали экипажи чрезмерным трудностям, лишениям и опасностям. Они первоначально направились к северу. По мере удаления холод становился резче, но, по счастью, в то же время ветры и бури сделались реже и слабее; воздух, сгущенный морозом, не так-то легко уступал колебаниям атмосферического равновесия. Взамен того туманы, изморозь, гололедица попеременно одолевали пловцов. Действия влажности, отвердевшей на парусах от мороза, бывали иногда таковы, что матросы, забирая рифы, или подбирая паруса, обламывали себе ногти и кровь текла у них из пальцев. Затем являлась опасность от столкновений с плавучими ледяными горами, часто их окружавшими и грозившими их раздавить.

103

Существует много предположений о формации и свойствах этих льдов, покрывающих (полярные) моря. Они попадаются двух родов. Одни, как полагают, были оторваны от материка и унесены в океан подобно лавинам, падающим с Альпийских гор. Этот лед по своему составу похож на альпийские ледники. Так как их удельный вес на одну пятнадцатую ниже льда пресноводного, а последний лишь на одну десятую легче льда соленой воды, то из этого следует, что лишь десятая доля этих ледяных масс появляется над морской поверхностью. Другой род льда, равным образом встречаемый в полярных водах, заключает в себе некоторое количество соли и замерзание его происходит при пяти градусах Реомюра ниже нуля; толщиной своею редко превосходит пять или шесть футов. Иногда встречаются эти плавучие глыбы, нагроможденные одна на другую напором ветров; но, приближаясь к полюсу, достигают до необозримого поля этого льда, по-видимому твердого и образующего неодолимую преграду мореплавателям, пытающимся приблизиться к полюсу. Можно было, однако же, заметить, что этот лед по-видимому постоянный, из году в год переменяет положение и очертание и дозволяет более или менее приближаться к полюсу. Когда наши путешественники встречали эти горы изо льда первого рода, они пользовались промежутками, которые образовались между горами; но когда последние сближались друг с другом, их оттаскивали на буксире шлюпками, чтобы отдалить от кораблей и расчистить проход. Для этой работы спускали человека на край льдины, он вонзал багор, держа его за верхний конец, к которому привязывал завозной канат, а последний протягивали на шлюпку, которая силой весел отводила льдину с пути плавания корабля. Но эта работа в возвышенных широтах была почти непрерывная и жестоко утомляла экипажи. К довершению беспокойства, им угрожало приближение плавучих льдов всякого рода и всяких величин, гонимых ветром между льдами сплошными, так что сквозь эти льды нельзя было рассмотреть никакого выхода, чтобы избежать смерти.

В первый раз, когда наши были в таком затруднительном положении, несомненно, что без присутствия духа начальника экспедиции малая эскадра, притиснутая к сплошному льду, могла конечно быть разбита льдами плавучими. В этой крайности было лишь одно средство к спасению, по счастью, явившееся как нельзя более кстати. Лишь только опасность была замечена, как начальник приказал и в то же время подал пример приблизиться, сколь возможно, к неподвижному льду и употребить часть экипажа с каждого корабля со всеми

104

орудиями, какие только было возможно собрать, на то, чтобы прорубить во льду род бассейнов, могущих вместить каждый из трех кораблей. Едва эта работа была окончена, как плавучие льды стремительно ринулись на сплошной лед, но корабли остались неприкосновенны, каждый в своей проруби, и тем избегли возможного крушения. Они оставались в этом положении до тех пор, покуда не переменился ветер, нагнавший плавучие льдины, и не увлек их обратно, чем дал возможность кораблям выйти из гаваней, ими устроенных (гаваней, можно сказать, превосходных), и продолжать свой путь. Затем, невзирая на все их усилия, чтобы расчистить себе дорогу к полюсу, они могли достигнуть лишь до 80 градусов 22 минут северной широты и, после тщетных попыток проникнуть по направлению к северо-востоку и к востоку, как то было предписано в данных им инструкциях, они были принуждены в конце августа отказаться от своего предприятия и возвратиться в Архангельск.

Начальник экспедиции подал рапорт в Адмиралтейств-коллегию о неудовлетворительном результате своих попытокX. Отец мой навлек на себя упреки, по влиянию некоторых членов, недоброжелательных ему, в особенности вследствие уязвленного тщеславия вице-президента коллегии графа Чернышева, которому непомерно желательно было, чтобы его управление ознаменовалось каким-либо великим открытием.

Рассмотрев рапорт моего отца, Адмиралтейств-коллегия написала определение (1765 г. сентября 12-го дня), в котором говорилось, что ее Императорское Величество всемилостивейше апробирует* путешествие его и труды, приписывая неисполнение ее намерения великим трудностям, но Адмиралтейская коллегия, что до нее касается, войдя в подробнейшее рассмотрение всех обстоятельств и их последствий, находит: 1) что было сделано недостаточное количество попыток к достижению цели; 2) попытки были слишком кратковременны; 3) на основании их нельзя категорично и решительно заявлять, что цель недостижима; 4) что первым пунктом инструкции предписывалось: начав плавание от Клокбайской губы, простираться в открытое море к западу, румб или два склоняясь к северу, пока достигнут гренландских берегов, а подле их уже вправо плыть к северу; но что их плавание в малом отдалении от Шпицбергена предпринято было прямо к северу до 80 градуса; 5) что поэтому коллегия полагает,

105

если идти прямо к западу (в случае льды мешают, склоняясь несколько к югу), то можно достигнуть Гренландии и тогда уже в виду берегов подниматься к северу “до самой невозможности”; 6) что подавшись к югу встретили бы как льдов, так и других препятствий меньше и, если нельзя было совершенно достигнуть желанного успеха, то, по крайней мере, не без вероятия открыли бы новые и неведомые берега Гренландии; 7) что к берегам Гренландии даже не старались приблизиться, и это нельзя не счесть за весьма важную вину. Предписание о посылке малых судов для осмотра берегов и торосовщиков по льдам осталось без действия; 8) что самое их плавание было весьма короткое, из чего заключают, что для столь важного намерения у него не было довольно терпения, ни нужной в таких чрезвычайных предприятиях бодрости духа; 9) что он мог бы остаться в море подольше; 10) опасного повреждения судов не видно; 11) иностранные промышленники там встречаются и даже остаются жить в тех местах; 12) изнеможения людей и больных не видно, да и быть не могло при кратком плавании; 13) что в прошлом году унтер-лейтенант Ярыгин107 держался на своем изкоре в 78 градусах до 14 сентября, причем в рапортах его не упоминается о великом количестве льда; 14) не принято было во внимание, что иногда несколько позже может быть меньше льдов, как это оказалось при путешествии Ярыгина; 15) судя по кратковременному плаванию, можно заключить, что чрезмерное опасение нечаянного бедствия побудило их к скорому возвращению между тем имелось вблизи убежище с одной стороны в Шпицбергене, с другой — в Норвегии, Лапландии и, наконец, если крайность пришла, и в Гренландии; 16) что тамошнее море не только в сентябре, но в октябре и вообще никогда совсем не замерзает, а потому, дождавшись и сентября месяца, времени было достаточно для возвращения. В заключение коллегия предписывала моему отцу немедленно приехать в Петербург, захватить с собой все журналы, карты и примечания, но оговорилась: “Буде же и способнее к лучшему успеху в продолжении сего намерения, от них самих признано будет и обстоятельства дозволят, чтоб зимовать на Шпицбергене, какового от них предприятия коллегия, по известному их усердию, и ожидает в таковом случае отдается на их благоизобретение. Тогда же Чичагову сюда не ехать”.

Таким образом, граф Чернышев с уязвленным самолюбием дошел до того, что требовал, чтобы мой отец снова покинул Архангельск и зимовал с эскадрой на Шпицбергене. При совершенном непонимании дела коллегия, желавшая управлять экспедицией и быть разумнее

106

и опытнее даже при том условии, когда почти все члены ее далее Ревеля по морю не ездили, обвинила моего отца в трусости, боязливости, в нетерпении, а потому предлагала ему опровергнуть подозрения зимовкой на ледяных скалах вместе с белыми медведями. По мнению коллегии, не было препятствующих обстоятельств для зимовки экспедиции на Шпицбергене; вот до чего она дошла с своим необразованием и недоверчивостью!

Вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Чернышев тогда же написал моему отцу:

“Государь мой Василий Яковлевич! С какой прискорбностью читал я присланной от вас, мой государь, рапорт в коллегию о неожидаемом вашем возвращении к городу, того описать, конечно, не в состоянии. Что узнать вы однако ж можете, ежели вспомните участие, которое я имел в вашем отправлении, и сожаление мое о вашем отсутствии, чему вы сами, быв свидетели, засвидетельствовать можете. Оставалось одно мне то в утешение, что таковой жребий пал по собственному желанию на людей, которые не токмо благоразумием и знанием своим, но и беспредельной ревностью соответствуют важности поручаемой экспедиции, предпринятой к славе государствования нашей всемилостивейшей Императрицы и российского флота, сопряженной с славой и пользой отечества. И хотя, по любви моей к вам, обрадован я много был получением от вас известия, но, правду сказать, не из того места я его ожидал; а думал, что буде и действительно вам невозможно путь сей продолжить до желаемого места, то хотя, по последней мере, приобретет Россия сколько-нибудь чести и славы открытием по сие число неизвестных каких берегов или островов. Но все оное было как во сне; ибо не токмо и того мы не получили, но ниже было целью приуготовленной и великих денег стоящей экспедиции так далеко или по последней мере столь долгое время в Северном море, чтоб о непреодолимости сего прохода не токмо Европу, отворенными глазами смотрящую, но ниже самих себя уверить можно было.

Не причтите, мой государь, сию откровенность моего мнения к оказанию неудовольствия, но припишите к искренности моего к вам почтения и любви, которое нудит меня открыть свои мысли. Возможно ли удержаться и вам не сказать, что прискорбность моя много более умножилась, увидя вас самих уверенных о невозможности сего прохода, как то вы, кажется, в конце вашего рапорта знать дать хотите. Сего однако ж мы не токмо не ожидали, но из обстоятельств усмотреть не можем.

107

Сверх того вы знали, мой государь, какое распоряжение здесь сделано было еще в ваше пребывание для случая принужденного вашего возвращения в первую кампанию, чтобы то было не токмо не к городу, не ниже в Колу, а на Шпицберген, то есть в Клокбайскую пристань, где хотя и не очень хорошее, однако ж нарочитое зимовье построено и провиантом пренаполненоXI. Пускай половинное число оного от худой подкладки и пропало, но нынешним летом перевезенный такому повреждению не мог быть подвержен, о чем вы при отправлении отсюда уверены были. И буде бы оттуда сюда хотя не нынешней осенью, но будущею весной чрез нарочно присланное к нам судно дали знать о чаемой вами невозможности, тогда б мы, может быть, изыскали какой-нибудь способ прикрыть падающий на российских мореплавателей неизбежный стыд, о малотерпеливости их бытия в неизвестных водах, и приказали вам — или в здешние порты возвратиться, или какой-нибудь другой вояж сделать, дабы тем неудачливое предприятие прикрыть, и тем избавиться от насмешки, которая неминуемо последовать должна. В утверждение чего позвольте сказать, что редко случай найтись может, где бы известную всем пословицу употребить было можно, как ныне: синица море зажигала, море не зажгла, а славы много наделала.

Паки повторяю истинность уверения моего, что все сие к вам пишу не от уменьшения моей к вам любви и почтения, которое всегда к вам иметь буду. Заслуживаете вы то, конечно, от всех, кто вас знать удовольствие имеет, и не так бы чувствительна мне была вся оная первая неудача, буде бы не показалось мне, как то я выше сказал, что вы сами об успехе отчаиваться уже начинаете, какого заключения, кажется, из столь малого опыта сделать еще невозможно, а особливо вам, которого мне столь благородная твердость известна, и которое-то с таким непоколебимым и геройским духом предпринимали, и не имев еще время сделать то, что мы от терпеливости вашей ожидали и бессумнительно ожидаем; а такое заключение делать починаем уверены будучи, что вы хотя и возвратились, но от невозможности предпринятого окончить в нынешнюю кампанию, а что все исправя и приуготовясь в будущую, конечно, сделать не преминете, и как время еще тому довольное, того для таковая последовала коллежская и резолюция. Ваше же здесь бытие не токмо много к тому способствовать может, но и уверить вас о нелицемерном моем почтении и любви, с которой навсегда пребуду”, и т. д..

13 сентября 1765 года.”

108

Вот как оценили подвиг моего отца, всей экспедиции, и поистине можно сказать: сытый голодного и замерзшего не понял. Благоразумной распорядительностью он спас суда от явной гибели, примерной заботливостью сохранил жизни людей, при этом проник к северному полюсу по неведомому пути и не так, как сказочные казаки или заблудившиеся в фантазии промышленники, которые, останавливаясь на Шпицбергене или Медвежьих островах, доносили о небывалых открытиях и добычах, и что же было наградой ему за все страдания, лишения и жертвы? — заключение коллегии и оскорбительное, хотя подслащенное, письмо графа Чернышева, желавшего затронуть самолюбие человека, сотворившего геройский подвиг. Его упрекнули даже за то, что он осмелился явиться в Архангельск; не только подобный город, но и Кола признавалась слишком роскошным местопребыванием. Одна Клокбайская пристань и сгнившая губа среди снежной степи считалась достойной обогреть начальника экспедиции и застывших, окровавленных его сподвижников. У солдат из-под ногтей сочилась кровь. Этими славными мореплавателями стыдилась российская коллегия, боявшаяся Европы, которая, по их понятиям, смотрела на них “с отворенными глазами”. Это верно: Европа, узнавшая впоследствии об экспедиции моего отца и недовольстве коллегии, смотрела на последнюю большими глазамиXII. Нелегко было перенести эти упреки моему отцу, и он обиделся не так за себя, как за своих товарищей и подчиненных. Получив приказание ехать в Петербург, он с свойственной ему благородной твердостью, непоколебимым и геройским духом (в чем согласен и граф Чернышев) полетел в столицу, чтобы защитить правоту свою и разбить нападки членов коллегии на поведение всей эскадры. Он отдал во всем подробный отчет и разубедил их в понятии о Северном море. Между прочим, присутствовавшие в заседании позволили себе делать ему замечания, заимствованные из показаний этого собрания. “Так как вы встретили, — говорили ему, — непреодолимые препятствия по направлению к северо-востоку, то должны были переменить путь и направиться к северо-западу, к Гренландии, где могли надеяться сделать открытия”. На это отец мой отвечал, что ему и в голову не могло прийти взять направление столь противоположное тому, которому следовать было приказано, так как в инструкциях ему было предписано простирать свои поиски к стороне полюса и на восток к Берингову проливу, а вовсе не к западу. Тогда коллегия поручила одному из своих членов, адмиралу Нагаеву108, рассмотреть журнал экспедиции, и были принуждены, по рапорту этого

109

адмирала, отдать справедливость начальнику, капитанам и признать дарования, мужество и усердие, с которыми они исполнили свои обязанности.

Однако же под предлогом, что одной подобного рода попытки недостаточно для удостоверения, что ни в какое другое время и ни в каком ином случае невозможно было бы получить больших результатов, на него возложили совершить в следующем 1766 году второе путешествие с той же целью и снабдив теми же инструкциямиXIII.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Le maitre gui prit soin d’instruire ma jeunesse,

Ne m’а jamais appris a faire une bassesse.

II  В этом заседании был Ломоносов, и ему, по секрету, сообщили те указы Императрицы, и что ему было поручено руководить отправкой экспедиции и снабжением ее научными сведениями (см. копию коллежского определения 14 мая 1764 г. в Морском архиве).

III  Подлинное определение хранится в Москве в архиве министерства иностранных дел.

IV  См. коллежское определение 2 июня 1764 г. в московском архиве министерства иностранных дел.

V  Из числа упомянутых указов мы нашли в московском архиве министерства иностранных дел один — Указ губернатору Головцыну: “Всемилостивейше повелели мы нашей Адмиралтейской коллегии возобновить китоловный промысел на Шпицбергене. А как по многим к тому приготовлениям надобно, может быть, будет от Архангельской губернии вспоможение, то для оное вам по ее требованию чинить со всякой возможной скоростью повелеваем. Екатерина. С.-Петербург, июня 10 дня 1764 г.”.

VI  См. рапорт архангельской городской конторы над портом 2 октября 1764 г. — в коллегию (московском архиве министерства иностранных дел).

VII  В бытность мою морским министром я нашел эти письма Ломоносова в Морском архиве. (Прим. П. Ч.)

VIII  Любопытная в отношении историческом эта инструкция замечательна еще и тем, что она была последним ученым трудом Ломоносова, написанным ровно за месяц до его кончины. Он умер 4 апреля 1765 г. и составлял свою инструкцию уже больной предсмертным недугом. Она была отпечатана Соколовым в его небольшой брошюре “Ломоносов

110

и экспедиция Чичагова”, Спб, 1854 г., которая ныне уже большая библиографическая редкость.

IX  Это наставление принадлежит перу Алексея Ивановича Нагаева, наполнено примечаниями и очень велико.

X  Этот рапорт от 22-го августа 1765 г. с надписью “по секрету” найден нами в московском архиве министерства иностранных дел и заключает в себе полное путешествие экспедиции на северный полюс.

XI  Мы видели из рапорта В. Я. Чичагова, что он даже не мог войти в эту губу, и в каком виде он нашел там постройки и провиант.

XII  Доказательством, что экспедиция В. Я. Чичагова совершила подвиг, неоцененный тотчас вследствие недостаточной образованности его современников, служит то, что путь его означен на картах всего света, а также на русской, изданной Гидрографическим департаментом в 1841 году109.

XIII  Несмотря на все доводы В. Я. Чичагова оставить эскадру зимовать в Архангельске, где люди могли быть лучше помещены, суда снабжены провиантом и т. д., граф Чернышев настоял на своем прежнем распоряжении, т. е. приказал зимовать всем в пустынной и дикой Коле. Эскадра тотчас по отбытии начальника в Петербург оставила Архангельск, о чем и рапортовал командир над портом в коллегию 9 октября 1765 года (московск. архив): “три судна, именуемые Чичагов, Панов и Бабаев, да 2 адмиралтейские большой пропорции палубные бота, по удовольствию морской провизией и сухопутным на зимнее время провиантом, под командой капитана Бабаева сего октября 5 числа в путь свой отправились, а 8 числа по полученным в контору над портом от оного капитана Бабаева и со обстоящей при здешнем порте дальней брантвахты рапортам показано: объявленные три судна и два бота 6 числа пополуночи в 10-м часу мимо брантвахты прошли, которые, дошед за прямой запротивностию ветра, легли на якори; а 7 числа пополуночи в 7-м часу снявшись с якорей при ветре Z O прошли чрез бар, а в 10-м часу и в повеленной путь отправились благополучно. А флота господин капитан Чичагов отбыл в Санкт-Петербург.

111

ГЛАВА VII

Вторая экспедиция моего отца на северный полюс. — Профессор Эпинус и его инструкция. — Действия экспедиции и возвращение в Архангельск. — Донесение и письмо моего отца к гр. Чернышеву. — Ответ гр. Чернышева и вызов В. Я. Чичагова в Петербург. — Оправдательная записка моего отца. — Расформирование экспедиционной эскадры. — Адмиралтейств-коллегия. — Заключительный указ Императрицы.

Следствием предыдущего была вторая экспедиция к северному полюсу, результат которой был неудовлетворительнее первой. Еще в конце 1765 года приступили к поправке корветов и постройке новых ботов. 8 ноября капитан Бабаев вошел с ними в Екатерин-гавань, но два бота с провиантом отбросило шквалом к острову Кюльдину и один из них разбило. Провиант почти весь утонул, а оставшийся помок и сделался негодным.

По рассмотрении вице-адмиралом Нагаевым рапортов, журналов и карт, представленных моим отцом, Адмиралтейств-коллегия собралась на совещаниеI, в предположении, что ей придется обвинять начальника экспедиции в нерадении и нежелании подвергаться опасности для прославления царствования Императрицы. Результатом этого совещания было определение вторичной экспедиции, и в журнале заседания говорилось, что Коллегия пришла к заключению: “Хотя по известным господина Чичагова и других бывших с ним господ капитанов ревности и усердию к достижению желаемого намерения ничего не оставлено, поколику состояние времени и встретившиеся препятствия дозволили”, однако коллегия не согласна с мнением начальника экспедиции о невозможности открытий у полюса новых земель, так как, во-первых, из похода Немтинова в 1764 г. на Шпицберген выяснилось, что в то лето не видно было столько льда, и он свободно входил в Клокбай, вследствие ли других ветров, разности течений, а может быть, и менее сильной стужи. Следовательно, можно предположить, что не каждое лето бывает там одинаковое количество льда. Во-вторых, успех столь чрезвычайных предприятий большею частью зависит от удачи, что требует неоднократных опытов. Далее

112

коллегия редактировала свой журнал с намерением несколько загладить собственное несправедливое отношение к капитану Чичагову и говорит: инструкция прошлого года остается в прежней силе “и как положенные в оной предписания учинены больше для сведения и примечания, нежели для определительного наставления, каковое в всех подобных сему делах инако как наугад дать нельзя, а, впрочем, дается там совершенная во всем свобода, то и ныне то же самое не токмо подтвердить, но власть сию распространить и более, полагаясь во всем на известные и уже опытами доказанные, — ревностное усердие, благоразумие, искусство и патриотический дух господина Чичагова, чтобы он в предприятии сем поступал и в желаемый путь располагал свое плавание, как время и обстоятельства потребуют и дозволят, а искусство и неустрашимость духа его наставят”. Затем еще раз в конце определения сказано, что все поручается благорассуждению капитана Чичагова и не только опыт, но одно намерение и плавание экспедиции близ полюса доставляет уже славу России и целой Европе и бессмертит его имя, так как до сих пор попытки всех иностранных мореплавателей были тщетны и неудачны. Второй экспедицией он, наконец, по меньшей мере уверит свет, что достигнуть желаемой цели положительно и совершенно невозможно. По просьбе моего отца, лейтенант Немтинов был определен в его команду.

Неизвестно, какое бы влияние имел на это решение коллегии Ломоносов, умерший вскоре по отправлении первой экспедиции, но надо предполагать, что присутствие его в совещании облегчило бы отцу моему получить полное оправдание. Ломоносов был единственным ученым человеком в то время110. Его старался заменить в этом деле профессор Эпинус111, который составил для эскадры довольно интересную и ученую записку. Он писал, что, по его мнению, только тремя путями можно проехать из Ледовитого океана в так называемое “Тихое море”. Из этих трех двумя проходами (между Сибирью и Новой землею и между Новой землею и Шпицбергеном) покушались неоднократно проехать, но без успеха; третий проход, между Шпицбергеном и Гренландией, никогда не был старательно осмотрен, кроме прошлого года экспедицией Чичагова. Но последний не имел успеха более первых, так как беспрерывный лед, который начинается немного выше 80 градуса, близ Шпицбергенского северного мыса, и простирается линией N W до 76 или 77 градуса, лишает надежды сыскать путь иными местами. Эпинус был уверен в невозможности прохода этим путем на

113

следующих основаниях: 1) по здравому рассуждению нельзя надеяться, чтобы лед этот растаял летом, хотя бы жара долго длилась, так как Чичагов рапортует о присутствии там беспрерывных льдов, состоящих из громадных глыб и гор, столь неизмеримых, что разве в течение нескольких веков они растаяли бы в умеренном климате; 2) беспрерывный лед доказывает неоспоримо, что гренландский восточный берег, который мы знаем только до 75 и 76 градуса северной широты, простирается линией N O за 80 градус, параллельно с новообретенным ледяным берегом, и следовательно при условии даже, что лед растает летом, экспедиция придет лишь к берегам Гренландии. Кроме того, присутствие кораблей ежегодно между Шпицбергеном и ледяным берегом, что подтверждается людьми, ездящими ловить китов, имеет основанием неизменность этого берега на несколько градусов ближе к нам, тогда как в Ледовитом море каждое лето лед тает, и его ломает еще выше 80 градуса. Причина этому может быть одна: вблизи берега находится земля и весьма обширная. То же объясняется физическими причинами, т. е. поверхность земли скорее и больше расхолаживается, нежели поверхность моря, а тем более в гористой стране. Поэтому нечего удивляться, что обширные земли около полюса окружены вечными ледяными закраинами, и что море на некотором расстоянии от них никогда не замерзает или каждое лето открывается. Все это еще можно доказать примерами, и есть положительные данные к тому, что восточный берег Гренландии далеко распространяется в море. Та сторона, которую мы лучше знаем на ближних к нам широтах, обведена везде с восточной стороны ледяной закраиной, подобно найденной у ледяного берега от 62 или 63 до 75 или 76 градуса. Это убеждает в предположении, что найденный нашими кораблями берег есть не что иное, как продолжение гренландской закраины.

Затем Эпинус переходит к следующему заключению: хотя, говорит он, обсудив эти причины, надобно оставить надежду сыскать проход в западной стороне Шпицбергена, между 80 и 76 градусами, однако, нельзя приходить совсем в отчаяние, так как за подлинное известно, что в северной стороне Шпицбергена море на довольно большое расстояние либо никогда не замерзает или каждый год открывается, и что там бывали люди на 2 градуса ближе к полюсу, чем прошлогодняя экспедиция. Например, с полтора века назад промышленники, занимающиеся ловлею китов, посещали чаще, чем теперь, этот остров, около которого во множестве водились

114

тогда “морские чудовища”. В нынешние времена киты боятся приближаться к тому месту, где за ними стремительно гоняются, и рыбные промышленники ловят их теперь далеко от берегов. Писания свидетельствуют, что рыболовы ездили около северных берегов Шпицбергена без всякого препятствия. Некто де-Лиль112 описывает в мемориалах королевской академии наук в 1720 г. один остров, лежащий в северной стороне Шпицбергена, следующими словами: “Обретение в северной стороне Шпицбергена состоит в Пуршаском мысе, лежащем под 82 градусом, и в новом острове Ферро — под 82 градусом и 25 минутами за 150 миль до полюса”. Разумный ученый Зордрагер113 “заподлинно обнадеживает”, что корабли, отправлявшиеся неоднократно на китовую ловлю, доходили несколько раз в северной стороне Шпицбергена до 82 градуса. Из всего этого следует заключить, что гренландский берег меняет свое положение около 80 или 81 градуса в северной стороне Шпицбергена, и что этот берег идет от сего места прямее к северу; потому может статься — там найдется проход в Тихое море, который нельзя нигде более искать с лучшею правдоподобностью. Эти доказательства дают счастливую надежду на успех, и в инструкции следует написать: “должно стараться идти в северную сторону Шпицбергена, следовать, сколько можно, подле гренландского ледяного берега, который будет по правой стороне; стараться усмотреть мыс Пуршаский, остров Ферро и следовать оным путем так далеко, сколь обстоятельства к тому дозволят“. “Многие будут опасаться этой, экспедиции, — говорит далее Эпинус в своей записке, — и я согласен, что человек, не имеющий астрономического и физического знания, касающегося до сего предмета, почти неминуемо погибнет”. Поэтому Эпинус предлагает выписать из Лондона часы для измерения долготы, работы Гаррисона114, вследствие которых мореплаватель избегает необходимости писать журнал, сбивающий с толка всех в пути.

Таким образом, наставленный чинами Коллегии и различными учеными, но в тех же условиях и без астрономических инструментов, отправился мой отец во вторую экспедицию в надежде попытать снова счастье.

19 мая 1766 года три судна его эскадры вышли из Екатерин-гавани в море и 27 числа прибыли к Берен-Эйланду, где увидели перед собой лед, и потому стали держаться на Шпицберген. Дойдя до широты 77 градусов 23 минуты и долготы 26 градусов 31 минута, к 30 мая после всевозможных попыток приблизиться к земле, начальник экспедиции приказал продолжать плавание, склоняясь

115

более к западу и всегда на виду льдов, имея их в правой руке на север.

Пролив Матушкин шар на Новой Земле

Пролив Матушкин шар на Новой Земле

11 июня они встретили трехмачтовый галиот “Корнелиус”, и мой отец попросил к себе на судно его шкипера, голландца Шикианса, для допроса. Последний показал, что он 13 апреля вышел из Амстердама на этом галиоте, принадлежавшем купцу Корнелиусу Готтентоту, для китоловного промысла, и приходит в эти места уже в третий раз; Гренландии никогда не видал за льдами и выше 77 градусов широты не бывал. Далее он рассказал, что ему говорили, будто здесь каждый год бывает до 100 и более судов; лет 12 назад много пропало голландских судов на северном конце Шпицбергена, которые затерло льдом, и только два спаслись. Почти всякий год пропадает по одному и по два корабля; это всегда те удалые, идущие на север Шпицбергена.

Отправившись в дальнейший путь, и когда по счислению было 21 миля пройденного расстояния на W N по правому компасу, они увидели лед неизмеримой обширности, который по громадной толщине

116

надо было признать за прилегающий к Гренландии. Будучи 16 июня по счислению в широте 78 градусов 18 минут и долготе 17 градусов 53 минуты, начальник экспедиции собрал совет и предложил решить вопрос, куда и как направиться им? Капитаны единогласно решили идти к Шпицбергену, дабы чрез то проверить, в каком они расстоянии от берега, так как с 30 мая по 17 июня обращаясь постоянно во льдах, они могли ошибиться в счислениях.

На основании этого, двинувшись к О, они 18 числа увидели Форланд, где штилевали по 20 число. Здесь была взята обсервация, и оказалось, что они находятся в широте 78 градусов 03 минут. 20 июня начался сильный северный ветер, воспользовавшись которым они направились в Клокбайский залив. После больших усилий они, окруженные льдом, остановились в пятиверстном расстоянии от изб, где помещалась команда.

На другой день начальник экспедиции сошел с корабля и направился по льду к строениям; лейтенант Рындин115 выбежал к нему навстречу со слезами на глазах и в потрясающих картинах описал свою жизнь в этой местности и страдания людей. Из всей команды остались в живых только Рындин, комиссар и 5 рядовых, прочие все померли.

Ежеминутно вспоминался моему отцу в этой обстановке вице-президент Адмиралтейской коллегии, граф Чернышев, и все члены, рассуждавшие с таким возмутительным спокойствием о возможности или невозможности зимовать в Клокбае и делавшие предположения, основываясь на фантазии сытого желудка и мягкого кресла. Эта школа была пройдена капитаном Чичаговым с пользой и потому-то впоследствии, когда ему пришлось командовать в шведскую кампанию всем русским флотом, он ограничивался сообщением Чернышеву результатов своих распоряжений, никогда не испрашивал приказаний его и не признавал всей Адмиралтейской коллегии.

Во время пребывания эскадры в Клокбае, где запаслись пресной водой и провиантом, прибыл корабль “Санта-Анна” амстердамского купца Иоганнеса фон Виенбурга. Капитан Чичагов опросил шкипера Якова Юнге, который показал, что он вышел из Амстердама 13 апреля для ловли китов, но ни одного еще не поймал. Гренландию он видел через лед в широте 75 градусов десять лет тому назад, и они предполагают, что в широте 78 градусов должен быть проход в Стардавис, потому что там был убит один кит, в котором найден гарпунII под клеймом такого шкипера, который промышлял

117

в здешних местах; думают, что киты проходят под лед. Юнге плавал в Северном море 22 года, а шкипером служил девятый год; отец его промышлял уже 30 лет и был невдалеке от Клокбая на другом судне. Ему случалось быть в прежние времена на 81 градусе, но не выше; слыхал, что суда находились когда-то на 83 градусе и видели землю через лед. Далее он показал, что много судов гибнут здесь ежегодно, но людей успевают спасти другие корабли. Во все время 22-летнего промысла он поймал 250 китов; склонение компаса употребляет западное на 2 румба, а когда капитан Чичагов ему сказал, что им сыскано здесь склонение 1½ румба, то он на то согласился.

29 июня 1 766 г. эскадра вышла в море при крепком северном ветре, который продолжался по 6 июля и сдрейфовал их к зюйдкапу, а по перемене ветра они стали держать к западу. Пройдя открытым морем 36 миль, не видав ни в какой стороне льда и достигнув широты 77 градусов 48 минут и долготы 18 градусов 53 минуты, 8 июля они встретили густой и громадной величины лед, который простирался от N O к Z W. Повернув так, чтобы продолжать движение в направлении параллельном этим льдам и иметь постоянно их в виду, эскадра пришла 16 июля к северному концу Шпицбергена, в широту 79 градусов 45 минут и долготу 27 градусов 29 минут, где увидели до 20 промышленных голландских судов, из которых некоторые были опрошены и объявили, что они идут в Амстердам.

17 и 18 числа капитан Чичагов лавировал выше северного конца Шпицбергена между редким льдом, ходил до 80 градусов 30 минут и всегда был на виду густого льда, который в конце концов сошелся с землею Шпицбергена.

19 июля у северного конца, во время маловетрия, эскадра сошлась с голландскими флейтами116. Капитан Чичагов послал на одну из них шлюпку для допроса; шкипер Ян Фос объявил, что он здесь два месяца ходил около льдов в 80 градусе широты и был в трех губах на якоре; сделал в Северном море 23 кампании, из которых две — шкипером; идя из Амстердама, увидал лед на 72 градусе широты; Гренландии не видел, а родственники его говорили, будто видели в 74 градусе. На его глаз льды здесь ежегодно умножаются и доказательством того служат рассказы, как 60 лет назад хаживали почти кругом Шпицбергена, а ныне ни от кого не слыхать, чтобы видали Норд-Остен-Ланд за льдами.

В прошлом году промышленники видели русскую экспедицию капитана Чичагова у северного берега Шпицбергена, когда стояли

118

на якоре в числе 8 судов в губе. Они были уверены, что экспедиция погибнет, так как северный ветер относил ее ко льдам, и опасались русских, приняв их за разбойников, впервые появившихся в этих странах. В 1758 г. во льдах пропало 15 голландских судов у северного конца Шпицбергена, в нынешнем году раздавило одно английское судно; в 1746 году около 78 градуса широты пропало 20 судов разных наций вследствие увлечения охотников за китами, которых неожиданно появилось большое количество. Хотя они видели, что кругом их много льда, однако, никто не хотел оставить своей добычи; между тем поднялся сильный северный ветер, надвинувший на них льды, и несчастных совершенно раздавило.

Другой шкипер, Андреас Класбей, показал, что отец его 30 лет промышляет, ходил на восточную сторону Шпицбергена до 77 градуса широты, причем составил описания на разных языках, которые тут же были даны капитану Чичагову, однако, кругом Шпицбергена обойти не мог за льдами. Третий шкипер Мооу рассказал, что он бывал для промысла в проливе между Норд-Остер-Ланд и Шпицбергеном много лет тому назад, приблизительно более 20-ти, а ныне к тем местам не мог дойти за льдами. О положении гренландского льда все показали, что он простирается от N O к Z W и напоследок сходится с землею Шпицбергена.

Проверив еще раз свои собственные наблюдения и показания иностранных промышленников, начальник экспедиции собрал совет капитанов для решения вопроса, есть ли еще надежда к дальнейшему розыску северного прохода. Совет определил вернуться эскадре в Архангельск и прекратить бесплодное плавание. 30 июля они пришли к Клокбаю, где увидели пинк капитана-лейтенанта Немтинова, и вместе с ним вошли в залив. Здесь стояли на якоре до тех пор, пока не погрузили годный провиант на суда. 7 августа, захватив с собой лейтенанта Рындина и оставшихся в живых людей команды, эскадра вышла в море и 10 сентября благополучно прибыла в Архангельск.

Первой заботой моего отца было составить донесение в Адмиралтейств-коллегию, и 15-го числа он таковое отправил с приложением следующего письма к графу Чернышеву:

“Сим моим покорнейшим письмом имею честь вашему сиятельству донести об обстоятельствах моего плавания, а из приложенных при сем примерных карт усмотреть соизволите, каким опасностям мы были подвержены, особенно при туманах, будучи всегда

119

во льдах. Однако, благодаря Божеской милости, мы пользовались по большей части тихими и благополучными ветрами, и не только прошли на виду льда до самой невозможности, но не оставляя ни одной бухты или залива, которые бы не были нами осмотрены. Напоследок убедились, что положение льда простирается с севера на восток, и обойдя северо-западный конец Шпицбергена, соединяется с землею. Во все время нашего плавания как Гренландии, так и Пуршаского мыса видеть не могли, хотя и ясные погоды случались; сверх же оного и по известиям от голландских шкиперов, как мне случалось некоторых опрашивать, с вероятностью заключить можно, что северный проход невозможен, ибо они сказывают о положении льда во всем сходственно с нашим осмотром; его начинают видеть еще от 72 градуса широты. Некоторые видели Гренландию, но лишь в малых широтах; о том же, что люди бывали в 82 градусе и выше, они знают понаслышке. Мне же случалось таких шкиперов спрашивать, которые по 20 и более кампаний сделали. Китовые промыслы против прежних времен ныне очень малы, а льды, по их примечаниям, каждый год умножаются. Сколько судов каждое лето для промыслу бывает, кроме английских, при сем предлагаю вашему сиятельству печатный реестр, который я выпросил у шкипера, он прошлогодний. А что мы их мало видели, а особливо прошедшую кампанию, это оттого, что они промышляют более между Шпицбергеном и лежащим к Гренландии льдом на открытом море, а наше плавание было в самых льдах, так что мы видели тех, которые к нам приближались. Теперь по краткости времени не могу вашему сиятельству более изъяснить о всех подробностях”.

Граф Иван Григорьевич Чернышев ответил моему отцу 30 сентября 1766 г.:

“Ваше, государь мой, письмо от 15 сего месяца я получил, за которое приношу мою благодарность, а притом поздравляю вас с благополучным приездом, — желая оное вам персонально сделать. Из указа, посланного при сем к вам из коллегии, вы увидеть можете высочайшую ее Императорского Величества милость и удовольствие, которое при чтении вашего рапорта оказывать всемилостивейше изволила, и хотя в том указе к приезду вам сюда время и не назначено, но как оный ваш сюда приезд весьма нужен, для чего пожалуйста постарайтесь как можно оное сделать поскорее, а притом дайте знать: нет ли из бывших у вас в команде офицеров таких, которые намерены проситься в отпуск, и ежели есть,

120

то, отобрав от них челобитные, сюда пришлите, по которым в коллегии и резолюция учинена быть имеет. При сем послать честь имею копию с указа о всемилостивейшем вам и всем бывшим нынешнее лето в команде вашей пожалований годового жалованья, с получением которой высочайшей милости от всего моего сердца приношу мое поздравление, так как и господам Панову и Бабаеву, коим прошу объявить мое к ним почтение”III.

Мой отец слишком хорошо знал графа Чернышева, чтобы поверить, в данном случае, любезностям его письма, и призыв свой в Петербург на допрос счел за немилость. Иначе для чего мог понадобиться столь торопливый его приезд в Петербург?

Императрица, согласно своему величию, наградила экспедицию за понесенные труды и испытания, но, слишком уверенная графом Чернышевым в возможность прославления ее царствования новыми открытиями, была неприятно поражена безрезультатностью плавания эскадры. Самолюбие вице-президента коллегии было оскорблено, и он во что бы то ни стало хотел доискаться причины столь неудачных, по его понятиям, поисков капитана Чичагова. Так понял мой отец указ Императрицы и письмо Чернышева. Сдав командование капитану Бабаеву и приказав ему идти с судами в Колу, он отправился в столицу.

Здесь с первого же свидания с начальствующими лицами он убедился в справедливости своих предположений: Коллегия и даже Императрица остались весьма недовольны им. Прошлогодние неприятности вновь возобновились и в свое оправдание он принужден был составить следующую записку. Огорченный и убитый исходом столь трудной и опасной экспедиции, он писал:

“Сверх журнальной записки, что примечено и какие употребляемы были предосторожности в рассуждении предприятия, которое, по намерению, клонилось к общей пользе Отечества и к немалой опасности мореплавателей, бывших в оной экспедиции, я осмелюсь отдаться на рассуждение всех морских офицеров, которым больше мореплавание известно, что плыть по неописанному морю и совсем в отменном и необитаемом климате, имев краткое и необстоятельное известие и только наводящее ужас и угрожаемое бедствие, то должно признаться, что какого бы кто духу ни был, не может иметь такой непоколебимой твердости, чтобы не беспокоился мыслями, хотя и надобно дать честь такому человеку, который для пользы Отечества презирает собственную жизнь; да к тому когда он воображает все могущие случиться опасные

121

приключения, которые в таком предприятии предвидеть всегда можно, и что он жертвует своею жизнью, не знав достоверно, получит ли хотя честь своему имени или (что чаще случиться может) заслужит вечное нарекание, и припишется вся неудача его безрассудству и неосторожности, хотя он в самом деле в том бы виноват и не был. Справедливость последнего я опытом дознал, когда мы прошлого 765 (1765) года, будучи по счислению против Клокбайского залива на виду обширных льдов и не знав, что оные со временем дадут свободный путь к заливу, где было зимовье, а будучи побуждены желанием видеть землю, отважась, пошли редким льдом (с тем намерением, что ежели не допустит к заливу, то тем же путем возвратиться), а через короткое время дошли к густому и непроходимому льду. Поворотя назад и после 19-ти часов ходу разными курсами пробираясь между льдин (и то с благополучным ветром), так были окружены льдами, что вышли в море с великой опасностью и ежели бы на один час противный ветер, а особливо штурм, то бы все неминуемо погибли. Когда же после долгого плавания удалось войти в Клокбай открытым морем, ибо лед на то время отнесло, и я простоял 8 суток на якоре, вдруг оказался идущий с моря лед и покрыл весь залив; лед был так густ, что люди на берег по оному ходили, и всегда мы ожидали, что суда от тесноты льда раздавятся. Что касается до людей, то, без сомнения, оставалась надежда всем сойти по льду на берег. И когда бы такое несчастье постигло, а чрез то и порученная мне комиссия в самом бы своем начале пресеклась, в таком случае (хотя употреблены были все предосторожности в сходстве с морским искусством), однако, нельзя ласкать себя, чтобы по такой неудаче заслужить мог хорошее мнение, а особливо от тех, которые мне эту экспедицию представляли в другом виде, как господин Ломоносов (меня обнадеживал). Мысли, такими рассуждениями обремененные, служат причиной всегдашнего беспокойства; однако, ревность и усердие к службе, некоторым образом, представляют надежду к преодолению трудностей!

Итак, главное мое попечение состояло в том, чтобы сыскать способы быть всем трем судам неразлучно, дабы во всякое время не лишиться взаимного вспомоществования, а для того назначены были сигналы, чрез которые я с другими командирами (кажется мне) говорить мог. А что они расположены были с надлежащею осторожностью, и какую мы от того имели пользу, опыты доказывают, что в двухлетнее плавание, по большей части в туманах,

122

снегах и мрачности, никогда не разлучались; а это делало немалое ободрение для всех, и особливо в такое время, когда, казалось, опасность близка, как то нередко случалось, будучи во льдах; в таком случае один другому подавал надежду в помощи, а будучи тем подкрепляемы, с лучшим успехом продолжали плавание к надлежащему предмету.

В сходстве с нашим учреждением и промышленные в тамошних местах суда поступают так же, и никогда почти не видно было, чтоб который шкипер один плавал, а всегда не в дальнем расстоянии имеет товарища; и хотя суда их для опасности от льдов имеют излишние укрепления, а особливо в передней части (все обшито досками вчетверо), со всем тем нередко пропадают, и почти всякий год. Они еще и в том имеют пред нами преимущество, что суда их без всякого груза, а только один провиант и несколько бочек с пресной водой; следственно, в случившемся несчастье не так скоро потонуть могут. И есть способ к спасению людей на шлюпках или ялах, коих на каждом судне по 6 и по 8, на которых как людей, так и довольно провианта уместить можно.

Что же касается до наших кораблей, которые построены по способности к плаванию на открытых морях и для удобного помещения нагружены были железом и песчаным балластом, а всего грузу на каждом было около 7000 пудов, кроме мачт и такелажа, и когда такая тягость, будучи в скором движении, ударится о какую твердость, например, о льдину, то может ли (столь сильный удар) выдержать слабая обшивка, которая состоит из двух нетолстых досок? Конечно, всю ту часть, которой прикоснется, выломит и тотчас, вследствие груза, потонет; а в такой крайности не остается способу к избавлению (хотя бы к тому и время было) за неимением при корабле малых судов, ибо на каждом у нас было по одной шестивесельной шлюпке и небольшому боту, на которых надобно было уместить команду, в 70 человек состоявшую, и несколько провианта. Может быть, кто-нибудь скажет, что тот самый лед, который был причиной несчастья, послужит к спасению, однако, это безнадежно, да и в самую такую погоду редко удастся выбраться на лед, потому что всякая льдина водой кругом подмыта и имеет немалую покатость в глубину, так что нельзя пристать с шлюпкой к той части, которая над поверхностью воды, а приходится сперва удержаться на той отлогости, которая скатом пошла вниз на несколько сажен. Вот препятствие, которое лишает надежды иметь спасение посредством льда.

123

А в рассуждении вышеописанных обстоятельств принужден был с крайним и неусыпным прилежанием иметь всегдашнюю осторожность, и старались заранее узнать приближение наше ко льдам, и особливо в пасмурную погоду. Случающиеся почасту туманы подвергали крайней опасности и бывали так густы, что в самые полдни на 20 сажен от судна видеть было нельзя; для того нередко лежали в дрейфе, слушали и примечали по шуму, который делается от воды по льду, а особливо когда уже в ближнем расстоянии, и чем более лед обширностью, тем далее слышно. Когда случалось лавировать при таком ветре, который дует через лед, а потому вода у оного стоит тихо и шуму не слышно, то уже нельзя было руководиться ничем подобным. Для такого случая мы нашли способ к осторожности, по собственному примечанию, который и употребляли с пользой, а именно, он состоял в весьма небольшой догадке — стрелять из пушки. Если корабль находится на обширной воде, то от оного выстрела никакого звуку не слышно будет, когда в близости берег или лед и при тихом ветре, то по выстреле воздух потрясается и ударится о находящуюся вблизи твердость, от чего произойдет звук, по которому можно узнать, в которой стороне и на какой обширности есть лед или берег. Судя по этому, мы брали предосторожность. Однако, оные примечания не всегда надежны, а особливо когда дует крепкий ветер с превеликим визгом, трепещут паруса, скрепления в корпусе и мачтах, а паче шум от ударов кипящих волн, в которых корабль ныряет. В таком случае не токмо в отдалении, но и на собственном корабле даваемое по команде громогласное повеление слышать почти невозможно; тогда остается только подкреплять себя надеждой на Бога, иметь неустрашимость, веселый и отважный вид, дабы подчиненные не пришли в отчаяние. Одновременно надобно быть в исправной готовности к удержанию или прибавлению хода корабля, к повороту на ту или другую сторону, и сделанию учрежденного на всякое приключение сигнала в осторожность другим судам. А все оное зависит от попечений командира, к чему требуется неусыпное прилежание, искусство с осторожностью, дабы в таком внезапном случае не сделать какой ошибки и не придти в конфузию, отчего неминуемо бедствие постигнет. Точно такое приключение с нами последовало в нынешнюю кампанию: июля 18-го, будучи в широте 80 градусов выше северного конца Шпицбергена при крепком ветре и тумане так приблизились ко льду, что уже попали между льдин и только успели отворотиться и сделать сигнал другим судам,

124

а сами еле обошли по ветру превеликую льдину и с опасностью вышли на свободную воду.

Все бедствия, которые угрожают плавателям в рассуждении тамошних обстоятельств не столь ужасны для промышленных судов, хотя они ходят в тех же местах, да по неоднократным их плаваниям, довольно им известным, и всегда наблюдая удобное время к их промыслу, не имея за предмет какого-нибудь назначенного места. Они промышляют там, где это им удается, не находят себя принужденными подвергаться опасностям, а особливо в туман или случившийся штурм, а всего чаще уходят в заливы на якорь или держатся на обширной воде.

Мы, напротив того, старались, согласно данным нам повелениям, плыть по назначенному пути и преодолевать встречающиеся препятствия, дабы получить успех в намеренном предприятии. Нами почиталось за нужное не отдаляться от настоящего пункта, где мы находились, а в противном случае упущено бы было время, которое надлежало употребить в пользу. Для того часто мы излишне отваживались в приближении ко льдам, заходили в бухты, лежали в дрейфе между редко носящимися льдинами и, по большей части, в тумане. Все это преодолено с великим трудом, терпением и беспокойством! Напоследок, хотя за непреодолимыми препятствиями не могли достигнуть желаемого по намерению места, однако, после многократного осмотра, кажется, открылась невозможность, в чем не остается сомнения.

Известия, полученные от шкиперов, которые плавание имели в тех местах лет по 20-ти и более, подкрепляют в вероятности, и что лед от гренландского берега имеет положение, во всем сходное с найденным нами в двухлетнее плавание. А что видали прежде (как сказывают) землю к северу и к западу (однако, никто на них не бывал), чему без сомнения поверить нельзя, ибо в оном легко сделаться может ошибка плавателя, который ищет не землю, а китов, и принимает облака за видимую землю, которые точно оной покажутся, ежели не сделать притом довольных примечаний. А в этом часто мореплаватели обманываются, так как и мне в нынешнюю кампанию случилось, будучи в широте 78 градусов 15 минут и долготе 18 градусов 09 минут 16 июня, когда примеченные мной к западу облака показались землей, и до тех пор находился в сомнении, пока оные стали расходиться и отделились от горизонта.

Невероятнее кажется и то, что бывали люди выше 81 градуса к северу. Но то разве не в нынешнем веке; а нынче, как шкипера

125

сказывали, что льды против времен умножились, и никто уже на восточную сторону Шпицбергена не ходит, а прежде, лет 60 назад, имели там промыслы. Однако, один шкипер сказывал, что он в нынешнее лето был в 81 градусе в то самое время, когда и мы поблизости его находились, да еще севернее, а потому и видна его погрешность, которая произошла от нерачительного наблюдения или за неимением удобных к обсервации инструментов, в чем мы имели пред ним преимущество.

Последний пункт нашего места к северу июля 18-го по исправной обсервации был в 80 градусах 30 минутах, а потому и заключить можно, что не все известия вероятны.

Что же касается до рассуждения о находящихся там льдах, то надобно, как кажется, ежегодно оным иметь приращение, а не уменьшаться; причина тому та, что каждую зиму во всех губах и проливах Шпицбергена вода замерзает, и как оный лед не весьма толст, то при наступлении летней теплоты от сырых и влажных погод, а больше от дождей, слабеет и волнением ломается, а течением оный выносит в море. Его бывает великое множество, а особливо в мае и июне месяцах, по всему проливу между Шпицбергеном и лежащим от гренландского берега льдом; чем позже, тем менее его становится, а в исходе июля в тех местах, где прежде плавали во льдах, совсем не было видно; может быть, что от крепких ветров и волнения оный истребляется. Зато плавают льдины, которые отламываются от ледяных гор (а их великое множество)! Мне случалось видеть в Клокбае от двух ледяных гор почасту отваливались превеликие глыбы, которые на 8 и 9 сажен глубины стояли на земле. И можно ли думать, чтобы такие толстые льдины от небольшой летней теплоты не только в одно лето, но и во многие годы уничтожились? Следовательно, оных каждый год знатное количество прибывает. Прибывающий этот лед относит течением к лежащему от Гренландии льду и там удерживается, а потому к стоячему льду прийти невозможно, а всегда оный окружен наносными и громадными льдинами. Чрез то весь залив делается теснее и, может быть, со временем голландцы лишатся своего промысла.

Сверх оного примечено, что тамошний воздух для обыкновенных людей вреден, а особливо в туман; а которые люди к оному привыкли, так как голландцы о себе сказывали, что они никакими припадками от воздуха не подвержены. Это мы и на себе испытали; в первую кампанию многие чувствовали боль в голове, в груди тесноту и всякое колотье, а ныне не столь много больных было,

126

и может быть, что несколько к тому привыкли. Особливо мы старались быть в непрестанном движении, для чего в то время, когда не было корабельных работ, то выдумывали такие игры, которые делают большое движение, и матросы, узнав в оном пользу, всегда резвились до поту. Почасту накуривали в палубах и в каютах порохом и можжевельником, так что больные хотя и бывали, но понемногу и то временно. Холодность воздуха в тамошних местах в отдалении от берегов и льдов умеренна, а во льдах холоднее, так что среди лета веревки обмерзали.

Надобно помянуть и о выгодах в тамошних местах, которые плавателям приносят облегчение. Во-первых, что день плавания продолжается 4 месяца, и никогда солнце не заходит, хотя оно очень редко видимо. Однако, во время тумана все-таки остается надежда, что по прочистке оного всегда осмотреться можно, и когда туман пронесет на короткое время, то является для всех не малая отрада, чего невозможно в ночное время. Холодность воздуха, в особенности во льдах, хотя для людей несколько и в тягость, но на корабле никакая провизия, тако ж и пресная вода не портится. Нами испытано, что свежее мясо более месяца употребляется в пищу, ничем невредимо. Ежели же крайняя нужда будет в воде, то из льда можно наварить, а в недостатке дров и льдом утолить жажду”.

Эта записка нисколько не оправдала моего отца в глазах графа Чернышева. Последующие экспедиции, о которых много говорилось и писалось, вполне доказали в настоящее время, что мой отец был во всем прав.

Затем эскадра моего отца была расформированаIV указом Императрицы, в котором не упоминалось о цели бывшей экспедиции. Результаты его плавания и наблюдения остались скрытыми, так как Коллегия стыдилась своей неудачи и считала срамом признаться в сделанной попытке. Вся переписка считалась затерянной117.

Вообще должны были бы, по-видимому, отчаиваться в успехе в виду столь великого множества бесплодных попыток, предпринятых славнейшими мореплавателями разных стран в водах столь неприступных и открытиями скудных.

Достаточно было времени, чтобы убедиться, что там льды непрерывные; и если бы даже один раз подвинулись далее, нежели в другой, или проплыли чрез желаемый проход, все же неуверенность и опасность этого плавания никогда не могли бы сделать его столь правильным, чтобы оно принесло пользу торговле. Впрочем,

127

разве нельзя делать на земном шаре открытий гораздо более выгодных, любопытных, обещающих более вероятную удачу, могущих удовлетворить любопытство, дать оборот капиталам и возможность применения к делу дарований предприимчивых умов.

Чтобы дать еще понятие об обширности познаний Адмиралтейств-коллегии, скажу, что, когда знаменитый математик Эйлер издал бессмертный свой труд о построении кораблей и управлении ими118, Императрица приказала этой коллегии рассмотреть его, желая знать ее мнение. Это сочинение, хотя и элементарное, оказалось, однако же, настолько выше понятий судей, которые должны были его рассмотреть, что они, не будучи в состоянии его понять, нашли более удобным объявить его бесполезным для флота. Этого мнения придерживались в России до той минуты, покуда иностранные ученые не заставили свои правительства оценить по достоинству сочинения Эйлера. Французский король первый послал награду автору. Императрица Екатерина II, узнав об этом, также вознаградила его с своей стороны, и, хотя драгоценный труд, послуживший впоследствии основанием для всех писателей, занимавшихся этим предметом, не мог просветить петербургских судей Эйлера, зато показал Императрице в настоящем свете познания и компетентность этих судей.

Если мой отец не успел разубедить графа Чернышева в его понятиях о Северном море, то, помимо вице-президента коллегии, ему удалось несколько смягчить и недовольство Императрицы. Она выслушала доводы бригадира Чичагова и приказала составить следующий заключительный указ Адмиралтейств-коллегии:

“Желая оказать нашу милость и удовольствие за приложенное старание к достижению до повеленного предмета, бывших в некоторой экспедиции наших флотских офицеров, а именно: капитана бригадирского ранга Чичагова, капитана первого ранга Панова, капитана второго ранга Бабаева, капитан-лейтенантов Борноволокова, Пояркова, лейтенанта Рындина, всемилостивейше повелеваем нашей Адмиралтейской коллегии производить им вечный пансион, половину оклада того чина, в котором они во время сей экспедиции находились, не заменяя то в получаемое ими ныне или впредь окладное по чинам их жалованье, ниже воспрепятствовать им то должно к получению обыкновенного, по силе адмиралтейского регламента, пенсиона, которым по числу сделанных кампаний, при увольнении от службы, пожалованы бывают; оставляя на попечение Адмиралтейской коллегии награждение сделать

128

и прочим бывшим с ними нижним служителям, которые то заслужили, дабы все, видя столь отличные наши милости, усердным и тщательным исполнением в таковых им порученных делах, такового же жребия достойными оказать себя старались. 21 декабря 1766 г. Екатерина119.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  16 января 1766 года.

II  Гарпун — орудие, употребляемое для ловли китов и тюленей, род остроги с широким острием, сверху суживающимся; к острию приделан крюк и трубка с древком.

III  Указа этого не оказалось в бумагах В. Я. Чичагова, и мы его нашли в Московск. архиве: “Всемилостивейше повелеваем бывших нынешнего года в кампании и на острове на зимовке под командой флота капитана бригадирского ранга Чичагова для оказания нашей Императорской милости и удовольствия, за понесенные ими особливые труды и приложенного усердного старания к достижению до повеленного ему предмета, выдать ему, капитану Чичагову, и бывшим в оной флотилии штаб, обер и унтер-офицерам и рядовым годовое их окладное жалованье, не исключая из того и вдов умерших служителей и сирот (приписано собственноручно Екатериной II) во время оного плавания, которым также по окладам их мужей выдать Адмиралтейской коллегии повелеваем. Екатерина”.

IV Расформирование эскадры В. Я. Чичагова не обошлось без приключений. Так, из рапорта капитана Бабаева, от 22 ноября 1766 г., в коллегию (Московск. Архив), мы видим, что, приняв командование от В. Я. Чичагова, он 5 октября отправился с судами из Архангельска в Колу. 2 ноября бот мичмана Василия Пылаева120, при входе в Кильдин, вдруг бросило противным шквалом с снегом на О, оборвав паруса, и разбило вдребезги. Провиант погиб, а тяжести некоторые спасли. Другой бот, “Лебедь”, тоже отбросило к острову Торас, и сухопутный провиант свезли в него на лодках.

129

ГЛАВА VIII

Назначение моего отца начальником Архангельского порта и его борьба с хищением казны и взяточничеством. — Лишение его благосклонности Императрицы. — Турецкая война 1769 г. и определение отца в Черноморский флот. — Жизнь в Крыму. — Адмирал Сенявин и создание им флота. — Резолюция Императрицы на рапорте Сенявина. — Война 1770 г.; болезнь отца и возвращение в Россию. — Рескрипт Императрицы 12 апреля 1772 года на имя В. Я. Чичагова. — Отправление эскадры отца в Средиземное море и переписка с гр. Чернышевым. — Возвращение В. Я. Чичагова в Кронштадт. — Иностранные адмиралы на русской службе. — Награждение отца георгиевским крестом за 20 кампаний. — Война 1774 г. в Крыму и действия моего отца. — Вызов его в Москву и производство в вице-адмиралы.

После второй экспедиции отец мой возвратился в ПетербургI и через несколько времени (1768 г.) был назначен начальником Архангельского порта121. Тогда ему пришлось бороться с врагами более страшными, нежели льды, и тем сильнее против него ожесточенными, что он решился пресечь хищение казны и взяточничество. Противодействовать злоупотреблениям столь заматерелым и, так сказать, почти неизбежным, значило вступить в борьбу со всеми властями, начиная с губернатора, которому жалобами и происками удалось добиться отозвания начальника порта и лишить его на короткое время благосклонности Императрицы.

Так как тогда была война с турками, она вскоре послала моего отца служить на юг: ему дано было начальствование над небольшой флотилией в Черном море122. Крым, только что завоеванный123, был тогда совершенно оставлен жителями, ибо почти все татары покинули его, лишь только русские им завладели. Недостаток во всякого рода средствах был так велик, что первые русские, туда прибывшие, были принуждены поместиться в землянках, вырытых под землею, и, так сказать, вперемежку с пресмыкающимися, наводнявшими эту страну. Часто случалось, что во время еды, состоявшей большею частью из молока, змеи (ужи) смело приползали к блюдам за своей долей, и их можно было отогнать только ударами ложек по голове.

130

Императрица хотела создать сильный флот на Азовском и Черном морях и поручила это адмиралу Сенявину124. К 1770 году он состоял из порядочного числа судов, которым Сенявин дал имена Гектор, Парис, Лефеб, Елень, Троил125 и т. д. По докладе рапорта Сенявина Императрице, она написала: “Троянской истории имена, кои дал Сенявин кораблям, им построенным, показывают, что у него в голове твердо есть повидаться с теми местами, где оная производилась”. Но все эти суда были плоскодонные и могли только действовать в Азовском море. Черноморский флот образовался позднее, так что мой отец, приняв в 1770 году начальствование над малой флотилией и назначенный тогда к охранению границ Империи от турок, нашел, что она состояла из нескольких корветов, шебек126 и других небольших судов, довольно плохо вооруженных и в достаточно дурном состоянииII. Однако же, при открытии кампании турецкий флот, состоявший из многих линейных кораблей и фрегатов, явился в виду Крыма. Русская флотилия, хотя и без всякой вероятной возможности противиться силам, столь превосходным, заняла самую выгодную позицию, какую только могла, и, стоя твердой ногой, ожидала неприятеля. Но он был таков, что когда отец мой думал, что все потеряно, — все было спасено. Паша, высокомерно относясь к подобному противнику, счел ниже своего достоинства сражаться с ним всеми своими силами и отделил от своего авангарда число кораблей, равное тому, из которого состояла наша флотилия, то есть из семи или восьми судов, которых во всяких других, но не в турецких руках было бы более, нежели достаточно, чтобы истребить нас. Но, по счастью, адмиральскому кораблю, назначенному для этой атаки, по его отделении от флота и шедшему на нашу флотилию на всех парусах, пришлось поворотить оверштаг. В эту минуту ветер посвежел. Передовой корабль лишился марселя, что произвело такое смятение во всей эскадре, что все турецкие суда одно за другим поворотили оверштаг и поплыли на присоединение к их флоту. При наступлении ночи они удалились совершенно, не отваживаясь ни на какую дальнейшую попытку. По своей слабости русский флот, который Императрица Екатерина еще не успела увеличить, был не в состоянии что-либо предпринять со своей стороны против турецкого, сравнительно громадного; но благодаря невежеству и бездействию его начальников, во время этой кампании не произошло ни одного замечательного события. Однако же главные силы русского флота покинули Балтийское море, чтобы плыть в Средиземное127, и временно были отданы под начальство

131

графа Орлова, в действительности же ими командовал адмирал Спиридов: на них были даже посажены войска под командой графа Федора Орлова, брата главнокомандующего.

Быстрые переходы из климата, который моему отцу пришлось перенести, проходя 80-й градус северной широты, в климат Крыма128, — страны тогда весьма нездоровой, расстроили его здоровье до такой степени, что он был принужден просить дозволение о возвращении своем на родину и, по получении такового, оставил флот, возвратясь в Россию сухим путем. Одного этого путешествия было достаточно для восстановления его здоровья, и по возвращении своем в Петербург он был назначен временным членом Адмиралтейств-коллегии. Летом 1770 года он командовал практической эскадрой на Балтийском море129. В числе адмиралов были представлены к выбору: Семен МордвиновIII, Алексей Нагаев, Петр Андерсон130, Василий Чичагов и Николай Сенявин131.

Против моего отца Императрица написала: “Сему”.

По истреблении турецкого флота в 1770 года в Чесменской бухте Императрица Екатерина для продолжения войны с той же энергией решилась подкрепить свой флот, находившийся тогда в Архипелаге. Между тем адмирал Сенявин имел уже сильную флотилию и на Азовском море. Вот что писала Императрица гр. ЧернышевуIV 1 июня 1771 г.: “с большим удовольствием усмотрела я, что 17 числа мая российский флаг веял на Азовском море после 70-ти летней перемешки; дай Бог вице-адмиралу Сенявину счастливый путь и добрый успех”.

Так как мой отец, адмирал Чичагов, снова заслужил доверие Императрицы, то она обратила свой взор на негоV.

12 апреля 1772 года он получил рескрипт, который в настоящее время весьма драгоценный документ, так как он обнимает всю политику Императрицы и рисует до мельчайших подробностей ее отношения ко всей Европе. Привожу его в подлиннике:

“Рассудили мы, приумножа несколькими кораблями флот наш, находящийся в Средиземном море под главной командой от нас тамо уполномоченного генерала графа Алексея Орлова, привести его еще больше в состояние к продолжению тех счастливых успехов, которыми Всевышнему угодно было нас наградить в прошедшие две кампании, и чрез то понудить вероломного нашего неприятеля к скорому заключению с нами надежного и постоянного мира.

Повелели мы еще в прошлую осень адмиралтейству нашему иметь в Ревельском порте ко вскрытию тамошнего рейда, готовыми четыре

132

линейные корабля, снабженные по примеру прежних, в Средиземное море отправленных, которые действительно тамо и готовы, из коих ныне три в оное отправление и назначаем, а именно: “Чесма”, “Победа” и “Граф Орлов”, первый о семидесяти четырех, а другие два о шестидесяти шести пушках.

Командиром над сей эскадрой до благополучного ее соединения со флотом, находящимся в Архипелаге, вас, яко искусного мореплавателя, избираем, уверены будучи, что найдем мы, конечно, в вас то ж ревностное усердие в исполнении вам порученного, которое мы приобвыкли видеть во всех наших верноподданных.

Вы имеете, по получении сей инструкции, отправиться в вышеупомянутый Ревельский порт и, приняв оную эскадру в свою команду, немедленно и с самым первым способным ветром оттуда в путь для соединения с упомянутым флотом идти, стараясь, сколько возможно, оное скорее сделать и тем способствовать к достижению до вышеупомянутого предмета, для которого сия эскадра посылается, и от чего мы столь великого плода ожидаем.

Нет, кажется, вам нужды заходить или останавливаться в каком-нибудь порте до самого Гибралтара, или лучше сказать до Магона132, когда всем надобным, а особливо водой в Копенгагене или Гельсинере запасетесь, чем не токмо успешно гораздо будет плавание ваше, но и менее издержки. В сих же двух местах, а особливо в последнем, то есть в Магоне, получите вы уже, конечно, повеление от упомянутого нашего генерала гр. А. Орлова или адмирала Спиридова, которым предписано вам будет о дальнейшем вашем плавании и о месте, где ваша эскадра с флотом соединиться должна. В проходе чрез Зунд найдете в самом Копенгагене или в Гельсинере выписанных адмиралтейской нашею коллегией английских пилотов, которые вас своим каналом проведут. А получите о них известие от пребывающего двора нашего при его Величестве короле датском поверенного в делах Местмахера.

Сие сделано не токмо в том разуме, чтоб доставить вам способ успешнее произвести плавание ваше, но чтоб и лишить могущей встретиться нужды заходить для того в английские порты и иметь о том заботу. А как с ними вам обходиться и какую и как им за то сделать плату, сведаете вы от упомянутого Местмахера, к которому пребывающий наш в Лондоне полномочный министр Мусин-Пушкин133 о том отписать не преминет вследствие писанного к нему от вице-президента Адмиралтейской коллегии графа Ивана Чернышева письма, с коего здесь приложена копия.

133

Однако ж на случай, буде бы еще они туда не приехали, чего, кажется, быть не может, то не должны вы их дожидаться, но сыскать тут или на английских берегах способных, с которыми то плавание и предпринять.

Граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский

Граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский

За излишнее находим входить нам и предписывать каким образом учреждать вам плавание ваше, ибо в том совершенно полагаемся на искусство ваше и в точную вашу волю оставляем; но находим за нужное объяснить о политических наших сопряжениях с теми державами, подле которых областей плавание ваше быть должно, дабы вы, то знав, могли взять свои меры, как в случае, буде бы крайняя и необходимая нужда понудила вас зайти в их порты, так и равномерно, ежели бы встретились с их военными или купеческими кораблями; имея о последних в незабвенной памяти, ибо то точная наша воля, чтоб их, которой бы христианской державе они ни принадлежали, не только не осматривать и не останавливать ни под каким видом, но

134

напротив того, всякую возможную помощь подавать, а особливо датским, прусским и английским; ибо повторяем вам, что нет нашего намерения препятствовать ничьей из христианских держав коммерции, каким бы то образом ни было.

Сии суть те уверения, которые мы чрез наших министров при всех дворах сделать рассудили при посылке флота нашего в Средиземное море, как вы то из приложенного экстракта увидите, по которым в точности исполняя, не сделаете, конечно, никакого неудовольствия и не встретите препятствия в продолжении пути вашего.

На походе представится первой Дания. Относительно к сей короне, можете вы на нее совершенно надежны быть, и свободно входить в ее гавани, ибо вследствие тесной у нас дружбы с его датским Величеством уверены мы, что там эскадре вашей всякая помощь с охотой и поспешностью дана, конечно, будет.

За Данией, рядом почти, следует республика голландская, Англия и Франция. С первой находимся мы в добром согласии и дружбе, следовательно же и надобно вам будет почитать встречающиеся ее эскадры — дружественными и обходиться с ними по общим морским обрядам, ибо и голландцы с своей стороны в рассуждении салютации и других морских почестей не прихотливы. Гавани же их, конечно, для вас отверсты будут, если бы необходимость к ним повлекла.

Об Англии справедливо можем мы сказать, что она нам прямо доброжелательна, и одна из дружественных наших держав, потому что политические наши виды и интересы весьма тесно между собой связаны и одним путем к одинаковой цели идут. Кроме того, имеем мы с великобританской короной трактат дружбы и коммерции, которым взаимная наша навигация в землях и владениях обеих сторон поставлена в совершенной свободе. Довольно, кажется, было бы сих двух оснований к удостоверению нашему, что порты его британского величества будут отверсты эскадре нашей; но и затем еще, начиная экспедиции наши в Средиземное море, изъяснились мы откровенно чрез посла нашего с королем великобританским и получили уверение, что военные корабли наши приняты будут в пристанях его владений за дружественные, и как таковые снабжаемы всякой, по востребованию обстоятельств, нужной помощью. Сие и самым делом исполнено в рассуждении нашего адмирала Спиридова и других наших в Средиземное море отправленных эскадр, и, конечно, в рассуждении вас самих своего действия не иметь не может. При сем случае вам знать надобно, что в самое то время соглашено между нами было дружеским и скромным образом, чтоб с обеих сторон заблаговременно приняты

135

были надлежащие меры к упреждению всяких о салютации требований и споров между взаимными эскадрами и кораблями. Вследствие того долг звания вашего будет в проходе чрез канал не подавать с своей стороны поводу к таковому требованию, обращаясь в сторону или инако, удаляясь от встречи с английскими военными судами, подобно как и они с другой чаятельно оной миновать стараться будут. Может быть, неизлишне еще и то, чтобы вы прежде вступления в канал сияли совсем прочь заранее вымпел и флаг адмиральский и проходили тут без оных, дабы с тем большею удобностью избежать требования о спущении оных. Мы надежно ожидаем от благоразумия и осмотрительности вашей, что вы в сем случае будете уметь согласоваться пристойным образом взаимному нашему и его британского величества желанию.

Положение наше с Францией может столько же присвоено быть и Гишпании и королевству обеих Сицилий. Во Франции имеем мы поверенного в делах советника посольства Хотинского. В Мадриде поверенного же в делах переводчика Рикмана, а в Неаполе никого. Со всеми сими Бурбонскими дворами имеем мы только наружное согласие и можем, конечно, без ошибки полагать, что они нам и оружию нашему добра не желают, но с другой стороны, нельзя же ожидать, чтобы они шествию вашему явно и вооруженной рукой сопротивляться стали, не имея к тому не только законной причины, ниже казистого предлога, который бы предосудительное покушение сколько ни есть покрыть мог. Сие описание образа мыслей Бурбонских дворов долженствует решить ваше к ним поведение и показать, что вам со встречающимися их кораблями хотя дружелюбно, но осторожно, однако ж, обходиться, а гавани их, кроме самой крайней нужды, обегать надобно, разве когда к спасению другого пути оставаться не будет. Таковые диспозиции Бурбонских дворов в рассуждении нас по причине настоящей войны нашей открываются от дня в день более, и нам, по известиям, от всех сторон получаемым, надлежит ожидать, что не возмогши ни по какому резону явно нас атаковать, постараются они коварством и хитростью искать самого малейшего к привязке предлога для нанесения нам вреда и воспрепятствования на востоке нашим операциям. Вследствие чего должны вы завсегда остерегаться от хитростей. А как натуральнейший способ для произведения оных в действо может найден быть по поводу коммерции их в Средиземном море, то и должны вы наистрожайше наблюдать предписанные вам ниже сего правила относительно коммерции вообще всех нейтральных наций.

136

Португальский двор совсем вне всяких с нами сопряжений, но как при всем том существо естественного положения и интересов его требуют от него непременно быть в противных Гишпанскому политических правилах, то и не оказал он ни малейшего затруднения в принятии наших кораблей, что он и с вами учинит, ежели вы принуждены будете приставать к его гаваням, в таком случае можете вы адресоваться к Борхерсу, учрежденному ныне от нас консулу в Лиссабоне.

Что здесь о Португалии говорено, может справедливо относиться к владениям короля Сардинского, ибо он по настоящей заботливой его позиции между венским и версальским дворами, которых соперничество дому его толь надобно, а прежде и толь полезно было, со многой вероятностью не рад будет видеть флаг наш в Средиземном море, яко нового Бурбонскому Пакту соперника, тем более, что он по коммерции не имеет нужды менажировать турков.

Порт, могущий вам быть полезным в Средиземном море, есть остров Мальта. Несмотря на политические коннекции ордена134 с державами Бурбонского двора, коих подданные составляют знатную часть языков, права гостеприимства и государей, удостоверяют уже вас о пристанище в Мальте, если б завела вас туда необходимость, и тогда имеете вы адресоваться к маркизу Кавалкабо, который, не имея хотя характера, пребывает там от нас яко уполномоченный и доставит вам за деньги всю помощь, которая будет в его силе и которую натурально вы требовать можете.

Кроме вышеоглавленных итальянских владений, представляются еще там великое герцогство Тосканское с вольным портом Ливорно, республики: Генуэзская, Венецианская и Рагузская, которая состоит под протекцией турков и им дань платит.

Ливорно, будучи вольным для всех портом, не может натурально и для всех затворено быть, поколику военные эскадры могут участвовать в неограниченной свободе и преимуществах вольного порта. Уже некоторые корабли нашей первой эскадры туда приставали, и примеров тому множество в последних войнах между Англией и Францией. Они могут и вам служить за правило. С республикой Генуэзской не имеем мы беспрепятственного сношения; но хотя она в политике своей и привязана к Бурбонским домам, а особливо к Франции, которой недавно и подвластный ей остров Корсику совсем уступила, но тем не меньше, однако же можно надеяться, что она по образу вольного своего правления не откажет эскадре нашей в нужном пристанище, ибо такой отказ был бы противен самой конституции ее, и

137

в самом деле не сделала она никакого затруднения принять приставший туда один из наших военных кораблей.

Голеннищев-Кутузов Иван Логвинович

Голеннищев-Кутузов Иван Логвинович

В рассуждении республики Венецианской настоят другие уважения. Она издавна желает ближайшего с нами соединения. Но по робости, от соседства с турками происходящей, не смеет еще податься на явные к тому способы. Без сомнения, венецианцы желают нам внутренне добра, разве дезерция их подданных нашей православной веры, кои вышли из земель их владения для принятия участия в морейских происшествиях135, сделает замешательство в образе их рассуждения о настоящей войне нашей. Во всяком случае вероятнее то, что если успехи наши будут важны и поспешны, то единственная их неразрешимость приведена будет к единому существительному и неподвижному пункту их политики — желать упадка Оттоманской Порты. Вам надобно будет на сем основании распоряжать поступки ваши в рассуждении республики, сносясь и

138

требуя совета, когда время допустит от нашего в Венеции пребывающего поверенного в делах действительного статского советника маркиза Маруция136, который между тем не оставит с своей стороны подавать вам все нужные сведения.

О республике Рагузской, которая сама по себе гораздо неважна, примечено выше, что она состоит под протекцией турков и платит им дань. Правда, отрекается она от качества подданной и стороной забегала уже ко двору нашему с просьбой, чтоб ее навигация от неприятельской отличена была, вы имеете потому, если б паче чаяния нужда заставила вас искать прибежища в портах сей республики, сначала отозваться и обходиться с нею дружелюбно, полагая, что она, с своей стороны, не отречется от допущения кораблей наших и от учинения им за деньги всякой потребной помощи; в противном же случае можете бы оное себе по необходимости и силой доставить, трактуя тогда Рагузские земли и кораблеплавание неприятельскими; но обыкновенным, однако ж, порядком между просвещенными нациями, токмо чтоб сие сделано было с согласия графа Орлова.

Что ж касается до африканских в Средиземном море корсаров, выходящих из Туниса, Алжира и других мест, то хотя и считаются они в турецком подданстве, однако же, тем не меньше оставляйте их на пути в покое, и если только они сами вам пакостей делать не станут, и если опять не случится вам застать их в нападении на какое-либо христианское судно, ибо тут, не разбирая нации, которой бы оно ни было, имеете вы их бить и христиан от плена освобождать, дозволяя и в прочем всем христианским судам протекцию нашу, поколику они ею от вас на проходе пользоваться могут.

По благополучном прибытии эскадры вашей в Магон, найдете вы уже тут, конечно, у консула двора нашего Алексиано повеление от уполномоченного нашего генерала и кавалера графа Алексея Орлова или, в небытность его, от адмирала и кавалера Спиридова, по которым вы в точности и исполнять имеете. Но ежели бы, паче чаяния, за каким-нибудь непредвидимым случаем оных еще не было, то наведавшись от оного Алексиано о месте пребывания флота, туда и отправиться должны, и по приходе, явясь со всею своей эскадрой к ним в команду, по их повелениям и поступать.

Нужда, может быть, потребует иметь вам секретную переписку как во время плавания вашего с некоторыми из наших министров, находящихся при чужестранных дворах, так и с самим графом Орловым или адмиралом Спиридовым до соединения вашего со флотом, для чего и прилагаем здесь шифры, которыми вы к ним писать и

139

должны, имея их всегда за своею печатью, и не инако оными заставлять писать, как в своем присутствии. А для таковой вашей корреспонденции определяется к вам канцелярский служитель, который все то исправлять может.

Во все время пребывания его при вас имеете ему производить в жалованье и на пищу по сто рублев на месяц из данных вам сорока пяти тысяч ефимков на чрезвычайные расходы от нашего генерал-прокурора князя Вяземского, считая каждый по рублю тридцати шести копеек, итого шестьдесят одна тысяча двести рублев, из коих мы и вам на стол тысячу двести рублев всемилостивейше взять повелеваем, уверены будучи, что вы достальные сии деньги с узаконенным порядком, по надобности и по вашему усмотрению в расход употреблять будете, о которых по соединении вашем со флотом, как счеты так и остальные, главнокомандующему отдать не преминете, не менее как и журнал плавания вашего.

Наконец, призывая Бога в помощь предприемлемому вами мореплаванию для блага нашего Отечества, пребываем вам Императорской нашею милостью благосклонны. Дана в Санкт-Петербурге, 12 апреля 1772 года. ЕкатеринаVI.

Гр. Чернышев, по обыкновению, стал рассылать чуть не ежедневно курьеров в Ревель осведомляться, спешит ли мой отец с отправкой эскадры. Прибыв в порт около 20 апреля, отец принялся энергично за работу и, наконец, в последних числах донес гр. Чернышеву, что по его расчету эскадра будет готова к отплытию к 5-му мая. Гр. Чернышев поспешил это доложить Императрице и успокоился. Но вот приходит 6 мая — и он не получает донесения об отправлении В. Я. Чичагова из Ревеля; делая различные предположения, граф пережидает 7 и 8 числа; наконец, 9-го, когда уже моего отца, действительно, не было в Ревеле, он ему пишет письмо, наподобие тех мягких и любезных, которые его подчиненными читались всегда между строк. “Последним вашим рапортом ко мне, — писал гр. Чернышев, — сообщали вы, что несомненно надеетесь 5-го числа сего месяца отправиться в назначенный вам путь, в чем я и уверен, что вы, конечно, того сделать не упустите без самых сильных в том вам противоборствующих препятствий, и меня с нарочным о том уведомить не преминули бы при самом вашем отъезде; но как курьеру неотменно должно было сюда приехать в прошедший понедельник, то есть в тот день, в который я был в Царском Селе, если бы он из Ревеля поехал 5-го числа, а он еще не токмо вчера, но и ныне сюда не бывал; то посему оставаясь в недоумении, не приключилось ли вам каких

140

препятствий, прошу с сим же курьером, ни мало не мешкав, обстоятельно меня уведомить, для чего вы по сих пор еще не отправились, описав подробно удержавшие вас от того причины и, если возможно, означив день, в который вы наверно выступить надеетесь”.

Между тем, 8 мая мой отец пред отправлением послал ему письмо с нарочным курьером. Оно было следующего содержания: “Пред сим имел я честь донести вашему сиятельству, что вверенная в команду мою эскадра к 5-му числу сего месяца имеет отправиться в море, и действительно, к тому числу она обстояла во всякой готовности, но за случившимися жестокими ветрами с пасмурностью и снегом принужден был остаться на якоре до 8-го числа. Почитал еще за Божию милость, что последний штурм застал нас не в море, где бы необходимо нам надлежало разлучиться; впрочем, не оставлю приложения крайнего старания о лучшем успехе нашего плавания”.

18 мая эскадра прибыла в Копенгаген, и 25-го мой отец написал гр. Чернышеву: “Плавание наше продолжалось с тихими и переменными ветрами, а как прошли Готланд, то настали туманы, что и попрепятствовало в нашем пути... Английские пилоты в Гельсинере, за которыми я чрез г. Местмахера посылал, чтобы они прибыли, однако, не поехали на корабли, почему я принужден был остаться там еще день, по снятии с якоря... На все расходы издержано около 100 червонных”.

16 июня эскадра прибыла в порт Магон. В тот же день он донес гр. Чернышеву: “Плавание наше в Атлантическом море было с успехом, ибо я против Гибралтара 5 июня по утру был и чрез сутки оставил гибралтарскую крепость позади, более чем на 300 верст, почему надеялся чрез два дня быть и в Магоне, но как настали противные ветры, то тем и удержан был по 16-ое число. При вступлении в Магон получил от графа Алексея Григорьевича (Орлова) повеление, чтобы следовать в Ливорно, но недостаток пресной воды, некоторые поправления, а особливо большое число больных (367 чел.) принудили меня остаться на некоторое время в Магоне”.

20 августа эскадра пришла в Ливорно; долгая непогода, противные ветры совершенно измучили людей. Мой отец имел с собой письмо Императрицы к гр. А. Орлову, которое он тотчас же ему и передалVII. Здесь начальство над эскадрой В. Чичагов передал капитану Коняеву137, а сам отправился в Петербург, где ожидала его усиленная деятельность по приведению флота в боевой вид, и по приезде он был назначен главным командиром Кронштадтского порта, который есть, так сказать, ключ столицы.

141

Когда пришло лето 1773 года, и понадобилось вооружить значительную эскадру для обучения большего числа рекрут, Императрица, несмотря на назначение моего отца, избрала его командиром. Гр. Чернышев находил необходимым подготовить подкрепление для флота, находящегося в Средиземном и Азовском морях. В числе представленных к командованию флагманов были иностранцы, как Чарлс Кновльс и граф Мазини138; их набирали наши послы при иностранных дворах во время войн в Турции по поручению Императрицы, которая желала иметь силы непреодолимые и искуснейших руководителей. Впоследствии я на примерах докажу, что Екатерина II ошиблась в своем расчете не хуже Петра Великого, и иностранцы принесли нам только вред. Можно купить за деньги верноподданного, который соразмеряет личный интерес с трудолюбием, энергией и чувством самосохранения, но купить верноподданного патриота, одушевленного идеей и воодушевляющего своих соотечественников, жертвующего собой из любви к родине, — невозможно; первых найдешь у соседа сколько угодно, а вторых — только у себя дома. Наконец, француз может быть англичанином, американцем, а англичанин — итальянцем, испанцем, даже русский способен превратиться в человека любой национальности, но русским никогда не сделается ни француз, ни англичанин, ни немец.

С возобновлением военных действий на Черном море, Сенявин оказался далеко не в полной готовности: многие суда попортились, болезни уносили массу людей, и тогда Императрица решила дать ему хорошего, способного помощника, который бы соответствовал столь важному назначению. Сколько она ни думала и ни выбирала, но, однако, предпочла всем моего отца. Перед отправлением на югVIII, В. Я. Чичагов получил, по статуту, Георгиевский крест и в присланном рескрипте за подписью Императрицы было сказано: “Ревность и усердие ваше, к службе оказанное, когда вы, будучи офицером, сделали на море 20 кампаний, учиняет вас достойным к получению отличной чести и нашей монаршей милости по узаконенному от нас статуту военного ордена св. Великомученика и Победоносца Георгия; а потому мы вас в четвертый класс сего ордена всемилостивейше пожаловали. Сия ваша заслуга уверяет нас, что вы сим монаршим поощрением наипаче почтитесь и впредь равным образом усугублять ваши военные достоинства. 26 ноября 1773 г.”IX.

В конце января 1774 года мой отец явился к адмиралу Сенявину, который отправил его в Крым для принятия находящейся там морской команды и приготовления судов к открытию кампании. 18 апреля

142

он с двумя фрегатами “Первый” и “Четвертый” и кораблем “Азов” пошел к оконечности пролива в Черное море, чтобы соединиться с кораблями “Журжа” и “Корон” и малым бомбардирским судном, которые занимались крейсерством. Ему было предписано крейсировать пред проливом между мысом Таклы и Казылташской пристанью, держась всегда на таковой дистанции, чтобы пролив и крымские берега никогда из виду и обеспечения его удалены не были, и чрез то он мог отражать покушения неприятеля.

До 8 июня включительно нигде не было видно неприятельских судов. 9 числа в половине второго часа дня вдали заметили турок, идущих к проливу, в числе 21 судна. Чтобы обстоятельнее осмотреть их, адмирал спустился и шел к востоку. В четыре часа наши настолько приблизились к неприятелю, что можно было его ясно рассмотреть; он шел в числе 5 больших кораблей, 9 фрегатов, 26 галер и шебек и несколько малых судов, и при том на двух кораблях развевались адмиральский и вице-адмиральский флаги. Одно судно приняли за наш бот. Отец мой с эскадрой, состоящей из трех фрегатов и двух кораблей, старался, сколько возможно, забраться к ветру, придерживаясь ближе Крымского полуострова, потом неприятель, поровнясь против пролива, стал дожидаться, а когда прочие с ним соединились, выделил вперед 7 фрегатов, 6 шебек и 11 галер. В 7 часов наши поворотили на правый галс и легли в линию, кроме корабля “Корона”, который не мог войти в свое место. Стали сближаться, но неприятель, прошед несколько наших линий, поворотил на другую сторону в параллель нашей эскадре. В 8 часов с неприятельского адмиральского корабля раздался пушечный выстрел, почему тотчас же началась пальба но “Четвертому”, нашему фрегату, который был тогда впереди. Отец мой был на фрегате “Первый” и по данному сигналу начал обстреливать турок. В то время стали замечать, что неприятельский адмирал с бывшими при нем кораблями поворотил и пошел по направлению к проливу с намерением, чтобы отрезать нашу эскадру или иметь ее между двух огней. Ночная темнота и наносимый ветром дым со стороны неприятеля препятствовали видеть движение противника. Тогда адмирал Чичагов поворотил и стал держать к проливу, но вскоре сами турки отдалились друг от друга, и куда они шли, нельзя было рассмотреть за темнотой. Несмотря на сильный огонь неприятеля наши понесли малые потери и лишь на фрегате “Четвертом” пробило несколько парусов и порвало веревок. Тяжело раненым оказался один солдат. Наши стали на якорь в проливе у мыса Таклы и в двенадцатом часу ночи увидели неприятельский флот, идущий

143

в пролив в числе 5 кораблей и 9 фрегатов под командой адмирала. Положение адмирала Чичагова усложнялось; фрегат “Четвертый” был неспособен к военному действию, так как не мог в поворотах против ветра и в линии держаться с настоящими фрегатами, то он принужден был войти далее в пролив и стать на якорь против керченских садов. Расположась для охранения прохода, мой отец взял из Еникале корабль “Журжа” и малое бомбардирское, которыми, так сказать, увеличил свою флотилию. Неприятельский флот остановился на якоре у мыса Таклы и стал собираться. К утру насчитывалось уже 24 корабля и фрегатов и 14 галер с шебеками.

Вид Севастопольской бухты во время путешествия Екатерины II в Крым в 1787 г.

Вид Севастопольской бухты во время путешествия Екатерины II
в Крым в 1787 г.

11 числа неприятель вошел в пролив и лег на якорь. 12 числа некоторые его корабли переменялись местами, а шебеки и другие гребные суда ходили в Тамань и Казылташ и возвращались обратно. 13 числа неприятель, весь снявшись с якорей, последовал к нашей эскадре и с фрегатов и всех галер стрелял, но снаряды большею частью не долетали до наших кораблей. До 28 июня турки продолжали действовать столь же нерешительно и после сильной перестрелки, наконец, отошли назад.

Вся эта кампания на Черном море не имела никакого результата, и мы играли пассивную роль за неимением судов. 10 июля 1774 г. был заключен мир с Портой, по которому крепости Еникале, Керчь и Кинбурн остались за Россией. Суда наши все вернулись в керченскую бухту.

144

В ноябре месяце Императрица вызвала в Москву адмирала Сенявина и моего отца для участвования в совещании о положении основания полезного плавания на Азовском и Черном морях. 5 декабря отец выехал в Петербург. В день заключения мира Императрица пожаловала контр-адмирала Чичагова в вице-адмиралыX.

До дальнейшего рассказа мне следует вернуться к прерванной собственной моей истории и продолжению моего воспитанияXI.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Экспедиция В. Я. Чичагова к северному полюсу временно повлияла на его карьеру. Императрица Екатерина II очень скоро о нем забыла. Это видно из следующего обстоятельства: судно, названное в честь Чичагова и входившее в состав эскадры было переведено в Балтийское море; в указе Адмиралтейств-коллегии от 24 августа 1769 года Императрица говорит:

“По требованию нашего контр-адмирала Элфинстона139 повелеваем нашей Адмиралтейской коллегии находящееся в военной гавани судно, именуемое “Чичагов”, приведя в надлежащее состояние, вооружить и отпустить оное в эскадру помянутого нашего контр-адмирала без потеряния малейшего времени”. Вскоре оно погибло в шхерах у шведских берегов. Об этом мы находим указание в архиве Государственного совета (т. I, ч. I, стр. 362), где сказано: “9 ноября 1769 г. читаны были два доклада Адмиралтейств-коллегии, которыми она доносит, что корабль “Тверь”, потеряв мачты, пришел в Ревель, а судно, называемое “Чичагов”, совсем у шведских берегов разбилось. На которые доклады объявлено ее Императорского Величества повеление о произведении над командующими оных судов, над первым — следствия, над вторым же — военного суда”. Это высочайшее повеление выпросил Павел Петрович, и Императрица писала тогда гр. Н. И. Панину (Сбор. Русск. Истор. Общ., т. X, стр. 394): “Требуемый вами указ во Адмиралтейскую коллегию при сем посылаю; но признаюсь, что я сомневаюсь, чтобы у нас судно было именованное “Чичагов”; нечто сие необычайное звание. Разве не дала ли я сего имени в честь капитана Чичагова после Спицбергенской его экспедиции?” Судном “Чичагов” командовал лейтенант Пылаев140, и он был в 1770 г. прощен и помилован. В всеподданнейшем докладе Адмиралтейств-коллегии от 7 октября 1770 (Морск. Архив) говорится: “Устным указом всемилостивейше повелеть соизволили написанному коллегией из лейтенантов

145

в матросы, по следственному, в потерянии в 769-м году судна, именуемого “Чичагов”, делу. Ивану Пылаеву вину отпустить и прежний чин возвратить”.

На докладе помечено рукой Екатерины II: “быть по сему”.

II  В средних числах марта месяца В. Я. Чичагов был произведен в контр-адмиралы.

“Указ нашей адмиралтейств-коллегии.

Всемилостивейше пожаловали мы флота капитанов бригадирского
ранга, Василия Чичагова, Николая Сенявина и Самуила Грейга,
нашими контр-адмиралами с положенным жалованьем по чину.
Екатерина”.
Марта 17, 1770 года.

III  Мордвинов Семен Иванович (26 янв. 1701—1777). Гардемарином служил на корабле, на котором Петр I под вице-адмиральским флагом начальствовал у Борнгольма. Обучался затем морскому искусству во Франции. Был при осаде Кольберга и за неудачу пострадал. В 1769 г. снаряжал флот в Кронштадте для отправки в Средиземное море, награжден андреевской лентой. В 1777 г. уволен от службы по прошению, причем получил поместья в Полоцкой губернии. Имел сына, знаменитого адмирала Николая Семеновича.

Сенявин Николай Иванович, будучи вице-адмиралом и главным командиром Кронштадтского порта, оставил службу в 1775 году.

IV  Еще 23 мая 1771 г., живя в Петергофе, Императрица писала гр. И. Г. Чернышеву (Морск. архив): “Нужда, может быть, востребует отправить при начале будущей весны три линейные корабля в Средиземное море, чего ради примите по Адмиралтейской коллегии такие меры, чтобы оные во всякой готовности были, и имейте их для того в Ревеле”. Но почему-то это письмо не было отправлено гр. Чернышеву, вероятно, вследствие переменившихся обстоятельств, и оно лежало у Императрицы почти целый год. Рукой гр. Чернышева помечено на письме: “получено марта 27, 1772 г.”.

Из найденного нами в Морском архиве доклада Адмиралтейств-коллегии от 9 июня 1771 года видно, что В. Я. Чичагов в конце 1770 г. был назначен главным командиром Ревельского порта и затем летом 1771 г. опять начальствовал над практической эскадрой Балтийского моря по личному выбору Императрицы из числа семи представленных адмиралов.

В Чесменской битве участвовал неизвестный нам лейтенант Дмитрий Чичагов141, который ранее того за проступок был разжалован в матросы. О нем упоминается в письме Императрицы от 8 октября 1770 г. к гр. Чернышеву: “Для полученной флотом нашим над неприятелем

146

в Архипелаге преславной победы для нас я разжалованным в матросы лейтенанту Дмитрию Чичагову и Архипу Зиновьеву прежние их грехи прощаю, чего ради объявите, чтобы им их чины возвращены были”.

V  В архиве Государственного Совета (ч. I, стр. 368, 376) говорится: а) 1771 г. 3 марта. Совет собран был для постановления с генералом Орловым мер о будущей морской кампании в Архипелаге. Между тем же рассуждено было, чтобы для заведения и постройки предлагаемой на водах завоеванных княжеств флотилии отправлен был туда контр-адмирал Чичагов”; б) “1771 года 13 октября. Вице-президент гр. Чернышев представлял Совету, чтобы решено было о посылке к генералу гр. Орлову в Архипелаг вместо обветшалых, по последним его реляциям, других кораблей. И по всему тому Совет положил приготовить теперь три корабля и отправить в Архипелаг. При сем же рассуждено было о поручении сих кораблей, в случае их отправления, контр-адмиралу Чичагову, который по приводе их туда немедленно возвращен быть должен”.

VI  21 апреля 1772 г. Императрица подписала следующий указ Адмиралтейств-коллегии (Морск. архив): “Назначили мы контр-адмирала Чичагова командиром над приуготовленной в Ревельском порте эскадрой для отправления в Средиземное море, состоящею из трех кораблей: “Чесма”, “Победа” и “Граф Орлов”, которому и инструкцию за нашим подписанием отдать повелели. Адмиралтейская коллегия, поручив их ему, не преминет, конечно, с первоблагополучным ветром его, с помощью Божией, в путь отправить”.

VII  Письмо это было от 22 апреля 1772 года (см. Сбор. Русск. Истор, Общ., т. I, стр. 80). Императрица писала: “Вручителю сего, контр-адмиралу Чичагову, от меня сказано, что более не может мне сделать угодность и службе нашей оказать услугу, доведя, как возможно, без остановок, ему порученную эскадру в самом коротком времени до вас; когда и во сколько времени он сие исполнит, о том вы имеете ко мне рапортовать”. В рескрипте Императрицы, данном на имя гр. А. Орлова от 26 мая 1772 г. (Сбор. Русск. Истор. Общ., т. 1, стр. 82), сказано: “Известно уже было вам намерение наше подкрепить ополчающиеся в Архипелаге под предводительством вашим морские наши силы новой эскадрой линейных кораблей. Теперь оные, с 8 числа сего мая месяца, действительно уже пустились в предназначенное ей плавание под командой контр-адмирала Чичагова, состоя из трех кораблей, а именно: “Чесмы” о семидесяти четырех, да “Победы” и “Графа Орлова” о шестидесяти шести пушках... Поручая вам, по недостатку здесь при адмиралтействе в флагманах, возвратить сюда без потеряния

147

времени и кратчайшим путем контр-адмирала Чичагова, ежели только по соединении его с флотом вы сами не будете иметь нужды в персоне его”.

VIII  Указ Адмиралтейств-коллегии (Морск. архив): “Всемилостивейше повелеваем отправить контр-адмирала Чичагова в Донскую флотилию, которому и приказать явиться и быть в команде нашего вице-адмирала Сенявина. Екатерина. 4 ноября 1773 года”.

IX  Указ ее Императорского Величества из Адмиралтейской коллегии г-ну контр-адмиралу и кавалеру орденов св. Анны и св. Георгия Чичагову. (Из бумаг В. Я. Чичагова).

“Как высочайше угодно было ее Императорскому Величеству за оказанную вами ревность и усердие к службе, когда вы, будучи офицером, сделали на море 20 кампаний, всемилостивейше пожаловать вас кавалером военного ордена св. Великомученика и Победоносца Георгия в 4-й класс, то коллегия, по предписанию 20-й статьи учреждения сего военного ордена, и прилагает вам при сем к сведению о данных кавалером преимуществах, печатный экземпляр статутов оного, твердо надеясь, что вы, приемля с наичувствительнейшею благодарностью толикий опыт монаршей щедроты и великодушия, конечно, потщитеся все свои силы и старания употребить к оказанию и впредь усердия своего и ревности к службе. Декабря 10 дня 1773 года. Иван Г. Кутузов142.

X  Указ цесаревича Павла Петровича в Адмиралтейскую коллегию от 10 июля 1775 г. (Морск. архив).

XI  Согласно найденным нами документам в Морском архиве, В. Я. Чичагов в марте 1776 года уехал в годовой отпуск. Летом 1777 года В. Я. Чичагов командовал практической эскадрой на Балтийском море.

148

ГЛАВА IX

Мое определение в Кронштадтский корпус. — Учитель Антуан Омон и его происхождение. — Переезд семьи в Петербург и поступление мое в Петершуле. — Выход из училища и самовоспитание. — Выбор карьеры. — Императорская гвардия и зачисление меня в полк. — Екатерина II и ее флот. — Отправка эскадры отца в Средиземное море. — Меня берут с собой. — Морская болезнь. — Впечатления путешествия. — Лиссабон. — Печальная катастрофа. — Цинтра и красавица графиня. — Ливорно. — Всемирный базар. — Осмотр эскадры вел. герцогом Леопольдом и эрцгерцогом Францем. — Анекдоты про Иосифа, Густава III и Фердинанда II. — Моя страсть к пуделям. — Итальянская опера и первая любовь. — Перерождение итальянцев, характер их и торговля. — Возвращение на родину. — Служба в русском флоте. — Продолжение моего образования. — Профессор Гурьев.

Избавясь чудом от оспы, я продолжал жить под родительским кровом до семилетнего возраста. Воспитание мое, которое я назову женским, потому что я был на руках нянек и гувернанток, пришло к своему концу, и тогда родители мои задумали дать мне учителя или определить меня в училище. Случай к тому скоро представился, ибо в Кронштадте был кадетский корпус для флота143. Решили, что лучшего нельзя и придумать, как отдать меня туда на попечение одного из частных учителей. Отец не хотел меня отдать совсем в корпус, не имея настолько доверия к этому заведению, чтобы засадить меня в него до полного окончания воспитания. При выборе учителя отдали преимущество французскому, имевшему учеников-пансионеров. Звали его Антуан Омон, и он снискал себе репутацию хорошего наставника крайней строгостью, заменявшей преподавание и достоинства преподавателя, как это часто случается, и эта репутация не была лишена основания, так как при строгом учителе более стараются и выучиваются сами собой, нежели учитель в состоянии объяснить, а это есть лучшее средство к приобретению хороших познаний. Это замечание, как ни справедливо иногда, не могло быть, однако же, применено ко мне, так как

149

чрезмерная строгость г. Омона сперва послужила мне только к тому, чтобы возбудить отвращение и к нему, и к ученью.

Вот как он приступил к делу в первый же день моего приезда: усадил меня за отдельный стол с открытой азбукой передо мной и с пучком розог над азбукой. Такое начало не могло меня пленить и не показалось мне лучшим средством заставить полюбить ученье, а на деле вышло, однако, что я отлично выучил мой урок, и учитель был доволен. После обеда нам дали час на рекреацию, во время которой Омон спал по привычке, заимствованной им в России. Во время этой рекреации, играя с другими учениками, я опрокинул большую скамью, которая, упав с грохотом, внезапно разбудила учителя, и он в бешенстве выбежал к нам, спрашивая, что это за шум.

Как только он узнал причину, ибо я был приучен говорить правду, то дал мне пощечину. Я был оскорблен до такой степени, что в первый же мой выход из пансиона, то есть в первую же субботу, когда за мной прислали, я решился более не возвращаться к Омону. Однако же, когда настал понедельник и мне следовало покинуть родительский дом, я ограничился тем, что стал убедительно просить у матушки позволения провести утро с нею, обещая уйти вечером, что было мне дозволено. Но прошел и вечер, а я нимало не был расположен возвратиться к учителю и добился того, что мне позволили остаться ночевать дома с условием, чтобы завтра ранним утром я отправился в школу. Во вторник те же мольбы с моей стороны, на которые уже последовал отказ. Тогда пущены были в ход угрозы, строгость и, наконец, телесные наказания. Кажется, матушка раза три или четыре в течение дня постегала меня розгой, и, не смотря на это, я все-таки упорствовал: царапал лицо слугам, которые пытались увести меня силой; таким образом весь вторник прошел в битвах. Наконец, желая меня еще более припугать, в среду послали за г. Омоном, который принялся меня уговаривать так кротко, таким слащавым и убедительным тоном, что я решился за ним последовать. Так как я открыл моим родным причину моего отвращения к этой школе, то узнал впоследствии, что они запретили учителю бить меня. Но не ведая об этом благодетельном запрещении, я всегда чувствовал к нему великий страх; это было даже скорее отвращение. Такое чувство особенно поддерживалось во мне телесными наказаниями, которым он подвергал других учеников, обламывая иногда о их плечи несколько пучков розог. Грубость и невежество этого человека не покажутся удивительными, если я скажу о его происхождении. Вот каким образом мы это узнали.

150

Граф Семен (Романович) Воронцов144 приехал однажды посмотреть Кронштадтский порт, признаваемый за предместье или цитадель столицы со стороны моря. Между прочими предметами, возбудившими его любопытство, каковы: арсенал, бассейны и т. д., он посетил морской кадетский корпус и, проходя по разным классам, вошел в класс французского языка и, увидев нашего учителя, воскликнул:

— Как это ты, Антуан? Что ты здесь делаешь?

— Граф, — отвечал почтительно учитель, — я преподаю французский язык господам кадетам.

Граф его поздравил, но по выходе из класса рассказал, что этот Антуан был у него в услужении лакеем и привезен им из Франции на козлах; что он ловкач, прошедший огонь и воду, как говорит пословица, а потому граф нисколько не удивляется, если он оказался достаточно ученым, чтобы сделаться первым учителем в заведении!

Впрочем Антуан был добрый малый и в конце концов меня настолько полюбил, что сохранил приязнь ко мне во всю свою жизнь.

Итак, я продолжал у него учиться все время, покуда отец мой начальствовал в Кронштадте. Я должен сказать кроме того, что в России подобного рода учителя не редкость. Обыкновенно это бродяги, проходимцы, приезжающие составить себе состояние и обогатиться за счет нашего невежества. Результатами этого первого моего воспитания было то, что я плохо выучился французскому языку, немножко математике, истории, географии и всему, чему так недостаточно учили в этой школе, из которой я вышел, когда отец мой, будучи назначен членом Адмиралтейств-коллегии, был принужден жить в ПетербургеI.

Мне было девять лет, когда мы переехали в Петербург (1776 г.), и здесь я переходил от одного, подобного вышеупомянутому учителю, к другому, то французу, то немцу, из которых ни один не был способен к последовательному, правильному и полному преподаванию, получаемому с такой легкостью в других странах, и которое тщетно старались мне доставить. Не припомню, чтобы кто-нибудь из них учил меня чему-либо на основании правил. Передо мной клали попеременно грамматику, историю, географию, не останавливаясь методически ни на одном из этих предметов, и не направляя меня таким образом к истинному успеху. Этот сумбур мешал мне разобраться с моими собственными склонностями. Наконец, я почувствовал некоторое влечение к точным наукам, которыми, впрочем, мог прилежно заняться лишь тогда, когда мои родители, заметив

151

бесполезность преподавания моих учителей, решились отдать нас, моих братьев и меня, в училище. Нас было тогда пятеро мальчиковII. Четверо моих братьев, будучи несколькими годами моложе меня, были отданы в приготовительное училище, признанное для начала достаточным и в то же время менее расходным. Этим училищем управлял немец. Что касается до меня, я был отдан в школу Св. Петра (Peterschule), слывшую тогда за самую лучшую в столице. Эта школа была разделена на четыре класса, в которых учеников принимали по степеням их познаний. Меня приняли во второй класс, что не особенно служит в похвалу школе. Однако же, профессора, заведовавшие преподаванием наук ученикам, все-таки не особенно придерживались методы, как мне казалось, ибо не припомню было ли нам вменено в обязанность готовить заданные уроки или отдавать отчет в том, чему нас учили. Все ограничивалось тем, что профессор иногда вызывал во время класса и спрашивал учеников и именно тех, в которых он был уверен, что не затруднятся ответами.

Мне, впрочем, там нравилось, потому что в школе хорошо кормили и помещение было хорошее, рекреационных часов было много, не считая великого множества русских праздников, столь поощрительных для лености. В это время начал во мне развиваться вкус к математическим наукам; ими я занимался прилежно, научился немножко поболее того, сколько знал, французскому и немецкому языкам, в особенности немецкому, бывшему преобладающим в этой школе. На следующий год по моим успехам меня перевели в первый класс, в котором, как я увидел к концу года, не слишком-то далеко ушел в науках. Тогда мне удалось убедить моих родителей, что если им угодно взять меня из пансиона и дозволить мне брать приватные уроки и, между прочим, из высшей математики, которой я давал первое место, то я ничего не потеряю в отношении образования, а для них в этом будет, конечно, экономия.

Вследствие этих доводов меня взяли из школы (1778 г.), и я начал брать уроки высшей математики у того же самого профессора, который преподавал элементарный курс в школе. Имея некоторую свободу в выборе моих занятий, я старался употреблять мое время с наибольшей, как мне казалось, пользой: таким образом я сам себя воспитал.

Однако же, приближалась пора избрания себе карьеры. Склонность к точным наукам с применением их к механике, частые случаи слышать рассказы отца о морском деле, желание следовать по

152

тому же самому поприщу, как и он, и надежда не разлучаться с ним — решили мой выбор. Отец одобрил мое намерение, и с тех пор наука мореплавания сделалась главным предметом моего изучения. Мне дали учителя мореплавания; но, сохраняя постоянно склонность к высшей математике, я имел честолюбие знать ее поболее, нежели русские моряки вообще, и в особенности более того, насколько ее преподавали тогда в кадетском корпусе. Я не хотел ставить себя в смешное положение, объявляя бесполезным, вследствие его непонимания, сочинения Эйлера, поэтому я избрал курс математики Беду и с его помощью достиг моей цели. При содействии этой книги и других сочинений этого рода я приобрел положительные и обширные познания о силе и об управлении кораблей, точно так же, как и обо всем, что относится к морскому делу и к мореплаванию. Странное дело! Именно эти наставления внушили мне впоследствии явное отвращение к морской службе.

В то время, когда я учился таким образом, поступление мое на службу было еще в далеком будущем; между тем представлялся случай к принятию нас, меня и моего младшего брата, в Императорскую гвардию, что давало средства к более легкому и выгодному переходу в другие ведомства, и вот каким родом.

Императорская гвардия состояла тогда из четырех полков, коих Императрица была полковником. Шефом каждого из этих полков был подполковник; таким чином были почтены фельдмаршалы Суворов, Потемкин и другие знатные вельможи; остальные генералы, которых Императрица желала отличить, считались майорами гвардии. Чин гвардейского капитана соответствовал, по регламенту Петра I, чину полковника армии или капитана корабля и так далее, нисходя до сержантов и до унтер-офицеров, имевших чины поручиков и подпоручиков. По достижении возраста для поступления в строевую службу и будучи унтер-офицером или сержантом, можно было получить патент на чин прапорщика при переходе из гвардии в армию. Один из друзей моего отца, произведенный в майоры гвардии, предложил ему принять нас в свой полк унтер-офицерами. Так как это нисколько не препятствовало никаким дальнейшим планам, а, напротив, могло облегчить поступление в другой род войска, отец принял это предложение и нас вскоре зачислили унтер-офицерами в гвардию. В этом положении я оставался до той поры, когда отец решил, что по моим теоретическим познаниям я могу занимать первые должности во флоте; только тогда он приказал мне выйти из гвардии и зачислил меня в качестве адъютанта в свой штат. Мне было 14 лет (1781 г.).

153

Екатерина Великая была единственным из русских государей, умевших применить свой флот к делу с пользой и честью; это свидетельствуют победы, одержанные ею над турками и шведами, равно как и все бесполезные попытки, произведенные после того войсками этого рода. В мирное время в особенности она не упускала из виду всего, что могло служить к просвещению, облагорожению ее народа и к умножению, вместе с тем, блеска ее царствования. Вследствие этого она признала уместным посылать ежегодно в Средиземное море эскадру, состоявшую из пяти кораблей и нескольких фрегатов, что служило одновременно к упражнению моряков и к их ознакомлению с чужими краями. Это приучало также другие державы к плаванию ее флотов по океану и Средиземному морю, при чем, так сказать, Балтийский флот подавал руку флоту Черноморскому. Она имела виды даже на некоторые места, которые надеялась приобрести от короля неаполитанского или, если бы он на то не согласился, предполагала купить один из островов, Линозу или Лампедузу, о чем, как говорили тогда, она вела переговоры. Цель ее заключалась в том, чтобы иметь промежуточный пункт между Балтийским и Черным морями, куда могли бы приставать для отдыха русские корабли.

Вследствие этой системы ежегодной отправки эскадр в Средиземное море пришла очередь моего отца, бывшего тогда вице-адмиралом, и в 1782 году его определили командиром пяти линейных кораблей и двух фрегатов, назначенных в замену эскадры, которая под начальством вице-адмирала Сухотина145 зимовала в Ливорно и должна была возвратиться в Кронштадт. Я сопутствовал моему отцу; это было мое первое плавание, в котором я мог, наконец, применить теорию к практике. Первый опыт был не особенно заманчив, ибо по выходе из Кронштадтского порта, мы вытерпели жестокую бурю, ознакомившую меня с морской болезнью. Помню, что мне было очень худо, и доктор эскадры, итальянец, заставил меня выпить чашку шоколаду для успокоения, как он говорил, раздражения желудка; но вместо успокоения раздражение усилилось, и я отдал назад мой шоколад. Помню также, что в течение года после того я не мог его пить, так велико было отвращение к напитку, употребленному столь некстати. Предлагали мне и были мной приняты еще многие другие лекарства, как противоядие от морской болезни, не доставившие никакого облегчения. Думаю, что привычка есть единственное радикальное лекарство от этой болезни, более или менее продолжительной, смотря по комплекции. Отец говорил мне,

154

что он лишь после 25-ти лет привык к морю. Адмирал НельсонIII всю свою жизнь страдал от морской болезни, и то же самое было со множеством других моряков. Даже когда привыкают переносить качку на известного класса кораблях, то иногда чувствуют возобновление морской болезни при переходе на другие суда, больших или меньших размеров. Говорят, что один из славнейших мореплавателей, адмирал АнсонIV, по совершении им кругосветного плавания и по возвращении в Англию страдал морской болезнью на пакетботе, перевозившем его в Ирландию, единственно по причине разности в размерах корабля. Я мог заметить на себе самом, что вследствие привычки служить на линейных кораблях, я не страдал от качки ни на корабле, ни на шлюпке, к движению которых приноровился, но подвергался более или менее сильным припадкам морской болезни каждый раз, когда мне доводилось плавать на судах средней величины.

При нашем плавании из Кронштадта в Ливорно мы останавливались сперва в Дании, в Копенгагенском рейде, потом в Диле, в Англии; затем в Лиссабоне. Вид чужих стран поразил меня и доставлял невыразимое удовольствие; он же пробудил во мне такое желание путешествовать, что я не пропускал к тому ни единого случая. Это желание еще более утвердилось во мне после смерти Императрицы Екатерины, после катастрофы, которая в несколько часов отбросила Россию за много веков назад. Почти мгновенно угасли светочи знания, страна как бы подверглась нашествию варваров, двор — один из самых блестящих — превратился в кордегардию, так как в дворцовых покоях кишмя закишели солдаты; личная безопасность исчезла, общественная свобода была скована, и нация погрузилась в уныние и бесстрастие рабства.

Во время этого путешествия Англия произвела на меня особенно сильное впечатление, хотя вследствие остановки эскадры лишь в дюнах я мог видеть только гавань Диль ее и окрестности. Однако же любовь к опрятности и к порядку, царящая там, сравнительно с городами других стран, навсегда сохранилась в моей памяти, вместе с желанием туда возвратиться. Через восемь дней по нашем отплытии из дюн, мы потерпели от противных ветров и бурь; эскадра была рассеяна, а корабли, бывшие и без того в плохом состоянии, оказались до такой степени поврежденными, что, поравнявшись с Лиссабоном, адмирал с тремя кораблями и двумя фрегатами, оставшимися при нем, был принужден остановиться в тамошней гавани в то время, как два другие корабля нашли себе убежище в Кадиксе.

155

Наше пребывание на берегах Тахо было ознаменовано весьма печальной катастрофой. Так как одной из задач этой экспедиции было образование моряков, то на кораблях ехало большое число гардемаринов: их было от пятнадцати до двадцати человек на каждом. Однажды в какой-то высокоторжественный день в Лиссабоне отправили с адмиральского корабля десять или двенадцать этих учеников с их наставником, чтобы они могли присутствовать на празднике. Ветер был довольно свежий и при их переезде от эскадры до гавани, они повстречались с португальской лодкой, плывшей на них на всех парусах; посторониться от нее не могли, и их лодка получила такой сильный толчок, что тотчас же затонула. Все ученики, без исключения, погибли, равно как и большая часть экипажа. Лютость португальских матросов при этом случае дошла до того, что, когда русские матросы, умевшие плавать, делали усилия, чтобы взобраться на их лодку, эти дикари отталкивали их ударами ножей. Адмирал принес жалобу на это зверское обхождение, и русский министр, находившийся тогда в Лиссабоне, требовал наказания виновных; но все его старания ни к чему не повели, ибо утверждали, что будто бы никогда не могли доискаться, что это была за лодка, причинившая такое бедствие. Несколько дней занимались вылавливанием трупов этих бедных молодых людей, которых переносили на корабль, причем вид их каждый раз возобновлял в нас чувства живейшей скорби. Впрочем, мы могли только похвалиться любезным и обязательным приемом, оказанным нам властями, в особенности интендантом португальского флота, к которому мы должны были обращаться за всем необходимым для эскадры.

Не довольствуясь удовлетворением всех требований адмирала и радушным приемом в своем городском доме, он предложил нас свезти в Цинтру — прелестнейшую из окрестностей Лиссабона — место, в котором самый чистый и здоровый воздух во всей стране, этим весьма отличающийся от воздуха столицы, бывшей тогда грязнейшим и зловоннейшим городом в свете.

Адмирал, некоторые из капитанов и я отправились в назначенный день к интенданту в его великолепное жилище в Цинтре. Он удержал нас здесь на целую неделю. Ежедневно, после роскошного завтрака, мы прогуливались, кто верхом на коне, кто — на осле, другие в карете по живописным и благоухающим местностям этого восхитительного уголка. Он познакомил нас со многими лицами, и эти знакомства сопровождались визитами, пышными обедами, концертами, балами, занимавшими каждую нашу минуту. Здесь-то я

156

впервые увидел чудо красоты, которая составляла странную противоположность блондинкам, более или менее бесцветным, встречаемым в северных странах. Это была молодая прелестная графиня с талией нимфы, правильнейшими чертами, самой соблазнительной физиономией, черными, весьма живыми глазами, с волосами, которые могли бы на два или на три фута волочиться по земле, если бы не были удерживаемы узлом, и, несмотря на это, по моде того времени, все-таки ниспадали до ее пят. С того времени я составил себе высокое понятие о красоте португальских женщин.

Покинув усладительную Цинтру, мы вскоре стали готовиться к отплытию, и в начале августа 1782 года прибыли в Ливорно. Два корабля эскадры были посланы на остров Эльбу, в Порто-Ферайо, как потерпевшие повреждения и нуждавшиеся в килевании. Другому кораблю было приказано отправиться в Неаполь, согласно инструкциям Императрицы, цель которых не была мне известна. В Ливорно мы нашли инженера — кораблестроителя Кнезу, взявшего на себя все починки и снабжение эскадры всем, в чем она могла нуждаться. Он и все его семейство были нам великим подспорьем. Одной из первых его любезностей, много содействовавшей приятности нашего пребывания, было предоставление в распоряжение наше большой ложи авансцены ливорнского театра. Здесь мы проводили все наши вечера. Дом русского консула Каламайи был также очень приятный, и хотя Ливорно не что иное, как морской порт, мало замечательный, движение, производимое в нем тогда свободой торговли, прелесть климата и новизна всего представлявшегося глазам нашим, делали его раем в сравнении с неблагодарным климатом северных городов. Сюда притекали в изобилии произведения всех стран и мы могли удовлетворить все наши вкусы. Я с отцом жил в доме богатейшего городского негоцианта по имени Микеле Чеорти. Нижний этаж этого дома, разделенный на многие помещения, был, так сказать, всемирным базаром, так как здесь можно было найти: алмазы, ювелирные изделия, часы, бронзы, мраморы, мебель, ветчину, вина, — наконец, все, что только пожелать возможно. Это была, одним словом, самая интересная и методическая сумятица и доказательство, что можно извлечь прибыль из всего.

Многие капитаны и другие офицеры эскадры получили дозволение посетить Италию, а так как отец мой не мог отлучаться на долгое время и не желал, чтобы я отдалялся от него, то на этот раз я мог видеть лишь малую часть страны. Все наши разъезды ограничились

157

посещением некоторых городов, недалеких от Ливорно, каковы: Флоренция, Пиза, Масса, Карарра и Специя. В Массе мы видели две большие горы, составлявшие в старину лишь одну, но разделившиеся вследствие ломок мрамора. В одном месте залива Специи находится источник пресной воды среди воды соленой; адмирал ВильсонV нашел другой такой же близ Тулона, бывший весьма полезным во время крейсирования пред портом. Что касается до редкостей Флоренции, они слишком известны, чтобы о них здесь рассказывать. Содействуя этим дозволением осмотреть Италию видам Императрицы, клонившимся к просвещению офицеров, с другой стороны, не пренебрегли и упражнениями экипажей, насколько это могло быть допущено нашим положением; таким образом, инструкции, данные государыней при отплытии эскадры, были выполнены.

В бытность нашу в Ливорно царствовал в Тоскане великий герцог Леопольд, тот самый, который впоследствии сделался Императором. Он хотел показать военные корабли своим детям, эрцгерцогам, для того приехавшим в Ливорно и принятым на эскадре со всеми им подобающими почестями. Помню в особенности, что я был представлен эрцгерцогу Францу, который впоследствии наследовал после отца Императорский престол; ему было тогда лет пятнадцать или шестнадцать. Император Иосиф II и король шведский Густав III также приезжали в этот год в Ливорно. Человеческий ум, столь склонный схватывать смешную сторону в самых серьезных вещах, вместо того, чтобы оценить добрые качества государей, хотел объяснить безумием те улучшения, которые были предприняты Иосифом, может быть и несвоевременно. Тогда рассказывали, что при посещении им дома умалишенных над дверьми надписали следующие слова: “Secundus ubiquaque, hic primus”, т. е. “Повсюду — второй, здесь — первый”.

Что касается до шведского короля, известного также некоторыми рыцарскими и тщеславными причудами, то о нем говорили, будто в бытность свою в Неаполе, когда он явился на придворный бал в алмазных драгоценных эполетах, король неаполитанский Фердинанд II — более охотник и рыболов, нежели придворный человек, сказал ему, ударив его по плечу: “Вы должны были продать много железа, чтобы иметь эти эполеты”.

В том возрасте, в котором я был тогда, не очень много смыслишь в изящных искусствах; даже никогда не оказывал в них больших успехов; более имел склонности к естественной истории и сделался в особенности великим любителем и поклонником понятливости пуделей,

158

которых тогда было очень много в Ливорно. Конечно, я желал приобрести одного, самой лучшей породы. Многие услужливые особы взялись за эти поиски; мне приводили пуделей со всех сторон, и я накупил их изрядное количество, но ни один не соответствовал моим желаниям. Наконец, мне показали такого необыкновенного, что я должен его причислить к редкостям, особенно меня поразившим, и даже к редчайшим феноменам природы. Ростом он был пятью или шестью футами выше всех собак этой породы, шерсть его была каштановая и падала кудряшками до земли так, что когда он ходил, то лап не было видно; это, так сказать, был движущийся клубок шерсти. Его уши были более фута длиной: на одну треть покрытые кожею и на две трети — кудряшками; глаза скрывались шерстью, и он мог глядеть не иначе, как потряхивая головой. К моему несчастью, этот пудель был уже не молод, а хозяин его слишком дорожил им, чтобы с ним расстаться. Итак, мне пришлось ограничиться лишь его созерцанием. Мне удалось, однако же, достать молодого пуделя его породы, но походившего на него лишь цветом шерсти, что приводило меня в отчаяние. Но когда я посетил Флоренцию, то обратили мое внимание во дворце Питти на чучело собаки, сохраняемое там под стеклянным колпаком. Красота ее была самая обыкновенная; но отличием своим обязана тому, что она принадлежала великому герцогу. Это навело меня на мысли, что с собаками бывает то же, что и с людьми. Природа, сочетая и изменяя в течение тысяч веков известные частицы материи, производит время от времени какие-нибудь предметы, достойные нашего удивления, которое, однако, появляется лишь при стечении благоприятных обстоятельств, выставляющих их в выгодном свете. Без французской революции Бонапарт, ее единственный сын, который и не был бы порожден никакой иной революцией, в какой бы то ни было части света и никаким иным народом кроме французов, вместо того, чтобы быть бессмертным и великим Наполеоном, чем бы он был, если бы его приняли в русскую службу, как он того просил? Даже в иных положениях, в которых он находился, немногого недоставало бы, чтоб он не попал на гильотину — как мятежник, не был изгнан — как обманщик или расстрелян — как беглец. Точно также, если бы Питт, Фокс, Нельсон родились в какой-нибудь другой стране, они не нашли бы ни применения, ни ценителей, достойных их, и остались бы неизвестными, подобно собаке Джиордано; даже более того, так как имя этого пуделя, по моей милости, перейдет к потомству.

159

Каждый вечер мы бывали на спектакле, который составлял для нас наслаждение. Состав труппы был очень хорош; в ней участвовали певцы и певицы — первоклассные. Замечательным в их числе был славный тенор Анцани, современник и соперник Давида-отца. С тех пор я не слыхал ничего подходящего к тембру этого голоса — чистого, обширного и мелодического. Были также очень хорошие и прелестные актрисы, и я должен сознаться, что одна из них, хотя вдвое меня старше, заставила меня испытать мучения первой любви. Говорю о ней потому, что моя неопытность и робость, остановившие мои успехи в самом начале, ограждают меня от всякой нескромности. Моя страсть только повергла меня в самое плачевное положение в течение многих недель: я не мог более ни пить, ни есть, ни спать. Не понимаю, как я не умер и как от моей страсти исцелился. Это было нечто вроде морской болезни, которая прошла без найденного против нее лекарства. Балеты также мне очень нравились, так как шутовские пляски (гротески) итальянцев были в то время совершенно своеобразные, особенные, и мужчины проявляли в них удивительную ловкость, силу и гибкость. В это время был одним из знаменитейших гротесков некий Константин, делавший такие необыкновенные прыжки, что дамы в испуге отворачивались. Так как я очень любил упражняться в гимнастике, я взял несколько уроков танцев и фехтования в надежде, что они могут ее заменить. С той поры итальянцы оставили эту национальную пляску, чтобы усвоить танцы французские, которые им не удаются. Вообще, кажется, что итальянцы переродились в их первобытных склонностях к изящным художествам, в особенности к музыке. У них есть только один великий композитор, заменяющий Паэзиелло, Чимороза, Сарти и многих других, которыми Италия могла бы гордиться столь справедливо. Россини — единственный гениальный человек, который ей приносит честь. Это перерождение обнаруживается еще начинающим входить в моду вкусом к музыке французской, которая главенствует в романсах и водевильных песенках, но вообще не имеет ни развития, ни гениальности.

Несмотря на это, все та же Италия снабжает все европейские столицы отличнейшими певцами, не считая того, что там театры и оперы почти во всех городах. Сначала кажется непостижимым: как эти театры могут существовать при таких малых средствах, так как вход в зало и ложи стоит вчетверо дешевле, нежели в Париже или в Лондоне. Однако же, антрепренеры не только сводят концы с концами, но иногда бывают еще и в барышах, тогда как в других странах

160

этим удовольствием пользуются с большими издержками. Подобную задачу может разрешить лишь природная склонность итальянцев к музыке. В этой земле поют почти все, и как только отыщутся первые актеры, так дело никогда не станет за второстепенными, ни за хорами. Лавочники, работники и работницы при небольшой практике способны занимать эти амплуа. Окончив свой рабочий день, они ангажируются за половину паолоVI, то есть за плату около восьми копеек, петь в театре весь вечер, и поют верно, и это для них забава. То же самое во всех искусствах и промыслах: вся суть в умении извлекать пользу из естественных способностей человека и из продуктов, свойственных каждой стране. Между тем хотят, чтобы промышленность процветала, когда нацепляют тормозы на международные обмены товаров, чем только достигается вялость в торговле, порождаются всевозможные плутни для обхода воспретительных мер и взаимно наносится великий вред вместо того, чтобы променять, что умеют делать сами на то, что умеют делать другие. Каждая страна хочет довольствоваться собственными средствами и, в конце концов, в результате оказывается накопление продуктов излишних, тщетно ожидающих потребителей. Это положение напоминает времена варварства, когда каждый добывал себе сам все необходимое.

Возвращаясь к натуре и к характеру итальянцев, можно сказать, что преобладающая склонность этой нации есть чувство прекрасного. Все, что к этой склонности относится, то есть что очаровывает чувства, у них в великом уважении, но все, что от того не зависит и лишь полезно или приятно иным образом, у них в небрежении. Следствием этого было долговременное превосходство итальянцев над другими народами в изящных искусствах, и их отсталость в мастерствах более полезных и необходимых в жизни. Они построят прекраснейшие дворцы, великолепнейшие триумфальные колесницы, выточат прелестнейшие столы из твердого камня и не сумеют ни выстроить дома удобного и хорошо расположенного, ни сделать кареты, прочно навешанной на рессоры, ни телеги, ни таратайки удобно приспособленной, ни прочного стола или кресла. Они до того увлекаются чувствами прекрасного, величественного, великолепного, что у них на каждом шагу встречаются работы, предпринятые выше их потребностей и средств, единственно ради увлечения их природной склонностью. Таким образом, большая часть работ остается навсегда неоконченной. В городах, особенно замечательных по красоте их зданий, которыми они обязаны гению Палладия,

161

Микель-Анджело и других зодчих или ваятелей, все эти создания еще дожидаются окончательного рукоприкладства, которого никогда не дождутся. К этому числу во Флоренции принадлежат главнейшие памятники, каковы: собор, дворец Питти и другие. Одному из них дано имя по тому состоянию, в котором он находится, его зовут “Неоконченный дворец” (il palazzo non finito).

Между итальянцами не только не родится более великих людей, подобных тем, которые появлялись в старину, но даже и существовавшие, за немногими исключениями, преданы полнейшему забвению. Во время одного из моих посещений Флоренции я с великим трудом мог отыскать место обсерватории Галилея у городских ворот, близ Поджио-Империале, равно как и дом Макиавеля, находящийся неподалеку. Одно переименовано в Торре-дель-Галло, вместо Галилео, а другое известно лишь весьма немногим.

С великими идеями об изящных искусствах итальянцы ко всему прочему обнаруживают некоторое скудоумие и сделались вообще отсталыми или недвижными. Этому состоянию, по моему мнению, способствует то, что у них женщины мало образованы. В Болонии однако же они просвещеннее и даже получают классическое образование; учатся латинскому языку за неимением лучшего, “от скуки”, как они говорят. Вообще итальянки, руководимые чувством, свойственным их расе, бывают привязаны к мужчинам, покуда последние нравятся их глазам. Так как воспитание девиц заключается преимущественно в затворничестве в их семьях или монастырях до поры их замужества, они не бывают причастны выбору их мужей. Брачные договоры заключают за них родители, сообразно приличиям состояния и происхождения. Таким образом узы несокрушимые суть следствия расчета и завязываются путем переговоров без всякого внимания к склонностям будущих супругов. Было много примеров женщин, которые всю их жизнь оставались верными и привязанными своим прислужникам. В других странах употребляют иные средства против тех же самых неудобств, но более откровенных, успешных и достигающих цели — я не знаю. Мужья, с своей стороны, имеют также свои связи, и все улаживается полюбовно. Что же касается до вопроса столь щекотливого, как право на детей, в Италии знают, по крайней мере, как в данном случае себя держать и чьими эти дети могут быть; в других странах это не всегда так ясно. Монтескье говорит, что во Франции мужья никогда не говорят о своих женах в гостиных из боязни, чтобы не нашелся кто-нибудь более близко им знакомый, нежели они сами. Кроме того, на чичисбея (прислужника)

162

смотрят как на необходимую принадлежность супружества; часто он только закадычный друг дома; если чета вполне согласная, тогда его должность ограничивается мелочными заботами и угодливостью хозяйке дома, и он занимает лишь почетное место, не нарушая прав мужа; этому есть много примеров.

Торговля в Италии менее деятельна, чем могла бы быть вследствие узкости взглядов, беспечности, лености негоциантов и, без сомнения, также вследствие ограниченности их капиталов. Они довольствуются небольшими барышами. Во Флоренции большая часть купцов запирает свои лавки в час, уходит обедать и возвращается лишь в три, то есть их обед продолжается два часа без замещения их кем-либо. Они не прикапливают товаров более того, сколько надеются продать, и покуда запас не истощен, они не выписывают других; в моде ли товар, нет ли, но старый запас должен выйти. Однако же судя об итальянцах по их общим привычкам, по живости их ума и движений, нельзя не подивиться, что они выказывают так мало энергии в делах, тем более, что они одарены некоторым тактом, называемым по-итальянски аккорто (догадливость), свидетельствующим о проницательности, дальновидности и быстроте соображения; но эти способности применяются не к торговле. Я часто сравнивал живость итальянского характера с бесстрастием и меткостью многих других наций, в особенности русских. Я заметил, что один из самых смышленых и бывших у меня русских слуг все-таки не имел способности понять знаков головы или руки, тогда как итальянцы иначе, так сказать, не говорят, как жестами. Как я ни старался его вразумить, он ничего не понимал; аккорто было ему необходимо и всегда приходилось говорить да или нет.

В начале весны (1783 г.) пришлось покинуть Ливорно, которое я почитал раем земным, до такой степени я был соблазнен климатом, обычаями и удовольствиями. При этом я утешался лишь радостью свидеться с матушкой; уезжая, мы ее оставили больной, и она все еще продолжала хворать. Письма, нами от нее получаемые, были нимало не утешительны, несмотря на все ее усилия скрыть от нас свое положение. Я нежно ее любил и желал свидеться с нею; отец мой также с нетерпением ждал этого.

Мы уехали с множеством покупок, сделанных каждым сообразно его вкусу и средствам. Для одних они заключались в произведениях художественных: картинах, статуях, древностях; для других — во всякого рода редкостях. Отец мой, бывший любителем оружия, набрал его большую коллекцию, почти арсенал. Я составил себе коллекцию

163

минералов и редкостей. Адских запрещений и таможенных строгостей не существовало, особенно для военных кораблей, во времена нашей свободолюбивой Императрицы, и мы могли вполне и спокойно пользоваться нашими приобретениями.

Наше плавание за исключением шквала и удара молнии, сломившего грот-мачту на адмиральском корабле и убившего несколько человек, было довольно счастливо. Могу сказать, что только в это путешествие я познал службу русского флота, доведенную до такой степени, на которой она должна стоять, чтобы быть полезной. Каждый был на своем месте и хорошо исполнял свою обязанность. Адмирал отдавал свои приказания офицеру, не вмешиваясь в исполнение, офицер передавал их лейтенанту, справлявшемуся со своим делом вполне хорошо. Впоследствии, вместо этого во всех совершенных мной плаваниях капитаном или адмиралом приходилось лично присутствовать при всех маневрированиях, управлять ими или наблюдать, чтобы они исполнялись мало-мальски сносно.

Одна из причин этого упадка заключается в недостатке практики. В царствование Императрицы Екатерины часть флота была употреблена, насколько это было возможно, для упражнений в морях Балтийском, Северном, Черном, Средиземном и в Архипелаге. Офицеры любили свою должность, потому что правительство умело придать ей всю привлекательность, к которой она только способна. Их положение не было обременено бесчисленным множеством докук, которыми впоследствии его пропитали. Жалованье русских моряков было плачевно скудное, и их состояние, как мы уже говорили, всего чаще ничтожно; поэтому являлась необходимость сделать их существование возможным в материальном отношении, и правительство давало им пособия и предоставляло выгоды, если не деньгами, которые так редки в России, то, по крайней мере, натурой, предметами первой необходимости, водящимися в изобилии. Так поступала Императрица Екатерина. Офицерское жалованье своею стоимостью вдесятеро превосходило нынешнее, вследствие понижения курса на бумажные деньги и повышения цен. Затем эти пособия заключались в том, что адмиралы и офицеры большую часть времени пользовались квартирами в казенных домах. Им давали, смотря по чину каждого, от одного и до десяти или двенадцати слуг из рекрутов. Эти слуги (денщики) получали одежду и паек из разного рода провизии, а так как обыкновенно не брали всего числа слуг, допускаемого законом, в то время как выдача пайков производилась полностью, излишек их составлял основу

164

домашнего обихода господ. Часто последние пользовались отоплением и освещением соответственно занимаемым должностям. У каждого из адмиралов и капитанов были в распоряжении шлюпки с экипажем, которые употреблялись ими для поездок и для домашних работ; кроме того при них состоял почетный караул. На случаи болезни к морскому ведомству приписаны были особые аптеки, снабжавшие служащих всеми необходимыми лекарствами с удержанием незаметной частицы из жалованья каждого. Все эти выгоды в их общей сложности дозволяли офицерам, по крайней мере тем, которые были хорошо обставлены, жить порядочно и даже с некоторым подобием довольства, соответствовавшего их чину без всяких исканий прибылей незаконных. В других странах, более богатых нарицательной стоимостью денег, и где люди пользуются уважением или, скорее, сами себя уважают по достоинству, подобный порядок был бы очень разорителен и даже невозможен, вследствие большой затраты людьми, которые могли бы быть более производительными. Но в России, где люди ценятся настолько дешево, что находят дешевле употреблять двенадцать человек вместо одной лошади и где всего чаще правительство назначает их в работы тяжкие для них и непроизводительные для него, дело улаживается отлично. Однако же тотчас по восшествии своем на престол Император Павел уничтожил все эти выгоды и пособия, не столько из уважения к людям, потому что он только унижал их, но по двоякой причине: во-первых, потому что этот обычай существовал со времени его матери, и во-вторых, что его не существовало в Пруссии, ибо Император был одержим пруссоманией. Одна эта реформа лишила русский флот большей части его офицеров, честных людей, вследствие необходимости, в которую они были поставлены жить без злоупотреблений по службе. Прибавим к этому, что, отняв у них средства к существованию, преемники Павла ухудшили их положение, сделав из них людей двух разрядов, то есть матросов и солдат; мысль одинаково странная и несовместимая с самым свойством службы, так как качества, требуемые от матроса, заключаются в проворстве, гибкости и большой эластичности тела, между тем, как упражнения русского солдата дают ему движения, так сказать, автоматическиеVII. Оттого-то матросы и неловки; они наталкиваются между деками на скамьи, на поперечины и на все, что встречает угловатость их телодвижений, и даже падают с рей во время маневров. Эскадра практического плавания, вышедшая из Кронштадта, была принуждена возвратиться в порт, едва начав свой

165

поход, по той причине, как объяснил начальствовавший ею адмирал, что если бы он пробыл в море до поздней осени, то бури лишили бы его большей части экипажей, падавших с рей.

После возвращения нашего в Кронштадтскую гавань и первых восторгов при свидании с матушкой я возвратился на корабль, где мы получили приказ войти в порт и расснаститься. После того я вместе с отцом приехал в Петербург, не имея иного желания, кроме того, чтобы спокойно жить среди нашей семьи; но так как во время этого первого моего плавания я пристрастился к морской службе и прилежно занимался усовершенствованием моих познаний, то я продолжал учиться, и учение было тем приятнее, что науки математические имели для меня необыкновенную привлекательность, а при морской службе — и практическое применение. Тут счастливый случай послужил мне лучше, чем я имел право надеяться. Я чувствовал, что все познания, которые мог до того времени приобрести, как в кадетском корпусе, так и у частных учителей, были недостаточны. По счастью, в Петербурге я встретил молодого артиллерийского офицера Гурьева, который, будучи наделен необыкновенными способностями к точным наукам, занимал должность профессора математики в Артиллерийском кадетском корпусе. Он по дружбе ко мне взял на себя труд давать мне уроки высшей математики. Обучил меня дифференциальному и интегральному исчислению, механике, гидростатике и дал возможность понимать творения Эйлера, Буге146, Шаймана, Ромма147 и др., относящихся до морского дела.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  В бумагах В. Я. Чичагова сохранилось письмо сына Павла, когда ему было семь лет, и по нем нельзя судить, чтобы учили его так худо, хотя бы оно и писалось под диктовку г. Омона. Вот это письмо: “Милостивой государь мой батюшко василеи яковлевич я прошу вашего родительского благословения и при том доношу што мы все слава богу здоровы и при том доношу вам милостивой государь батюшко што я говору по француски и учусь танцовать. Прошу милостивои государь засвидетельствовать мое почтение и благодарность за писание государу моему и лубезному другу александр андреевичу. Покорнои сын ваш Павел Чичагов”. (Помета рукой В. Я. Чичагова: “получено 21 августа 1774 года”).

166

II  У адмирала В. Я. Чичагова было много детей, но в живых осталось по его смерти только три сына. По старшинству они следовали:

Дочь Вера родилась 1765 года апреля 3 дня, в самую Пасху.

Сыновья: двойня — Дмитрий и Николай род.

1766 г. мая 6 дня.

Павел

1767, июня 27 дня.

Иван

1768, сентября 10 дня.

Александр

1769, июля 27 дня.

Петр

1770, октября 20 дня.

Григорий

1771, декабря 28 дня.

Василий

1772, декабря 23 дня.

Алексий

1773, декабря 17 дня.

Алексий II

1776, сентября 24 дня.

III  Нельсон (Nelson) Горацио, виконт (1758—1805), знаменитый английский адмирал, увенчавший славу свою победой при Трафальгаре 21 окт. 1805 г., где был смертельно ранен.

IV  Ансон Джордж (Anson), знаменитый английский адмирал, пэр и первый лорд адмиралтейства (1697—1762), заложил в южной Каролине город, который вместе со своим округом носит его имя.

V  Вильсон — известный английский мореплаватель (?—1810); путешествия его переведены на русский язык (М., 1794, 2 ч.).

VI  Паоло — серебряная монета в Италии ценой 54—60 сантимов. Есть монеты в 2, 3, 6 и 10 паоло.

VII  Как известно, в то время обучали солдат маршировке по темпам и покрой мундира стеснял движение их. Морские батальоны зимой несут службу наравне с пехотой.

167

ГЛАВА X

Приготовление к шведской кампании 1788 г. — Турецкая война и причины разрыва со Швецией. — Русский флот. — Адмирал Грейг и иностранцы. — Назначение главнокомандующего. — Партии иностранная и русская. — Шведский флот. — Действия фон-Дезина.

Я продолжал эту жизнь, посвященную наукам, до 1788 г., когда России пришлось выдержать войну (шведскую), которую она так мало предвидела. Война эта была последствием борьбы с Турцией, так как последняя, не ожидая конца начатых переговоров, бросила России перчатку и велела запереть русского посланника БулгаковаI в семибашенный замок, а король шведский Густав IIIII, ненавидевший Екатерину II за ее насмешки над ним, считал своим долгом воспользоваться войной России с Турцией.

Но скажем сперва несколько слов о войне с Турцией. Чтобы ответить на дерзкий этот вызов, Императрица Екатерина II с свойственной ей энергией назначила фельдмаршалов Румянцева и Потемкина командующими двумя армиями, предназначенными для одновременных действий на северной границе Турции; но повелев в то же время напасть на турок с суши на севере, она желала нанести им с моря на юге такие же удары, как в 1770 году, когда она в Чесме разорила их флот. Поэтому турки не могли бы решиться одни предпринять войну, которая столько раз оказывалась для них гибельной. Действительно, Императрица дозналась, что туркам потакали Англия и Швеция. Англия собиралась помогать Швеции, чтобы дать возможность последней отвлечь русских и этим способом помешать им перенести свои силы в Средиземное море. Дабы быть готовой ко всяким событиям, Императрица Екатерина II приказала вооружить в Балтийских портах все могущие держаться в море корабли, фрегаты и суда — количество, достаточное для достижения двойной цели: нападения на Турцию с моря и противодействия шведскому королю, который, побуждаемый тщеславием, рыцарскими идеями и легкомыслием, думал, что нашел случай к приобретению некоторой славы для своего царствования и питал сумасшедшую надежду отобрать провинции, завоеванные Россией у его предков. Эти проекты должны были привестись в исполнение вскоре после вызова, который Турция так неожиданно

168

послала России. Вооружения, производимые Швецией в ее портах, служили достаточным предостережением, чтобы Императрица Екатерина II была насторожеIII. Не довольствуясь союзом с Императором Иосифом и королем польским, она снеслась с датским двором, который обещал в случае объявления Швецией войны действовать с Россией заодно. Впоследствии Дания начала даже враждебные действия; державы, не исполнявшие собственных обязательств, принудили и ее порвать свои.

С самого начала своего царствования Екатерина II почувствовала те затруднения, которые она должна была встретить, желая создать флот и поддерживать его при неимении торгового флота для его снабжения и при столь неблагоприятном климате, а также вследствие присущего русским нерасположения к этого рода деятельности. Чтобы несколько уменьшить эти затруднения, она прибегла к крайнем средствам. Тотчас по восшествии на престол Императрица вызвала в Россию английских строителей, которые ввели некоторые улучшения благодаря своим дарованиям и надлежащему присмотру над посредственным исполнением работ. Одновременно она послала несколько молодых людей в Англию; одни предназначались для занятий на корабельных верфях, другие — для службы в английском флоте; таким образом, она надеялась приобрести искусных строителей и знающих офицеровIV. Она поручила также своему посланнику в Лондоне предложить английским офицерам поступить на русскую службуV. Одним из первых явился адмирал Нольс, пользовавшийся в своем отечестве репутацией опытного моряка, но в России, куда он прибыл гораздо ранее шведской войны, познания его могли быть применены лишь в администрации. Он ввел некоторые улучшения в портовых работах, на верфях и в арсеналах, выстроил несколько гребных фрегатов, которые, впрочем, не оправдали ожиданий. Английские моряки, хотя и прекрасные практики, не обладают вообще теоретическими познаниями и лишь благодаря опыту вырабатывают основные правила для форм (судов) и оснащения, которые выгоднее дать судам, смотря по их назначению. Адмиралу Нольсу не удались его постройки, и он сделал их непропорциональными, которыми управлять было неудобно, что, как известно, случалось впоследствии неоднократно в Англии, когда постройки там производились по планам ее моряков и механиков. Не найдя в России случая применить к делу свои способности и деятельный ум, он возвратился на родину служить на том широком поприще, которое открыто английским морякам.

169

Впрочем русский посланник в Лондоне успел завербовать несколько субалтерн-офицеров английского флота. Некоторые из молодых офицеров, посланных для приобретения познаний в Англию, вернулись и действовали во флоте. В большом числе являлись тоже англичане, не пользовавшиеся никакой известностью; многие из них принадлежали к торговому флоту и не всегда выбор их был удачен. Между избранными и рекомендованными посланником были: ГрейгVI, Ельфинстон, Тревенен, Тет, Краун148 и др. Достойными офицерами снабдили нас также флоты датский и французский; многие французские эмигранты были приняты на службу и призваны к делу.

Адмирал Грейг (Самуил Карлович), явившийся в Россию одним из первых, стоял во главе иностранных офицеров, о которых мы говорили; он отличился уже в Чесменском сражении против турок. Совершенно справедливо была Императрица высокого мнения о его способностях и вполне верила в его преданность к ней. По возвращении своем из Архипелага он и на административном поприще сумел быть полезным. Назначенный командиром Кронштадтского порта, Грейг произвел полезнейшие работы, и в особенности Россия обязана ему неоценимым усовершенствованием морских пушек. До него русские литейные заводы находились в первобытном состоянии, работы исполнялись с позорной медлительностью, и произведения выходили весьма неудовлетворительные. Адмиралу Грейгу, родом шотландцу, удалось вызвать в Россию своего соотечественника Гаскойна, превосходного механика и директора большего литейного завода в Шотландии (Карронского). Он переехал в Россию почти со всеми машинами своей фабрики, хотя вывоз их запрещался английским закономVII. Его назначили директором старинного литейного завода в Петрозаводске в одной из северных губерний России, преобразователем которого он и сделался. Почва Олонецкой губернии изобилует железной рудой, что и решило выбор этой местности. Позже Гаскойну было поручено устройство и управление завода в Лугани, на юге России, для снабжения орудиями Черноморского флота и вообще всей этой части империи.

Это благоприятное мнение Императрицы об адмирале Грейге побудило ее воспользоваться им для начинавшейся войны с турками и определить его командиром эскадры, назначенной в Средиземное море; но, чтобы пощадить самолюбие русских адмиралов, которые были старше его, она разделила флот на две части, из коих одна, под начальством адмирала Чичагова, моего отца, должна была оставаться в Балтийском море, тогда как другая — отправиться в Архипелаг.

170

Она думала сохранить, таким образом, свое владычество над Балтийским морем и в то же время развернуть свой флаг на Средиземном. Решение это было принято более из предусмотрительности, нежели из тщеславия, так как Императрица имела основание постоянно сомневаться в преданности своего родственника и друга, короля шведского. Эти подозрения вскоре оправдались, но ей так хотелось послать флот в Архипелаг и вторично проучить турок, что она уверила себя, будто представляющиеся опасности лишь воображаемые и что во всяком случае морские силы, оставшиеся у нее в Балтийском море, окажутся совершенно достаточными, чтобы противустать всякому нападению со стороны этого монарха. Вследствие такого убеждения Императрица настояла на отплытии одной части флота в Архипелаг, придерживаясь сделанного ею раньше разделенияVIII.

Полоумный Густав III вообразил себе, что наступил момент заявить России свое неудовольствие, между тем как более сообразительный король понял бы, конечно, что теперь надо дать эскадре свободно пройти, а затем напасть на Петербург, оставшийся почти беззащитным. Но у него в голове скрывалась другая цель: успеть исполнить требование Англии, и не дать возможности русской эскадре проникнуть в Архипелаг. Густав III, благодаря своей мечтательности, вполне поддался хитрой английской политике. Со времени воцарения Екатерины II и первой турецкой войны европейские державы стали со страхом посматривать на деятельную жизнь России. Раздел Польши, а затем вооруженный нейтралитет149 заставили Англию и Францию прибегнуть к политике, противодействующей столь быстрому увеличению пределов России. Постоянные войны с Турцией могли, разумеется, расшатать ее финансы, и враждебные державы, чтобы достигнуть этого, всеми силами старались возбудить против Императрицы Порту, уверяя последнюю в возможности обратно отнять Крым; последствием этого было объявление султаном в 1787 г. войны России. Но так как подобная комбинация не представляла в то время особенных опасностей для России, то заклятые враги ее, страшившиеся созданного Императрицей на Черном море флота и обыкновения ее посылать из Петербурга эскадру в Средиземное море, не могли бы успокоиться, если бы не усложнили восточного вопроса. Они, было, попытались поднять Польшу, но здесь потерпели полную неудачу; Екатерина сумела вовремя предупредить эти происки врагов и таким образом отклонить столкновение с Польшей, хотя сознавала, что впоследствии поляки ей изменят. Измена спустя некоторое время не могла быть опасной и служила бы лишь доказательством,

171

что все старания врагов нанести вред способствуют только успеху России, рост которой увеличивался все более и более. Заботы Густава III об умножении своих военных сил, внутренние реформы, клонившиеся к обузданию власти сената, известны были всей Европе. Момент объявления Турцией войны был для него как бы сигналом. Он сам напросился на поддержку со стороны Англии и Франции, и державы эти с восторгом приняли его в свои объятия. Для них Густав III был случайным союзником и весьма удобным орудием. Он до такой степени сам рвался в драку, что не требовал других средств к поддержке, кроме бесконечных обещаний на словах и выдачи известной суммы. Что касается слов, то недостатка в них не могло быть: говорила Пруссия, кричала Франция, шипела Англия и просила ТурцияIX. Итак, король Густав III, узнав о снаряжении эскадры адмирала Грейга, решил, что это удобный предлог обвинить Императрицу в намерении напасть на Швецию, и выслал эскадру для наблюдения за нашими действиями под начальством своего двоюродного брата, герцога Зюдерманландскаго.

Но вернемся к собственным делам. Императрица, как мы уже знаем, не верила в возможность войны со Швецией, где народ был против этого, а король, по конституции 1772 г., не имел права объявить войну без согласия сенатаX, и решила отправить Грейга в Архипелаг, а адмирала Чичагова оставить в Балтийском море.

30 мая 1788 года Императрица подписала следующий рескрипт на имя моего отца.

“В одно время, когда решились мы для диверсии неприятелю нашему послать часть флота нашего в Средиземное море, назначили мы, особливо для охранения Балтийского моря и для приучения рекрут, в матросы вступивших, десять кораблей и четыре фрегата, сверх того, для крейсирования вблизости берегов наших до пятнадцати легких судов. В число сей части полагаются и те пять кораблей с двумя фрегатами, кои от города Архангельска в течении нынешнего лета прийти долженствуют.

Между тем дошедшие к нам известия о вооружениях королем шведским в портах его Карлскроне и Свеаборге производимых, и в первом до двенадцати, а по другим уведомлениям и до шестнадцати линейных кораблей простирающихся, побудили нас принять осторожность против всяких вредных умыслов; вследствие чего указали мы умножить прежние вооружения еще двумя фрегатами, да изготовить двенадцать галер, а к сему и еще два корабля в порт Кронштадтский прибавлены быть должны, как скоро вооружения поспеть могут.

172

К предводительству сей части флота нашего избрали мы вас по известному нам вашем усердии к службе и долговременному ко благоугодности нашей оной исправлению; и для того за благо признали дать вам следующие предписания:

1) из числа назначенной в команду вашу части флота нашего пять кораблей и два фрегата, в порте Кронштадтском вооружаемые, вывести сколь можно скорее на рейд и снабдить всем потребным. С оными имеете вы тотчас отправить к стороне Ревеля, учредя до будущего повеления нашего крейсирование сей эскадры между нашими и шведскими берегами в наших водах, так чтобы можно было иметь ближайшее примечание за всеми движениями шведского флота и намерениями высадить войска на наших берегах; а для удобнейшего сего исполнения взять как теперь же два или три легкие суда из назначенных под начальство ваше, кои могли бы вы везде употреблять в посылки, где скорее разведывание или сообщение нужно.

2) Не подав ни малейшей причины короне шведской к разрыву с нами, не могли бы мы ожидать, чтобы флот ее обратился на какие-либо неприязненные действия, почему и повелеваем вам по встрече с оным или частью его удерживаться от повода к каковым-либо неприязненностям, напротив того, обойтись с ними дружественно; но если бы паче чаяния усмотрели вы с их стороны враждебные против вас покушения, то мы уверены, что вы не оставите оборонять честь флота и оружия нашего, и потому восприять такие меры, кои вы по искусству в деле вашем за выгоднейшие, с силами вашими соразмерные и сходные с достоинством нашим найдете.

3) Буде бы шведы покусились сделать поиск на Ревель или же учинить десант в другом месте на берегах наших, вы долженствуете стараться всемерно их к тому не допускать, и всякое подобное предприятие обращать во вред и пагубу шведам, предостерегая завременно как скоро поведать можете военное и земское начальство, дабы и с их стороны надлежащие осторожности употреблены были.

4) Хотя бы и можно было полагать, что при встрече взаимных эскадр или судов не окажется спора в рассуждении салютации, ибо были примеры как встречи подобной, так и действий соединенных нашего флота с шведским, по которым вы и тут поступать имеете, избегая всякого повода к ссоре из сего пункта, но если бы со стороны шведской на оную решено с какими-либо непристойными поступками, в таком случае мы вам подтверждаем охранить честь флота нашего и отнюдь не допускать, чтобы оному малейшее оскорбление причинено было, упреждая, впрочем, со стороны вашей и подчиненных ваших

173

благоразумными распоряжениями подобные неприятные происшествия.

5) Сверх означенных в первом пункте сего указа нашего легких судов еще не оставьте из определенных в команду вашу таковых же судов, употребить сколько потребно по финскому берегу нашему для разъездов и разведаний о всех движениях шведских, тако ж где прилично и нужно для осторожности учредить брантвахты и другие стражи, дабы от оплошности не могло произойти какое-либо предосудительное следствие.

6) В случае знатного превосходства сил шведских ограничивать все наши старания в охранении, как выше сказано, побережных мест, а притом поспешать донесением нам, дабы мы могли вас или подкрепить, или иные дать повеления, пользе службы нашей сообразные, да и вообще как возможно чаще доносить нам о всем, что вами разведано или примечено будет.

7) В море вы должны будете держаться, покуда время дозволит, между тем два корабля, в прибавку здесь вооружаемые, а потом и эскадра, от города Архангельска ожидаемая, с вами соединятся, и мы вас дальнейшими наставлениями сообразно обстоятельствам снабдить не преминем.

8) На нужные для вас приготовления всемилостивейше жалуем вам три тысячи рублей, да покуда вы в порт Кронштадтский возвратитесь — на стол по пятисот рублей в месяц”.

Эта инструкция была столь же требовательна, сколь силы недостаточны.

Как ни казалось Императрице невероятным, что шведский король собирается напасть на нее, но донесения нашего посла в Стокгольме РазумовскогоXI и другие, приходившие ежедневно из разных пунктов Балтийского прибрежья, сведения тревожили ее. Граф БезбородкоXII в конце мая настоял на том, чтобы были посланы в море для разведки легкие суда, и рескриптом 27 мая Императрица предписала адмиралу Грейгу скорее отправить для наблюдения 3 судна. По ее назначению одно должно было идти к Свеаборгу, другое — к Карлскроне, а третье — крейсировать в Ботническом заливеXIII.

Рассказывали, что при чтении одного донесения о вооружении шведских войск Императрица воскликнула:

— Кажется, король хочет избавиться от Финляндии! (se defaire de la Finlande)XIV.

Но одновременно с секретным указом адмиралу Грейгу было послано повеление о скорейшей отправке за Зунд трех 100 пушечных

174

кораблей архипелагской эскадры (которые должны были идти вперед), что доказывает насколько Императрица настоятельно желала добиться вторичного появления русского флота в Средиземном мореXV. 2-го июня получилось донесение, что шведский флот вышел из Карлскроны 25 мая. Это испугало Императрицу, и она приказала моему отцу спешить с балтийской эскадрой в Ревель. Но так как все усилия были направлены к снаряжению судов, лишь предназначенных к отплытию в Архипелаг, то о балтийской эскадре никто и не думал. В Кронштадте началась невообразимая суматоха. 2 же июня граф Безбородко писал по этому поводу адмиралу Чичагову:

“Здесь получено известие, что 26-го минувшего мая виден был против Суропского маяка в дальности у самых шведских берегов флот в двадцати осьми судах, и 21-го того же месяца против Кокшерского маяка показалось восемь судов военных, производивших пальбу. Ее Императорскому Величеству угодно, чтобы ваше превосходительство поспешили, сколько возможно, приуготовлением эскадры вашей и самым выступлением в море по высочайшему данному вам повелению и чтобы с вручителем сего уведомили, когда точно вы сие исполнить надеетесь”.

Вслед затем моим отцом был получен “ордер” от генерал-адмирала цесаревича Павла Петровича. В нем говорилось:

“В рассуждение того, что вы отправляетесь в море по именному ее Императорского Величества повелению с назначенной в вашу команду частью флота, то потому вы можете без всякого сомнения поднять свой флаг по числу вашему, не взирая на число военных судов, ныне с вами в море идущих, поелику и от города Архангельска идущая эскадра числится под вашим же предводительством. Царское Село, 4 июня 1788 года”.

Вице-президент коллегии граф Чернышев потерял голову, главный командир Кронштадтского порта П. И. Пущин150 приходил в совершенное отчаяние, и после гигантских усилий и трудов удалось снабдить эскадру адмирала необходимым имуществом и малым числом настоящих матросов. Между последними были мастеровые, писаря, но больше всего рекрутов и арестантов, взятых из петербургских и кронштадтской тюрем. Когда же балтийская эскадра будет в состоянии выйти в море, этого никто не знал и тем менее мой отец. В сущности, при таком составе она из Кронштадта и двинуться вовсе не могла. Весьма естественно, что три передовые фрегата архипелагской эскадры были ранее всего готовы и 5 июня они вышли в море, под командой вице-адмирала фон-ДезинаXVI.

175

Из инструкции, данной моему отцу, мы видим, насколько Императрица была осторожна в своих действиях и старалась не делать первого шага к окончательному разрыву со шведским королем. Поступи она иначе, и Густав III имел бы основание заявить сенату, что честь нации оскорблена, а, согласно конституции, народ не мог бы идти против войны и воспрепятствовать свободным действиям короляXVII. Имея уже положительные сведения о вооружениях шведов, Императрица заявила через посла Разумовского, что протест ее будет лишь в том случае сделан, если флот выступит из портов в море. Но король более не скрывал своих намерений и открыто заявил, что он имеет в виду парализовать действия русского флотаXVIII. Тогда же Разумовский подал управлявшему политикой стокгольмского двора графу ОксенштиернуXIX записку, в которой говорилось, что Императрица крайне удивлена тем, что король, вследствие непонятной какой-то причины, ищет ссоры, тогда как она в течении 20 лет доказывает ему свою приязнь. Объявив, что флот вооружается для отправления в Архипелаг, и задав вопрос, почему король никогда прежде не принимал за угрозу ежегодные вооружения балтийской эскадры для маневров, посол окончил заверением, что все приписываемые Императрице намерения лишены всякого вероятия. В ответ Густав III приказал графу Разумовскому выехать в течении семи дней из пределов ШвецииXX.

Эскадра фон-Дезина состояла из трех палубных судов, и так как они слишком глубоко сидели в воде, а вследствие этого не могли пройти Зунда, то пришлось, сняв часть артиллерии и провизии, решиться пустить их вперед. Артиллерия и провиант должны были следовать за ними. Не успела эскадра эта удалиться от русских портов, как встретилась со шведским флотом, состоявшим из двадцати кораблей и других судов, под командой герцога Зюдерманландского, брата короля. Герцог приказал, вопреки всем трактатам, передать русскому начальнику, что он требует салюта. Надо заметить, что, по прежним условиям, салюты между русскими и шведскими судами были уничтожены. Главная причина этого заключалась в том, что в русском флоте салют производится всегда нечетным числом выстрелов, тогда как в шведском употребляют четные, почему никогда нельзя было отдать друг другу равный салют и на той или другой стороне оставалось всегда одним выстрелом больше или меньше. Чтобы предупредить всякие недоразумения и покончить с щекотливым вопросом, условились по Абовскому трактату151 уничтожить салют между двумя нациями. Справедливость наших слов

176

подтвердится прилагаемой инструкцией, данной адмиралу Чичагову 13 июня.

Императрица писала: “При наступлении времени к отправлению, назначенного от нас, в Средиземное море флота, под предводительством нашего адмирала Грейга, признали мы за нужное доставить для сведения вашего выписанный из наставления, от нас сему адмиралу данного, пункт, касающийся до Швеции, с тем, дабы вы предписанное в оном и к вам относящееся в точности исполняли: в чем мы на усердие ваше полагаемся”.

Копия:

ВЫПИСКА ИЗ РЕСКРИПТА АДМИРАЛУ ГРЕЙГУ,
ДАННОГО В 1788 ГОДУ.

“Первая держава, берега которой в близости от вас будут, есть — Швеция, с которой мы имеем Абовский мирный договор. Казалось бы, что благоразумие, собственный интерес, да и целость сея державы убеждают ее сохранять с нами покой и доброе согласие; но трудно или, лучше сказать, невозможно в том наверное полагаться, когда известны легкомыслие и беспокойства, сродные королю, ныне царствующему. Он начал недавно необыкновенные вооружения, кои в порте его Карлскроне до двенадцати, а по уведомлениям другим и до шестнадцати линейных кораблей простираются, снарядил галеры и иные суда и перевозит войска в Финляндию; флот его уже по сие время, конечно, в море. В сенате шведском предъявил он, что к мерам столь сильным прибегает он из опасения будто бы вредных против него наших замыслов, употребя к уловлению шведов всякие с истиной несходные способы, хотя о нашем намерении послать флот в Средиземное море был он извещен заранее, и хотя никаких точных объяснений между нашими и его министрами отнюдь не было. Не подав ни малейшей причины сему государю к начатию неприязненных против нас действий, не можем мы приписать всех помянутых вооружений чему-либо иному, как только, что неприятелями или завистниками нашими подвигнут он и, вероятно, посредством денежных пособий, без коих он не был бы в состоянии столько усилить свои вооружения, нанести всякое препятствие отправлению флота нашего в Средиземное море: а потому, усугубив осторожность нашу против нечаянных его покушений, даем вам знать о всем сем завременно, дабы вы в пути вашем по морю Балтийскому, будучи в готовности к отпору, хотя и не подавали повода шведам к ссоре и начатию драки, но в случае покушения со стороны их воспрепятствовать походу вашему или же оскорбить честь флота нашего, относительно салютации, в которой держаться примеров, как всегда поступаемо

177

Князь Андрей Кириллович Разумовский

Князь Андрей Кириллович Разумовский

было при встрече с ними и при соединении взаимных наших флотов, дале того отнюдь не требуя, повелеваем вам силу силой отражать и всемерно стараться прежде выхода вашего из Балтийского моря разбить и истребить флот их, преследуя до Карлскроны; а по удобности произвесть поиск и на сей порт, дабы в нем строения, работы и мореходство шведское с запасами разорить и тем сего беспокойного соседа привесть надолго в несостояние предпринять что-либо важное; в чем мы на ваше усердие, мужество и искусство надежду возлагаем. В сем случае вы предуведомите адмирала Чичагова с эскадрой, Ревель и другие наши побережные места охраняющего, какое, по мнению вашему, для него способнее будет взять положение, дабы при наблюдении первого пункта его обязанности ограждать безопасность берегов наших, мог он споспешествовать вашим действиям и, смотря по удобности, сделать поиск на суда шведские, по финскому берегу плавающие или при оном стоящие, и потом проводить флот, вами

178

предводимый, о чем и дан ему будет наш указ. Отворя себе путь таким образом, с Божьей помощью отправиться к Зунду и далее, донося нам о всем, что произойдет и вами исполнено будет”.

Между тем вице-адмирал фон-Дезин, теснимый со стороны герцога Зюдерманландского решительным требованием отдать салют, видел в этом исключительно только предлог к ссоре. Три русские корабля, хотя и трехпалубные, но только частью вооруженные, были, откровенно говоря, вероятно, плохо приспособлены и не в состоянии выдержать боя; они могли себя скомпрометировать. Смущенный всем этим, фон-Дезин не нашел лучшего выхода, как ответить герцогу Зюдерманландскому, что, уважая его высокое положение как принца крови, брата короля и родственника Императрицы, он поспешит воздать ему должное почтение. Салют был дан и возвращен по желанию герцога, который, не найдя в данную минуту другого коварного предлога и думая приобрести выгоду в уменьшении русского флота вследствие разъединения с этими тремя кораблями, не захотел напасть без благовидного повода и пропустил эскадру без притеснений. Вскоре она достигла своей цели — Копенгагенской гавани, где уже находилась под покровительством своего союзника, тогда как шведский флот продолжал крейсировать в Балтийском море.

Перечитывая впоследствии письма Густава III к АрмфельдуXXI, я нашел в них главную причину, повлиявшую на свободный пропуск эскадры.

“Датчане, — говорит он, — останутся покойными, если будут иметь возможность сказать, что русские начали атаку”.

Не позволяя им действовать по правилам договора, он, вероятно, в этом смысле составлял инструкции, посылаемые своему брату, и это-то и спасло эскадру вице-адмирала фон-Дезина.

20 июня Императрица получила донесение от фон-Дезина относительно встречи его с герцогом Зюдерманландским, а на следующий день и депеши из Стокгольма от графа Разумовского, уехавшего уже в Финляндию; она тотчас же приказала объявить шведскому посланнику барону Нолькену, что пребывание его здесь излишне и для выезда его из пределов России тоже назначила семидневный срокXXII.

В день полтавской битвы, 27 июня, Императрица подписала указы о начатии враждебных действий против шведов.

Пока шли эти приготовления со стороны моря, пришло известие, что шведская армия собралась на северной границе русской Финляндии152 и приняла угрожающее положение. В то же время король послал

179

Императрице ноту, в которой излагал все мнимые обиды, принудившие его к этому неожиданному вооружению, и оканчивал заявлением, что он согласится разоружиться лишь в том случае, если ему возвратят провинции, завоеванные некогда русскими у шведов; в случае отказа он грозил идти на ее столицу, причем требовал категорического ответа: да или нет. Кроме того, король желал, чтобы наказали примерным образом Разумовского за поданную им записку, чтобы его, короля шведского, избрали посредником при заключении мира между Россией и Портой, причем бы Крым был возвращен туркам, и, наконец, чтобы Россия немедленно разоружила свой флот, дозволив Швеции остаться в полном вооружении до заключения мира с Турцией.

Несмотря на все предостережения, Императрица не была еще готова к отражению этого несвоевременного нападения. Но тем не менее она велела ответить Нолькену на надменную до невероятности и требующую категорического ответа ноту: “нет, нет, нет”. Густав III одно время вообразил себе, что, подготовив неожиданное нападение, он одним ударом овладеет ПетербургомXXIII. Действительно, между приближенными Императрицы нашлись такие лица, которые, испугавшись положения дел, советовали ей оставить столицу. Она отвергла это предложение, выказала большую твердость и осталась на своем постуXXIV. Однако, в этот момент нельзя было не почувствовать всего неудобства иметь столицу на одной из окраин Империи, чем мы обязаны Петру I. После категорического ответа, данного шведскому королю, Императрица приказала спешить сбором находящихся под рукой войск, не исключая и своей гвардии, и двинула их для отражения неприятельского нашествия. Этих малых сил хватило, чтобы остановить и вытеснить смелого зачинщика, а вскоре была сформирована армия под начальством графа Мусин-ПушкинаXXV, более нежели достаточная, чтобы успокоиться с этой стороны.

Наследник престола великий князь Павел (Петрович), впоследствии Император, проводивший до сих пор все свое время в парадах и маневрах нескольких батальонов собственного, оригинального создания, думал, что представляется хороший случай выказать свои военные способности и просил дозволения Императрицы отправиться в армию. Императрица согласиласьXXVI. Но, прибыв туда, великий князь наделал столько безрассудных выходок, что главнокомандующий был принужден просить его отозвания. Между прочим рассказывали, что во время стычек и сражений он прыгал, намереваясь поймать пули, летавшие над его головой.

180

Заботясь об обеспечении своих северных границ с суши, Императрица сознавала опасность, угрожавшую ей с моря. Времени терять было нельзя. Неприятельский флот покрывал Балтийское море и готовился войти в залив. Поневоле пришлось отказаться от посылки эскадры в Архипелаг, так как было бы неосторожно уменьшать флот, тем более, что шведы оказались сильнее, чем доносилось сперва. Неприятельский флот состоял из 30 кораблей, не считая других судов и, находясь в море, направлялся к Финскому заливу. Момент был критический, и следовало во что бы то ни стало остановить неприятеля. Доверие, которое имела Императрица к Грейгу, побудило ее вверить ему весь флот, назначив адмирала Чичагова командиром Кронштадта.

Мой отец, будучи на счету одним из лучших офицеров русского флота, отличаемый Императрицею во всех случаях, как это мы видели раньше, был глубоко оскорблен предпочтением, оказанным иностранцу, моложе его чином, и в такую минуту, когда столица Империи находилась, так сказать, в опасности. Он тем сильней почувствовал эту несправедливость, что Императрица достигла уже того, что возбудила и развила в сильнейшей степени, особенно между военными, чувства чести и щекотливости, делающие службу столь лестной и уважаемой, хотя весьма важные причины должны были бы уничтожить эту чрезвычайную чувствительность его самолюбия.

Он лучше других знал положение, в котором находился тогда русский флот. Более 15-ти лет не было войны. Несмотря на все усилия, направленные Императрицей в течение всего этого времени на приобретение иностранных офицеров в русскую службу, на посылку в Англию молодых людей для изучения морской науки, на упражнения эскадры в Балтийском и Средиземном морях, — все эти средства не были достаточны ни для того, чтобы внести во флот общие улучшения и необходимую для войны опытность, ни чтобы поставить его на один уровень с флотами других государств, тем более, что материальная часть его далеко еще не достигла того состояния, в котором находился не только английский, но и соседний шведский. Неведение войны со стороны капитанов и офицеров доходило до такой степени, что когда пришлось приготовить в первый раз корабли к бою, то многие офицеры и даже капитаны не имели об этом никакого понятия.

Прежнее распределение судов по эскадрам заключалось в следующем: 15 кораблей, 6 фрегатов и 2 бомбардирских судна предназначались для действий в Архипелаге под начальством адмирала Грейга.

181

Адмирал Самуил Карлович Грейг

Адмирал Самуил Карлович Грейг

С виду они, пожалуй, были снабжены всем необходимым, даже слишком нагружены военными припасами и казались вполне годными. Эскадра моего отца должна была состоять из 5 кораблей и 2 фрегатов (74-х пушечные); кроме того, столько же судов ожидалось из Архангельска, где они были построены и вооружены. Сверх того в Балтийских портах стояло такое же количество кораблей и фрегатов, но все они, вследствие своей ветхости, никуда не годились. При вооружении флота оказался страшный недостаток в матросах. Их требовалось на все суда более 20-ти тысяч, а имелось в то время менее 10-ти, из которых большая часть состояла из рекрут, писарей, добровольцев и всякого сброда. Относительно остального снаряжения можно сказать, что всего имелось в большом количестве, но предметы, собранные или заготовленные наскоро, отличались недоброкачественностью. Суда вооружались, а также и строились весьма поспешно, неумело и без толку, всегда почти из сырого леса, часто сколачивались

182

гвоздями; новых же, приспособленных заблаговременно, было ничтожное число. Орудия в большинстве остались старые; их имелось слишком много на судах и, как отлитые из скверного металла, они то и дело разрывались и лопались. Калибры их были весьма разнообразны, так что на каждом судне находилось от 6 до 10 родов пушек, отличавшихся друг от друга и формами, и величиной. Это очень затрудняло солдат разобраться с их ядрами и картечью, которые часто перемешивались, и потому стрельба была неправильна, медленна, а пушки быстро портилисьXXVII.

Все вышесказанное доказывает, что выбор начальника был очень важен. Если бы он не имел обширных познаний, не знал хорошенько наших порядков и своеобразных приемов во всем, что касалось военного хозяйства, и не имел бы истинных сведений о состоянии флота, не привык к характеру русских моряков и к обращению с ними, не обладал опытностью в плавании по Балтийскому морю и в шхерах, а, наоборот, отличался бы легкомыслием, безрассудной смелостью и отвагой, в пылу увлечения забывал бы, что управление таким несовершенным флотом требует большой осторожности и сдержанности, то честь русского оружия могла быть быстро доведена до полнейшего унижения. Кроме того, русский народ отличается одной особенностью, делающей ему большую честь: он в состоянии показать всему свету чудеса храбрости, выносливости и геройства, но все это возможно лишь тогда, когда начальник пользуется полным его доверием. Русская история доказывала это постоянно и в особенности подтвердила в царствование Екатерины II. Народ проклинал шведского короля, хищнически напавшего на его родину, занятую войной с Турцией; он готов был жертвовать и собой, и своим достоянием, чтобы только постоять за честь свою, но совершенно естественно требовал, чтобы во главе стоял свой человек, а не иностранец, говорящий на непонятном для него языке и не соблюдающий обрядов православной веры.

Балтийский флот совершенно не знал адмирала Грейга, который никогда не командовал здесь эскадрой и приводил лишь в порядок хозяйственную часть и Кронштадтский порт.

Кроме того, масса иностранцев, наводнивших наш флот, вооружила русских офицеров против себя. В критический момент наемный человек не может вселять доверия народу, столь сильному духом и разумом, как русский. Во времена затишья русские принимают иностранцев радушно, даже любят их, потому что гостеприимны по характеру и охотно проводят время в обществе остроумных и образованных

183

европейцев; но в серьезные минуты, когда им не до шуток и веселья, они слишком сознают свое превосходство в отношении нравственной силы, чтобы подчиниться воле и уму какого-нибудь проходимца или космополита. Само собой разумеется, что все сказанное нами имеет смысл общий и не касается личностей, а в особенности адмирала Грейга, с которым мой отец был так дружен. Адмирал Чичагов из принципа не хотел никому уступить своего места и старшинства, но вовсе не шел против адмирала Грейга, искренно им любимого, и сам с удовольствием отдал ему первенство. Отец мой боролся не против личности, а против партии.

Критический момент настал для России при неожиданном вторжении в ее пределы шведского флота и войска. Никто не был старше, опытнее, заслуженнее моего отца. Семья русских моряков любила его, уважала и ценила. Ему были известны характер и достоинства каждого офицера, которые сжились с ним, так как не было года, чтобы адмирал Чичагов не командовал практической эскадрой на Балтийском море. Чтобы управлять флотом при плавании в столь узком, трудно поддающемся изучению море, переполненном подводными камнями, островами и шхерами, нужна была большая опытность. Этим качеством обладал в то время лишь один флагман — адмирал Чичагов. Уже и без того наши моряки считали себя оскорбленными принятием на русскую службу большого числа иностранных офицеров, которым давали первые должности и лучшие содержания. Мысль, что иностранец может быть назначен главнокомандующим и станет отличать своих соотечественников, а они должны действовать при непонимании его языка, команд и приемов, приводила их в отчаяние. Отец мой, как истинно русский человек, не мог отнестись хладнокровно к решению Императрицы обойти его; в нем было то же чувство, которое одушевляло окружавших его, а именно: желание стать на защиту родины, жертвовать собой, чтобы явиться достойным ее сыном и верным подданным Императрицы. Адмирал опасался, что иностранцы, мечтая об отличиях и вообразив себя на совершеннейшем флоте, своими смелыми действиями погубят последний и вместе с тем опозорят достоинство России. Их целью было добыть кресты и деньги, задача же русских состояла в том, чтобы и с малыми силами спасти свое Отечество, а если бы оказалось возможным, то, действуя благоразумно и осторожно, заставить шведов самих погибнуть от заносчивых и смелых действий их короля и предводителей.

Представителем русской партии был мой отец, но в то же время существовала другая партия, гораздо более сильная — иностранная,

184

во главе которой находились люди весьма уважаемые, но увлекшиеся чересчур своими симпатиями к англичанам: графы ВоронцовыXXVIII, граф Безбородко и многие другие. Адмирал Чичагов, будучи бедным офицером, должен был сам себе пробивать дорогу и, как человек выдающийся по нравственным качествам, выбрал более трудное средство: он никого за себя не просил и никому не кланялся; свято исполняя свой долг по службе, он не заботился о связях и протекциях. Держа себя с достоинством, он жил в тесном кругу друзей и подчиненных и, имея большую семью, существуя лишь своим жалованьем, не мог делать приемов и сам никуда не ездил. При дворе он появлялся только тогда, когда получал особое приглашение, дабы не возбуждать ни в ком зависти и не быть предметом интриг. Он вовсе не интересовался мелочами придворной жизни и, несмотря на свое высокое положение, умел себя поставить вне этой опасной сферы. Замечательный этот такт обратил на себя внимание Императрицы Екатерины, но некоторые из придворных объясняли отсутствие адмирала на свой лад. Непреклонный его характер они сочли за необразованность, а презрительное отношение его ко всему придворному — за грубость. Таким образом, Императрица могла подчас усомниться в его способностях, но всякий раз, как ей случалось призывать его к делу, она оставалась чрезвычайно довольна и возвращала ему свое полное доверие.

Представители иностранной партии совсем почти не знали моего отца; один только граф Безбородко, соприкасаясь с ним в делах, мог заметить его достоинства, и мы не ошибемся, если скажем, что он всегда выказывал ему полнейшую дружбу и глубочайшее уважение. Это подтвердится в приведенных ниже письмах. Но граф Безбородко, очень тонкий дипломат, человек не особенно твердого характера, часто поддавался наговорам других, которые его сбивали; в особенности это удавалось нашему послу в Лондоне графу С. Р. Воронцову. Последний, безусловно, любил свою родину, способствовал видам Императрицы, вербуя в русскую службу иногда хороших английских моряков, но, досадуя на малую образованность своих соотечественников, доводил это чувство иногда до презрения. Всех без исключения русских моряков он считал невеждами. Говорили даже, будто он предлагал одно время графу Безбородко весь флот составить только из иностранных офицеров и тех русских, которые посылались для обучения в Англию. Переманивая англичан в нашу службу, граф становился защитником, покровителем и ходатаем за них перед Императрицею. Беда, если кто-нибудь не ладил с его англичанами, граф

185

Воронцов обижался и принимал это за личное оскорбление. Стоило им отличиться, хотя бы и наравне с русскими — и граф требовал для них значительных наград, повышения в чинах, грозил, что иначе они уйдут, покинут русский флот. Многое исполнялось, и граф Безбородко из кожи лез, чтобы удовлетворить желаниям Воронцова. Так Тревенена, лейтенанта английской службы, хотя и прекрасного моряка, повышали столь быстро в чинах и наградах, как это делалось только в царствование Павла I, и если бы он не был вскоре убит, то граф, пожалуй, достиг бы своей цели и возвел Тревенена вместо моего отца в звание главного командира. Впоследствии я много говорил об этом с графом Воронцовым; он мне показывал свою переписку с графом Безбородко, и когда мне удалось выказать весь вред, причиненный такими его действиями, он сам сознал свою горячность.

Когда приходилось действовать моему отцу, то его честность и самолюбие истинно русского человека запрещали ему молчать. Он противился незаслуженному награждению иностранцев и, не стесняясь, удалял непригодных; последние жаловались графу Воронцову, и таким образом, ежедневно возрастало число врагов, громко осуждавших моего отцаXXIX. В виде главного обвинения, они говорили, что адмирал “выкуривает иностранцев”. Боясь неблагоприятного исхода кампании, столь чувствительной для самой столицы, весь двор горел нетерпением окончить войну, а потому, не имея ни малейшего понятия о морском деле, считал действия адмирала Чичагова медленными и неудачными. Отцу моему еще тем труднее было бороться, что он, так сказать, находился между двух огней, но тем больше еще увеличивалась его слава со дня великих побед под Ревелем и Выборгом.

Мы знаем уже, что Императрица доверяла и адмиралу Грейгу, и моему отцу, но в данном случае решилась избрать главнокомандующим — первого. Надо заметить, что в то время адмирала Грейга вообще недостаточно знали и ценили в России. Может быть Императрица лучше других поняла этого необыкновенного человека, что было так свойственно ее гению. Вся слава Чесменского боя приписывалась кн. Алексею Орлову, которого Екатерина щедро наградила, но вместе с тем только она и могла знать подноготную, и кому именно Россия обязана была уничтожением турецкого флота. Безусловно, честь Чесменской победы принадлежала адмиралу С. К. Грейгу. На основании этого нетрудно понять, что после столь великой удачи, рассчитывая на способности Грейга, Императрица надеялась, что он доставит ей возможность вторично восторжествовать над врагом, который

186

на этот раз нанес ей личное оскорбление. Она жаждала мести и с нетерпением, которое походило на малодушие, ей неизвестно было все несовершенство ее флотаXXX, а потому она требовала скорого исполнения таких планов, которые соответствовали мечтам, но не действительности. Когда же адмирал Грейг самостоятельно выказал в 1788 году свои способности, свидетелями которых были его подчиненные, и опасения моего отца, как мы увидим ниже, оправдались лишь отчасти, то первый, кто отдал ему полную справедливость, был адмирал Чичагов.

Действительно, адмирал Грейг составлял исключение среди лиц, поступивших на русскую службу. Это был прежде всего человек чести, полюбивший Россию, как свое отечество. Он выучился говорить и писать по-русски; применил на практике свои обширные познания и внес громадную долю пользы как в технику морского искусства, так и в артиллерийское дело. Но, несмотря на все его выдающиеся качества и познания, он не мог поладить с русскими моряками и оправдал выше приведенное наше убеждение, что не следует иметь главнокомандующим иностранца. Об этом скажем своевременно и перейдем теперь к описанию его действий на море.

Получив предписание идти со всевозможной поспешностью на встречу неприятелю, он употребил все зависевшие от него меры, чтобы обучить экипажи и офицеров и довести их до состояния, способного к борьбе. Полагаю, что без учреждения артиллеристов и канониров, приспособленных исключительно к морской службе, русский флот не мог бы сопротивляться с такой силой, как это он делал. Но, благодаря такому установлению, каждая пушка имела своего канонира, который вскоре выучивал прислуживать матросов, и таким образом можно было поддерживать непрерывный огонь. Надо заметить, что в английском флоте, к великому сожалению всех его моряков, до сих пор нет этого установления.

Преимущество Швеции над Россией заключалось в обладании матросами, образовавшимися в торговом флоте и в плаваниях обитателей колоний, а также большего числа ученых офицеров и искуснейшего строителя в Европе, знаменитого Чапмана153. Но флот шведский состоял большей частью из старых судов древней конструкции и без громадных усилий не мог быть улучшен настолько, чтобы приобрести способность держаться в море. В доказательство ветхости их можно привести тот факт, что взятое при открытии кампании в плен судно шведского вице-адмирала, считавшееся одним из лучших, будучи послано на следующий год в Северное море, погибло, благодаря

187

скверному своему состоянию. Едва успели спасти экипаж на другом судне, которое, к счастью, находилось поблизости, и, заметив сигналы, быстро явилось на помощь. Кроме того, шведский король не дал себе времени укомплектовать экипажи столь большого количества судов, вооруженных наскоро: он приказал набирать насильно крестьян и всякого рода людей, которых непривычка к морю подвергла разным болезням, а недостаток в практике ослаблял общее действие флота.

Знаменитый строитель Чапман, независимо от сделанных им весьма важных преобразований в шведском флоте, создал новый гребной флот, состоявший из корветов, плавучих батарей, шебек, канонирских шлюпок и яликов, словом разных судов, прекрасно приспособленных для береговой службы. Но правительство лишь слабо поддерживало его старания; он не мог снабдить парусный флот более, нежели пятью или шестью кораблями и несколькими фрегатами, построенными по его планам и на основании новейших правил, которые, по мнению знатоков, были наиболее совершенными из всех, виденных до того времени.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Булгаков Яков Иванович (1743—1809), известный дипломат, учился в Московском университете вместе с князем Потемкиным, где и началась их дружба, продолжавшаяся всю жизнь. По возвращении из Турции был посланником в Варшаве, а при Павле I — губернатором Виленской и Гродненской губерний. Умер холостым.

II  Густав III, шведский король (24 янв. 1746—1792) сын Адольфа-Фридриха герцога Голштейн-Готорпского и сестры прусского короля Фридриха II, Ульрики-Луизы. В маскараде был ранен в бок выстрелом из пистолета, отчего и умер 29 марта 1792 года.

III  В то время Императрица писала Потемкину (“Русская Старина” 1876 г., т. XVI, стр. 454) 24 марта 1788 года: “Слух носится в Швеции, будто бы король шведский в намерении имеет нас задирать. Граф Разумовский, о сем слухе говоря с старым графом Ферзеном, сей ему сказал, что без сумасшествия сему верить нельзя, но от помешанного всего можно ожидать”.

IV  Об этих молодых людях писал граф С. Р. Воронцов своему брату (Архив кн. Вор., кн. 9, стр. 116): “Я должен сказать, что те 8 или 9 молодых человека, которых я застал здесь, посланных для изучения теории

188

и практики кораблестроения, все более или менее удались, в особенности двое: Сарычев и Степанов154, которых признали здесь весьма способными”.

V  Незадолго до объявления Турцией войны Императрица писала графу С. Р. Воронцову (Архив кн. Воронцова, кн. 28, стр. 74): “По умножении флота российского на Балтийском, Белом и Черном морях искусные иностранные морские офицеры не могут быть излишни. Я для того дозволяю вам желающим из английской морской службы таким, кои по их искусству известны и одобрены будут от адмирала, в депеше вашей к графу Безбородко упоминаемых, дать обнадежение, что мичманы приняты будут лейтенантами, а лейтенанты их капитан-лейтенантами; искуснейшие же и старейшие — и капитанами второго ранга во флот наш... Число таковых офицеров до будущего моего повеления ограничиваю от 20—30”.

VI  Грейг, Самуил Карлович, 1736—1788 г.

VII  Что стоил переезд Гаскойна в 1786 г. в Россию видно из письма графа Безбородко к графу С. Р. Воронцову (Архив кн. Воронцова, кн. 13, стр. 107): “По сему случаю переведено к вашему сиятельству в генваре месяце сего года из кабинета Ее Величества через вексель семьсот фунтов стерлингов. А здесь препровождается для того же самого употребления вексель еще на тысячу пятьсот фунтов стерлингов”.

VIII  Недовольный подобным неосторожным действием, граф С. Р. Воронцов писал брату (Архив кн. Воронцова, кн. 9, стр. 125): “Я только что узнал, что Швеция вооружила 12 кораблей и 5 фрегатов. Сообщите мне, пожалуйста, правда ли это, и какие меры принимают у нас против этого. У нас остаются еще корабли в Кронштадте, но гнилые и без матросов. Не лучше ли было бы, если бы эскадра адмирала Грейга осталась для противодействия шведскому королю; вместо того, чтобы подвергать свои берега разорению и посылать столь далеко и с такими издержками — делать то же самое с турецкими берегами”.

IX  Немаловажны указания графа С. Р. Воронцова в письме к брату от 1 августа 1788 г. (Архив кн. Воронцова, кн. 9, стр. 129): “Швеция, которую мы, начиная с 1721 года, оставляли в покое, которой мы в 1743 году так великодушно отдали завоеванную нами Финляндию и которая после всего этого столь несправедливо объявила нам войну, должна быть непременно наказана за свое возмутительное нападение и поставлена в невозможность когда — либо нарушать наш покой. Недостаточное значение придают тому, что границы ее находятся, так сказать, у самых ворот Петербурга. Мне не верится, чтобы турецкий двор желал помочь Швеции, так как это значило бы играть в руку Франции, которая заинтересована в поддержке и даже увеличении

189

могущества Швеции. Это она возбудила шведское правительство; на французские деньги Швеция построила 12 линейных кораблей, при том же интересы Франции совпадают с тем, чтобы Швеция не пришла в упадок... Откуда взяли, что формируют вторую эскадру под начальством адмирала Чичагова, который будет, таким образом независим от адмирала Грейга? До тех пор, пока шведы не разделят свой флот, мы должны держаться в сборе, чтобы быть в состоянии их уничтожить”.

X  В это время Императрица писала Гримму155 (Сб. И. О., XXIII, стр. 449): “Мой многоуважаемый братец и сосед, тупая голова, вооружается против меня на суше и на море. Он произнес в сенате речь, в которой говорил, что я его вызываю на войну, что все донесения его посланника о том свидетельствуют. Но выходя, сенаторы все говорили, что его Величество насильно извлек этот смысл из реляции своего посла, который говорил совершенно противное тому... Если он нападет на меня, надеюсь, что буду защищаться, а защищаясь, я все-таки буду говорить, что его надо бы засадить в дом сумасшедших. Если же нападение не последует, я скажу, что он еще более спятил с ума, всячески стараясь оскорблять меня”.

XI  Разумовский, граф Андрей Кириллович, был с 1784—1786 год полномочным министром в Копенгагене, с 1786—1788 год — в Стокгольме; в 1790 году определен в Вену в помощь послу князю Д. М. Голицыну, а с 1793 года был сам послом; в 1815 году за венский конгресс был возведен в княжеское достоинство с титулом светлости; умер в Вене в 1836 году.

XII  Безбородко, Александр Андреевич, (8 марта 1747 г. — 6 апреля 1799 г.), сын Андрея Яковлевича, генерального судьи малороссийского войска, и Евдокии Михайловны Забелло, впоследствии статс-дамы (?—1802 г.).

XIII  См. Дневник Храповицкого156, изд. Барсукова, стр. 86.

XIV  Храповицкий говорит в дневнике (28 мая, стр. 86), что на слова Екатерины: “Я шведа не атакую, он же выйдет смешон”, — Спренгпортен ответил: “Полагаю, что он хочет избавиться от Финляндии”.

XV  Три эти корабля носили следующие названия: “Саратов”, “Трех Иерархов” и “Чесма”; последний именовался еще “Иоанн Креститель”. На них посажено было 500 человек сухопутного войска (Морск. Архив).

С. Р. Воронцов писал брату (Архив князя Воронцова, кн. 9, стр. 130): “Воистину сердце обливается кровью, когда я думаю об упрямстве, с которым настаивают на отправке эскадры в Архипелаг, тогда как, видимо, новый враг на глазах всего света подымается на нас у самых дверей Петербурга. Этот неприятель, соединяя наглость с неосторожностью,

190

не скрывал своих видов... Как только узнали, что Швеция получила от Порты от 3—4 миллионов пиастров, надо было сейчас же стать настороже; так как ей только не доставало денег; как она их заполучила, то могла раньше и лучше нас вооружиться, имея множество прекрасных матросов”.

Гарновский говорит в своих записках157 (“Русская Старина”, 1876 г., т. XVI, стр. 15): “Некоторые советуют флот, назначенный в Средиземное море, здесь оставить, но государыня и слышать о сем не хочет. По мнению Ее Величества, шведы войны вести не будут и только для того к оной приуготовляются, чтобы поквитаться с турками в пяти миллионах, первым от последних присланных”.

Императрица писала Потемкину в июне 1788 г. (“Русская Старина”, 1876 г., т. XVI, стр. 467): “Пока сила турецкая на вас обращена, король шведский, получа от турок деньги, вооружил военных кораблей до 12-ти и переводит войски в Финляндию. Все сии демонстрации идут, я думаю, на тот конец, чтобы флот, снаряжаемый в Средиземное море, тем остановить, но сей, несмотря на то, пойдет в свой путь и буде ему сделают на дороге препятствие, то будет искать истребления препятствия. У нас же мысли разделены: вице-канцлер говорит: “не выходя отселе, бить шведский флот, хотя и не задерет”; другие говорят: “как наш флот уйдет, тогда шведы задерут”. Естьли б следовать моей склонности, я б флоту Грейгову да эскадре Чичагова приказала разбить в прах демонстрацию... Смотря на сие, руки чешутся...”.

XVI  Фон-Дезин, Вилим Петрович, вице-адмирал, впоследствии адмирал, член Государственного Совета, сенатор, скончался в 1826 г. Произведен в мичмана 24 апреля 1758 года. Участвовал в Морейской экспедиции, а потом на корабле “Трех Иерархов” в Чесменском сражении. В 1799 году был назначен главным командиром черноморского флота.

XVII  См. Дневник Храповицкого (стр. 88, 4 июня): “По разборе внутренней почты сказано, что к шведскому министру Нолькену приезжал курьер от короля; он сидел три часа запершись и обратно курьера отправил. Сие вышло после донесения Рылеева, которому велено примечать за шведами. Croyez vous que ce fou m’attaquera? (Думаете ли вы, что этот сумасшедший на меня нападет?) Отвечал: qu’il ne faut pas etre l’agresseur pour n’être pas abandonné de ses alliés (не надо быть начинающим, чтобы не оставили союзники). Мы, конечно, не начнем. По почте выходит продолжение неприязни к нам от Англии и замечается ее согласие с Пруссией”.

XVIII  Храповицкий говорит (стр. 90), что 12 июня Императрица заметила: “1) король всем сообщил о своем вооружении, кроме нас, 2) когда и в

191

лагерь выходил (прежде), то посылал сказать”. 15 июня (стр. 91): “по депешам из Парижа и из Стокгольма открываются виды короля шведского, чтобы иметь с нами войну. Приметна досада. Приказано подать ведомость о числе войск, внутри империи находящихся”. 18 июня (стр. 92): “Во всю ночь не выходило из головы (Императрицы), что шведский король может вздумать атаковать Кронштадт”.

XIX  Оксенштерн, Аксель, шведский министр, был государственным канцлером и при Густаве-Адольфе.

XX  Не зная, как придраться к этой записке, шведский король заявил, что она полна оскорблений, он видит в ней угрозу и желание ниспровергнуть в Швеции существующий образ правления; будто бы в записке упоминается отдельно о короле и отдельно о шведской нации, тогда как они составляют нераздельное целое, и что он крайне удивлен, что граф Разумовский умышленно старается отделись короля от нации.

XXI  Армфельд, барон, Густав-Маврикий (1757—1814), друг Густава III. В 1790 г. заключил мир с Россией в Вереле и получил Андреевскую ленту. Во время регентства Карла Зюдерманландского бежал в Италию и, с воцарением его, переселился в Россию, где в 1811 году принял русское подданство. Определясь на службу генералом от инфантерии, был в 1812 году возведен в графское достоинство Александром I.

XXII  21 июня Императрица писала Гримму (Сб. И. О., стр. 451, 452): “Его (короля) несправедливость ко мне нечто неслыханное; я перед ним ни в чем не провинилась, я осыпала его любезностями; я кормила его финляндцев несколько лет, когда в Финляндии был голод... Его Величество доказывает, что, незаконно присвоив себе неограниченную власть, он пользуется ею на горе своим подданным для того, чтобы навязать им ссору с соседями. Всякий король, всякий государь — первое лицо среди своего народа; но один государь не составляет еще всего народа. Разве упомянуть о шведском народе значит обидеть короля?”

XXIII  По словам Храповицкого (стр. 98, 28 июня): “граф Стакельберг доставил копию с письма короля шведского, в коем, открывая свои намерения на Россию, старается представить нас, яко подавших к тому причину, и что он должен защищать государство свое и славу нации, думая с храбростью, союзниками и хорошим количеством денег многое пополнить. Против сих слов отмечено (Императрицей): “Можно биться об заклад, что он ничего того не имеет”.

XXIV  Храповицкий пишет (стр. 97, 26 июня): “Поедут в город для ободрения жителей и, при надобности, выйдут с гвардией в лагерь при Осиновой роще”. Гарновский говорит (“Русская Старина”, 1876 г., том XVI, стр. 20): “Государыня... изволит расположиться лагерем в Осиновой

192

роще с резервным корпусом”. И далее (стр. 22): “Некоторые твердят государыне, что столица ее в опасности”. Однажды в слезах сказано было (Екатериной): “Если разобьют стоящие в Финляндии войска, то, составя из резервного корпуса каре, сама пойду!”

XXV  Мусин-Пушкин, граф, Валентин Платонович (1735—1804), генерал-аншеф, генерал-адъютант, правил должность вице-президента Военной коллегии. Искусный царедворец и нерешительного нрава.

XXVI  См. переписку Императрицы (“Русская Старина”, 1874 г., т. IX). Храповицкий говорит в дневнике (стр. 99, 30 июня): “Обедали, прощались с цесаревичем, плакали”.

 XXVII  Граф С. Р. Воронцов писал брату (Архив кн. Воронцова, кн. 9, стр. 131): ”Вы мне все говорите о превосходстве нашего флота, что доказывает насколько плохо у вас сведущи о вооружениях шведов; мы же здесь знаем, что эскадра герцога Зюдерманландского, которая состояла из 12 линейных кораблей, 6 фрегатов и 4 кутеров, была увеличена другой эскадрой контр-адмирала Иегебранда из 4 линейных кораблей и 4 фрегатов”.

XXVIII  Два брата: Александр Романович (1741—1805 г.), государственный канцлер в царствование Александра I, и Семен Романович (1744—1832), посол при великобританском дворе.

XXIX  Переписка графа Воронцова с графом Безбородко, напечатанная в 9 и 16 томах “Архива князя Воронцова”, вполне подтверждает слова П. В. Чичагова.

XXX  Это вполне подтверждается словами Екатерины в дневнике Храповицкого (23 июня, стр. 95): “Привыкла к делам, имела дела большие, умею крепиться, но нельзя до сентября быть спокойной. По любви к отечеству и по природной чувствительности, нельзя теперь не беспокоиться. Надобно употребить в пользу превосходство нашего флота против неприятельского и, разбив его на море, идти к Стокгольму”. Гарновский говорит в записках (“Русская Старина”, 1876 г., т. XVI, стр. 20): “Флот наш в таком состоянии, какого лучше желать нельзя”.

193

ГЛАВА XI

Шведская кампания 1788 г. — Гогландское сражение 6 июля 1788 г. — Переписка адмирала Грейга с герцогом Зюдерманландским. — Дальнейшие планы Грейга. — Эскадра фон-Дезина в Копенгагене. — Смерть адмирала Грейга и его похороны.

Императрица, получив 20 июня сведение, что шведский король приказал нашему послу графу Разумовскому выехать из Стокгольма, тотчас написала адмиралу Грейгу следующее письмо:

“Сейчас получила я известие, что король шведский высылает моего министра графа Разумовского из Стокгольма и, по прибытии в Финляндию, намерен прислать прямо ко мне ответ на сделанное министерству его внушение; в уважении, что разрыв близок, нужно, чтобы вы поспешили отправлением вашим к Ревелю. Эскадра адмирала Чичагова должна туда же следовать и с вами соединиться, и за болезнью адмирала будет при ней контр-адмирал. Приложите старание к поспешнейшему отплытию и флота, и помянутой эскадры, и я не укосню дать вам дальнейшие повеления”.

Как только адмирал Грейг мог собрать весь свой флот, он покинул Кронштадтский рейд и пошел навстречу неприятелю, который занял позицию на уровне острова Гогланда, в самом широком месте Финского заливаI.

Когда адмирал Грейг его увидел (6 июля 1788 г.), он подал сигнал к атаке на английский манер, показывая одновременно пример стремительного движения на всех парусах. Первые корабли авангарда, приблизившись, тотчас вступили в бой. Англичанин, капитан Эльфинстон, командовавший 64-х пушечным кораблем, настолько пострадал от преобладающего огня неприятеля, сражаясь против шведского вице-адмиральского корабля, что в продолжение часа был почти выведен из строя, хотя и не желал покинуть битву. Капитаны Макаров, КарцовII, Борисов158, Тет храбро атаковали и прекрасно дрались. Когда пришлось убрать из боевой линии разбитый корабль Эльфинстона, то Карцов занял его место, но вскоре и его постигла та же участь. Наконец, адмирал Грейг, пошел в атаку на вице-адмирала и принудил его сдаться. Этот шведский адмирал, сражавшийся так храбро, был Вахтмейстер159; он имел свой флаг на “Принце Густаве”, 74-х пушечном корабле.

194

Вскоре адмирал Грейг заметил, что данный им сигнал к атаке на английский манер был приведен в исполнение по-русски, т. е. не одновременно. Большинство кораблей атаковали весьма слабо, а три или четыре держались так далеко от неприятеля, что совсем не принимали участия в битве. К довершению огорчения, когда неприятель стал вечером удаляться, Грейг заметил, что взамен “Принца Густава” он уводил наш 74-х пушечный корабль, которым командовал капитан Берг160: будучи разбит, он попал в неприятельскую линию и его взяли в плен. До этой минуты адмирал считал себя победителем: неприятель уступил ему поле сражения и, кроме того, вице-адмиральский корабль. От этого несчастного случая он пришел в отчаяние. Но неприятель слишком далеко ушел, и время было чересчур позднее, чтобы можно было попытаться отнять у него добычу. В своем донесении Императрице Грейг не скрыл ничего. Он сделал верное описание битвы, упомянул об обмене двух кораблей, жаловался на трусость трех капитанов, о которых мы говорили выше, и сейчас же приказал их разжаловать и предать военному суду.

Мы считаем необходимым привести этот рапорт в подлиннике, так как он представляет собой интересный в высшей степени исторический документ и дает более подробное понятие о Гогландском сражении.

“При сем всеподданнейше полагаю, — писал адмирал Грейг, — пред стопами вашего Императорского Величества выписку из моего журнала от часа приближения флота вашего Императорского Величества к неприятельскому до окончания сражения и до времени, закрывшего от нас неприятельского флота при своих берегах. Хотя сие сражение довольно было пылко и большая часть офицеров оказала всякое мужество и храбрость, но по сей выписке ваше Императорское Величество усмотреть изволите, некоторые командиры слабо исполняли свою должность и неоднократно сигналом подтверждено им было до начала сражения. Командующему кораблем “Дерись”, капитану Коковцову161, я уже отказал от должности и команду оного корабля отдал капитан-лейтенанту Ломену162, не только для того, что, не дошед на пушечный выстрел до неприятеля, самовольно поворотил прочь от оного и никогда не вступал в бой, утратя порох и ядра напрасно, а паче при окончании сражения подошед так близко корабль “Владислав”, который много уже поврежден был и чрез рупор требовал от него помощи, но с его стороны никакой помощи, ни защиты не сделано, которую он совершенно в состоянии был сделать, не получивши еще ни малейшего вреда от неприятеля. Командующие

195

кораблями “Виктор” Обольянинов163 и “Иоанн Богослов” Вальронд164, равным образом самовольно поворотили на другой галсIII, и оставя свои места в линии де-баталии, пошли прочь от неприятеля. Я намерен их сменить обоих. <...>

Панорама Ревеля с Екатерининским дворцом

Панорама Ревеля с Екатерининским дворцом

При сем я должен отдать справедливость командующему авангардией контр-адмиралу КозляниновуIV за храбрый его поступок в сем сражении и всем командующим кораблями в его эскадре капитанам: Макарову, Эльфинстону, Денисову165 и Борисову, кроме командующего кораблем “Иоанн Богослов”. Контр-адмирала Спиридова де-баталии все капитаны оказали всякую храбрость и именно: Одинцов166, Берг, Муловский167, Денисов, Тревенен, Карцов и Брейер168, сражались от начала до окончания боя, но по причине маловетрия не всякому удалось иметь равное участие в сражении. В ариергардии же под командой контр-адмирала фон-Дезина сражение начато прежде, нежели сия дивизия могла довольно близко подойти к неприятелю; при том два задние корабля вскорости поворотили прочь от неприятеля. <...>

Я еще всенижайше вашему Императорскому Величеству должен объявить мое удовольствие об отменной храбрости, проворстве и неустрашимости офицеров, а особливо нижних чинов служителей, между которыми хотя большая половина рекрут, но отправляли свою должность у пушек сверх всех моих чаяний, и чем долее сражение продолжалось, тем проворнее заряжали и палили из пушек, так что при окончании сражения пальба производилась скорее и лучше, нежели

196

при самом начале. И я должен отдать справедливость цейхмейстеру Леману169, который беспрестанно старался их в такое краткое время обучать и привести рекрут в сей порядок. Он же на моем корабле во все время действия находился по всем декам, а особливо в нижнем, и оказал такую храбрость и порядок, какого только и желать надобно.

ВЫПИСКА ИЗ ЖУРНАЛА.

5 июля в 8½ ч. пополудни. Проходя по южную сторону Гогланда со флотом, сигнал сделан был фрегатам: “Надежде Благополучия”, “Брячеславу” и “Мстиславу” идти к месту вперед флота. 6 июля 2 ч. пополудни. Сигнал сделан с фрегата “Брячеслав”, что желает говорить с адмиралом, и тогда же привел к адмиральскому кораблю судно “Слон”, груженное пушками и идущее из Кронштадта в Ревель. Командующий лейтенант Сологуб170 объявил, что слышал чрез прусское купеческое судно, что шведский флот находится в близости к весту, состоящий из 26 судов. В 6 часов — идущий пред флотом фрегат “Надежда Благополучия” сигналом дал знать, что видать между N и W — 13 иностранных судов. Вскорости опять оповестил, что видимые суда — неприятельские. В 7½ часов сделан от адмирала сигнал, чтобы весь флот готовился к бою. В 8 часов сделан от адмирала сигнал построиться всему флоту в линию де-баталии и идти фронтом, ариергард на левую сторону, а авангард на правую. В 10 часов — по маловетрию линию де-баталии фронтом весьма медлительно было исполнять. Сделан сигнал построить линию на правый галс. Ветер несколько прибавился. Когда флот пошел в линию от адмирала велено всем спуститься. В 11½ часов дан сигнал служителям обедать, но с поспешностью. В исходе 12 часа увидел адмирал шведский флот, 24 судна, сделан сигнал всему флоту прибавить парусов для догнания неприятеля. В 1-м часу — ветер легкий, небо ясно, но по горизонту небольшая мрачность. Флот расположен в линию де-баталии, фронт в 17-ти линейных кораблях, а фрегаты и мелкие суда за линию к осту. Флот шведский построен в линию де-баталии левым галсом, идущим к зюйд-весту. В 1 час дня — дан сигнал всему флоту сомкнуть линию. В исходе 2-го часа — дан сигнал, что корабли “Виктор” и “Ярослав” слабо исполняют приказание. В начале 3-го часа — дважды даны сигналы прибавить парусов. В 2½ часа — шведский флот вдруг весь поворотил на правый галс к норд-осту. В 3 часа дан сигнал фрегату “Надежда Благополучия”, который шел впереди флота, чтобы шел позади линии. В начале 4-го часа — дан сигнал ариергардии прибавить парусов, который вскоре и исполнен. В 3½ часа

197

адмирал приказал всем спуститься на неприятельскую линию, каждому на противный себе корабль, а сам спускался на шведский корабль генерал-адмиральский. В 4 часа — шведский флот поворотил вдруг на левый галс и по сему случаю сделан сигнал по первому пушечному выстрелу приготовиться всему флоту вдруг поворотить овер-штагV, а по второму — поворотить на левый галс. В 4½ часа — один сигнал авангардии, а потом всему флоту спуститься на неприятельскую линию. В 4¾ часа — сигнал ариергардии, что слабо исполняют некоторые корабли, и им подтверждается. Тогда же весь флот спустился на неприятельскую линию, но несколько кораблей авангардии оказались в ариергардии. Будучи в такой близости от неприятеля не позволило время подтвердить им сигналом, потому что уже привязан был сигнал — вступить в бой. В 5 часов авангард подошел близко к неприятелю и последний начал пальбу; с нашей стороны начали также вдруг стрелять, не ожидая от адмирала сигнала для начатия боя, и сражение сделалось генеральное. Наша кордебаталияVI, а особливо ариергардия не дошла на довольно близкое расстояние, сколько адмирал намерен был подойти и чрез то наша линия пришла бы в расстройство. Корабль “Иоанн Богослов” чрез полчаса, поворачивая на правый галс, упал между обеих линий и, пересекая линию нашу, шел на ветер к осту. В 6½ часов — шведский генерал-адмирал и их линия стали от нас спускаться, а тогда и мы за ними спустились, но они, сомкнувши линию, закрывали генерал-адмиральский корабль и исправили опять линию. Мы уже привели наши корабли к ветру и продолжали сражение. Около 7½ часов — шведский флот опять спустился от нас под ветер, а мы за ним последовали. В начале 9-го-часа — шведский вице-адмиральский корабль приблизился к кораблю “Ростиславу”, началось между ними сражение. Продолжалось оно около часа; потом шведский вице-адмирал спустил свой кормовой флаг и с корабля “Ростислав” больше по нем пальбы не производили, а обратили пальбу на другой корабль шведский. Тогда послан с корабля “Ростислав” офицер завладеть вице-адмиральским кораблем, а после сего сражение продолжалось еще до одиннадцатого часа. В 10-м часу — сигнал сделан прекратить пальбу по причине ночной темноты, густоты дыма и отдаленности неприятельских кораблей. Тогда пальба прекратилась с обеих сторон. В 9½ часов привезен на адмиральский корабль граф Вахтмейстер и представил свой флаг и шпагу. Шпага была ему возвращена адмиралом, по причине, что храбро защищался с своим кораблем. Он о себе объявил, что генерал эд-де-кан шведского корабля и командует авангардией в

198

шведском флоте под вице-адмиральским флагом и что стеньговыйVII свой флаг не спустил, пока наша шлюпка к кораблю его не пришла, потому что гвоздями прибит был. В начале 12-го часа пришла шлюпка от корабля “Владислав” и на оной унтер-офицер объявил, что корабль в великой опасности и что командующий корабля “Владислав” приказал доложить адмиралу, что перебито много людей и весь такелаж, и паруса, так что не мог держаться против жестокой пальбы неприятеля в линии и более потому, что руля корабль не слушал и не может отойти от неприятеля. Тогда адмиральский корабль немедленно спустился для спасения своего корабля и сделал сигнал, чтобы весь флот гнался за неприятельскими кораблями, но за ночной темнотой сигнала не было видно и для того послана шлюпка по разным кораблям, в близости находившимся. С некоторых кораблей отозвались, что мачты, реиVIII и оснастка перебиты и не в состоянии гнаться, пока такелаж не поправлен. Корабли ариергардии, которые меньше повреждены в сражении, были в такой отдаленности, что нельзя было шлюпку к ним послать. Итак, адмирал нашел невозможным спасти сей корабль из неприятельских рук, которые уже оный имели в своем завладении. Во всю ночь служители заняты были исправлением перебитого такелажа и привязыванием новых парусов. 7 числа в 6-м часу по утру: ветер свежее и неприятель, поставя все паруса, сколько мог, спустился между Финляндским островом по северную сторону мели, называемой Калбо-де-Грунд, и держал свой курс к Свеаборгу. Около полудня закрылся от нашего флота”.

Это донесение адмирал Грейг послал в Петербург со своим адъютантом КутузовымIX, которого и пожаловали за хорошие известия чином полковника. 9-го числа вечером он прибыл по назначению. Императрица была немного нездорова и в высшей степени обрадовалась победе. Она сама говорила, что теперь с ее души свалился камень, и можно свободно вздохнутьX. 11 июля, в Зимнем дворце служили благодарственный молебен. На вопрос, не желает ли она принять пленного вице-адмирала Вахтмейстера, Екатерина приказала совсем не ввозить его в Петербург, а чрез Царское Село отправить в МосквуXI.

Императрица, довольная успокоительным результатом этого сражения, выразила адмиралу Грейгу свою благодарность посылкой ордена св. Андрея Первозванного, важнейшего в России, но Грейг был настолько огорчен неудачным исходом битвы, что великодушие императрицы показалось ему обидным, хотя он чувствовал всю ее доброту, и потому не хотел надеть орден, пока, по его мнению, не заслужил

199

его болееXII. Результаты боя в то время могли быть оценены им и всеми не иначе, как по числу трофей. Шведам удалось за это время словить несколько русских транспортных и торговых судов, так что число их призов превышало наше, затем самый бой в одинаковой степени разрушил флоты, наконец, обмен 74-х пушечными кораблями завершил сражение. Влияние Гогландского сражения на кампанию 1788 года не могло проявиться тотчас и, следовательно, не трудно понять, в каком состоянии должен был находиться адмирал Грейг, ожидавший лучших результатов и возмущенный действиями плохих капитановXIII.

Когда первое впечатление победы прошло, в Петербурге стали говорить, что, в сущности, шведы правы, выдавая это сражение за свою победу, и что обе стороны имеют одинаковое право на нее. Адмиралтейств-коллегия вторила этому мнениюXIV. Я не впаду в ошибку, если скажу, что только один мой отец остался при своем непреклонном мнении и от первой до последней минуты восторгался действиями Грейга. Целый месяц он был болен сильной простудой, но когда получил известие об одержанной Грейгом победе, то забыл о своем нездоровье и стал проситься в действующий флот, выражая готовность подчиниться, вопреки старшинству, столь достойно украшенному лаврами адмиралу. Он доказывал всем, что эта победа будет иметь такие последствия и выгоды, которых теперь никто и не предвидит и не ценит потому, что их не понимает. Иногда только он сожалел, что Грейг не заставил шведов начать атаку; по его мнению, результаты тогда были бы гораздо существеннее, так как наши капитаны не умеют атаковать на английский манер, неопытны в бою и недостаточно напрактиковались, а шведские командиры страдают теми же недостатками. Таким образом, последние имели выгоду, находясь в оборонительном положении, что следовало бы скорее приобрести в нашу пользу. Императрице донесли о восторге моего отца и желании его быть в рядах славного Грейга, но она, зная о неудовлетворительном состоянии здоровья адмирала Чичагова, требовала, чтобы он себя поберег. Таким образом, в ответ на просьбу его граф Безбородко писал 20 июля:

“На письмо ваше относительно поездки в Ревель Ее Императорское Величество отозваться изволила, чтобы ваше Превосходительство до совершенного выздоровления вашего и до будущего соизволения Ее Величества поддержались, и в свое время получите высочайшие наставления”.

Мы видели, что в первом же донесении адмирал Грейг указывал на отличившихся офицеров. Согласуясь с этим, императрица пожаловала:

200

Козлянинову — Георгиевский крест 3-й степени, пятерым командирам — Георгиевские кресты 4-й степени, цейхмейстеру Леману и командиру “Ростислав” Одинцову — золотые шпаги. Но при этом было обойдено несколько еще достойных подчиненных Грейга, и потому он писал графу Безбородко:

“Я имел счастье получить указ Ее Императорского Величества, где она всемилостивейше жалует награды тем, которые отличились в Гогландском сражении, и я с восторгом объявил им удовольствие монархини и ее благоволение к ним. Если смею еще упомянуть о двух капитанах, которые, действительно, заслуживают какого-нибудь особенного выражения благосклонности Ее Императорского Величества, то это капитаны Муловский и Денисов, которые положительно выказали храбрость во время всего дела, от начала до конца. Когда я дал после битвы последний сигнал гнать неприятеля, Муловский был единственный, который последовал за мной со своим кораблем, несмотря на то, что был в растерзанном виде. Было слишком темно, чтобы видеть сигналы, и когда прочие капитаны ответили посланному мной с приказанием офицеру, что их корабли не в состоянии продолжать погоню, Муловский велел мне сказать, что пока корабль держится на воде, он не отстанет от своего адмирала”XV.

Отрешение от должности офицеров, выказавших столько трусости, признанное военным судом, было конфирмовано императрицею: они были приговорены к лишению чинов и разжалованы в матросы на всю жизнь.

Интересна переписка адмирала Грейга с герцогом Зюдерманландским, по поводу претензии последнего, что русские в Гогландском сражении стреляли брандскугелями, которые считались снарядами бесчеловечными и запрещенными международным правом. 27 июля адмирал Грейг писал герцогу на английском языке:

“Ваше высочество! Полковник Христиерн уведомил меня, что Ваше Высочество сделали мне честь написать ко мне письмо (которое я еще не получил) о том, что некоторые из наших кораблей употребляли в последнее сражение брандскугели. Я пользуюсь сим случаем, чтобы уверить Ваше Королевское Высочество, что я имею наистрожайшее повеление, чтобы никакая зажигательная материя не была употреблена ни на каком корабле, находящемся под моим начальством против шведского флота...

Я не сомневаюсь, что такое же повеление дано от Вашего Королевского Высочества офицерам флота, под вашею командой, и для того принимаю смелость уведомить вас, что верхний парус бизань-мачтыXVI

201

на собственном моем корабле загорался три раза во время сражения и горящая материя, по счастью, была затушена. Зажженный брандскугель был также брошен на корабль контр-адмирала фон-Дезина, который прицепился к снастям железным крючком. Господин полковник Христиерн посылает его для показания Вашему Королевскому Высочеству. Адмирал фон-Дезин признается, что по утушении сего брандскугеля он приказал несколько брандскугелей же пустить во флот под командой Вашего Высочества находящийся, всего числом 15, которые я весьма рад, узнав, что не имели своего действия и я имею справедливые причины думать, что сии только 15 брандскугелей были с нашего флота брошены, потому что я не дозволил стрелять оными с моего собственного корабля, несмотря на то, что наши паруса загорались три раза.

Вашему Королевскому Высочеству известно, что флот, под моим начальством находящийся, был снабжен и вооружен против турок и как против оных нужна отчаянная служба, то можно извинить, что отчаянные орудия могли бы быть и употреблены, которые употреблять против какой-либо просвещенной нации никогда намерения не было. И для того, если Ваше Королевское Высочество изволите дать мне уверение, что вперед со шведского флота не будет употреблено никаких подобных сему истребительных орудий, то и я при сем ручаюсь моим честным словом, что ни одного такого не будет употреблено и с российского флота под моим начальством, ибо мое искреннее желание умягчить свирепость войны, насколько того род службы позволяет...

На другой день герцог Зюдерманландский ответил адмиралу Грейгу также английским письмом:

“Я получил письмо ваше от 27 июля и удивляюсь содержанию его. Будто бы горючие материи были кидаемы с какого-нибудь корабля, находящегося под моим начальством. Уверяю вас этим и по чести моей, что таких брандскугелей, какой вы мне прислали, не найдутся ни на одном из кораблей, имеющих шведский флаг, как вы то и могли приметить на “Принце Густаве”, взятом вами в последнем сражении, равно как и на двух фрегатах, взятых две недели тому назад. Почему я уверен, вы усмотрите, что горючие снаряды, найденные на корабле вашем и на корабле контр-адмирала фон-Дезина, пущены вами же по ошибке, приключившейся по причине дыма. Некоторые из моих кораблей были зажжены горючими ядрами, которые, по счастью, потухли. При сем я посылаю вам одно. Принимаю ваше честное слово, что впредь такие средства употреблены не будут против

202

нации, издревле известной великодушной в способах войны, и такое же уверение мое принять можете, что никогда не вознамеревался против вас действовать средствами, запрещенными не только человеколюбием и присутствием моим, но также еще не могущими находиться в Швеции, и ее запасах за последнее время”XVII.

Рассерженный тоном письма и его несправедливым содержанием, адмирал Грейг ответил герцогу 31 июля, но уже на французском языке:

“Я позволил себе обратиться к Вашему Королевскому Высочеству на английском языке в моем последнем письме, вследствие уверений полковника Христиерна, что этот язык вам хорошо известен; однако же, я желал бы некоторые выражения в ответе, который вы мне соизволили прислать, приписать непривычке его употребления. Позвольте, Ваше Высочество, вас уверить, что я никогда бы не посмел утверждать того, в чем могло быть малейшее сомнение в правде. На корабле “Принц-Густав” мы нашли патроны, наполненные горючими веществами в веленевых гильзах, о чем граф Вахтмейстер может засвидетельствовать Вашему Королевскому Высочеству. Нет никакого сомнения в том, что паруса моего корабля были зажжены этого рода веществом, выброшенным одним из шведских судов.

В моем письме я обратил внимание Вашего Королевского Высочества, что флот, которым я имею честь командовать, был назначен для действия против турок, где натура людей может служить оправданием употребления подобного оружия и где решительные люди, в виду бесчеловечного неприятеля, предпочитают лучше погибнуть, чем сдаться. Флот, состоящий под начальством Вашего Королевского Высочества, будучи вооружен исключительно для войны с русскими, не имел подобных причин, и я надеюсь, что все шведские офицеры, которые, благодаря превратности судьбы на войне, попали ко мне в плен, никогда не будут иметь малейшего повода к жалобе на мое обращение с ними. Впрочем, согласно уверениям, которые Ваше Королевское Высочество пожелали мне выразить, я надеюсь, что ни с той, ни с другой стороны не будут употреблены подобного рода пагубные средства, которых можно было бы опасаться”.

После Гогландского сражения адмирал Грейг был принужден отправить несколько поврежденных судов в Кронштадтский порт, что не помешало ему пуститься в погоню за неприятелем с теми, которые у него оставались, но шведы успели уже войти в Свеаборгский порт, неприступный по своему положению и укреплениям. Тогда адмирал должен был ограничиться крейсерством перед этим портом, с целью

203

следить за движением неприятеля и чтобы атаковать, если бы он вздумал выйтиXVIII. С остатком флота он отправился в Ревельский порт, ближайший к Свеаборгу, откуда он мог сообщаться сигналами с своими крейсерами и, в случае движения шведов, броситься за ними. Но последние, чтобы выйти и достичь Карлскронского порта, решили дождаться позднего времени года, когда русские крейсеры не могли более держаться в этом суженном и усыпанном камнями мореXIX.

Вскоре по приходе в Ревель, адмирал Грейг писал графу Безбородко:

“Я еще не знаю желаний Ее Императорского Величества относительно нашей экспедиции в Архипелаг. Должна ли она еще состояться после того, как время для благоприятных действий прошло в Балтийском море, или найдут неосторожным отправить такую большую часть морских сил империи в отдаленное море, пока шведский флот несколько не уменьшится. Двенадцать линейных кораблей, в том числе три стопушечных, находящиеся уже в Копенгагене, пять кораблей, идущих из Архангельска, и еще четырех, обшитых медью, из тех, которые я имею здесь, будет достаточно для Архипелага. И ранее будущей весны можно иметь флот в Кронштадте, состоящий из четырех стопушечных кораблей (один я строю теперь и три, которые готовы к спуску в море) и 12 или 14 других судов 74- и 66-типушечных, которых будет достаточно, чтобы держать в страхе шведский флот. В случае экспедиция в Архипелаг будет отменена, необходимо позаботиться о транспортных судах до конца осени. Они должны быть препровождены сюда до начала зимы и не обременять нас более того срока, какой мы обязаны будем их держать, согласно контракту, т. е. верных шести месяцев. Мы можем, между прочим, употребить их в дело, пока они находятся на нашем жалованье. Восемь или десять из них могли бы отправиться в Копенгаген, чтобы перевезти провиант, сложенный там для Архипелагской экспедиции, если последняя не состоится. Самые большие суда можно употребить с громадной пользой против шведов на это время навигации, сажая на них солдат с плоскодонными лодками для производства десантов на финляндских берегах, в тылу шведской армии, для захвата складов и провиантских обозов. Я упоминаю об этом, как о своих идеях, направленных к приобретению выгоды для нас против нового неприятеля, которого надо стараться извести по возможности до конца навигации. Если Господь будет покровительствовать флоту Ее Величества, вверенному моей команде, и нам удастся уничтожить немного их силы на море, тогда их предприятия на суше не будут важны”.

204

Вообще адмирал Грейг советовал пользоваться моментом, пока шведский флот бездействует и чинится в Свеаборге, а среди народа идет ропот на короля, и наступать решительнее с суши. Для облегчения этого он предлагал дать ему десант, с которым бы он мог овладеть Свеаборгом и т. д. Все эти энергичные планы, которые казались разумными, были в то время неисполнимы и Грейгу не дали войск. Густав III отличался не меньшею энергией и, потеряв надежду разбить русский линейный флот, он быстро собрал до 40 тысяч войска на нашей сухопутной границе в Финляндии и двинул вперед свою громадную шхерную флотилию. В армии графа Мусин-Пушкина далеко не было того количества войск, а шхерной флотилии у нас не существовало, потому что нельзя было считать нескольких лодок капитана Слизова171, о котором мы еще скажем впоследствии, за флотилию. Ничтожность сил Слизова была такова, что при виде многочисленного неприятеля ему пришлось быстро удалиться. Между тем, Густав III окружил наши пограничные крепости, высадил десант в тылу Фридрихсгама и готовился овладеть крепостью. В это время Грейг просил себе тоже присылки войска для овладения Свеаборгом. Ничего нет удивительного, что ему отказали, объявив, что этот план возможно будет выполнить не ранее зимы, когда сухопутные силы наши увеличатся.

Действительно, положение короля в то время было затруднительное. Внутренние неурядицы заставили его прекратить осаду наших крепостей, но если бы мы двинулись вперед, чего он от души желал, то картина изменилась бы совершенно. Императрица хорошо понимала, что дела Густава III примут благоприятный для него оборот с той минуты, как только шведы убедятся, что русские намерены завладеть Финляндией, а если она ограничится оборонительными действиями, то народ весь свой гнев обратит на короля. Это ослабляло его предприятия и могло даже кончиться революцией и сменой короля. Вот почему Императрица не настаивала на решительных действиях наших войск в Финляндии и желала лишь одерживать победы на море, которые бы привели к уничтожению шведского флота. Столь разумная политика не была понята в то время, и общий голос был за осуждение действий начальников, которым давали прозвища медлителей и неспособных. Энергичный Грейг мечтал даже о завладении Карлскроной зимой, что было, конечно, столь же неисполнимо, как и летом. Однажды он убеждал, своих командиров в возможности вести атаку у Поркалауда парусными кораблями, но это было принято за фантазию и желание одержать еще победу, чтобы несколько загладить

205

впечатление неудачных действий в последнем сражении, что, видимо, его мучило и повергало в отчаяние. В самом деле, какие были данные для такого предприятия? Эти узкие проходы в шхерах представляли для нас прекрасные ловушки, где наверное все бы погибли. Ни карт, ни промеров, ни сведений о них не имелось. На островах шведы построили укрепления и поставили пушки. Командиры судов еле умели справляться в открытом море и вне выстрелов неприятеляXX.

Но вернемся к действительности. Балтийское море было свободно от неприятеля, и адмирал Грейг поэтому послал четыре линейных корабля для усиления Копенгагенской эскадры, три другие корабля, построенные в Архангельске, также к ней присоединились. Таким образом она оказалась состоящею из десяти линейных кораблей, четырех фрегатов и других судов. Начальник ее контр-адмирал фон-Дезин, не только бездействовал, но принес и много вреда самому себе. Так, ему было приказано стараться при помощи датчан разорить важный шведский порт ГотеборгXXI и нанести вообще вред шведской торговле. У шведов было для защиты Готеборга всего три фрегата. Но контр-адмирал фон-Дезин медлил и только требовал помощи от Дании. Когда же он совсем рассорился с нею, то решил отправить 140 человек десанта для разорения местечка Ро, близ Ланскроны, которое солдаты сожгли и разграбили. Жители, устрашенные таким набегом, стали защищаться и многие пали жертвами глупости русского начальника. Это еще более возбудило датчан против фон-Дезина, и они потребовали его смены. Но до тех пор, пока жалобы на него дошли в Петербург, он успел еще прославить себя неудачными поступками. В конце июля, двинувшись со всей эскадрой для поиска за шведскими фрегатами, защищавшими Готеборг, он вздумал заодно взять с собой транспортные суда “Кильдюин” и “Соломбалу”, направлявшиеся в Архангельск, и таким образом прикрыть их. У Скагена фон-Дезин остановился и осведомившись, что, по слухам, неприятельские фрегаты находятся в другой стороне, отпустил их далее одних. Через несколько дней транспорты эти наткнулись на шведские фрегаты. “Кильдюин” попал в плен, а “Соломбала” успела уйти и присоединился к своей эскадре. Добыча для шведов была значительная: 100 пушек и множество снарядов. Затем фон-Дезин был вытребован в Копенгаген, куда в конце августа месяца прибыла архангельская эскадра контр-адмирала ПовалишинаXXII. Сколько фон-Дезину ни предписывали употребить все зависящие меры к тому, чтобы не пропустить шведский флот в Карлскрону, он предпочел вернуться из крейсерства в Копенгаген и сидеть там, сложа руки. Пока шли переговоры

206

с датскими властями, где ему зимовать, погода ухудшилась, лед тронулся и затем фон-Дезин, вопреки инструкции, остался в Копенгагене. При постановке кораблей в порт, трое из них сели на мель, а один фрегат замерз во льду в море. С другими было также немало приключений. Разыгравшаяся буря таскала их вместе со льдом от датского к шведскому берегу и обратно, причем несколько из них были посажены на камни. Разбросанная эта эскадра, наконец, вся очутилась вне порта замерзшею. Шведы воспользовались этим обстоятельством, чтобы попытаться сжечь корабли. К счастью, им не удалось, так как проект был открыт и удар отстранен. Контр-адмирал фон-Дезин был отозван и заменен вице-адмиралом Козляниновым.

В конце кампании адмирал Грейг заболел желчной горячкой и находился в отчаянном положенииXXIII. Его нельзя было свезти на землю, и он умер на своем корабле. Говорили, что во время болезни он часто жаловался на капитанов, так плохо помогавших ему в сражении, и очень возможно, что это огорчение настолько ухудшило его болезнь, что сделало ее смертельной.

17 октября 1788 г. граф Чернышев получил о смерти Грейга уведомление от командира Ревельского порта, генерала Воронова. Последний писал:

“Сего октября 15-го дня, пополудни в 8 часов, его высокопревосходительство господин адмирал и всех российских орденов кавалер Самуил Карлович Грейг, к великому нашему сожалению, волею Божией преставился на корабле “Ростислав”, стоящем в Ревельской гавани. Прошу ваше превосходительство прикажите прислать скорое ваше повеление, что с ним делать; мы здесь все не можем решиться”.

Это известие как громом поразило всех, и Императрица казалась очень огорченнойXXIV. Приказано было хоронить его в Ревеле и со всевозможной пышностью, не жалея расходов. Вследствие этого, отвели в Ревеле казенный дом, который и устроили для приехавшей туда семьи адмирала Грейга и покойного. Десять дней тело находилось на корабле, а затем 25 октября положили его в гроб и перевезли в дом. 31-го числа происходили торжественные похороны. Мой отец ездил нарочно в Ревель проститься с ним и рассказывал, что зала, где лежал знаменитый адмирал, была вся обита черным сукном, серебряными галунами и белым флером. Гроб стоял на высоком катафалке, под черным балдахином, и в ногах помещалась серебряная большая чаша, вроде куба, покрытая черным, обвитая лавровым венком и с надписью серебряными буквами: “родился

207

30 ноября 1735 году, преставился 15 октября 1788 года”. В головах стоял герб. Одетый в парадный адмиральский мундир, он имел на голове лавровый венок. Гроб был черный бархатный с серебряными галунами; к крышке прибили шпагу, шарф и шляпу. По обеим сторонам балдахина стояли табуреты с белыми атласными подушками, обшитыми золотой бахромой и кистями. На них лежали адмиральская булава и пять орденов. Георгиевский крест был значительно погнут. Тот самый, в который попала пуля в одной из битв в Архипелаге. Три его флага стояли у стены, прислоненные в головах. В траурном зале дежурили штаб- и обер-офицеры и часовые, которые также от ворот до входа в дом располагались попарно. В день погребения, когда в зале собрались все знатные особы, барон фон-дер-Пален вышел вперед и сказал речь, посвященную заслугам и добродетелям покойного адмирала. Во время шествия из дома в церковь ежеминутно раздавались выстрелы из крепости и с кораблей эскадры. По обеим сторонам дороги стояли войска, которыми командовал генерал-лейтенант фон-Кохиус, ревельский обер-комендант. Начинали шествие рыцари “Черноголовые”172 со штандартом и музыкой, под предводительством ротмистра Иллиха, за ним следовала рота со знаменем лейб-гренадерского полка, городская школа с их учителями, наконец, православное и лютеранское духовенство в черных плащах. Затем следовал герольд, известный сподвижник Грейга, цейхмейстер генерал-майор Леман с жезлом, имея по бокам двух маршалов. Шесть подушек с булавой и орденами несли 18 штаб-офицеров, три флага — трое морских офицеров. За флагами несли серебряную чашу, и вслед за нею ехала печальная колесница, запряженная шестью лошадьми. Подле лошадей, которых вели бомбардиры, шел лакей покойного адмирала в черном платье и 12 флотских капитанов. За колесницей шел губернатор, генерал-майор Врангель173, мой отец и весь генералитет, городские власти, дворянство, мещане, два маршала с жезлами и рота павловского батальона. Все офицеры, участвовавшие в процессии, получили на память золотые кольца с именем покойного и годом смерти. При колокольном звоне и пальбе погребли адмирала Грейга в ревельской лютеранской церкви174, после трогательной проповеди обер-пастора Люкера.

Смерть адмирала Грейга произвела тяжелое впечатление в Петербурге, и боялись, что шведы, узнав о кончине главнокомандующего, предпримут снова наступление, потому малейший звук, похожий на стрельбу, причинял беспокойстваXXV.

208

5 ноября 1788 г. Ревельская гавань покрылась льдом и тогда шведский флот перешел из Свеаборга в Карлскрону (9 ноября).

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Когда король уезжал из Стокгольма, он обещал дамам дать завтрак в Петербурге. (См. Дневник Храповицкого, стр. 101, 2 июля). Далее на стр. 108 говорится: “Король хотел сделать десант на Красной Горке, выжечь Кронштадт, идти в Петербург и опрокинуть статую Петра I”.

II  Макаров, Михаил Кондратьевич (?—19 сентября 1813 г.), участвовал в поражении турецкого флота у острова Хиоса и при Чесме. В 1783 г. переведен в Черноморский флот. В шведские войны 1788 и 1789 годов командовал кораблем “Всеслав”, участвовал в сражениях при Гогланде и Эланде, награжден Георгием 4-й степени. Командовал эскадрами, посланными в Англию для совместного действия против голландцев в 1797 и 1799 годах. В 1801 году пожалован в адмиралы, в следующем году назначен членом Адмиралтейств-коллегии и Комитета для образования флота, а в 1810 г. присутствующим в военном департаменте Государственного Совета.

Карцов, Петр Кондратьевич (1750—1839 г.), русского флота адмирал, сенатор, член Государственного Совета, с 1802 г. был директором Морского кадетского корпуса в течении 22 лет. Участвовал в истреблении турецкого флота при Чесме.

III  Галс — снасть, устанавливающая нижние и косые паруса по ветру. От него происходит направление пути судна, относительно ветра (правый и левый галс). (Галс — курс судна относительно ветра. Если ветер дует в левый борт, говорят, что судно идет левым галсом, в правый — правым галсом. Повернуть на другой галс — повернуть судно, чтобы ветер дул в другой борт. Прим. ред.)

IV  Козлянинов, Тимофей Гаврилович, в 1756 году поступил кадетом в Морской корпус; 22 мая 1756 года произведен в мичмана, чрез два года послан в Англию для изучения морской практики; в 1763—64 гг. плавал из Англии в Восточную Индию и в Америку; в 1765 г. возвратился в Россию; на корабле “Святослав” участвовал в сражениях Наполи-ди-Романи и при Чесме; в 1784 г. произведен в контр-адмиралы; в 1788 г. в Гогландском сражении командовал авангардом, награжден св. Георгием 3-го класса; в 1798 г. скончался главным командиром Архангельского порта.

209

V  Штаг — самые толстые веревки стоячего такелажа, держащие мачты спереди. Штаги получают название от мачт и стенег, которые они держат так, напр., грот — штаг и т. д. (Овер-штаг — поворот судна на другой галс. Прим. ред.).

VI  Кордебаталия — флот, построенный в одну линию; разделяют на три части: авангард, ариергард и среднюю из них называют кордебаталией (ныне центр). Когда флот строится в три колонны, то кордебаталия помещается в середине (средняя колонна). — Л. Ч.

VII  Стеньги — суть деревья, служащие продолжением мачт в верху. На кораблях бывают три стеньги: передняя — фор-стеньга на фок-мачте, средняя или грот-стеньга на грот-мачте и задняя или крюйс-стеньга на бизань-мачте.

     VIII  Реи — деревья, к которым привязывают паруса.

       IX  Вероятно, Логин Иванович, сын известного Ивана Логиновича Голенищева — Кутузова, адмирала и президента Адмиралтейств — коллегии (1729—1802). Логин Иванович был впоследствии председателем Морского ученого комитета.

X  Почти то же самое упоминается у Храповицкого (стр. 105, 11 июля): “Проснувшись, сказывали, “qu’on n’a plus de barre sur la poitrine”.

       XI  Граф Вахтмейстер писал к королю и приложил аттестат, данный ему Грейгом в том, что не мог его корабль долее защищаться (См. Дневник Храповицкого, стр. 109). Императрица писала Потемкину (“Русск. Старина” 1876 г., т. XVI, стр. 576): “Петербург в эту минуту имеет вид укрепленного города, и я сама как бы в главной квартире; в день баталии морской 6-го июля дух пороха здесь в городе слышен был; таким образом, мой друг, я тоже нюхала порох”.

      XII  Гарновский в записках говорит (“Русская Старина”, 1876 г., т. XVI, стр. 29): “Грейг не возложил на себя андреевской ленты и писал, что до тех пор не возложит, пока не сделается победителем шведов”.

     XIII  Храповицкий говорит в дневнике (стр. 109), что Грейг опасался, чтобы шведы не сделали десанта при Ревеле.

XIV  Сама Императрица писала кн. Потемкину (“Русская Старина”, 1876 г., т. XVI, стр. 574): “Сие дело, хотя по себе нерешительно, но следствия для шведов может иметь худые, буде Бог нам поможет”. То же мнение встречается в записках Гарновского (“Русская Старина”, 1876 г., т. XVI, стр. 25): “не входя в разбирательство флагов, взяв корабль и потеряв таковой же, помянутое сражение можно почитать за равное с обеих сторон, если бы пред сим шведы не отняли у нас двух крейсировавших фрегатов и несколько галиотов, плывших из Риги в Выборг за казенным хлебом.”

210

XV  Вследствие этого письма капитанам Муловскому и Денисову пожалованы были ордена св. Георгия 4-го класса (см. Дневник Храповицкого, стр. 116).

XVI  На трехмачтовом корабле третья задняя мачта называется бизань-мачтой.

XVII  Перевод этих двух писем с английского сделан в 1788 году.

XVIII  Храповицкий пишет в дневнике (стр. 123): “Грейг крейсирует в виду Ревеля и ждет неприятеля; ему при Свеабурге герцог Зюдерманландский предлагал свежую провизию, он отказал. Хорошо сделал. Они в состоянии окормить”.

XIX  Так как никаким способом нельзя было шведский флот выманить из Свеаборгского порта, то С. Р. Воронцов предлагал брату своему следующее. 5 сентября 1788 г. он писал (Архив князя Воронцова, кн. 9, стр. 140): “Кажется, шведский флот не выйдет более. Следовало бы адмиралу Грейгу распространить по всей Финляндии публикации, в которых он предлагал бы 10.000 рублей вознаграждения тому, кто ему укажет дыру, где прячется бедный шведский флот, который не смеет более появиться перед русским. Шведский король, из стыда или на зло, может быть прикажет выйти своему флоту”.

XX  Энергичные действия и смелые планы Грейга приходились по вкусу петербургским сановникам, которые не на шутку боялись появления шведов на улицах столицы. Эти проекты придавали им смелости; но, отдавая Грейгу полную справедливость и хвалу, нельзя не назвать некоторые его планы фантастическими. Все, что он ни творил, считалось почему-то не подлежащим аппеляциям. Такое убеждение видно и из письма гр. Безбородко к С. Р. Воронцову (Архив князя Воронцова, кн. 13, стр. 154): “Адмирал Грейг думает справедливо, что во что ни станет, надобно стараться истребить мореходство и порты шведские, не считал без того надолго прочным никакое иное распоряжение. Он прямо большой военачальник и ежели бы мы здесь имели такого на сухом пути, и думать было бы не о чем. Тревенен, которою вы нам достали, человек отличный и который из себя обещает знаменитою адмирала. Мы с Грейгом условились при первом случае стараться повесть его чином далее...”.

XXI  Готеборг находится в Каттегате.

XXII  Повалишин, Иларион Афанасьевич (1739—1799), участвовал в боях под Кольбергом (1760 г.), близ Красной Горки (1790 г.), в Выборгском заливе (1790 г.) был награжден Георгием 2-й степени, шпагой с алмазами, 600-ми душ крестьян и Анной 1-й степени.

XXIII  Выйдя в море, он занемог 23 сентября и с 28 впал в беспамятство. Императрица приказала доктору Роджерсону175 ехать лечить Грейга и корабль “Ростислав” ввести в Ревельский порт, для спокойствия больного

211

(см. Дневник Храповицкого, стр. 166—167). 15 октября Императрица получила известие, что положение Грейга безнадежно и Храповицкий говорит: “не могли удержать слез, прочитав, что Грейг опасен, назначала похоронить в Ревеле с подобающей честью” (стр. 173).

XXIV  “Это большая потеря; это государственная потеря!” сказала Императрица (см. Дневник Храповицкого, стр. 175). Далее говорится (стр. 185): “приказано, чтобы Гваренги176 сделал рисунок для мавзолея адмиралу Грейгу”.

XXV  В подтверждение этого можем привести письмо генерала Воронова к гр. Чернышеву от 8 ноября (“Морской Архив”): “на повеление нашего сиятельства от 3 ноября, в котором изволили предписать, чтобы выправиться какая была стрельба 26 октября слышна в петербургской брантвахте и на маяках, сколько я не старался, однако, узнать обстоятельно не мог, но только получил сведения от прибывшего из крейсерства на фрегате “Слава” командира оного капитан-лейтенанта Шешукова, что оный стоял между Наргина и Вольфа (островами), однако, он пальбы никакой не слыхал, а после того ходил осматривать стоящий шведский флот в Гельсингфорсе и видел оный в таком же положении, как и прежде был”.

Граф Безбородко был заражен также манией на иностранцев, и братья Воронцовы имели на него влияние. Достигнув сами высших должностей, они смотрели на своих соотечественников взглядом, не приносящим им чести, так, напр., это видно из письма гр. Безбородко к С. Р. Воронцову (Архив князя Воронцова, кн. 13, стр. 156): “Без сомнения к вам скоро дошла ведомость о смерти адмирала Грейга. Сей почтенный муж сделался жертвой своего усердия к государыне и империи. Нельзя не чувствовать потери, столь важной для государства. Память свою он оставил для нас в планах, им деланных на будущую кампанию; но надобно, чтобы он сам был в исполнение их, ибо, куда ни глянешь, кроме вертопрашества, невежества, лени и оплошности, не увидишь, и Бог знает, чем наши огромные вооружения кончатся. Тревенен пожалован полковничья чина капитаном и вы о нем справедливо предвещены, но надобно время”.

При изучении писем гр. Безбородко и его придворной деятельности, приходим к убеждению, что он по временам подделывался под тон Воронцовых, а во дни размолвок с ними говорил обратно.

212

ГЛАВА XII

Приготовления к шведской кампании 1789 г. Политика Англии, Пруссии и Швеции. — Состояние русского флота. — Современная стратегия. — Английские адмиралы и принц Нассау-Зиген. — Вице- адмирал Круз. — Выбор главнокомандующего. — Граф И. Г. Чернышев. — Ревель и состояние порта. — Контр-адмирал Козлянинов. — Свидание Императрицы с В. Я. Чичаговым. — Инструкции и рескрипты. — Военный совет. — Дневные записки адмирала Чичагова.

1788 год окончился для России более удачно, чем могли предполагать. Несмотря на старания европейских держав усложнить восточный вопрос и парализовать действия русского флота, собиравшегося появиться снова в Архипелаге, кн. Потемкин одержал блистательные победы над турками, а адмирал Грейг разбил шведский флот и тем разрушил все планы короля Густава III. События, охватившие Францию, помешали ей участвовать в делах Востока. Австрия намеревалась с весны более энергично помогать России в войне с Портой, следовательно, оставались только две державы — Пруссия и Англия, которые могли приложить старания, чтобы вредить интересам России. К услугам этих двух государств были, по-прежнему, Польша и Швеция. Чтобы избежать войны с Польшею или, лучше сказать, отсрочить ее, Императрица согласилась временно уступить настояниям польского правительства по некоторым придирчивым требованиям и обещала вознаградить ее насчет Турции. Этим она вполне привлекла поляков на свою сторону. Так как Пруссии не удавалось поссорить Польшу с Россией, то она напрягла все усилия, чтобы уговорить Турцию и Швецию продолжать борьбу до последней крайностиI.

В течение зимы 1789 года наше политическое положение несколько изменилось. Дерзкие заявления прусского короля вселили уверенность, что не обойдется без войны с ним. Англия распустила слух, что намерена послать свой флот в Балтийское море, и может быть Голландия присоединится к ней. Вследствие чего Дания, которой угрожала также Пруссия отнятием Голштинии, склонялась отрешиться от союза с Россией. Шведский король, ободряемый Пруссией и Англией,

213

действовал решительнее: ему удалось побороть революцию177 и привлечь на свою сторону все сословия, за исключением дворян, главных представителей которых он арестовал, дабы, при закрытии сейма, провозгласить себя самодержавнымII. Эти обстоятельства сильно влияли на общественное настроение в Петербурге и большинство настаивало на заключении мира со шведами. Замечалась какая-то боязнь к продолжению войныIII. Но переговоры ни к чему не привели, так как Густав III боролся с внутренней неурядицей не для того, чтобы затем спокойно жить в Стокгольме. Тогда Императрица решилась воспользоваться зимним и весенним временем для усиленной подготовки к следующей кампании. Масса народа была призвана к работе в Петербурге и в Кронштадте, но ими руководили лица, не имевшие достаточно хороших познаний в технике кораблестроения. Кроме кораблей, присланных в Кронштадт для исправления после Гогландского сражения и вновь построенных, заготовлялось до 14-ти старых линейных, совершенно ветхих и негодных. Все это количество приходилось чинить в доках, которых недоставало для них, а потому исправления делались кое-как, с помощью замазывания щелей и заколачивания дыр досками. Вооружить совершенно заново, снабдить всем необходимым, набрать для них матросов и офицеров, при полнейшем недостатке в пушках, снарядах и людях, несколько приученных к морю, было мыслимо только в воображении Адмиралтейств-коллегии и на бумаге. До 27-ми судов почти того же достоинства находилось у нас в портах Ревельском и Копенгагенском. Если бы позаботились о снабжении их всем недостающим, то и тогда хватило бы работы до вскрытия вод. Несмотря на прошлогоднюю кампанию, которая, впрочем, ограничилась лишь одним сражением, выказавшем насколько неопытны были командиры кораблей и их команды, пришлось иметь на судах почти столь же несведущий контингент, как и до начатия кампании. Если принять в расчет число заболевших, умерших, убитых и раненых, наконец, вновь поступивших рекрутов, то на этих 27-ми судах оставался такой состав, с которым еле-еле можно было действовать в море. Но столь посредственный контингент, ввиду желания иметь громадный флот, должен был еще ухудшиться. На строящиеся корабли и на готовящиеся к предстоящей кампании необходимо было отделить опытных матросов и офицеров из ревельской эскадры; таким образом, уравновесив силы, привели весь русский флот в вполне удовлетворительное состояние как в отношении вооружения и снаряжения, так и в смысле снабжения людьми.

214

Императрица также значительно увеличила свой гребной флот, приказав построить большое число судов, подобных тем, какие были у неприятеля. Но она не имела Чапмана в своем распоряжении. Поэтому все было исполнено с поспешностью и, следовательно, гораздо хуже, чем у противников. Это были большие крестьянские телеги, в сравнении с хорошими и красиво навешанными каретами, но на них было возможно иметь артиллерию, а также и драться. Впрочем, слепая храбрость русских, столь же твердая, как и неистощимая, часто заменяет все недостатки в искусстве.

С такими-то силами предположено было начать наступательную войну против шведов. В то время стратегия военачальника допускала лишь один способ получения преимущества пред неприятелем, а именно стремительную атаку. Так сложились понятия у современников моего отца и за это действие в особенности восхваляли адмирала Грейга.

Мы приводили выше мысли и доводы адмирала Чичагова, почему он считал для нашего флота более выгодным держаться противоположной стратегии, которую некоторые находили тогда преступной. В настоящее время, после разительных примеров в истории Европы, когда испробованы все теории и применены на практике все блестящие идеи великих полководцев, стратегия дает свободу действий главнокомандующим и оправдывает все употребляемые ими средства к достижению превосходства над неприятелем. Было бы совершенно неподходящим утверждать теперь, что оборонительную войну имеет право вести только тот, кто заботится о спасении и о возможности отступить за укрепления. Весьма часто слабому приходилось бросаться в удобный момент на сильнейшего и тем выиграть битву, также как обороняющемуся — заставить малочисленного, но отважного противника разбиться о себя, как о стену. Несомненно, плохо обученное войско еще более теряет силу, когда атакует неприятеля. Одинаково сильные удары может наносить противнику и обороняющийся, и наступающий, лишь бы удалось вовремя остановиться, собраться, построить прикрытия или зайти в тыл неприятелю и выбрать слабый пункт позиции для атаки. В прежнее же время отважным и способным считали только атакующего, хотя обороняющийся должен иметь больше храбрости и выдержки. Не решись адмирал Грейг напасть 6-го июля на шведский флот и предупреди его герцог Зюдерманландский, слава его была бы далеко не так велика. Но никто не мог поручиться, что этой атакой, которая принесла выгоду больше с нравственной стороны, он

215

не затормозил кампанию. Шведский флот заперся в Свеаборге, испуганный действиями Грейга, и вышел оттуда не ранее того, как русский флот примерз к Ревельскому и Кронштадтскому портам. Существование флота обеспечилось до следующей кампании и так как не было никаких средств вызвать его в море, Грейг провел все лето в Ревеле, изобретая всевозможные планы. Предположим теперь, что атака была ведена со стороны шведов и они потерпели вдвое, так как наши капитаны сумели бы драться лучше, нежели управлять судном, нравственная сторона победы 6 июля нисколько не уменьшилась бы, а известно, что первая неудачная атака влечет всегда за собой вторую, в надежде, что она будет счастливее, при таком предположении, есть данные, что шведы не стали бы скрываться, и Грейг мог получить случай окончательно разбить неприятеля, хотя бы на этот раз и атакой. Следовательно, нельзя брать на себя решение, что так-то было бы лучше, а так-то хуже. Каждый действует как находит нужным, и все правы, если результаты приобретены в их пользу. Адмирал Грейг был замечательный флагман и начальник не потому, что он бросался в атаку, а вследствие его познаний, энергии, ума и душевных качеств. Россия многим ему обязана, что особенно выяснилось в первом же бою у Гогланда и за что он приобрел сразу любовь русского флота. О тактике и стратегии адмирала Чичагова скажем в свое время.

Итак, мы выяснили приблизительно, как подготовлялся флот к предстоящей кампании. Число офицеров было крайне недостаточно и со смертью адмирала Грейга партия, приверженная к иностранцам, требовала, чтобы скорее выписали флагмана из-за границыIV. Нашего посла в Лондоне настоятельно просили о присылке английских моряков, и ожидалось их оттуда большое количество. Между прочими надеялись иметь английских контр-адмиралов Раулей, Рос, братьев Худ (Hood), из которых один был лордом, Элиот, Хотам Пентон, Аллен, Сойер, Кинг, Фаулкнер, Говер, Иервис, Дункан, Дуглас; все они, вероятно, согласились бы явиться в Россию, при условии быть повышенными в чин генерал-адмиралаV. Хороши бы мы были, если бы вся эта компания явилась управлять русским флотом. Отдавая иного рода предпочтение рыцарским качествам принца Нассау-ЗигенаVI который уже отличился в прошлую турецкую кампанию на Черном море, где он командовал гребным флотом, Императрица, находя, что там она может обойтись без него, призвала служить в Балтийское море и вверила ему начальство над всей вновь построенной гребной флотилией.

216

Деятельность в портах доходила тогда до крайности. Наконец, пришло время Императрице назначить главного начальника над флотом. Более решительным, храбрым и способным бросаться в атаку многие при дворе считали адмирала Круза, так как он служил в английском флотеVII. Дабы склонить Императрицу к назначению его, докладчики ее уверяли, что весь флот этого желает, но Императрица никогда бы не могла согласиться в столь важный момент на назначение Круза, человека нестерпимого характера, горячего, увлекающегося, легкомысленного, постоянно ссорящегося со всеми. Обстоятельства были слишком серьезны и требовали распорядителя, по меньшей мере, хладнокровного, опытного и любимого всеми моряками. Придворные вельможи знали Круза понаслышке и говорили со слов других, вице-президент гр. Чернышев, который сам не любил Круза и знал, что почти не было человека во флоте, который бы не поссорился с ним, представлял кандидатом того же Круза, чтобы угодить сановникам и соблюсти политику. Более прозорлива была в данном случае, как и всегда, Императрица: она наотрез отказала всем, просившим за Круза.

Так как вице-адмирал Круз был одним из деятельных участников кампании 1789 г., то не мешает с ним поближе познакомиться. При всех упомянутых мной выше недостатках его, это был человек благороднейшей и добрейшей души, приятнейший собеседник, но, действительно, нестерпимый начальник и подчиненный. Он не признавал тех, кто не был с ним одного мнения, и потому ссорился из-за пустяков. В Семилетнюю войну он ходил с моим отцом в эскадре под Кольберг. Там он, будучи еще лейтенантом, выказал свою неустрашимость, и его ранили. В 1769 г. ему поручили корабль “Память Евстафия”, с которым он и отправился в Архипелаг. В Чесменском бою он довел свою храбрость до невероятия. Находясь все время впереди и на картечный выстрел от неприятеля, он заставил играть музыкантов, пока всех их не перебили, атаковал корабль турецкого главнокомандующего, который зажег, и чрез это же сам взлетел на воздух со своим кораблем. Сброшенный в воду, Круз спасся, ухватившись за какой-то обломок. Так как его неустрашимость доходила до безрассудства и почти весь его экипаж погиб, то им остались недовольны. Вследствие этого он поссорился с начальством. Вслед за тем его постигло второе несчастье: когда ему дали в команду корабль, взятый в плен у турок, он его навел на подводный камень и затопил. Команду еле-еле успели спасти и по необходимости высадили на неприятельской земле. При жизни Грейга ему не давали

217

никакого командования и в 1788 году, он начальствовал над двумя старыми запасными кораблями, простоявшими всю кампанию у Красной Горки. Из этого маленького очерка уже видно, что желания моряков подчиниться Крузу не могло быть, как это докладывали Императрице, и что она хорошо поняла. В заключение я позволю себе сказать, что, вероятно, все в жизни своей встречали подобных людей, как вице-адмирал Круз: при всех задатках к тому, чтобы принести пользу службе, приходится отказываться от их услуг, благодаря неуживчивости, строптивости и горячности их характераVIII.

Адмирал Александр Иванович Круз (Крюйс)

Адмирал Александр Иванович Круз (Крюйс)

Затем, выслушав все предложения своих докладчиков, Императрица назначила временно начальником ревельской эскадры адмирала Чичагова, которому и послала, 27 ноября 1788 г., следующий рескрипт:

“Главную команду над портом Ревельским и над всеми имеющимися в оном кораблями, фрегатами и другими судами, с людьми, к

218

тому принадлежащими, указали мы поручить вам до будущего нашего соизволения. Подробные наставления получите вы от Адмиралтейской коллегии, мы же вкратце вам волю нашу объявляем, чтоб вся часть флота нашего, в помянутом порте на зиму оставшаяся, как наискорей и конечно к открытию вод в исправность и полную готовность к плаванию и действиям приведена была непременно: чего ради ежели вам потребно будет какое-либо в том пособие, вы сверх рапортов ваших по команде и прямо нам представляйте, а смотря по надобности, можете и для удобнейшего на словах о всем изъяснения сами сюда приехать. На проезд ваш пожалованные от нас три тысячи получите из суммы на чрезвычайные по флоту расходы, в ведомство покойного адмирала Грейга отпущенной.”

Граф Чернышев, который во время начальствования адмирала Грейга сказывался более больным и бездействовал, теперь пожелал снова стать во главе управления и первым делом начал торопить адмирала Чичагова. В ответ на его письмо отец мой написал 30 ноября: “Недавно мне именным ее Императорского Величества указом содержание сего изображено, но приступить не прежде я могу, как по приезде моем в Ревель, куда и отправиться имею в первых числах наступающего месяца неумедля.” Разумеется, смешно было требовать от него распоряжений, когда он находился в Петербурге.

Читатели помнят, что адмирал Чичагов, еще отправляясь с экспедицией к северному полюсу, близко познакомился с деятельностью вице-президента Адмиралтейств-коллегии, графа И. Г. Чернышева. Разочаровавшись в нем и в пользе, которую приносила коллегия, он решил теперь действовать самостоятельно, помимо графа и членов пресловутого комитета, которые ровно ничего не смыслили. Действительно, граф Чернышев был всем, чем угодно, но только не моряком. Отец его при Петре Великом состоял комиссаром во флоте и, вероятно, знал более сына по части морского искусства, так как иначе Великий Преобразователь его бы не держал, но Иван Григорьевич был напросто камер-юнкером при дворе Императрицы Елизаветы, а затем дипломат средней руки, что вполне соответствовало и натуре, и воспитанию его. Этот род занятий развил в нем большую ловкость и уменье говорить так, как говорят при дворе, и думать рассудком сановников. Таким образом, он угождал всем и выказывался гораздо умнее и лучше, чем был в действительности. В последние годы жизни Елизаветы он старался сблизиться с наследником Петром Феодоровичем, где его приняли радушно, и он понял, что выгоднее сделаться сторонником великой княгини.

219

Президент Адмиралтейств-коллегии Иван Григорьевич Чернышев

Президент Адмиралтейств-коллегии
Иван Григорьевич Чернышев

Чернышев так хорошо замаскировал свои малые познания и даже необразованность, что, с восшествием на престол, Екатерина приблизила его к себе, в уверенности, что он будет хорошим помощником по организации флота. Таким образом, он попал в морскую службу за два года (1763 г.) до снаряжения полярной экспедиции, когда моему отцу пришлось с ним сговариваться и переписываться. Императрица его назначила прямо членом Адмиралтейств-коллегии, сделала докладчиком по делам коллегии, командиром галерного флота и Петербургского порта. Поэтому можно судить, сколько было хитрости в Чернышеве, что он сумел сделаться моряком в глазах монархини. В 1769 году его пожаловали в вице-президенты Адмиралтейств-коллегии. Имея право, на основании высочайшего указа, относиться прямо к Императрице по всем делам, адмирал Чичагов решил им безусловно пользоваться и, для интересов службы,

220

обходить гр. Чернышева, отвечая ему лишь в свободное время на запросы любезными письмами.

15 декабря 1788 года отец мой прибыл в РевельIX. Порт мог вместить в себе не более десяти кораблей, несколько фрегатов и легких судов. В отношении содержания и защиты он был в самом ужасном состоянии. Адмирал занялся приготовлением всего, что только могла дать отдыхающая природа этой страны, дабы флот имел возможность выступить в море, тотчас по открытии навигации. На его представления, Императрица ему поручила исправить портовые стены, которые были в полном разрушении, и привести их в оборонительное состояние. Она дала ему одновременно и средства к этому. Адмирал также вошел в переписку с вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, графом Чернышевым, дабы позаботились о вооружении эскадры, зимовавшей в Кронштадте, и чтобы она могла быть готова одновременно с эскадрой ревельской. Императрица, с своей стороны, поощряла в работах и придавала им возможную энергию. Между другими неудобствами Ревельского порта в том виде, в каком он находился, главнейшее состояло в затруднении добыть пресную воду для кораблей, но, благодаря розыскам, было открыто средство провести воду из озера, лежащего на одной из окрестных высот, и это облегчило деятельность флота.

Скажем несколько слов о состоянии самого флота и о командирах судов.

74-х пушечным кораблем “Всеслав” командовал Михаил Макаров, который после Гогландского сражения был отправлен в Кронштадт для исправления судна.

“Мстиславом” командовал Григорий Муловский, и отец мой не застал его в Ревеле, по случаю отпуска. Командир “Св. Петра” Денисов был также в отпуску.

“Ярослав” не имел командира, так как Джон Бикс178 умер от болезни, а капитан Эльфинстон, назначенный на его место, находился в отпуску в Петербурге.

Георгий Тет, командир “Кир-Иоанна”, был налицо, так же как и Карл фон-Брейер и Петр Карцов, командовавшие “Св. Еленой” и “Изяславом”.

“Вышеслав” чинился в Кронштадте, а “Болеслав” не имел начальника.

Тревенен, командир “Родислава”, жил в Петербурге.

“Возмислав” был разбит.

Николай Шешуков179 со “Славой” зимовал в Ревеле.

221

“Брячеслав” чинился в Кронштадте.

Фон Гревенс180, командир “Подрожеслава”, был в отпуску.

Фон-Сиверс181 зимовал в Ревеле с “Перемыславом”.

“Надеждой Благополучия” командовал сперва Игнатий Лотырев, а затем князь Дмитрий Трубецкой182, но последний был сменен за слабое исполнение адмиральских сигналов и определен на корабль “Св. Петр”; после него назначались командиры: Сиверс, раненый и больной, а потом Николай Бодиско183.

Капитан-лейтенанты Сакен и Качалов184, командиры бомбардирских судов “Победитель” и “Страшный”, находились в отпуску.

“Иоанн Богослов” чинился в Кронштадте, а “Ростислав” и “Память Евстафия” с командирами Одинцовым и Хомутовым185 остались в РевелеX.

Из этого перечня уже видно, что мой отец, явившись в Ревель с повелениями немедленно заняться заготовлением всего необходимого для флота, нашел мало помощниковXI. Для того, чтобы лучше судить, до какой степени велика была нужда во флоте в самых необходимых вещах, приведем краткие выписки из писем адмирала Чичагова к гр. Чернышеву: 5 января 1789 г. “Теперь у нас крупы на сухопутную дачу нет и купить менее 10 рублей и то небольшое количество не можно... На помещаемых во флоте армейских солдатах мундиров нет, и прочей амуниции... Один русский купец объявил желание принять на себя достройку ревельской гавани, и по сие время никто другой не отыскался; к закупке же собой на то всех материалов надежды не предвидится”XII. 22 января: “Масло здесь дорого и трудно отыскать большое количество... Клюквы для наливки очень мало, не знаю, однако, ее пользы. В капусте кислой также недостаток. Лучше бы заготовить сушеной. Я таковой некогда имел бочонок, присланный ко мне от И. И. Черкасова; употреблял ее на море со вкусом, остаток же привез на берег и забыта была больше года, а вспомня, варил и нашел тот же вкус. Желающих быть толмачами шведского и чухонского языка отыскивать было приказано, и приходили ко мне три человека негодные и пьяницы. По дороговизне хлеба нельзя надеяться, чтобы сварили хорошее пиво, а худое и скоро окисаемое вредно”. 29 января: “Интендантская экспедиция требует от нас чугунного балласта одну четвертую часть для отсылки в Кронштадт. Недостаток же наш полагает наполнить каменным или песчаным балластом; но из рапортов капитанских усматривается, что корабли, кои назначены были в Средиземное море, за помещением на оных разного груза, не имели полного

222

балласта, а по снятии тех вещей, теперь все облегчены, и нужно еще догружать, не убавляя настоящего. Каменного балласта поблизости нет, а песок очень мелок, да что будет стоить одна перевозка в таком месте, где и лошадей отыскать не можно, а более всего самое нужное время к вооружению употребится на погрузку балласта”. 7 февраля: “Мы нуждаемся в квартирах для рекрут и особливо для больных.... Прошу приказать, чтобы меньше присылали хворых и изнуренных рекрут, да чтобы обуты и одеты были...” 21 февраля: “Купленные покойным адмиралом Грейгом 19 лодок совсем к десанту неудобны, потому что они беспалубные и разве употребятся для перевозки людей на самом ближнем расстоянии, и где не может быть волнения” и т. д.

К довершению всего, цейхмейстера Лемана определили в Кронштадт, и мой отец остался без главного помощника и руководителя артиллерийским делом. На его место назначили Ламздорфа186. Таким образом, январь и февраль месяцы прошли в хлопотах по устройству и заготовлению всего необходимого для флота.

Тем временем Императрица решилась дать Копенгагенской эскадре другого начальника и выбрала лично ей известного контр-адмирала Козлянинова. О нем упоминалось уже в предыдущей главе, но, не смотря на похвалы, которых он удостоился от адмирала Грейга после Гогландского сражения, в дальнейшей своей деятельности он высказал весьма малые способности. В средних числах февраля месяца Императрица вызвала его из Ревеля в ПетербургXIII, чтобы объявить ему повеление принять Копенгагенскую эскадру. Когда Козлянинов вернулся в Ревель, то вручил моему отцу следующее письмо от Императрицы:

“Василий Яковлевич! Отпуская с сим контр-адмирала Козлянинова, желаю, чтобы вы на время поспешили сюда приехать, препоруча до возвращения вашего команду в Ревеле над флотом помянутому контр-адмиралу. Вам благосклонная Екатерина. 6 марта 1789 года.”

До сих пор Императрица не высказывала окончательно решения, кого она назначает главным начальником флота. Моему отцу было только приказано принять командование над Ревельской эскадрой и стараться с возможной поспешностью приготовить ее к выступлению. Этот призыв адмирала в столицу должен был иметь какое-либо особенное значение и действительно, при первом же свидании, Императрица ему объявила, что на него возлагается обязанность начальствовать над всем флотом. 3 апреля адмирал пошел прощаться

223

с государынею, так как все дела и разговоры были окончены и более важнейшие ожидали его в Ревеле. Когда он вошел и Императрица допустила его к целованию руки, то заметил, что на столе лежал образ св. Николая Чудотворца, в золотом окладе и усыпанный бриллиантами.

“Это вам мое благословение”, — сказала она, указывая на образ.

“Благослови, матушка!” — воскликнул адмирал, падая на колени, растроганный сердечным вниманием Императрицы. Она взяла образ в руки и трижды перекрестила им седую голову моего отца. Затем, крепко поцеловав адмирала в лоб, она вручила ему икону.

“Да хранит вас Чудотворец, ваш покровитель”, — (т. е. моряков), сказала Императрица.

“Это наш Нептун, матушка!” — отвечал, улыбаясь, адмирал. “Почему же?”, — спросила Императрица.

“Он покровительствует морякам, а без ветра, тем паче попутного, флоту счастья не добыть, матушка”.

Императрица смеялась от души, а адмирал остался доволен, что сумел шуточкой ободрить государыню, которая в душе боялась за решение продолжать кампанию и сомневалась, существует ли у моряков надежда победить неприятеляXIV.

31 марта 1789 г. Императрица подписала рескрипты на имя адмирала Чичагова и вице-адмирала Козлянинова, вмещающие в себе инструкции для предстоящих действийXV.

“Вверив вам предводительство морских сил наших в Балтийском море” — говорилось в рескрипте моего отца — против неприятеля нашего короля шведского назначенных, мы тем оказали вам знак особливого нашего благоволения и надежды на ваше усердие к службе, радение и искусство.

Флот наш, на действия в помянутом море определяемый, будет составлен: во-первых, из 10 кораблей, 4 фрегатов и 2 бомбардирских, ныне в Ревеле имеющихся, и из такового же числа кораблей и фрегатов, от Кронштадта отправляемых, из эскадры, ныне в Копенгагене находящейся, и из 3 кораблей с несколькими фрегатами или другого рода судами, назначаемых для охранения Финского залива во время отдаления вашего и в запас для подкрепления флота, чего ради сии три корабля в вашем личном распоряжении состоять будут. Гребной же флот, независимо от сего вооружаемый, будет под начальством предводителя сухопутной нашей армии.

Вследствие сего, первое и главное попечение ваше и прочих вам подчиненных долженствует к тому обращено быть, дабы все назначенные

224

в следующую кампанию для действий корабли и суда как наискорей в полную готовность приведены были, так, чтобы по вскрытии вод ревельская часть на рейд выведена была и, по открытии удобности к плаванию, и Кронштадская в соединении с первой поспешить могла, дабы тем упредить прибытие неприятельского флота в Финский залив и от него могущее быть затруднение в соединении двух наших эскадр, а напротив того скорее поставить вас в превосходство против оного. Впрочем, мы не ожидаем, чтобы неприятель ускорил ваш выход на рейд, полагая, что вы все силы и способы вопреки тому употребить не упустите.

По выходе вашем на рейд и по приготовлении всего потребного, первое внимание и наблюдение ваше должно быть на пост при Гангуте. Занятие сего важного поста для нас тем выгоднее и нужнее, что оно послужит к пресечению сообщения между Финскими береговыми и прочими шведскими местами, да и прибытие галерной флотилии неприятельской от Стокгольма затруднено тем будет. Мы уверены, что вы заблаговременно о состоянии нынешнем того поста осведомиться не оставите, ибо имеем известие, что со стороны неприятеля нашего положено укрепить оный и потому лучшие меры ваши воспримите, с тем, однако же, дабы в дальнейшем плавании, вам предлежащем, остановка произойти не могла.

Если бы неприятельский флот в превосходных силах приближался к вам и вы предвидели бы, что он может воспрепятствовать соединению обеих эскадр наших, наипаче же заградить путь к выходу Кронштадской — в сем случае не оставьте взять такое положение, которое по благоусмотрению вашему признано будет выгоднейшим и надежнейшим к недопущению неприятеля исполнить его намерение и к обеспечению для эскадры Кронштадской как выхода свободного из тесных мест, так и соединения с Ревельской, в чем мы на ваше искусство и осторожность полагаемся.

Как скоро обе помянутые эскадры наши соединятся, то, вверив охранение поста Гангутского упомянутой выше небольшой эскадре в 3-х кораблях, которая, имея при себе и несколько легких судов, будет достаточна для удержания оного и потребных наблюдений, вы должны будете отправиться с помощью Божией, имея в виду выручить эскадру нашу, в Копенгагене находящуюся, дабы она к флоту нашему присовокуплена быть могла, и искать неприятеля.

Желательно было бы, чтобы означенная наша эскадра могла с вами соединиться прежде дела с неприятелем или же, шествуя по следам его, поставить его между двух огней. На сей конец какие

225

даны от нас наставления вице-адмиралу Козлянинову, для командования оного посланному, усмотрите из приложения. Вы оными соображаться не оставьте, наипаче же приложите старания к открытию и обеспечению сношения с означенным вице-адмиралом, уведомляя его о времени выхода вашего на рейд, соединения с кронштадтской эскадрой и отправления в дальнее плавание и в битву. Если вы ускорите выход шведского флота из Карлскроны, то и должны употребить все способы для поспешного сближения с эскадрой копенгагенской, направляя шествие ваше с надлежащим наблюдением на берега шведские и стараясь препятствовать выходу неприятеля до тех пор, покуда упомянутая наша эскадра с вами сойтись может. По соединении всех частей флота нашего, буде неприятель еще не успеет выйти из порта, нет нужды его блокировать, но, дав свободно выйти, принудить его к бою и стараться учинить оный решительным в пользу нашу с всемерным истреблением шведского флота.

Хотя уверены мы, что вы все знание флагмана, в столь преимущественной степени и толикой доверенностью снабженного, свойственной имеете, а потому полагаем, что, в случае сближения вашего с неприятелем и боя с ним, не упустите сделать все распоряжения, которые успех в сторону нашу обнадежить могут, но дабы не оставить ни единой мысли, которая к руководству и наставлению вашему служить может, мы признали за благо подтвердить тут.

Во-первых: переменять в боевом порядке линии, дабы продолжать бой новыми судами.

Второе: стараться выигрывать ветер у неприятеля и, насколько возможно, с помощью его устремляться на один из флангов неприятельских и, поражая оный с переменой кораблей, как выше сказано.

Третье: спуститься на ближнюю дистанцию и всеми образами истреблять корабли неприятельские.

Четвертое: 4 корабля и 2 фрегата из самых лучших в ходу вооружить охотниками отменной храбрости, при начальниках надежных и предприимчивых, кои и должны употребить все способы к нападению на корабль главного адмирала неприятельского и взять оный на абордаж.

Пятое: иметь сигналы ясные, дабы отвратить всякое недоразумение и от того вред для службы и успеха в деле.

Шестое: самые легкие из фрегатов употребить для помощи поврежденным кораблям.

226

Покуда Бог благословит оружие наше успехами на море, не можем полагать, чтобы действия сухопутных наших войск могли быть далеко простираемы, ибо того и самая необходимая осторожность требует; но, по одержании победы над неприятельским флотом и при утверждении решительного владычества нашего на Балтийском море, откроется уже полная удобность усилить действия наши как со стороны армии нашей, так и гребной флотилии.

Сверх поражения неприятельских главных морских сил, не меньше нужно, чтобы вы прилагали попечение пресекать по всей возможности его сообщение, транспорт и подвоз всяких надобностей для войск и флотов шведских, к чему вы не токмо легкие суда, при флоте имеющиеся, обращать можете, но дозволяем вам употреблять и арматеров, снабдя желающих вооружиться патентами, флагами и прилагаемыми при сем инструментами, и хотя надлежит держаться во всей точности правил нейтральных, от нас изданных и от многих держав принятых, но где есть видимая опасность и для центральных судов войти в порт неприятельский, там сии правила действия не имеют.

Сие наипаче предпишите наблюдать в рассуждении поста Гангутского и Свеаборга, ибо когда первый нами занят, а пред последним шебеки и другие легкие суда крейсировать станут в самой близости, так что вход в порт тамошний затруднен будет, тогда уже не может настоять ни малейшего сомнения, что порт Гельсинфорский или Свеаборгский не инако, как запертым почесться должен.

Что до внутреннего управления вверенных вам морских сил наших касается, главное дело состоит в том дабы каждый служение на него возложенное проходил с усердием и радением, ожидая за ревностную службу, храбрость отличную и прилежание монаршего нашего благоволения и награды, так как за леность, робость и тому подобное неизбежного по закону взыскания, и чтоб вообще воинская дисциплина во всей точности и строгости наблюдаема была, в чем мы на ваше бдение и попечение полагаемся.

Потребными для флота нашего провизиями вы будете снабжены от адмиралтейского нашего департамента; но не меньше к попечению вашему относиться будет, каким образом подвоз удобнее оной в продолжение кампании, смотря по вашим движениям обеспечить; и хотя заготовление всего для вас нужного происходит в границах наших, в запас, однако ж, на непредвидимые случаи, а при том и для издержек, в штат не входящих, определена будет от нас сумма в распоряжение ваше, о которой краткие ведомости имеете доставлять

227

нам ежемесячно. Из всей суммы определяем вам на стол, со дня назначения вас к предводительству флотом нашим и покуда оное продолжится, по 1 000 рублей на месяц; пожалованные же вам на подъем 10 000 рублей получите из кабинета нашего.

Трофеи, амуниции и провиант, в добычу у неприятеля полученные, имеют всегда казне нашей присвоены быть, прочие же вещи, в добычу получаемые, да будут разделены служащим нам, на основании законов.

Буде кто из флагманов и прочих чинов генеральского штаб и обер-офицерского чина в деле против неприятеля окажет себя отличной храбростью и искусством и, по установлениям нашим об орденах военных св. Великомученика и победоносца Георгия и св. равноапостольного князя Владимира, достойным сея почести, о таковых представлять нам, описывая их подвиги, на основании статусов.

На убылые места по флоту, вами предводимому, от последнего обер-офицерского класса, включая по морской части и капитанов-лейтенантов и того ранга, а по солдатской команде и премьер-майоров по старшинству и достоинству за отличные же против неприятеля подвиги и без старшинства производить вам позволяем, повелевая о таковых рапорты ваши и списки с показанием о произведенных за отличные подвиги, за какие именно, присылать в Адмиралтейскую нашу коллегию, дабы от нее надлежащие патенты изготовлены были.

Буде, паче всякого чаяния, из флагманов и иных особ генеральского и бригадирского чинов окажутся кто нерачительным в своей должности, или что повеленное упустит, или иного неисправным явится, таковых вы, по усмотрению вашему, имеете отправить сюда прямо, донеся нам и Адмиралтейской нашей коллегии в подробности о причинах, нас к тому побудивших. Штаб-офицеров, когда они равномерно в каких-либо упущениях должностей или в преступлениях окажутся, приказывать судить военным судом, и если по роду преступлений подлежать будут смертной казни или лишению чинов или чести, о таковых, заключа приговор в суде, со мнением вашим представлять в нашу Адмиралтейскую коллегию, самим же, их отреша от начальства, арестовать, кои же подвергнут себя аресту, или денежному вычету, или другому исправлению, вам самим конфирмовать, а об обер-офицерах заключенные сентенции, если бы они их лишению чинов с написанием в рядовые осуждены были, самим же конфирмовать; но буде они, по важности преступлений, подлежать будут смертной казни или лишению дворянской чести, и

228

в том никакого облегчения не заслуживают, о таких представлять равным же образом в Адмиралтейскую коллегию, как выше о штаб-офицерах сказано.

В наказании низших чинов, в разных преступлениях оказывающихся, поступать по точности воинских морских и сухопутных установлений, но что касается до смертной казни, сим секретно и для единственного вашего сведения предписываем: чтобы все в преступлениях смертной казни подлежащие, не натуральной смертью, но политической казнью наказываемы были. Подтверждаем при том точное исполнение указа нашего, в первый день января 1782 года данного, о неупотреблении пыток и пристрастных расспросов, повелевая наблюдать и за подчиненными вашими, дабы они сему же следовали.

Реляции ваши имеете присылать к нам столь часто, сколь удобность то дозволит, доставляя при оных краткие дневные записки ваших движений и действий, да и с командующим сухопутной армией нашею в Финляндии генералом графом Мусиным-Пушкиным иметь переписку и сношение, для дел же, сохранения тайны и особливой осторожности требующих, прилагаются при сем цифирные на российском и французском языках ключи с наставлением, как их употреблять. Сии ключи иметь будут вице-адмирал Козлянинов, до соединения его эскадры со флотом, и полномочный наш министр в Копенгагене барон Криденер187”.

Мы привели здесь полностью рескрипт несколько длинный, имея к тому основания и цель. Хотя в конце была подпись Императрицы, но, конечно, она лично не принимала участия в составлении этого плана кампании, поручив его всецело военному совету. Сама Императрица не приписывала значения этому ареопагу в подобных случаях; он был полезен для рассмотрения дел текущих, обсуждения вопросов хозяйственных, но, конечно, не мог выработать плана кампании. Привычка комитетов касаться мелочей, упуская из виду главное, не раз выводила из терпения Императрицу, которая гениальным умом своим решала вопросы вдвое скорее и лучше. Эти подробные и длинные инструкции, полные содержания наружного, но не внутреннего, могли поставить человека, неопытного в обращении с ними, в положение безвыходное. Вред их был велик уже потому, что, в случае неудачи, исполнителя судили в том же совете и обвинение всегда строилось на соблюдении или несоблюдении пунктов инструкции, бессмысленной в основе и придирчивой в мелочах. К числу подобных планов и наставлений следует отнести вышеприведенный

229

рескрипт на имя адмирала Чичагова. Из него можно было заключить, что главная задача — соединиться ревельской эскадре с кронштадтской и затем с копенгагенской. Совет рассуждал в надежде, что шведский флот будет бездействовать, пока мы не достигнем цели. Он мыслил, что неприятель не успеет покинуть Карлскроны ранее того, как ревельская эскадра подойдет туда же и последняя поставит его между двух огней, в виду появления одновременно вице-адмирала Козлянинова. Сведения членов совета не простирались до того познания, что Ревельский порт освобождается от льда позже Карлскронского, и, наконец, им не пришло в голову, что должен делать адмирал Чичагов со своими 8-ю кораблями, если весь шведский флот кинется на него, чтобы воспрепятствовать соединению эскадр и с намерением каждую из них разбить поодиночке. Мой отец был приглашен в совет и, как опытный человек в сношениях с подобными комитетами, предоставил им писать, что вздумается, лишь бы они его освободили от присутствования в заседаниях и от потери времени. Поэтому члены совета, а может быть и сам гр. Чернышев, заблагорассудили дать адмиралу Чичагову даже тактические наставления, вроде — стараться переменять корабли во время боя, нападать на фланги неприятеля со всей эскадрой и т. п. Недавние примеры в Гогландском сражении были ими не поняты и за наилучшее было сочтено предложить повторение атак Баранова188, Коковцова, Вальронда и других.

Ввиду важного значения, какое должна иметь в предстоящей кампании копенгагенская эскадра, мы принуждены привести здесь выписки из рескрипта, данного вице-адмиралу Козлянинову. В нем значилось:

“Рескриптом, от нас к полномочному министру нашему в Копенгагенском дворе барону Криденеру отправленном, предписали мы ему объясниться и постановить с министерством короля датского, нашего союзника, о действиях предлежащих со стороны его Величества на море и сухом пути в пособие нам против неприятеля, вследствие союзных обязательств между нами и Данией имеющихся. Но как с одной стороны нельзя полагать, чтоб сей двор решился соединить свои морские силы с нашими для общего наступления на вероломного врага, поправшего мирные договоры, а потому дальнее пребывание эскадры нашей в тамошних водах было бы совершенно бесплодно, лишая нас способов действовать; с другой же — соединение этой эскадры с главной частью флота нашего не может быть обеспечено и благонадежно до тех пор, покуда последняя не

230

приблизится к Карлскроне, ибо эскадра, вам вверенная, должна будет проходить мимо того порта и превосходного пред вами в числе шведского флота, то и положили мы, чтоб эскадра сия осталась в тамошних водах покуда флот наш, составленный из частей Ревельской и Кронштадтской, успеет сблизиться с неприятельским и тем самым подаст вам удобность с ним соединиться, поставляя таким образом флот неприятельский между двух огней, или же, если последний успеет гораздо ранее выйти и к Финскому заливу сблизиться, в таком вы можете беспрепятственно и сами пуститься в плавание и, продолжая оное по следам неприятеля, идти к большому нашему флоту (?); но как быть может, что неприятель, считая на превосходные в количестве свои морские силы, похочет открыть действия свои попыткой на эскадру вашу, в таком случае мы от доброй веры союзника нашего, короля датского, ожидаем, что со стороны его приняты будут все меры к отражению врага. Когда же наверное обнадежится, что флот наш весь вышел навстречу шведскому, делом попечения вашего будет поспешать к соединению со флотом нашим и, сходно вышесказанному, теснить неприятеля поставляя его между двух огней”.

Читая подобное наставление, можно предположить, что Козлянинов будет обладать большими силами для достижения предписанного, но вслед за этим в инструкции говорится:

...Видев из донесения контр-адмирала Повалишина, что корабли: один, оставшийся в Норвегии, да два корабля и один фрегат, льдами поврежденные, востребуют немалого исправления, считаем (?), что до того времени покуда настанет удобность к отплытию вашему для соединения с флотом, починка их кончена будет; но ежели бы нельзя было успеть, а время и способы к отплытию вашему наступят, в таком случае нет нужды, чтобы вы их ожидали, но можете оставить их для составления небольшой эскадры...189.

Одновременно с вышеприведенным рескриптом адмирал Чичагов получил еще второй, более важный и существенный в данную минуту, а именно:

“Гошпиталь для пользования больных от флота нашего позволяем поместить в Екатериндальском нашем дворце, при Ревеле состоящем, который и для других надобностей по обращению там флота служить может”190.

По этому распоряжению Императрицы можно судить, до какой степени нуждался флот даже в помещениях и каких жертв потребовала шведская война. Несмотря на то, что дворец этот был недавно

231

отстроен и роскошно отделан, государыня, вследствие рассказа моего отца о бедственном положении солдат, отдала его в их распоряжение.

Адмирал В. Я. Чичагов вел особую дневную записку для Императрицы, которую, после кампании, представил Ее Величеству. В нее вошли все его распоряжения, с описанием действий в Балтийском море, и мы позволим себе, по временам, представлять читателям выписки из этой записки, которые придадут рассказу нашему большую ясность и познакомят с мыслями главнокомандующего.

“С 1 числа марта по 30 апреля, — писал мой отец в начале своего дневника — с помощью подчиненных мне от вашего Императорского Величества, занимался я распределением по кораблям высших и нижних чинов, дополняя и уравнивая недостаток последних рекрутами, получаемыми от Адмиралтейской коллегии и заменяя одного корабля избытком старослужащих недостаток оных на другом, а прочее число поровну наполняя рекрутами, дабы всякий корабль мог быть равно другому способен к действию и готов на поражение неприятеля. Корабли и прочие суда освидетельствовал в их крепости, исправил, где надобно было, повреждения оных в корпусе и оснастке, переменил поврежденные мачты, снабдил необходимым запасом снастей и такелажа, артиллерией и снарядами, приготовил надобные гребные суда и брандеры, снабдил на пятимесячное время всеми морскими провизиями по регламенту и налил все полное число положенных на корабли бочек пресной водойXVI. При сем последнем запасе, увидя величайшее затруднение, сопряженное с излишним убытком казне вашего Императорского Величества и потерянием немалого времени, и знав притом с каким затруднением, издержками денег на перевозку и потерею времени, так как и разбитием немалого числа гребных судов и бочек, особливо в осеннее время, получал прошедшего года флот пресную воду: старался я изыскать способ к отвращению таковых затруднительных и убыточных неудобств в получении оной, что и удалось мне с помощью находящегося при Ревельском порте архитектора подпоруческого чина Керна и одного из морских батальонов сержанта Финка, обучавшегося гидравлическому искусству; ибо, решившись повести текущую из Еркальского озера к Катеринтальскому дворцу весьма здоровую воду, сделал я водовод. А как помянутые Керн и Финк охотно взялись за сделание сего водовода и, быв определены от меня к сему делу, оказали столько усердия, неутомимости в трудах и знания, что в один месяц и 21 день совершенно окончили сию немалую

232

работу, и корабли уже могли получать из оного воду, то, признавая сей их ревностный труд за весьма полезный для службы вашего Императорского Величества, в воздаяние за оный, по данной мне от вашего Императорского Величества власти, произвел я первого в поручики, а другого в подпоручики морских батальонов. Излишним почитаю распространяться о пользе и выгодности сего водовода, но смею об этом сказать только одно, что нельзя иметь при Ревеле лучшей удобности к скорому и притом столь здоровой воды налитию толь многочисленного флота, какой в нынешнее лето находится в Балтийском море, как о сем в своем месте после сказано будет...

... Приняв в свое ведение от ревельского губернского правления Екатериндальский Вашего Величества дворец, употреблено мной старание о приведении построенных при оном разных жилищ, уже опустевших и большею частью от ветхости развалившихся, выгодное и покойное для больных флотских служителей состояние, отделкой оных приличным образом. А покои самого дворца назначил я для больных офицеров и помещения медицинских чинов и аптеки, сделав сим предписание об усердном попечении и смотрении за болящими, пользуя их и содержа по правилам, какие при всемилостивейшем вашего Величества указе, данном мне в 6-й день апреля, присланыXVII...

... Также обращено внимание и по исправление упадшей от ветхости передней части Ревельской гавани, дабы иметь защиту от бурных ветров стоящим кораблям и оборону в случае неприятельского покушения к нанесению вреда к судам Вашего Величества, в чем и успели, и часть сия пространством на 63 сажени отстроена вновь и пушками во всей исправности снабжена. Но как и затем еще осталось исправить весьма обветшалую часть этой же гавани на 230 сажен, то дабы и оную в лета сего года приняты были попечения исправить, не оставил я 26 апреля с приложением плана и профили в Адмиралтейскую коллегию представить.

Наблюдая всемерно, дабы неприятель нечаянно не приблизился в Финский залив, который даже до сего времени (т. е. до 20 апреля) был весь покрыт льдом, и не имея возможности потому выслать никакие суда для наблюдения, отправил я для того в Балтийский порт надежного и знающего штурмана с предписанием весьма рачительно обозревать с возвышенности маяка, когда по вскрытии тамошних вод, пойдут суда, их путь и движения, и буде увидит какие, тотчас с нарочным давать о том мне знать, описывая обстоятельно величину оных, флаги и число”.

233

К этому времени относится любезное письмо Императрицы к адмиралу В. Я. Чичагову. 25 апреля она писала:

“Уведомление ваше об успехах в приуготовлении части флота, предводительству вашему вверенного, в Ревеле находящегося, служит к особливому моему удовольствию. На попечение ваше возлагаю, чтобы как скоро откроется удобность к выходу на рейду, корабли и прочие суда выведены были и, при наступлении удобности к плаванию, в оные отправиться могли, а дабы и те корабли и суда, кои из Кронштадта под командой контр-адмирала Спиридова назначены к составлению помянутого флота приуготовлением, выведены на рейду и самым отправлением для соединения с ревельскими поспешали, сделано от меня новое подтверждение Адмиралтейской коллегии”.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  “Это был хорошо наполненный год, — писала Императрица Гримму (Сборник Исторического Общества XXIII, 473): турецкая война, шведская война, сумасшествие короля английского, взятие Очакова, смерть короля испанского, парламентские прения в Англии, польский сейм, шведский сейм, события в Голландии, поведение прусского короля в Польше и в Дании, морские сражения в Лимане и Балтийском море и т. д.”.

II  По этому поводу Императрица писала Гримму (Там же, 68, 471): “в эту минуту собирается в Швеции сейм и король велел арестовать в Финляндии 94 человека генералов и офицеров, из которых многие, узнав это, бежали к нам. Число их ежедневно увеличивается и может сделаться весьма значительным. Кажется, этот человек из числа тех, которые злейшего врага имеют в самом себе”.

III  Вот что писал об этом гр. Безбородко гр. С. Р. Воронцову (Архив князей Воронцовых, кн. 13, стр. 158): “Со шведами мы намерены непременно помириться, хотя in statu quo, с соблюдением токмо decorum, и для того мы с гр. Александром Романовичем весьма не хотели вносить пункта о несвободе королю начинать войну без сейма. Сей пункт самый пустой и ненадежный...”..

IV  Императрица писала князю Потемкину “Русская Старина” 1876 г., т. XVI, стр. 588): “Я смертью адмирала (Грейга) столь чувствительно тронута, что сказать не могу, и сия потеря для империи на сей случай есть несчастье, ибо не имеем во флоте кто мог бы с таковым

234

же искусством и репутацией его место заменить”. Гарновский в своих записках говорит (“Русская Старина”, т. XVI, стр. 233): “хотят выписать господина Сюфрена”.

V  Имена этих адмиралов встречаются в письме Императрицы к гр. С. Р. Воронцову от 3 марта 1789 г. (Архив князей Воронцовых, кн. 28, стр. 89): “Я вас прошу постараться пригласить на мою службу некоторых из тех, которые означены в прилагаемой ведомости, и, если возможно, в наискорейшем времени; потрудитесь их отправить сюда с той же быстротой, потому что, действительно, мы очень нуждаемся в нескольких хороших и сведущих моряках”. В ведомости помещена характеристика приглашаемых Императрицею лиц и, кроме упоминаемых в записках П. В. Чичагова, там означены старшие капитаны кораблей: Стюарт, Пакер, Корнвалис, Макбрид, Фаншау, Амонд и Юнг. О стараниях гр. И. Г. Чернышева можно заключить из письма гр. С. Р. Воронцова к гр. Безбородко (Архив князей Воронцовых, кн. 9, стр. 480): “Я получил письмо от гр. Чернышева, коим он просит меня, дабы я еще как можно более вызывал аглицких офицеров в нашу службу... Я должен вашему сиятельству сказать, что со времени, как Поль Жонес191 взят на нашу службу, здешние морские офицеры потеряли охоту входить в оную, говоря, что он токмо что храбрый капер, но не служил нигде, ибо Франция ему дала патент офицерский для единого виду и для его спасения, когда кавалер Йорк требовал его выдачи от голландцев; что ни в какой службе ему не дали ранга капитана, а еще менее контр-адмиральский, и что служить под командой человека, который показывал храбрость всегда токмо что для корысти призов и раз токмо, чтобы не быть взятым и повешенным, они никак не могут”. Отчаянный Поль Жонес, которому Императрица почему-то протежировала, служил у Потемкина. О нем упоминается в письмах Императрицы и Потемкина (см. “Русская Старина” 1876 г., т. XVI).

VI  Нассау-Зиген, Карл, Генрих, Николай, Оттон, принц, прославившийся жизнью, исполненной приключений (1743—1805 гг.), происходил от католической линии Зигенского дома. Биография его войдет в последующие записки адмирала Чичагова.

VII  Круз, Александр Иванович (1727—1799 гг.), происходил от древней датской фамилии. Был принят на русскую службу в 1753 г. в унтер-лейтенанты из английского флота. Похоронен в Кронштадте. На памятнике надпись:

Громами отражая гром,
Он спас Петров град и дом.

VIII  Храповицкий говорит в дневнике (стр. 223), что он, 30 декабря 1788 г., сказал к слову: “весь флот, жалея о Грейге, ожидал в начальники

235

Круза, выхвалял его храбрость”. В ответ Императрица произнесла: “Он потерял “Евстафия” и “Родос”. Надежда на Козлянинова и других, что были в моей шлюпке”. Далее (стр. 282): “Вице-адмирал Круз прислал письмо, что считает себя обиженным против Мордвинова, не быв наряжен в поход”. Сказано в ответ: “Он несчастлив на море”.

IX  Дабы успокоить графа Чернышева, комендант Ревеля Воронов поспешил на другой же день донести: “Вчерашнего числа ввечеру господин адмирал и кавалер В. Я. Чичагов в Ревель прибыл, но команды как флотской, так и порт по сей день еще не принял. 16 декабря”. (“Морской Архив”). Довольно трудно было принять все в одни сутки.

X  Вот что писал В. Я. Чичагов в апреле гр. Чернышеву по этому поводу (“Морской Архив”): “Нет капитана на стопушечном корабле на место Одинцова... За нужное почитаю уведомить, что и капитан Карцов не надежен; он очень нездоров, хотя еще и не отказывается от кампании. Капитан, который пожалован из моих генерал-адъютантов, еще едучи из Петербурга, на дороге заболел и оставлен был на почтовом дворе. Время же к выходу нашему за гавань очень близко, ибо лед слаб, хотя еще не тронулся”.

XI  Кстати будет привести письмо В. Я. Чичагова к гр. Чернышеву, касающееся Денисова и Одинцова (“Морской Архив” 22 января 1789 г.): “Взятые по указу от командиров “Ростислава” и “Болеслава”, кои в ночное время, будучи под парусами, сошлись и несколько повредились, объяснения представлены от меня...; но я, читав их, нахожу противоречащими. Но, приняв в уважение: ночную темноту, узкость места и множество судов, трудно предостеречься от подобных случаев. Известно вашему сиятельству, что капитан Денисов во всю прошедшую кампанию поступал похвально, то прошу в сем случае оказать ему милость и избавить от нарекания”.

XII  Из дальнейших писем (“Морской Архив”) видно, что купец этот был Елизар Попов; план постройки сделан инженером бароном Паленом. Из обязательства Попова явствует, что строили восточную сторону гавани на 63 сажени длиной в море и за 18.500 рублей В. Я. Чичагов требовал, чтобы постройка была окончена к маю месяцу и работа началась в январе месяце. В апреле (24-го) адмирал писал гр. Чернышеву: “при наступлении теплого времени, когда обмерзший по наружности гавани лед отделился, то и усмотрено, что гавань не только сгнила, но и отверстия имеет такие, что при волнении легко размыть ее может”.

XIII  Вызов Козлянинова в Петербург был сделан запиской Императрицы к В. Я. Чичагову (Семейный Архив): “Прикажите контр-адмиралу

236

Козлянинову сюда на короткое время приехать. Вам доброжелательная Екатерина”.

XIV  Храповицкий пишет и дневнике (стр. 271): “изволила сказывать о даче образа Чичагову и что он назвал Чудотворца нашим Нептуном. Причина сему Спиридов. С ним говорено было, что ветры Ее Величеству всегда попутны и что изволит ему отдать свое счастье. При прощании вздумал он просил узелков; вдруг непонятны были его речи, но решились в тот же день послать к нему образ Иоанна Войственника, с коим он отправился, и во время сражения при Чесме надел на шею на голубой ленте”.

XV  Храповицкий свидетельствует, что Императрица подписала указ, перекрестясь (стр. 270).

XVI  19 апреля адмирал доносил Императрице (“Морской Архив”): “К исходу апреля флот в Ревеле будет готов, но еще ревельский рейд весь льдом покрыт, также и Финский залив. А к стороне Балтийского порта и далее, сколько видеть можно, везде море открыто”192.

XVII  В семейном архиве хранится письмо Императрицы, сопровождавшее этот указ: “Василий Яковлевич. Препровождаю вам пункты, служащие в наставление, каким образом содержать больных в госпиталях. Соизволяю, чтобы оные в точности наблюдаемы были по команде вашей”.

237

ГЛАВА XIII

Шведская кампания 1789 года. — Выход ревельской эскадры на рейд. — Осмотр Гангута. — Письма Императрицы Екатерины II. — Вице-адмирал П. И. Пущин. — Запросы гр. Чернышева. — Шифрованное письмо Козлянинова. — Соединение с кронштадтской эскадрой и состояние всего флота. — Положение адмирала В. Я. Чичагова. — Письмо его к гр. Безбородко

В начале мая 1789 г. все работы по вооружению и снаряжению эскадры были окончены и, выведя ее на рейд, освободившийся от льда в этом году весьма поздно, адмирал Чичагов писал графу Безбородко: “теперь ожидаю назначенных ко мне людей для письменных дел, также и на чрезвычайные расходы денег. Еще нужно мне иметь переводчика, знающего английский и другие языки, для опрашивания иностранных судов, чрез что иногда получить можно сведения о неприятеле”I.

2 мая прибыло в Ревель английское судно, шкипер которого был тотчас допрошен и объявил, что он вышел из Зунда 25 апреля и, проходя Борнгольм, видел против Карлскроны столько льда, что принужден был уклониться к стороне Померанских берегов, шведских же судов в море никаких не видал. Идя мимо Категата, усмотрел вышедшие из Копенгагена три русских военных корабля, которые расположились по близости места, именуемого Трекронен. Эти показания были весьма важны. Из них следовало, что мы, благодаря лютой зиме и необыкновенному количеству льда, неожиданно поставлены в равные условия с неприятелем, которому нельзя выйти в море раньше нас. Соединение кронштадтской эскадры с ревельской делалось как бы обеспеченным, без всяких затруднений со стороны шведов.

4 мая ревельская эскадра, выведенная на рейд, состояла:

из 10 кораблей — “Ростислав” (100 пуш.), “Св. Елена” (74 пуш.), “Кир-Иоанн” (74 пуш.), “Св. Петр” (74 пуш.), “Мстислав” (74 пуш.), ”Ярослав” (74 пуш.), “Родислав” (66 пуш.), “Изяслав” (66 пуш.), “Болеслав” (66 пуш.), “Память Евстафия” (66 пуш.)

238

из 4 фрегатов — “Слава”, “Премислав”, “Надежда Благополучия”, “Подражислав”

из 2 бомбардирских судов — “Победитель” и “Страшимый”

из 5 катеров — “Нептун”, “Нева”, “Счастливый”, “Летучий”, “Поспешный”

из одного госпитального — “Холмогоры” и одного транспортного — “Хват”.

Всего сухопутных и морских чинов всякого звания на них находилось 9.333 человека

Кронштадтская эскадра, находясь в порте, долее запертом льдом, могла, вследствие этого, выйти позже, также, как и галерный флот, стоявший в Петербурге. Первая состояла:

из 10 кораблей — “Князь Владимир” (100 пуш.), “Двенадцать Апостолов” (100 пушечн.), “Всеслав” (74 пуш.), “Победослав” (74 пуш.), “Принц Густав” (74 пуш.), “Святослав” (66 пуш.), “Дерись” (66 пуш.), ”Вышеслав” (66 пуш.), “Виктор” (66 пуш.);

из 2 фрегатов — “Брячеслав” и “Мстиславец”;

из 2 брандеров — “Касатка” и “Лебедка”;

из одного госпитального судна — “Турухман”.

На них было людей 7.295.

В ожидании, пока все его суда, охваченные льдом, освободятся, адмирал Чичагов расположил вдоль шведских берегов крейсеры, чтобы воспрепятствовать сообщениям, и для наблюдения за движениями неприятеля по всему русскому берегу он установил сигналы для предупреждения о появлении неприятельских кораблей, но эти средства были совершенно недостаточны. О телеграфе тогда не имели понятия, и должны были ограничиваться зажиганием костров на различных пунктах. Подобная передача известий могла быть лишь сомнительна и неопределенна.

Читатели встретят в последующем рассказе, конечно, более подробностей о состоянии флота и его действиях, чем многие из них желали бы, но так как наше намерение состоит явственно показать, что ни от какого государства, а тем более от желания одного человека, не зависит создание флота в стране, где природные склонности не соединены в достаточной степени, дабы способствовать этому и добывать средства к его поддержанию, мы нашли полезным представить последовательно факты, чтобы привести к этому убеждению тех, которые заблуждаются, благодаря софизмам продажной прессы, эксплуатирующей умы партий и их национальное самолюбие. Я укажу эти затруднения и невозможность

239

Светлейший князь Александр Андреевич Безбородко

Светлейший князь Александр Андреевич Безбородко

их преодолеть иногда. Если Франция, не смотря на протяжение ее морских берегов и счастливое положение, не могла никогда иметь громадный флот, который лишь создавала иногда, благодаря чрезвычайным усилиям, то это потому, что она встречала непреоборимые препятствия в наклонностях народа и также в духе правительства. Испания и Португалия более или менее в том же положении. Не все эти препятствия не непобедимы и допускают до известной степени существование флота; но существование не будет продолжительно. Англия и Америка — единственные страны, где стечение всех обстоятельств благоприятствует этому, начиная с гениальности этих двух наций одного происхождения; за то они и обладают первейшими флотами в мире. Россия находится в положении совершенно противоположном, в особенности на севере. Факты, которые мы представим, послужат, я надеюсь, к убеждению в этой истине самых недоверчивых лиц.

240

Уверясь по донесениям иностранных судов, прибывавших в Ревель, что шведский флот не в состоянии будет в скором времени появиться в Финском заливе, а потому воспрепятствовать соединению с кронштадтской эскадрой, адмирал Чичагов решил немедленно занять гангутский пост, как самый важный, и 4 же мая назначил отряд, состоявший из 1 корабля, 1 фрегата и 2 катеров под начальством капитана Тревенена, занимавшего в прошлую осень тот самый пост. Адмирал предписал ему осведомиться о состоянии Гангута и не построено ли там укреплений. Если встретятся на пути неприятельские суда, соразмерные его силам, то стараться овладеть ими или отрезать их от убежища, дав немедленно знать о том в Ревель с легким судном. По обозрении гангутского поста, возвратиться к Ревелю, для доклада о всем найденном и решения вопроса о мерах, необходимых для занятия поста.

Далее, адмирал писал в своем дневнике: “...5 числа северо-западный тихий ветер при облачном сиянии переменился в северо-восточный. В сей день писал я письмо к назначенному начальствовать отряжаемой из Кронштадта эскадрой контр-адмиралу Свиридову о способах, ежели и приблизился бы в Финский залив неприятельский флот и вздумал бы воспрепятствовать соединению обеих эскадр, как безопаснее и вернее соединиться, назначив ему всевозможные предосторожности.

6 числа. В сей день получен рапорт от штурмана, находящегося в Балтийском порте для наблюдения, что он 5 числа после полудня видел до пятнадцати больших судов, лавирующих к северо-западу, которые сего числа при рассвете и от нас были также видны, почему тогда же послан от меня для осмотра оных один фрегат и при оном легкий катер с предписанием, дабы тот час, как скоро приметит, что оные суда военные, неприятельские, дал знать поднятием сигнала, нарочно для того назначенного, а сам между тем поспешал бы к соединению с эскадрой. Буде же увидит, что оные суда купеческие, то дать знать другим назначенным также сигналом. По отправлении сего фрегата, на всех кораблях и фрегатах ревельской эскадры чищены были стрельбой холостых зарядов пушки.

7 числа возвратился на рейд посланный, для осмотра помянутых виденных судов, фрегат и командир оного рапортовал, что по точному осмотру его, видимые суда суть купеческие и идут в Санкт-Петербург. Сего же дня получен от штурмана в Балтийском порте рапорт, что он узнал от пришедшего в тот порт датского судна шкипера

241

о виденном подле Борнгольма крейсирующем российском катере. С отошедшим в сей день с ревельского рейда в Лондон английского судна шкипером Робертсоном писал я к находившемуся в Копенгагене с эскадрой вице-адмиралу Козлянинову о выходе моем с эскадрой на ревельскую рейду и что ожидаю скорого соединения с кронштадтской эскадрой, требуя при том и от него уведомления о предпринимаемых им мерах к соединению со мной, и не имеет ли каких в том непреодолимых препон, дабы по тому можно было мне располагаться...”.

8 мая прибыл в Ревель курьер от Императрицы и передал адмиралу ее собственноручное письмо. Она писала (5 мая):

“Василий Яковлевич! Вслед за известием третьего дня, присланным от генерала Каменского из Молдавии о весьма удачном поиске 16 апреля, произведенном генералом-поручиком Дерфельденом193 над неприятелем при Максименах на реке Серете, где турки потеряли более четырех сот убитых, мы же получили в плен двухбунчужного Якуб-пашу, двух Бунбашей и более ста других, да в добычу пушку и четыре знамя; получила я вчера новое уведомление, что 20 того же месяца помянутый генерал-поручик Дерфельден на Дунае при Галаце одержал знатную победу, атаковав неприятеля, в двух укреплениях державшегося, и выбив его из оных по жестокой, более 3 часов продолжавшейся, обороне. Неприятель потерял тут убитыми до тысячи пяти сот человек. Главнокомандующий сим корпусом Ибрагим-паша со множеством чиновных и более тысячи других турок взяты в плен. Весь лагерь, обоз, артиллерия и знамена нам в добычу достались. Потеря с нашей стороны состоит до шестидесяти убитых и до ста раненых. В следующее воскресение принесено будет здесь, при пушечной пальбе, благодарение Богу, поборнику по справедливости дела нашего. Я желаю, чтобы вы то же и у себя сделали, а при том, чтоб и ревельскому губернатору об оном знать дали. Вам доброжелательная Екатерина”.

Сообщив об этом ревельскому губернатору и отдав немедленно приказ по флоту, было отслужено торжественное молебствие на адмиральском корабле, с пушечной стрельбой с судов и Ревельской крепости. Картина была весьма эффектна, но стрельба эта могла наделать переполох в окрестных местностях и сбить с толку наблюдательные пункты, которые, не видя дыму, думали, что происходит сражение или приближается неприятельский флот.

На следующий день повеял тихий восточный ветер, способный для выхода отряда, назначенного для осмотра Гангута, и капитан

242

Тревенен ушел в мореII. До 15 числа производились моим отцом депутатские смотры, и никаких известий не приходило о появлении где-либо шведского флота.

“15 числа, — говорит мой отец в своем дневнике, — получен от штурмана, в Балтийском порте находящегося, рапорт, что он видел с возвышенности маяка, с 3 по 11 число сего мая, лавирующих к стороне Гангута 16 судов, которые как днем, так и ночью делали иногда пушечные выстрелы. Почему тогда же отправил я отряд, состоящий из 1 корабля, 1 фрегата и 1 катера под начальством флота капитана 2 ранга Шешукова, как для обозрения, не приблизились ли какие военные, неприятельские суда, так и для захвату могущих быть транспортов в Свеаборг, и для уведомления контр-адмирала Спиридова, когда выйдет с эскадрой в море, где я нахожусь”.

Снабжение флота всем необходимым взяло столько времени, что к 15 мая далеко еще не была эскадра готова в полном смысле этого слова. Так этого же числа адмирал писал графу Чернышеву: “из назначенных коллегией судов, для превращения в брандеры, по множеству других нужных работ, а особливо в отделке и приготовлении новых шлюпок и барказов, также и в ночнике старых, в коих настояла крайняя необходимость, никак не могли успеть приготовить не токмо трех, но и одного брандера; однако ж, один из меньших велел я приготовлять хотя бы по времени иметь на случай один готовый”. Карты Балтийского моря и Финского залива были присланы в Ревель лишь 15 мая, так что суда и двинуться не могли без них, а ушедшие плавали на память.

“16 числа, — пишет мой отец — было совершенное безветрие. Пришедшего накануне сего дня датского купеческого судна шкипер по опросу объявил, что он, проходя Одесгольм, видел два военные корабля, а штурман из Балтийского порта рапортом меня уведомил, что он слышал к северо-западу пушечную, продолжавшуюся несколько времени, стрельбу. Виденные шкипером два военные корабля были корабль и фрегат, посланные для осмотра Гангута, и слышанная пальба произведена от оных для обучения служителей.

17 числа пришедший на ревельский рейд датского судна шкипер объявил, что он, проходя Борнгольм, видел крейсирующий российский катер, также, что слышал он о выходе из Копенгагена русской и датской эскадр.

18 числа присланы ко мне два катера, один от посланного в Гангут капитана Тревенена, а другой от отправленного крейсировать

243

капитана Шешукова с рапортами, из которых первый уведомил меня, что он, отправясь с порученными ему судами для осмотра Гангута, на пути к оному приближался к шведским шхерам, где никаких судов не видел. Между тем, когда крепкий ветер, а после туманное время не позволили ему войти в Гангутский залив, занимался он осмотром мимо шедших купеческих английских, голландских и других судов, из которых одного английского шкипер объявил, что видел у Дагерорта 3 военные крейсирующие судна, которые казались ему фрегатами, но какой оные нации, за неподнятием флагов, узнать не мог. Прочих же проходивших купеческих судов шкиперы объявили, что они не токмо сих 3 фрегатов, но и никаких военных судов в море не видали, кроме на Копенгагенском рейде: 10 русских кораблей, да 12 датских; также, что около Карлскроны стоит множество льду. Идущего из Гельсингфорса бременского судна шкипер объявил, что видел он в гельсингфорсской гавани вооружаемые с поспешностью для выхода в море до 12 шебек, 24 галеры и 2 катера, из которых готовы три шебеки, галеры все и катеры хотя и вооружены, но, за неимением людей, в море выйти не могут, в море же он никаких судов и льду не видел. Из находящегося в Гельсингфорсе гарнизона, по словам сего шкипера, оставлена самая малая часть, а прочие все отправлены на границу. 11 числа ветер сделался тише и туман прояснился, почему, не упуская времени, и вошел капитан Тревенен в Гангутский залив, где увидел построенные вновь на островах и берегу четыре батареи и при одной дом, когда же приблизился он к сим батареям на 1¼ версту, то произведена была из оных пушечная ядрами стрельба, которую за дальностью вредить не могли, в то ж время прошли под батареями 4 шведские, как думает он, транспортные судна. Капитан Тревенен, не ответствуя на те выстрелы ни одной пушкой, поворотил и вышел из залива. На возвратном пути своем к Ревелю, для уведомления меня о виденном, опрашивал он также не малое число мимо шедших купеческих судов, которых шкипера все согласно, что касается до выхода из Копенгагена российской и датской эскадр, показали, что ни один из них никаких военных судов в море не видел. Капитан Шешуков в рапорте своем уведомил меня, что он подходил для обозрения к шведским шхерам и, продолжая путь свой к Свеаборгу, подошел на близкое расстояние к Свеаборгской крепости, где видел за островами под военными шведскими вымпелами 5 двухмачтовых и одно большой величины трехмачтовое, да не в дальнем расстоянии от

244

оных еще несколько мелких судов, также идущих шхерами от Свеаборга к Поркалауду 4 двухмачтовые судна, из коих 2 имели наклонные мачты с косыми большими парусами, каковые на галерах употребляются”.

Адмирал несколько встревожился донесением капитана Тревенена об укреплении Гангута, так как занятие поста этого требовало больших сил и возможной поспешности, а кронштадтская эскадра еще не присоединилась к нему. Донесения о шведском флоте были чрезвычайно сбивчивы, противоречивы и, за отбытием крейсеров, сделалось рискованно еще отделить суда для занятия Гангута и Поркалауда. Посоветовавшись с капитанами кораблей, он решился выждать прибытия кронштадтской эскадры и капитана Тревенена, идущего в РевельIII.

18 мая был получен адмиралом рескрипт Императрицы от 15 числа:

“Уведомившись с удовольствием, что часть флота нашего, в Ревеле находившаяся, выведена уже на рейду, приказали мы выходящие и на кронштадтскую рейду корабли и фрегаты, как скоро они готовы будут, отправлять к вам. Между тем уверены мы, что, сообразно данному вам наставлению, воспримите меры к занятию Гангутского поста. Флот неприятельский по известиям, до сего полученным, еще не выходил. Эскадре нашей в Копенгагене какие вновь даны от нас повеления усмотрите из прилагаемой копии рескрипта нашего к вице-адмиралу Козлянинову. Гребной флот здесь вооружается и вскоре отправлен будет”.

В рескрипте Козлянинову говорилось:

“Уведомления, кои к нам доходили о старании неприятеля нашего короля шведского начать как можно ранее военные действия и, вследствие того, ранее вывести из Карлскроны флот его, к чему по разглашениям считали его в полной готовности, были причиной, что мы данные нам наставления основали на осторожности... Ныне оказывается, что с одной стороны физические препятствия, а может и другие разные недостатки, удержали флот шведский в порте;... по положению Дании трудно надеяться на дальнюю ее деятельность в продолжение времени; то посему и нужно пользоваться обстоятельствами настоящими на ускорение выхода вашего и соединение с флотом нашим. Вследствие сего соизволяем, чтобы, если по известиям достоверным, флот неприятельский не вышел еще в море, да и не так скоро выйдет, датский же двор согласится присовокупить к нам достаточную эскадру, которая

245

могла бы проводить вас до сближения с флотом нашим, и в продолжении путешествия, буде бы паче чаяния неприятель покусился напасть на вас, составить общее дело, вы отправились в путь, вам предлежащий, не откладывая ни мало”.

Этот проект, конечно, был неисполним, потому что неприятель к тому времени, избавившись от льда, появился бы в море.

На другой день, т. е. 19 мая, возвратился в Ревель капитан Тревенен со своим отрядом и адмирал задержал у себя петербургского курьера для пересылки с ним донесения Императрице.

По письмам графа Чернышева, адмирал знал, что кронштадтская эскадра была выведена на рейд 14 мая, но о дне ее выступления ничего не говорилось. Заботясь о скорейшем овладении Гангутом, отец мой писал неоднократно, прося поспешить выходом эскадры контр-адмирала Спиридова. Но море вскрылось у Кронштадта очень поздно и, при первой возможности, адмирал П. И. ПущинIV распорядился выводом кораблей на рейд. Последнему была вполне обязана эта эскадра своим существованием, и потому обойти молчанием такого деятеля было бы с нашей стороны несправедливо.

П. И. Пущин служил прежде, в царствование Императрицы Елизаветы, в галерном флоте и потому прослыл специалистом этого дела. Екатерина сделала его, вследствие просьб графа Чернышева, очень его любившего, командиром галерного порта, но Пущин обладал способностями, мало применимыми на подобном посту. Прежде всего это был неутомимый и безропотный труженик, знаток по хозяйственной части флота и, во-вторых, превосходный подчиненный, превращавший иногда строгую дисциплину в подобострастие. Чернышев, не имевший никаких познаний в хозяйстве, взвалил на него одного весь труд, за который вряд ли взялись бы пятнадцать человек, но Пущин не остановился пред этим и работал день и ночь. Вместо того, чтобы назначить Пущину помощников, гр. Чернышев даже отобрал из его канцелярии последних писарей, распределив их по судам, и ему приходилось писать собственноручно все бумаги. Чтобы оценить этот труд, надо знать, что гр. Чернышев один присылал к нему по десяти запросов и по пятнадцати предписаний в день, на которые следовало отвечать. Сколько, однако, терпения требовалось! Затем, из желания одному управлять флотом, без малейшего познания, граф Чернышев считал своим долгом противоречить Пущину, давая наставления, и иногда совершенно сбивал его с толку. Подобная жизнь

246

делала Пущина раздражительным, упрямым, суетливым и грубым с подчиненными, но бесспорно он был добросовестным, толковым и исполнительным до забвения самого себя.

Каждый курьер, приезжавший с письмами Императрицы к адмиралу Чичагову, привозил с собой большие пачки вопросов и наставлений гр. Чернышева. Мой отец отвечал последнему лишь когда время дозволяло, и, по-видимому, Императрица не всегда сообщала донесения адмирала вице-президенту, а потому он требовал, чтобы рапорты писались в двух экземплярах. Например, гр. Чернышев письмом от 18 мая за № 34 спрашивал: “о каких таких наших крейсерах показывают иностранные шкиперы, и зачем они ходят одни в море?” Поэтому адмирал отвечал ему письмом несколько несдержанным и насмешливым:

“Небезызвестно и вам, что здешняя эскадра уже на рейде и потому военно-морское правило требует иметь крейсирующие или разъезжающие суда, что от меня исполнено. О чем уведомляя ваше сиятельство”, и т. д.

“21 числа — говорит адмирал в дневнике — от капитана Шешукова прислано с конвоем при рапорте ко мне купеческое судно, прусское, именуемое “Анна-Юлиана”, взятое по причине, что, идя в Гельсингфорс с разными съестными припасами, уклонялось от Шешукова в шхеры, не имея флага, а, по наступлении вечера, сделало фальшивый огонь. Хотя и найдено мной из бумаг сего шкипера, что он и судно его точно прусской нации, но, не имея права сам решиться как поступить, задержал его. Сего же числа пришло на Ревельский рейд датское купеческое судно, которого шкипер по опросу объявил, что он, проходя Балтийское море и Финский залив, нигде никаких военных судов не видал, что российская и датская эскадры вышли на Копенгагенский рейд, и слышал, будто русский катер овладел шведским подле острова Борнгольма. Имея неослабное попечение о наблюдении, дабы нечаянно неприятельский флот не приблизился к Финскому заливу, пока не соединится кронштадтская часть флота с ревельской, послал я сего числа для крейсирования к западу отряд, состоящий из 1 корабля, 1 фрегата и 1 катера, под начальством флота капитана Сиверса, с достаточным наставлением, в рассуждении заблаговременного узнания о приближении неприятельского флота и скорого уведомления меня о том, и осматривания и опрашивания идущих под нейтральным флагом судов, пресечения и захвата неприятельских транспортов.

247

23 числа, узнав, что отправляется с Ревельского рейда в Копенгаген датское судно, именуемое “Юпитер”, писал к вице-адмиралу Козлянинову, настоя о скорейшем уведомлении меня о предполагаемых им средствах к соединению со мной, тем паче, что уже кронштадтская эскадра скоро соединится с ревельской.

24 числа — прибыл фрегат из отряда капитана Шешукова с рапортом ко мне, что он 22 и 23 сего мая, приметя при восточном ветре идущих из Гельсингфорса к западу шхерами между Поркалаудских островов 12 неприятельских галер, да грузовых — 15 двух- и одномачтовых судов, преследовал оные, входя довольно далеко меж островов, беспрестанно измеряя при том неизвестную по нашим картам глубину, но, придя, где уже до десяти сажен оная уменьшилась, не отважился далее гнаться, тем более, что суда те удалились под самый берег. Капитан Шешуков донес при том, что он приметил в немалом числе неприятельские подобные суда, часто взад и вперед проходящие сим местом. Командир фрегата, пришедшего с сим рапортом, донес, что он видел идущую от Кронштадта российскую эскадру”.

Действительно, контр-адмирал Спиридов выступил из Кронштадта 21 мая, но не успел он дать сигнал движения вперед, как выказались недостатки эскадры и начались несчастья. Прежде всего 100-пушечный корабль “Двенадцать Апостолов” наехал на английское купеческое судно, а два другие — “Иезекиил” и “Вышеслав” — сели на мель. Поднялась суматоха, командир порта, Пущин, поехал сам спасать суда, которые могли погибнуть, если бы поднялся более сильный ветер, но сдвинуть их с мели решительно не могли. Тогда начали их разгружать, и эскадра была задержана в Кронштадте.

25 мая адмирал целый день провел в ожидании кронштадтской эскадры, но она не показывалась. К вечеру прибыл курьер от Императрицы с следующим письмом от 22 мая:

“Василий Яковлевич! Две реляции ваши о посылке флота капитанов Тревенена и Шешукова к Гангуту и к Свеаборгу мы получили. Эскадра кронштадтская с вами соединиться не умедлит, ибо передовые корабли и фрегаты вчера в 3-м часу пополудни в путь их отправились. С завтрашнего дня начнут сажать войска на гребной флот, под начальством вице-адмирала принца Нассау-Зигена вооруженный. Ожидая частых уведомлений от вас о всем, что к знанию вашему примечания достойное дойдет, пребываю вам благосклонная Екатерина”.

248

В ночь на 26-е мая, наконец, прибыла кронштадтская эскадра. Рано утром явился к моему отцу контр-адмирал Спиридов и, передавая рапорт, объяснил, что 24-го числа с ним повстречалось английское судно “Лука”, шкипер которого Давид Эллио подал знаки, прося прислать к нему шлюпку. Когда это было исполнено, то они увидели, что в шлюпку спустили каких-то четырех человек и офицеру вручили письмо. Последнее оказалось вице-адмирала Козлянинова на имя адмирала Чичагова, которое теперь передал Спиридов моему отцу, а люди были русские матросы, бежавшие из Стокгольма. Один вид их привел уже всех в ужас. Затем шкипер Эллио уведомил офицера, бывшего на шлюпке, что четыре дня назад, проходя в расстоянии одной немецкой мили от Карлскроны, он видел на рейде 14 линейных шведских кораблей, стоящих на якоре, а около Борнгольма пять шведских же фрегатов. О передаваемых Эллио людях он показал, что, находясь около Готше-Санда, увидел их, плывущих в маленькой лодке, и взял к себе на судно. Они же сами говорили контр-адмиралу Спиридову, что были взяты в прошлом году в плен; один находился матросом на “Владиславе”, другой на фрегате “Ярославце”, третий канониром на корабле “Владислав”, а четвертый — крестьянин, служивший матросом на купеческом русском судне, называемом “Анна-Катерина”V. Все они накануне дня св. Николая ушли из Стокгольма и, побродив несколько времени по берегам моря, нашли лодку, на которой и отправились, с намерением пробраться на остров Эзель, но вместо того попали на Готше-Санд. Уехав и отсюда, они встретили английское судно, на которое и были приняты. Контр-адмирал Спиридов привез их с собой. Оба матроса были так исхудавши и слабы, что мой отец приказал их поместить в больнице, а крестьянина и канонира — велел отправить в Петербург. Вице-адмирал Козлянинов в рапорте доносил, что отправленный из его эскадры на катере “Меркурий” капитан Краун 29 апреля сразился с неприятельским военным катером между о. Борнгольмом и Карлскроной и овладел им. Тот же Краун прислал в эскадру известие, отобранное от пленных, что неприятельский флот совсем готов к выходу из Карлскроны и состоит из 20 линейных кораблей. По мнению Крауна, надо считать флот уже вышедшим, потому что слышится с той стороны пальба, а вице-адмирал Козлянинов, по достоверным сведениям датского министерства, считает неприятельский флот не более как в 17 линейных кораблей и 5 больших фрегатов. Что заключалось в шифрованном письме Козлянинова,

249

за неимением еще во флоте лица, умеющего читать с ключом, адмирал Чичагов не разобрал и в подлиннике переслал его в Петербург, прося поспешить с присылкой назначенного для этой цели надворного советника Картвелина.

“Сегодня, — пишет адмирал 26 числа в дневнике — отправлен обратно пришедший из отряда капитана Шешукова фрегат, с предписанием употреблять для посылок ко мне малые приданные ему катеры, а с фрегатом стараться теснить и, буде можно, перехватывать неприятельские, шатающиеся в шхерах, суда”.

Казалось бы, что желание адмирала Чичагова сбылось и настал момент действовать, но, по принятии доклада контр-адмирала Спиридова и по осмотре эскадры, мой отец был неожиданно поражен ее состоянием, тем беспорядком, который нашел на кораблях, и неготовностью их к выступлению. Вместо отправки отряда к Гангуту, пришлось энергично взяться за работу мирного времени. Силы ревельской эскадры потребовались для приведения в должный вид прибывших судов из Кронштадта. Вот что писал адмирал в своем дневнике:

“27 и 28 мая. Ветер крепкий. Оба дня я занимался по поданным ко мне рапортам от пришедших в кронштадтской эскадре командиров кораблей, уравниванием на обеих эскадрах старослужащих матросов, тем паче, что большая часть из оных кораблей наполнены были одними почти рекрутами, непривычными еще к морю, а следовательно и менее надежными для дела с неприятелем, поспешая при том как наискорее разделить по кораблям и те провизии, которые взяты были из Кронштадта на транспортных судах, не успев за скоропостижным отправлением взять оные на корабли, которые, по тому же торопливому отбытию, не успели взять не токмо вещей некоторых, нужных в запас к корабельным снастям, но и настоящего комплекту оных, а потому и сделал я предписание ревельской конторе немедленно снабдить всем потребным и необходимым, дабы в самой скорости быть в исправной готовности к выступлению в путь”.

Таким образом, неожиданно 28 числа ревельская эскадра, совершенно готовая к бою, превратилась в снова снаряжаемую. Офицеры, командиры и люди одних кораблей перебирались со своим имуществом на другие, транспортные суда разгружались; из ревельских складов везли снасти, паруса, и явись в эти дни неприятельский флот — мы бы не могли выйти ему навстречу. Водворить всех на новом месте жительства было недостаточно; рекрута,

250

сделавшие первый переезд по морю из Кронштадта в Ревель и заболевшие большей частью от качки, не имели понятия о службе на судах. Следовательно, ранее нескольких недель обучения трудно было надеяться на возможность выступить со всем флотом из Ревеля. Можно себе представить в каком состоянии находился мой отец, боясь за каждую минуту дня, что появится шведский флот и что, наконец, Императрица, не ведущая об истинном состоянии ее флота, потребует от него скорейшего выхода в море для соединения с копенгагенской эскадрой. Вся ответственность лежала на нем, а ввиду боязни двора и жителей Петербурга за участь столицы, нельзя было открыть правды. Надо было жертвовать своей репутацией, именем и всем, что есть дорогого, для пользы родины, возложить надежды на Бога и молчать. Мог ли это вытерпеть какой-нибудь наемный иностранец, не правы ли мы были, говоря, что во главе нашего флота должен был стоять русский?

Читатель, вероятно, помнит, что адмиралом было задержано прусское купеческое судно, захваченное капитаном Шешуковым, до получения инструкций из Петербурга. 28 мая, наконец, моему отцу вручили рескрипт Императрицы по этому поводу.

“Предписав, — говорилось в нем — в данном вам наставлении, по пункту употребления арматеров, держаться правил нейтральных, от нас изданных, и торжественными договорами, с разными державами утвержденных, находим за нужное, чтобы вы при посылке для крейсирования и поисков начальникам отрядов подтверждали о наблюдении во всей точности тех правил. Сообразно сему, соизволяем, чтобы вы задержанное судно прусское отпустили со всем его грузом, куда оно ни пожелает отправиться, хотя бы и в неприятельский порт, тем более, что на нем нет никакой воинской контрабанды, заплатя за простой безобидно, по усмотрению вашему; но при том хозяину или шкиперу оного приказали изъяснить, что взятию и приводу его к флоту нашему он сам причиной, не имев на судне своем флага нейтрального и употребив фальшивый огонь. Командиру Ревельского порта прикажите, если бы и впредь, за дальним вашим отсутствием, случилось, что крейсеры или арматеры наши привели какое-либо судно в тот порт, поступать с нейтральными по точности правил, о свободе их торговли и мореплавания изданных”194.

В один из последних дней прибыл ко флоту назначенный от Иностранной коллегии для разбора шифрованных писем Е. Картвелин.

251

Адмирал тотчас поручил ему заняться письмом вице-адмирала Козлянинова, но открытие его было настолько неожиданно, что мой отец написал о том графу Безбородко. В чем оно заключалось, мы узнаем из этого письма:

“Я имел честь препроводить к вашему сиятельству в оригинале письмо, писанное ко мне в шифрах от г. вице-адмирала Козлянинова, коего не мог разобрать по причине неприбытия ко мне назначенных от Иностранной коллегии для шифрования чинов; ныне же приехавший сюда г. Картвелин нашел, что доставленные ко мне шифры французский и русский суть оба составленные из четверных цифирей, а письмо написано из смешанных двойных, тройных и четверных, из чего и заключил, что оное письмо шифровано было по какому-нибудь особливому ключу. А как случиться может получать мне таковые письма и впредь, то я покорно ваше сиятельство прошу привести меня в такое состояние, чтобы не нашелся я более в затруднении их разбирать”.

Вдобавок ко всем затруднениям присоединилось еще это. Целый май месяц прошел без получения каких-либо сведений от вице-адмирала Козлянинова, за исключением приведенного выше рапорта, и адмирал Чичагов находился в неведении о состоянии неприятельского флота, зимовавшего в Карлскроне. Теперь насущнейшим вопросом было — соединиться с копенгагенской эскадрой. Если верить сведениям, добытым капитаном Крауном, шведский флот состоял из 20 кораблей, а, следовательно, требовалось столько же и с нашей стороны, для противодействия ему и для благополучного соединения двух эскадр. Разъяснения были крайне необходимыVI и потому адмирал написал, 29 мая, письмо к гр. Безбородко, следующего содержания:

“В данном мне высочайшем рескрипте, между прочим, повелено, чтобы по соединении кронштадтских кораблей с ревельскими, оставя три корабля с несколькими судами для охранения Гангута, следовать далее. Но как ваше сиятельство сделали мне честь, сообщив об уведомлении вице-адмирала Козлянинова и в рассуждении сил неприятеля, то и нужно, кажется, потому взять предосторожность в соразмере и наших сил против него. А потому, буде флот, предводительствуемый мной, должен будет отправиться в море в числе 20 кораблей, то останутся здешние места открытыми для свободного не только шхерами, но и самым морем подвоза всяких для неприятеля надобностей, чему воспрепятствовать нет другого способу, как оставить крейсеров пред Гангутом и Свеаборгом,

252

хотя на первый случай два корабля и два фрегата, придав к тому 2 или 3 из мелких судов, и тогда соразмерность наша на случай особенного действия с неприятелем чувствительно уменьшится. Будучи почти (?) совсем в готовности пуститься в повеленный мне путь и не зная, поспеют ли сюда скоро к усилению нашему те корабли, о которых ваше сиятельство писать изволите, крайне нужно мне получить вскоре решительное повеление, оставлять ли здесь помянутое число крейсеров, или со всеми кораблями, кои ныне в соединении, следовать куда повелено? Да и нет ли чего такого в посланном от меня к вашему сиятельству цифирном вице-адмирала Козлянинова письме, что бы требовало поспешения моего к тамошним местам? Почему покорнейше прошу пожаловать доложить о сем ее Императорскому Величеству и меня снабдить высочайшим указом”.

Того же числа записано в дневнике адмирала: “прислан от начальствующего крейсирующим к западу отрядом капитана Сиверса рапорт ко мне, в котором уведомил меня, что узнал он от мимошедших купеческих судов о крейсирующем у Борнгольма одном шведском корабле и 3 фрегатов, да 1 катере, а прочие видели оные у Эланда.

30 числа отправил я крейсировать на месте, назначенном пред сим отряду, под начальством капитана Шешукова, на смену оному другой отряд того же состава, под командой капитана Хомутова. 31 числа возвратился из крейсерства Шешуков. Все дни производил учение рекрутам; многие офицеры не лучше их. Пора выступать, а не все работы кончены”.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  В ответ В. Я. Чичагов получил 3—4 мая 1789 г. указ и два письма Императрицы (Семейный Архив): 1) “Для надобности по флоту нашему, в предводительство ваше вверенному, назначили мы сумму, полагая с первого апреля, на 6 месяцев, по 5 тысяч рублей на каждый, всего 30 тыс. рублей, да на внешние по тому флоту издержки 10 тысяч червонных и 5 тысяч ефимков, и повелели нашему действительному тайному советнику и генералу-прокурору князю Вяземскому доставить оную сумму в распоряжение ваше. 3 мая.”. 2) “Для исправления при вас письменных дел и для шифров назначены Адмиралтейской коллегии секретарь Антоновский, да от Коллегии

253

иностранных дел надворный советник Картвелин и еще один переводчик, который производит жалованье по чинам их, как первый по Адмиралтейской, а прочие по иностранных дел коллегиям получают; и сверх того, с первого сего мая двум первым на содержание их по 50 рублей, а переводчику по 30 рублей на месяц, покуда они при вас останутся, из суммы, на чрезвычайные расходы назначенной. 4 мая.”. 3) “По представлениям вашим указали мы для исправления казенных и других дел, от вас поручаемых, отправить к вам Адмиралтейской комиссариатской экспедиции советника Стурма195, да для канцелярии Адмиралтейской коллегии секретаря Михаила Антоновского. Флота капитана 2 ранга Симанского196 позволяем вам принять в флотскую службу нашу, с старшинством по сему чину со дня пожалования его в оный, и употребить по его способности”.

II  Его отряд состоял из: корабля “Родислав”, фрегата “Премыслав”, катера “Летучий” и пакетбота “Поспешный” (Морской архив).

III  Укрепления были на островах Эльдшере и Лерхольме, орудий на 50, между которыми виднелись мортиры. Укрепления были расположены так, чтобы прикрывать проход для шхерных судов от Або к Поркалауду, Свеаборгу и обратно. (Морск. арх.).

IV Пущин Петр Иванович (ум. 1812 г.) — произведен в мичманы в 1748 г., в адмиралы в 1790 г., присутствовал в сенате в 1798 г., уволен за болезнью от службы в 1802 г.

V  Фамилии их в том же порядке: Иван Меньшой, Карп Ермолин, Сильвестр Вахрушев, Василий Оксов. (“Морской архив”, рапорт В. Я. Чичагова, от 26 мая, в коллегию).

VI  Храповицкий свидетельствует в своем дневнике 31 мая 1789 г. (стр. 286), что, по известию от корабельщика, бывшего в Карлскроне 14 дней тому назад, выведено на рейд 16 кораблей и 14 фрегатов.

254

ГЛАВА XIV

Шведская кампания 1789 года. — Занятие Поркалаудского поста. — Положение воюющих сторон. — План кампании. — Действия главнокомандующего. — Известия о неприятеле. — Резервная эскадра. — Депеша барона Криденера. — Мысли В. Я. Чичагова. — Переписка адмирала с Императрицею и графом Безбородко. — Донесение из Англии гр. С. Р. Воронцова. — Англичане Тезигер и Марчал. — Принц Нассау-Зиген. — Письмо Козлянинова из Копенгагена. — Победы кн. Потемкина.

Наступил июнь месяц. Со дня прибытия в Ревель кронштадтской эскадры прошла всего одна неделя, так что естественно нельзя было требовать полной готовности флота к отплытию. Если работы и приемки из складов снастей и парусов приходили к концу, то обучение рекрутов было лишь в начале. Между тем возвратившийся из крейсерства капитан Шешуков на другой же день (1 июня) доложил адмиралу, что он видел в шхерах большое число грузовых неприятельских судов, а также галер, постоянно плавающих от Тверминда к Свеаборгу, между Поркалаудскими островами. Так, 26 мая он насчитал там двадцать пять двух- и одномачтовых судов. Затем 29 числа, заметя одно, шедшее из Поркалауда, он пустился его преследовать при тихом ветре, делая, согласно наставлению, промеры глубины. Приблизясь с западной стороны к Поркалаудским островам, он лег на якорь со своим кораблем и двинул далее гребные суда, нанося тем временем на карту острова и измеряя входы. Когда он направился с той же целью к мысу, то вдруг выскочили из-за каменьев две шведские дубель-шлюпки, вооруженные пушками, и отогнали его, не причинив, к счастью, стрельбой ни малейшего вреда. Вслед затем в Борезундских островах он видел еще скрывающееся двухмачтовое военное судно и, по его приближении, оно открыло также пальбу ядрами. Капитан Шешуков не отвечал и благополучно скрылся. На обратном пути 30 мая он встретил английское судно, которого шкипер показал, что во время своего плавания по Балтийскому морю он видел 1 шведский корабль и 2 фрегата, крейсирующие у а, а весь неприятельский флот, стоящий на якоре в Карлскроне.

255

Рассмотрев планы с намеченными Шешуковым промерами между островами, адмиралу пришла счастливая мысль — воспользоваться Поркалаудским постом для пресечения сообщения грузовым судам, которые могли подвозить войска и продовольствие из Стокгольма в Свеаборг, и тем значительно усложнить кампанию для нас.

Из донесений Шешукова видно было, что деятельность шведов начинала возрождаться, и мы указываем на мысль адмирала как на особенно счастливую потому, что занятием Поркалауда неожиданно разрешался вопрос первейшей важности без большого труда и потери с нашей стороны, который мог быть приведен в исполнение лишь занятием Гангута и взятием четырех батарей, построенных шведами и вооруженных 50-ю орудиями. Этим способом достигалась та же цель, и неприятель оказывался обманутым. Ввиду неожиданного появления Шешукова в Поркалаудских островах, неприятель мог столь же быстро оценить важность этой позиции и принять меры к укреплению ее, наподобие Гангута, потому адмирал нашел необходимым, не теряя времени, отправить туда вновь капитана Шешукова с отрядом. Воздав ему должное за труды и обещая щедрую награду Императрицы, если он прекратит сообщения транспортов и не пропустит гребной неприятельский флот, ожидаемый в Свеаборг из Стокгольма, адмирал вручил ему подробную инструкцию и приказал тотчас собираться к выступлению.

Вот что писал мой отец о Шешукове Императрице: “...я избрал как усердного к службе Вашего Величества трудолюбивого, искусного в своем деле и благоразумного офицера, флота капитана Шешукова, который первый и прошедшего года сделал занятие Гангутского поста и тем показал, что он весьма способен для подобных занятий. Я снабдил его достаточным наставлением, для отыскания там удобного места к якорному стоянию для двух или трех кораблей и притом, чтобы не могло прорваться мимо ни одно неприятельское судно, идущее от Гангута или Свеаборга шхерами. Также, чтобы сие место было закрыто от ветров, могущих беспокоить постоянно суда наши; пометить на карте все тамошние острова и берега; отыскать на оных пресную воду; при тихих ветрах подвигаться вперед не иначе, как имея пред собой гребные суда, промеривающие, и за оными следующие для прикрытия их легкие катеры, хорошо вооруженные артиллерией. На случай, если бы неприятель, скопясь во многом числе военных судов, отважился напасть на него, сделал я предписание крейсирующему к стороне Свеаборга Сиверсу иметь всегдашнее наблюдение, дабы тотчас в

256

таковом случае подать помощь и совокупными силами отражать и поражать неприятеля, а для сего и учреждены были между ними сигналы...”.

2 июня подул способный ветер и капитан Шешуков выступил по назначению со своим отрядом, состоявшим из 1 корабля, 2 фрегатов и 2 катеров.

Взглянем теперь на общее положение воюющих сторон, составленный план кампании и на действия главнокомандующего, так как, по нашему мнению, весьма важно именно в настоящее время отдать себе отчет во всем этом. Из показаний иностранных корабельщиков адмирал Чичагов мог заключить, что шведский флот, скрывавшийся в Карлскроне, еще не выступал; из донесений вице-адмирала Козлянинова и других лиц следовало, что неприятель обладает не менее 17—20 кораблями, за исключением тех, которые зимовали в Свеаборге и других портах. Хотя политические затруднения, отчасти устраненные на сейме, удерживали короля от решительных действий, но нельзя было надеяться, что это помешает ему явиться снова в Финском заливе. Из писем Императрицы мой отец видел, что главным образом шведы ждали только окончания своих собственных споров, чтобы начать кампанию, и, следовательно, суровая зима и долгий ледоход как нельзя более кстати затянули приготовления к войне. Таким образом, к нашему благополучию, шведского короля постигли такие несчастья, которые дали возможность нам справиться с собственными затруднениями. Разойдясь по своим местам глубокой осенью, обе стороны занялись починкой поврежденных судов; вряд ли шведам пришлось исправлять большее число, чем нам, так как бесспорно их флот был лучше и крепче. Если у короля явились заботы, вследствие возникшей революции, то Императрице тем временем пришлось употребить необычайные усилия для создания флота, равносильного неприятельскому. Успеть оправиться или, так сказать, стать на ноги могли обе стороны лишь одновременно. Россия вела две войны197, создавала две армии, столько же флотов, и эти усилия усложняли ее положение настолько, что необходимость мира сознавалась русским народом не менее того, как и партией, взбунтовавшейся против короля в Стокгольме. Если взять в расчет копенгагенскую эскадру, то мы, разумеется, обладали большим числом кораблей, но, до соединения с нею адмирала Чичагова, она только затрудняла наши действия, ставила шведов в возможность воспользоваться разъединением наших сил и потому в данном случае,

257

и в разбираемый момент кампании, нельзя было ее брать в расчет. Чтобы несколько обеспечить за собой успех, мой отец должен был, во что бы то ни стало, идти на неприятеля с равным числом кораблей. Шведы, имея преимущество в цельности их флота, являлись с кораблями, построенными Чапманом, более легкими на ходу, поворотливыми, лучше вооруженными, и число старых было, конечно, не так велико, как в нашей кронштадтской эскадре, в которой и новые, сколоченные из сырого дерева на скорую руку, во время морозов, трескались сами собой и ломались даже от разрыва собственных орудий. После всего сказанного в предыдущих главах, излишнее доказывать, что мы уступали шведам, в отношении опытных офицеров и обучения наших рекрут, не имеющих ни привычки, ни любви к морю. Все наше преимущество заключалось в нравственной стороне!

Переходя к разбору плана кампании, сочиненного в военном совете в Петербурге, который касался лишь общих данных, предоставляющих главнокомандующему изобретать самому способ победить неприятеля и обязывающий одновременно его двигаться по путям, ему начертанным, и с волей, совершенно зависимой от наставлений и указов, мы видим, что первый пункт его, а именно соединение эскадры ревельской с кронштадтской, произошло само собой. Второй задачей было занять Гангутский пост. Насколько она разрешилась блистательно, мы только что говорили. Между тем, нашлись такие люди, которые упрекали адмирала в том, что он допустил пройти грузовые суда в Свеаборг и медлил занятием Гангута, когда осторожное благоразумие моего отца еще раз доказало, что главнокомандующему, прежде чем решаться добиваться чего-либо кровью, надо испробовать все способы достигнуть того же собственными талантами и способностями.

Занятие Гангута обошлось бы гораздо дороже тех транспортов, которые проникали в Свеаборг, и разбивать свои силы по частям, когда впереди предстояло иметь дело со всем шведским флотом, — было безумием.

Итак, для исполнения данных инструкций, оставалось еще выручить копенгагенскую эскадру. Существовало мнение, что простейшим способом было воспользоваться стоянкой неприятельского флота в Карлскроне, пока он не в состоянии действовать, и идти адмиралу Чичагову прямо навстречу Козлянинову. Но такое предположение было исполнимо лишь на словах. Если бы ревельская эскадра оказалась в действительности готовой ранее неприятельской,

258

что, впрочем, не могло случиться, то и тогда бесцельно было ей выступать против неприятеля, о котором не имелось верных сведений, какими силами он обладает, насколько подготовлено его вооружение, принужден ли он стоять на якоре в порте по причинам серьезным или ожидает времени, когда выяснятся намерения, план действий противника, чтобы появиться в море и т. д. Ни запереть шведов в Карлскроне, ни уничтожить их флот, стоявший в защищенном месте, мы не могли бы; отделив отряды для занятия гангутского или поркалаудского постов и для крейсерства, мы, выказав свои силы, подвергли бы их порче во время майских бурь и в заключение могло случиться, что вице-адмирал Козлянинов сообщил бы, что он не в состоянии покинуть копенгагенский рейд, так как корабли его чинятся и не собраны или переговоры с датским двором еще не окончены. Ранее, чем выйти из Ревеля, было необходимо знать, в каком положении находится наша копенгагенская эскадра.

Мы видели, что адмирал Чичагов не получал еще никаких сведений и единственное письмо вице-адмирала Козлянинова, переданное ему шкипером английского судна, не было еще разобрано. Кроме того, необдуманность и неопределенность действий с нашей стороны повлекли бы к неминуемой гибели эскадру Козлянинова и вот по какой причине: наши корабли забирали с собой пресную воду, не более как на пять недель, и если бы Козлянинов, узнав о пребывании ревельской эскадры против Карлскроны, стал спешить с работами и дипломатическими переговорами, то соединение могло произойти лишь в то время, когда флоту приходилось бы спешить обратно в Ревель за водой. Шведы, конечно, выждав этот момент, напали бы на копенгагенскую эскадру и разбили ее. Идти с столь несовершенным флотом на более искусного и привычного неприятеля, при сомнительных данных и с гадательными предположениями, — было бы, по меньшей мере, легкомысленно. Наконец, шведы имели свою особенную тактику; они покидали порты лишь на короткое время, так сказать, для вылазок, чтобы воспользоваться каким-либо обстоятельством, не благоприятствующим противнику, и затем скрывались в шхерах за островами и укреплениями или в своих превосходный крепостях, защищающих рейды.

Чтобы уничтожить их флот — был один только способ: выманить его в открытое море; появлением же нашим у Карлскроны мы могли только запугать их, убедить в намерении действовать

259

наступательно и тем еще более приковать к гранитным скалам этой крепости, тогда как сидением в таком близком порте, как Ревель, откуда возможно поспеть к месту соединения с Козляниновым во всякое время, мы позволяли неприятелю надеяться на успех, вселяли в него уверенность в собственное превосходство, придавали ему энергии и решимости и вместе с тем, не обнаружив своих сил, могли воспользоваться разъединенностью эскадр для одновременного, правильного и согласного действия и приобретения преимущества над неприятелем. Привлекая его к Финскому заливу и отрезывая путь отступления эскадрой, наступающей из Копенгагена, мы ставили шведский флот между двух огней и обеспечивали исполнение задачи всей кампании.

Подобные взгляды, основанные на познании своего противника и собственных недостатков, на современном состоянии науки, на глубоком размышлении, могли сформироваться пред кампанией только у лица, на ответственности которого лежала судьба столицы и честь русского оружия. Эти взгляды должны были расходиться с мнениями лиц, ни за что не отвечающих, оберегающих свое имущество и спокойствие и потому требующих скорейшего окончания кампании и всеобщего успокоения. Это столь же естественно, сколь и прискорбно. Счастлив тот главнокомандующий, который обладает достаточной силой духа и разума, чтобы побороть в себе излишек самолюбия, оскорбляемого общественным голосом, и сумеет любить отечество более самого себя. Что выпало испытать на долю адмирала Чичагова, узнает читатель из последующего рассказа.

Из донесений, прибывавших от наших крейсеров 3, 4 и 5 июня, можно было заключить, что шведский флот готов к выступлению, стоит в Карлскроне и у Борнгольма, занимается обучением рекрутов, стрельбой и состоит из 20—24 судов. Продолжая также учить экипажи кораблей, адмирал Чичагов 5 числа послал на смену капитану Сиверсу другой отряд, под начальством капитана Брейера.

6 июня пришло на катере первое известие от капитана Шешукова. Он рапортовал, что 3 июня видел 17 неприятельских двух- и одномачтовых судов, шедших шхерами из Тверминда к Свеаборгу, и тотчас поэтому двинулся к Поркалаудским островам. Ему удалось даже приблизиться к берегу большого острова, несмотря на то, что неприятель два дня сряду препятствовал занятию этого поста атаками двух полугалер, которые каждый раз были отражаемы.

260

Шедшие же из Тверминда суда принуждены были остановиться в Борезунде и, по уходе полугалер, капитан Шешуков промерил фарватер. Он обнадеживал, что вскоре совершенно пресечет сообщение Свеаборга с Стокгольмом. Командир катера представил адмиралу трех мужиков и женщину с ребенком, взятых с лодкой, когда они плыли в Свеаборг, но показания их не заслуживали внимания.

Вслед затем прислал донесение капитан Хомутов, опрашивавший 3 числа голландское судно, шедшее в Кронштадт. Шкипер объявил, что он 4 дня тому назад видел на высоте острова Готланда крейсирующие два шведские корабля и 4 фрегата; к нему приезжали два капитана и говорили, что идут для занятия Гангута, но опасаются попасть в руки русской эскадры, которая, как они слышали, крейсирует около Гангута.

Этот день был ознаменован еще прибытием курьера из Петербурга с письмами Императрицы, графа Безбородко и графа Чернышева. Адмирал получил, наконец, разъяснение о тех трех кораблях, которые были обещаны ему для занятия Гангута, в случае его отбытия с эскадрой, — вопрос важный, ввиду необходимости явиться пред неприятелем с равным количеством судов. Императрица писала (2 июня):

“Два корабля, назначенные для крейсирования между Ревелем, Свеаборгом и Гангутом, по отшествии флота, вами предводимого, уже изготовлены и в начале будущей недели отправятся к вам, а если, по числу людей здоровых налицо, можно будет, то и два фрегата или большие шебеки. Между тем вы примите меры, чтобы, по прибытии кораблей помянутых, оставя при них два гребных фрегата, “Марка” и “Проворного”, буде они теперь еще у вас имеются и сюда не отправлены, да одно из легких судов, могли вы пуститься тотчас в дальнее плавание искать неприятеля и достигать соединения с эскадрой, в Копенгагене находящеюся. По известиям, флот неприятельский хотя и полагается в 21 корабле, но в числе оных находятся четыре весьма ветхие, кои далеко от берегов отойти не в состоянии, и так остается только 17, да еще 14 меньших судов, в том числе 6—8 фрегатов. Гребной флот под начальством принца Нассау-Зигена, уже весь в Кронштадте и 5 сего месяца пойдет к острову Рогелю для соединения с частью того флота, в Выборге бывшего”.

Неразобранное письмо вице-адмирала КозляниноваI было одного содержания с донесением нашего копенгагенского посла, барона

261

Криденера, и Императрица, по поводу его, прислала еще второе письмо:

“Из приложенной при сем выписки депеши министра в Копенгагене, барона Криденера, усмотрите в каком состоянии флот шведский при Карлскроне находится. Два корабля 66-пушечные и 2 фрегата при Кронштадте на рейду выведены и под командой старшего капитана немедленно отправятся к Ревелю. При прибытии их вы не оставьте преподать наставление начальнику сей эскадры крейсировать таким образом, чтобы, имея наблюдение на Свеаборг, охранять наши берега и мореплавание, покуда гребной флот, сегодня из Кронштадта в путь свой отправляющийся, успеет, по соединении с выборгской эскадрой, обратиться далее, для озабочения неприятеля. Оставя, таким образом, помянутые два корабля и 2 фрегата при Наргене, с Божьею помощью поспешите отправиться в Балтийское море навстречу неприятелю и для соединения с эскадрой под командой вице-адмирала Козлянинова, простирая шествие ваше, на основании данного вам наставления, даже до Карлскроны. Эскадра при Ревеле умножена будет, по возможности, большими шебеками и несколько легкими судами и, по назначении к ней начальника, употреблена будет к тому, чтобы озаботить неприятеля по вестовой стороне Свеаборга и к Ботническому заливу, а как к ней прибавятся и корабли, кои количество людей дозволит вооружить, и в сем числе 1 стопушечный, то в случае надобности вам в подкрепление флота кораблями вы оное от сей эскадры заимствовать можете. О вступлении части сухопутных войск наших в неприятельскую землю и об одержанной знатной победе усмотрите из копии реляции генерал-майора графа Мусина-Пушкина”.

Нельзя было не удивиться решению графа Чернышева образовать еще резервную эскадру: ни судов, способных держаться в море, ни людей не было; наконец, назначение этой эскадры совершенно непонятно. В Петербурге точно предполагали, что раз эскадра адмирала Чичагова выйдет из Ревеля, то освободит место и более назад не вернется. Коллегия даже не догадалась надоумить кого следовало, что без воды эскадра не пробудет в море ни одного дня и расстояние между Ревелем и Карлскроной не настолько велико, чтобы необходимость была флоту искать другое убежище. Из предыдущего письма Императрицы видно, что, вместо трех кораблей, обещанных для занятия Гангута, высылалось два, вследствие недостатка людей, а во втором письме говорится уже о целой резервной эскадреII.

262

В приложенной к письму выписке из депеши барона Криденера от 13 (24) мая, не имеющей отношения к данному моменту, так как в ней уведомлялось о том, что проведали месяц тому назад, говорилось (Крюденер писал графу Безбородко):

“Из прилагаемой у сего росписи ваше сиятельство усмотрите число, имена, силу и лета кораблей и фрегатов, составляющих действительно мореходство шведское. Хотя и доносил я прежде, что 6 кораблей появились в море, в чем я основался на донесении коменданта Христианзенского, который будто их сам видел; новейший, однако ж, рапорт капитана-лейтенанта Крауна, прошедшего через все расстояние, мнимыми сими кораблями окруженное, утверждает, что тут за линейные корабли приняты были большие, на голландский образец вооруженные флюты198, и что по сие время ни один линейный корабль шведский не отошел от рейды Карлскронской. Два только фрегата гнались за бригом нашим “Меркурием”. Аглинской капитан Куртис возвратился из Карлскроны; по его объявлению, флот шведский, хотя на рейде и в готовности к походу, отнюдь не в состоянии держать море: во всем недостаток, люди в унынии, магазейны совершенно пустые. Точные слова сего капитана суть, что “надобно быть сумасшедшим, чтоб сей флот послать или повести в море”. Кратко сказать, он утверждает, что ничто хуже быть не может. Речи его заслуживают вероятия потому, что сей флот в прошедшую осень весьма поздно возвратился в самом бедственном состоянии, а при том суровость необычайная зимы надолго прервала всякое сообщение морское с портом Карлскроной. Денег вовсе нет, и я имею известие из Скании, что несколько офицеров в Мальмое принуждены были занимать деньги под заклад вещей своих, чтоб прокормить своих рейтар, которые начинали сильно роптать, не получая ни жалованья, ни провианта. Король, занявшись предприятиями против вольности своей нации, как будто бы забыл военные распоряжения. Неизвестен отъезд ни его, ни принца Карла; не знают, кто будет начальствовать флотом и армией, и по сию пору король сделал только одно военное распоряжение, то есть принудил насильно наших пленных к службе военной, причислив их в полки померанские”.

То, что касалось вице-адмирала Козлянинова и более всего было важно для адмирала, сообщил в письме граф Безбородко (4 июня):

“Положение г-на Козлянинова потому весьма трудным быть долженствует, наипаче же, если он не успел вооружить разоруженные 100-пушечные корабли и получить посланные с генералом-майором

263

Лежневым199. Много надежды на Данию класть нельзя, а придется нашему вице-адмиралу более опираться на свои силы. Впрочем, вероятно, что неприятель имеет 22 корабля, для того, что в такую ближнюю экспедицию способны и ветхие, починенные. Мы знали, что он набрал водоходцев и мужиков до 3000 для наполнения недостатка в матросах. Ваше превосходительство сами признать изволите, коль важно и необходимо скорейшее ваше отплытие. Г-н Круз будет иметь довольные силы для здешнего залива, ибо у него назначены 4 корабля, 2 фрегата, 2 большие шебеки и 6 новых полушебек, да 3 катера с довольным числом войска. Не угодно ли вам будет ему сделать примечание, где самому стать, которые посты хранить, к каким местам рейсы производить и прочие, и те ваши примечания сюда для ведома сообщить”.

Все-таки это письмо не разъясняло: может ли Козлянинов двинуться с места и приблизиться к Карлскроне для соединения с ревельской эскадрой. Иначе, без положительных сведений о том и не сговорившись, адмирал Чичагов находил бесполезным начать кампанию, когда шведы не выходили из Карлскроны. Граф Безбородко утверждал, что у шведов 22 корабля и достаточно людей, так как набрано до 3000 человек рекрут из привычных к морю и опытных водоходцев; сообщения Императрицы противоречили.

В следующие дни, 7 и 8 июня, опрошенные суда показали, что у Гангута собирается небольшая шведская эскадра. Тогда адмирал сейчас решил действовать соответствующими ей силами. В дневнике его говорится по этому поводу:

“Побуждаем будучи объявлениями некоторых купеческих судов шкиперов, что приближается шведская эскадра к Гангуту, послать подкрепления для предупреждения ей туда входа и для поражения и овладения оной, буде бы в самом деле приблизилась в Финский залив, назначил я еще отряд к усилению посланного туда же к западу, состоящий из двух кораблей и 1 фрегата, дабы по соединении составилась эскадра в превосходном числе пред неприятельской, состоящею, по словам шкиперов, из 2 кораблей и 4 фрегатов, определив в начальствование над оной искусного в своем звании, храброго и благоразумного капитана бригадирского чина Макарова и снабдив его надлежащим наставлением к произведению искуснейшим образом сего поиска, при том неослабно наблюдая, дабы ни одно мимо идущее судно, под каким бы флагом оное ни было, не осталось без опросу. Буде окажется оная неприятельская эскадра, особливо при западном ветре, стараться всемерно,

264

отрезав от своих убежищ, храбро атаковать оную. На такой случай даны надлежащие наставления и сигналы также отряду, крейсирующему к стороне Свеаборга, дабы в случае надобности тотчас и оный мог подоспеть на помощь. Стараться захватить неприятельские транспорты”.

Следовательно, при первом известии о появлении шведских кораблей в море был выдвинут нами передовой отряд и вслед затем адмирал послал катер к капитану Шешукову с подтверждением приказания скорей занять Поркалауд и утвердиться в этой местности, предполагая, что в скором времени выступит из Карлскроны весь шведский флот, и намереваясь по первому сигналу со всею эскадрой идти ему навстречу. Мой отец счел долгом выяснить некоторые свои мысли гр. Безбородко, так как вице-адмирал Козлянинов не присылал никаких положительных сведений о себе. Он писал 12 июня:

“За нужное нахожу до отплытия флота предварительно объяснить вашему сиятельству мои мысли в рассуждении того времени, как соединиться с копенгагенской эскадрой. В силу предписания, в данном мне высочайшем рескрипте, надобно будет всем флотом держаться пред Карлскроной и ожидать неприятельского выхода, а дождавшись, искать случая с ним разделаться.

Но ежели неприятельский флот останется до глубокой осени в таком неприступном месте, откуда вытеснить оного не можно, нашему же непременно должно будет в виду его крейсировать, придерживаясь всегда такого берега, который наполнен подводными каменьями и от которого, не потеряв из виду неприятельских движений, иначе удаляться не можно.

К сему присоединить должно обыкновенно встречающиеся в мореплавании, а особенно в осеннее время, приключения, как то: насильственные обкревания, и от того часто неизбежное повреждение в мачтах и на парусах, недостаток пресной воды, изнурения людей и от того умножение больных, то я думаю, что неприятель, буде сколько-нибудь уравняет силы свои против нас, с намерением, да и не без важного для себя выигрыша, постарается удержать нас долее в таких положениях к изнеможению нашему, сам будучи в безопасном месте и примечая рачительно состояние наше, в котором ничего не может быть для него выгоднее, а для нас опаснее, буде (от чего, Боже, нас сохрани) случится от бурей повреждение или рассеяние нашего флота, тогда то опасно, чтобы он не отважился нечаянно поспешить к нанесению нам чувствительного

265

вреда; да хотя бы он и никогда не отважился сего сделать, будучи заперт от нас, то где мы станем получать пресную воду? Ибо флот не более налиться водой может, как на пять недель. Куда свозить больных, особливо в осеннее время, не оскудевая себя отделением конвоя для частого препровождения их до Ревеля?

Все сии и многие другие, попадающиеся мне, подобные оным мысли понудили меня отнестись к вашему сиятельству с покорнейшею просьбой пожаловать для таковых случаев снабдить меня достаточным наставлением, до какого времени держаться мне в виду Карлскроны и ожидать выхода неприятельского флота? О чем буде рассудить изволите и сочтете надобным, избрав удобный случай, доложить ее Императорскому Величеству. Будучи вполне уверен о благорасположении вашего сиятельства ко мне, ласкаюсь, что не оставите благосклонным своим советом, что по сему сделать рассудите за благо...”.

Намекая самым вежливым образом на несостоятельность выработанного в совете плана кампании, адмирал продолжает:

...После донесения моего ее Императорскому Величеству об открываемых видах к занятию весьма важного для пресечения сообщения неприятельских гребных и других мелких судов между Гангутом и Свеаборгом Поркалаудского поста, еще послан от меня катер к капитану Шешукову, с подтверждением о совершенном занятии того места и о присылке ко мне обстоятельного и подробного описания, с назначением на карте промера и неизвестных мелей и камней, тако ж грунта, проходов, где можно получать там пресную воду, и о прочем, нужном для пребывания там довольного числа кораблей и фрегатов. Я уповал таковое подробное донесение скоро послать к Ее Величеству и не сомневаюсь, что оное капитан Шешуков все и по желанию изготовил; но противные для ходу от него ко мне ветры и после тотчас наступающие штили, продолжаясь попеременно почти со времени отправления донесения моего о сем Ее Величеству, без сомнения, тому воспрепятствовали, а потому и лишаюсь я до сих пор иметь счастье всеподданнейше донести. Почему покорнейше прошу ваше сиятельство пожаловать, при случае любопытства о сем Ее Величества, доложить, чем чувствительнейше одолжить изволите...”.

В то время как адмирал писал это письмо графу Безбородко, получилось донесение от капитана Шешукова об окончательном занятии им Поркалауда и о взятии двух небольших шведских купеческих яхт с семью человеками, в числе которых было два судовщика

266

и один лоцман для Поркалаудских шхер. Поэтому вечером адмирал продолжал письмо гр. Безбородко:

...Ныне занятием Поркалаудского поста уже совершенно пресечено сообщение с Гельсингфорсом, то и нужно знать, должно ли почесть сей город, как и Люизу200, блокированными или запертыми, а потому и поступать с нейтральными судами, идущими в сии порты с товарами, на основании высочайших о сем постановлений? Ваше сиятельство, пожаловав на сей случай разрешение, крайне одолжить меня изволите. Ибо нужно, основываясь на том, снабдить наставлением оставляемых при сем посте командиров, стоящих и крейсирующих на виду оного. Взятые капитаном Шешуковым суда возвращались из Гельсингфорса с балластом и разной принадлежащей единственно к одеянию их и прокормлению мелочью. Суда сии и с людьми на оных присланы ко мне во флот. Людей я расспрашивал, и из них шкипер, уроженец Нордкепинга, между прочим, показал, что он, ведая о безопасности прохода шхерами до Гельсингфорса, мая 7 (18) отправился в оный из Нордкепинга с небольшим количеством муки, табаку, вина и кож, где и продали все оное. А другой житель Абова, бывший также в Гельсингфорсе для продажи ржи. На пути своем туда, подле Поркалауда, видели они четыре галеры шведские, да подходя к Гельсингфорсу столько же. Будучи в Гельсингфорсе, слышали они, что шедший из Стокгольма в Люизу на двадцати шести галерах десант, уведомясь о занятии поста при Поркалауде нашими судами, остановился у Борезунда и принужден был около Екенеса выйти на берег, а оттуда уже сухим путем отправиться к Люизе, где ожидает их король, а галеры оставлены. По словам их, вооружаются в Гельсингфорсе с поспешностью два 66-пушечные корабля, один 34-пушечный фрегат, именуемый “Тролле”, и пять галер; фрегат и галеры уже совсем готовы и снабжены людьми, но корабли еще многого не имеют, да и людей нет на оные. Сии корабли оставлены за ветхостью в прошедшую осень, но ныне де несколько вычинены. Им велено, как они слышали, идти к Люизе, по отбытии флота нашего. В Гельсингфорсе есть пехотный полк, именуемый вдовствующей королевы. Магазины хлебом и всем запасены, ибо когда Гангут был заперт, тогда, по словам их, оставалось очень невеликое расстояние перевозить сухим путем, а там паки нагружали на суда и уже удобно до самого Гельсингфорса доставляли в немалом количестве всех провизий и припасов, чем де они с прочими судовщиками во всю прошедшую осень и были заняты, и

267

подвоз так многочисленен был, что не успевали выгружать в магазины, и корона должна была платить им за простой. Но ныне де не осталось уже никаких способов иметь сообщение судами между Гангута и Гельсингфорса. Пуд хлеба в сем городе покупается около 1 р. 20 к., приводя на наши деньги, что дешевле вдвое против прошлогоднего. Судов разных наций купеческих там очень довольно, а привезли большею частью съестные припасы. Проходя из Гельсингфорса шхерами, видели они около Поркалауда в густом лесу лагерь и пушки, но не более, как один полк.

Судовщика из Нордкепинга я беру с собой на корабле на случай надобности в нем, проходя Готланд и крейсируя с флотом пред Карлскроной; ибо из ответов его видно, что хорошо знает тамошние места, а взятого лоцмана, знающего поркалаудские шхеры от Гельсингфорса даже до Гангута, оставляю при посте там нашем для употребления в случае надобности в нем. Прочих же пятерых с их багажом и пашпортами отослать хочу я к г. губернатору ревельскому. Взятые яхточки я пробовал в ходу и, находя оные довольно легкими, приказал, вооружа фалконетами, отослать к прочим, находящимся у Поркалауда для скорых посылок”.

Теперь уже было ясно, что значение Гангутского поста уничтожилось и отряду Макарова придется помогать Шешукову, в случае неприятель будет пытаться выбить его из Поркалауда. План адмирала был приведен в исполнение вовремя и задача разрешилась блистательно, без жертв с нашей стороны. Уже адмирал собирался отправить курьера в Петербург с донесением и письмом, когда подали ему конверт с собственноручной подписью Императрицы. В нем заключался рескрипт на его имя от 9 июня:

“Василий Яковлевич! По повелению нашему, полномочным нашим министром в Лондоне генералом-поручиком графом Воронцовым 19 апреля сего года приняты в службу нашу капитанами второго ранга из королевских великобританских морских офицеров Тизигер и Марчал201, о которых способностях и достоинстве усмотрите из донесения помянутого генерала-поручика, с приложениями в копии у сего доставляемого. Из них капитан Тизигер к вам сам препровождается, с тем, чтобы вы во флоте, вами предводимом, употребили его, дав ему один из линейных кораблей. Оное удобно вам будет сделать, поелику для составляемой при Ревеле резервной эскадры, сверх назначаемого к ней флагмана, потребен капитан бригадирского или полковничья ранга, которому надежным образом можно было бы вверить отряд, на случай предприятия

268

поисков со стороны сея эскадры, о чем мы вас уведомить не упустим. Капитану бригадирского или полковничья ранга, вами избираемому, прикажите дождаться в Ревеле до прибытия начальника эскадры и дальнейшего от нас приказания”.

Приложение:

1. КОПИЯ ДОНЕСЕНИЯ ГОСПОДИНА ГЕНЕРАЛА-ПОРУЧИКА
ПОЛНОМОЧНОГО МИНИСТРА В ЛОНДОНЕ ГРАФА ВОРОНЦОВА
ОТ 27 АПРЕЛЯ (8 МАЯ) 1789 ГОДА.

Адмирал Лорд Родней202 писал ко мне два письма, рекомендуя в службу вашего Императорского Величества поручиков Тизигера и Марчала, потом изустно он паки мне их рекомендовал и против своего обыкновенно малоречивого разговора превозносил их хвалами, говоря, что Марчал есть отменный офицер своею беспримерной храбростью, оказанной во многих случаях, как, например, когда, командуя одним брюлотом203 в прошедшую войну, он сжег 60 американских судов в Чезапиской бухте204 и что кроме сего он толь много оказал в разных случаях отличной храбрости и причинил толь много вреда американцам, что они его называли, взирая на тогдашнюю его молодость: maudit enfant sans barbe gue l’enfer a vomi (проклятый ребенок, изрыгнутый адом).

Про Тизигера он мне сказал следующее: “он весьма храбр, весьма проворен, весьма прилежен к должности и толь искусен в практике и теории, что я его предпочел всем прочим офицерам английского флота и взял к себе на корабль адъютантом, в коем качестве он был при мне неотлучно во всю кампанию, в продолжение которой я имел счастье разбить адмирала Граса205. Но как после сей победы меня отозвали и, шиканируя* меня, отняли у него старшинство, то он и не стоит в списке поручиков, когда если бы я не отозван был от команды, то, конечно, произвел в капитаны, да и вперед если мне случится командовать флотом и сии два офицера будут в Англии, то, конечно, доставлю им сии чины и они будут по кораблю иметь в моей эскадре”.

Сие, Всемилостивейшая Государыня, побудило меня принять их обоих капитанами второго ранга с старшинством с 19 (30) апреля.

Марчала я достал позже, труднее и единственно по неусыпному старанию усердного к России Эчеса; ибо сей офицер имеет здесь знатную родню и имеет отца тоже знаменитого в морской службе

269

старого капитана, который любим министерством и, будучи членом Адмиралтейства, оставил сыну своему выгодную комиссию, а именно команду транспорта, который имеет быть отправлен в Ботанибей и где ему дают на проезд 400 фунтов стерлингов жалованья. Но Эчес, будучи с ним дружен, уговорил его пойти в российскую службу и взять у адмирала Роднея ко мне письмо. Сей Эчес имел уже план, для исполнения которого нужна была необходимо отменная предприимчивость и храбрость Марчала, на что и подговорил его оставить все здешние выгоды и жертвовать славе, которой он может приобрести в исполнении сего плана, о коем чрез курьера подробнее донесу вашему Императорскому Величеству; между тем, отправляя теперь морем Тизигера, я ему обещать осмелился, что по прибытии его в Петербург он получит команду корабля, ибо надеюсь, по уверениям адмирала Роднея, что он отличится храбростью и искусством против неприятелей России.

2. ПЕРЕВОД ПИСЬМА ОТ АДМИРАЛА ЛОРДА РОДНЕЯ
К ГРАФУ ВОРОНЦОВУ В ЛОНДОН. 30 АПРЕЛЯ 1789 ГОДА

Извините меня, ваше сиятельство, что я осмеливаюсь доставить вам, удовлетворяя исканию, весьма храброго офицера капитана Тезигера, служившего совершенно хорошо своему государю и отечествуIII.

Он был мой адъютант во время славное в день 12 апреля 1782 г. После того командовал он ост-индейским судном. Ныне желает усердно посвятить себя в службу ее Императорского Величества Государыни Всероссийской. Почему и приемлю смелость рекомендовать его в покровительство вашего сиятельства и уверить вас, что я г. капитана Тезигера признаю за весьма храброго офицера и уверен, что он с честью исполнить всякое начальство, ему препорученное.

Приемлю смелость уверить ваше сиятельство, что я имею честь быть и проч.

Подписал: Родней.

3. ПЕРЕВОД ПИСЬМА ЛОРДА РОДНЕЯ К ГРАФУ ВОРОНЦОВУ
О Г-НЕ МАРЧАЛЕ В ЛОНДОН. 7 МАЯ 1789 ГОДА

Милостивый государь! Я не мог отказать в требовании лейтенанта Марчала, сына капитана Марчала, служившего многие годы под моим начальством и бывшего моим капитаном во время главного командования моего британскими силами в Ямайке.

Сей молодой человек очень хороший мореходец, в рассуждении лет своих много служивший, весьма желает вступить в российсскую

270

службу. Я не могу не рекомендовать его отменно, как молодого офицера, способного принести существенную пользу службе. Имею честь быть с совершенным почтением и проч.

Подписал: Родней.

Адмирал принял Тизигера очень любезно, и, прочтя подобную аттестацию, определил его командиром корабля “Вышеслава”, на место заболевшего капитана Вебе206. Но граф Чернышев счел своим долгом, а может быть и по поручению гр. Безбородко, написать особое рекомендательное письмо Тизигеру, прося адмирала быть с ним ласковым, не отстранять его от дела, — до такой степени при дворе были убеждены в ненависти моего отца к иностранцам, принимаемым на русскую службу. В ответ адмирал написал графу Чернышеву: “Не премину в рассуждении таковой вашего сиятельства о нем рекомендации показать ему мое обыкновенное расположение к таковым людям и тем показать то отличное и всегдашнее мое к вашему сиятельству почтение, с которым пребываю...IV

В это время во главе иностранцев во флоте был принц Нассау-Зиген. В России менее чем где-либо понимали, почему его именуют принцем; по крайней мере, в Австрии отказывали ему в чести там называться принцем и, упоминая в разговоре о нем, говорили: “тот господин, который желает быть принцем Нассау-Зигеном, не имея на то права по происхождению”. Отец мой совершенно справедливо прозвал его “темной личностью”. Это был тип проходимца неизвестной национальности, так как ни одного языка не знал хорошо и ни на одном не писал правильно. Родиной его был весь мир и он любил на словах ту страну, где ему больше платили. В последнее время он пристрастился к России, так как нигде ему не удавалось столь удачно обманывать людей, как русских, и получать незаслуженные награды.

Целью своей жизни Нассау-Зиген поставил добиться власти, могущества и сделаться правителем народа или королем. Он и походил на сказочного короля-авантюриста, летающего из одного конца мира в другой и управляющего духами. Сев в один прекрасный день на корабль, он пустился в кругосветное плавание с намерением нападать на диких, овладевать их землями и сделаться их королем. Но даже краснокожие отказались быть в его подчинении и, после всевозможных неудач, ему пришлось, ввиду долгов и требований его разбойничьей шайки, бежать и скрыться. Тогда он

271

стал ездить по Европе и предлагать всем дворам свои услуги и смелые проекты, не имевшие здравого смысла. Добравшись до Польши, где его приняли довольно радушно, он водворился на жительство. Здесь поверили ему, как и всем ловким мазурикам, приезжающим в эту страну. Возмечтав играть в Польше первую роль и занять впоследствии королевский престол, он женился на богатейшей Сангушко, но его оттуда прогнали. Не падая духом, он нанялся в испанскую службу, обещая завладеть Гибралтаром. Ни перед чем не задумываясь, Нассау-Зиген кинулся на неприступную крепость и потерпел неудачу; в награду ему пожаловали титул испанского гранда.

Адмирал принц Карл Генрих Ниссау-Зиген

Адмирал принц Карл Генрих Ниссау-Зиген

Затем, неизвестно каким образом, он очутился в 1787 г. в Крыму, во время путешествия Императрицы Екатерины; вероятно, он прибыл туда из Константинополя, где тоже, как и во всей Европе, отказались его принять на службу. Здесь он успел понравиться Потемкину; эти люди обладают даром обворожать и обманывать других. В 1788 г. его вдруг приняли на русскую службу и признали

272

принцем Нассау-Зигеном. На этот раз столь негодный повсюду авантюрист пригодился в России. Во время турецкой кампании он командовал гребной флотилией и сам прокричал в своих реляциях, писанных безграмотно на французском языке, непонятном для большинства русских, о каких-то небывалых победах. Теперь он готовился прославиться и на Балтийском море, надеясь, что не вечно же будет его преследовать несчастье. Ошибочно было бы судить по нем об остальных иностранцах, в особенности об англичанах, принятых в наш флот...

Вернемся к рассказу. Второй рескрипт от 10 июня, присланный адмиралу, был благодарственный. В нем говорилось:

“Василий Яковлевич. С удовольствием уведомляемся мы из донесения вашего о занятии поста при Поркалауде. Мы слагаем на ваше рассмотрение оставить ли тут капитана Шешукова с его кораблем, а на его место взять один из кораблей, третьего дня к вам отправленных, или же сим последним сменить первый, а на его место взять один из кораблей, третьего дня к вам отправленных, или же сим последним сменить первый, а, впрочем, мы надеемся, что вы тут приняли все меры осторожности, дабы за отплытием флота, вами предводимого, в Балтийское море, пост сей сохранен был и отряд, к обережению его посланный, не потерпел вреда от неприятеля”.

Вечером прибыло в Ревель английское судно “Маргрет”. Тотчас шкипер Джон Салюсбори сам явился на адмиральский корабль и передал шифрованное письмо от вице-адмирала Козлянинова, которое мой отец с нетерпением стал разбирать с чиновником-переводчиком. От содержания донесения зависело вполне разрешение вопроса: идти ли сейчас на соединение с эскадрой или еще ждать следующего письма. Теперь представлялась выгода поспешить соединением, пока неприятель еще не вполне готов к действию.

Вице-адмирал Козлянинов сообщал (2 июня), что им получено высочайшее повеление от 11 мая об оставлении копенгагенского рейда и немедленном соединении с ревельской эскадрой, но что этого он исполнить не может, так как датское правительство, согласившись проводить его своею эскадрой за Карлскрону, не дало еще о том повеления вице-адмиралу Шиндалю и видимо медлит. Дабы задержки не было с его стороны, он намерен с копенгагенского рейда перейти и стать на якорь в Кегельбухте, где будет ожидать, покуда 100-пушечные корабли, облегченные от груза, пройдут

273

через мели. Здесь он думает ждать датскую эскадру, без которой считает небезопасным пуститься в море. Эти пункты составляли основание донесения. Они снова ставили адмирала Чичагова в безвыходное положение. С него будут требовать безрассудного движения к Карлскроне, стоянки в виду неприятельского порта и бесполезного ожидания копенгагенской эскадры, а когда двинется Козлянинов, даже приблизительно нельзя было определить. Далее Козлянинов сообщал, что его эскадра состоит из 8 кораблей и 1 фрегата, а два корабля и два фрегата отправил он под начальством капитана Лежнева для привода зимовавшего в Норвегии корабля. Естественно, это вновь было причиной для отсрочивания соединения с ревельской эскадрой; нельзя было бросить там столь маленький отряд на произвол судьбы, чтобы затем идти вновь его выручать, и следовало уже вполне собрать эскадру, ранее чем пуститься в море. Первого числа сего месяца он получил от капитана Лежнева рапорт, что его корабли овладели шведским фрегатом “Венусом”. Из Карлскроны Козлянинов имел известие от 27 мая (что было уже давно прошедшее), будто шведский флот стоит на рейде и у 14 кораблей привязаны паруса, но у пяти их нет и стеньги не подняты. Кораблей с фрегатами считают до 27; притом все единогласно говорят, что неприятельский флот во всем претерпевает великий недостаток; людей умирает множество.

На другой день, 13 июня, адмирал обо всем этом донес Императрице. Впоследствии оказалось, что фрегат “Венус” был взят капитаном Крауном, командовавшим катером “Меркурий”. Он замаскировал свой катер на купеческий лад и следил за неприятельским фрегатом, принявшим его за торговое судно, до тех пор пока не показались вдали корабли Лежнева, а затем бросился мастерски на фрегат и выстрелами сбил его мачты и парусаV. От Шешукова прибыли вполне утешительные известия, и адмирал на основании их, донес Императрице:

“Всемилостивейшая Государыня! После донесения моего вашему Императорскому Величеству, от 6 числа сего июня, о занятии Поркалаудского поста, в то же время к усилению небольших судов, находящихся там для промеру и ближайшего разведывания о проходах и местоположении, отослан туда из гребных фрегатов “Марк”, а другой — “Проворный”, за неблагонадежностью, отправлен в Кронштадт.

Корабли, отправленные седьмого числа из Кронштадта для составления отряда при Поркалаудском мысе, еще не прибыли, а потому

274

к исполнению Высочайшего Вашего Величества указа, данного мне в 10 день сего июня в рассуждении оставления там капитана Шешукова или же смены его одним из отправленных, я еще не мог приступить. Но что касается принятия мер осторожности, дабы пост сей, по отплытии предводимого мной флота в Балтийское море, сохранен был и отряд, к обережению оного посланный, не потерпел вреда от неприятеля, то имею сие всегда в виду. В пополнение донесения моего вашему Величеству от 6 числа сего июня доношу, что по предписанию моему капитан Шешуков, дабы в самой скорости сделал тамошнему фарватеру промер глубины и обстоятельное описание с положением на карту мест, он, сделав промер, нашел притом для якорного стояния весьма хороший иловатый грунт, как по западную, так и восточную сторону ближайшего к мысу острова, где в том и другом месте могут стоять по три корабля и два фрегата. На сем острову есть пресная вода в озере окружностью на триста саженей; лесу также довольно. Он ныне стоит с порученными ему судами по западную сторону, где западные и полуденно-западные ветры хотя и не мешают кораблям оставаться, но при волнении малым судам стоять неудобно. Впрочем, хотя корабельная артиллерия с того места, где ныне стоят, и не может доставать к берегу, но малые суда наши подходят и могут совершенно пресекать неприятельский переход, да и оставались бы там всегда на якоре, буде бы каменистый грунт и многие подводные каменные островки дозволяли. Со времени занятия сего поста ни одно ни с которой стороны неприятельское судно не проходило и не примечено нигде на берегу какого-либо движения или укрепления, кроме что показывался вдали временно на возвышенном месте мыса небольшой пост из вооруженных неприятельских человек до тридцати. Да в отдаленности показывались тогда за каменьями прячущиеся две полугалеры и три канонирские лодки, куда за мелководьем наши малые суда подходить не могут. Неприятельские же сии суда не токмо вредить, но ниже показываться не смеют. Почему для обеспечения своего и надежнейшего к спокойному от ветров кораблей и малых судов стояния, так как и лучшего пресечения всего сообщения и переходу неприятельских судов, и отражения в случае покушения напасть на него почитает выгоднейшею восточную сторону того ближнего острова, куда перейти требуют от меня повеления. Но как на сем месте некоторым судам надобно будет стоять подле матерого берега в таком расстоянии, что может неприятель, буде успеет сделать батареи, воспрепятствовать

275

корабельному ходу с северной стороны; обстоятельной же всему тому месту карты еще капитан Шешуков не успел сделать; то я, не зная точного расположения тамошних островов с берегом, оставляю его на том же месте; ибо по летнему нынешнему времени редко крепкие ветры случаются, да и уверен, что скоро могу получить от него карту с подробным объяснением, и тогда уже назначу место, где он расположиться должен. Теперь же посылаю туда для лучшего осмотра места к заграждению фарватера, выгодного на построение батареи, инженерного офицера, искусного в своей должности”.

О том, что делалось на суше, в армии графа Мусина-Пушкина, адмирал Чичагов знал лишь из сообщений самой Императрицы. На отсутствие сношений с армией мой отец неоднократно указывал, так как при согласных действиях могли получиться более верные результаты. 14 июня к эскадре прибыл курьер со следующим письмом Ее Величества (от 12 июня):

“Успехи действий армии нашей финляндской по вступлении ее в шведскую границу и по занятии Христины усмотрите из приложения. Мы ожидаем подробнейших донесений о всем полученном при Сант-Михеле; а между тем войска наши поиски их простирают далее”207.

Приложение: “После вступления войск наших в границы шведской Финляндии, поражения неприятеля, в укреплениях его при Кири державшегося, и по занятии генералом-поручиком Михельсоном208 Христины, сделано было помянутым генералом поручиком предприятие на Сант-Михель, место, снабженное немалым числом неприятельского войска, защищаемое батареями и имеющее в себе большие запасы и магазейны. И хотя сие предприятие при первом покушении не имело желаемого успеха, но вскоре потом по наведении неприятелю нового страха, с другой стороны Карелии, войсками нашими под командой генерал-майора барона Шульца209, разбитием его пред Сулковым и по принятии надежнейших мер к благоуспешному совершению поиска его на неприятеля, помянутый генерал-поручик Михельсон 8 сего месяца, в 12 часов пред полуднем, приступя к укреплению неприятельскому пред Сант-Михелем при Парасальме находящемуся, сбил сперва батареи, а потом, поведя атаку с разных сторон, опрокинул неприятеля, в нем державшегося, и преследуя до самого Сант-Михеля без всякого почти с нашей стороны урона, завладел сим местом и имеющимися в оном магазейнами, наполненными съестными,

276

оружейными и прочими припасами, кроме порохового погреба, который успел неприятель подорвать для облегчения своего бегства и для затруднения легких наших войск, в погоню за ним отправившихся. Подробные донесения о сем происшествии вскоре ожидаются”.

15 числа пришло, наконец, донесение от капитана Макарова, ушедшего к Гангуту; все ожидания и тревоги наши были напрасны. Положение батарей оставалось прежнее и никакой шведской эскадры вблизи не существовало. На следующий день прибыли и ожидаемый из Кронштадта два корабля “Януарий” и “Европа” с фрегатами “Симеоном” и “Патрикием” и пять транспортных судов с провиантом, под начальством капитана 1-го ранга Глебова210. Осмотрев их 17 июня, адмирал распределил отряд таким образом: 1 корабль и 1 фрегат назначил для занятия поркалаудского поста, а остальные — для крейсирования в виду Поркалауда и Свеаборга.

Итак, с этой минуты оставалось призвать ко флоту крейсирующие суда и затем ждать известий из Копенгагена, когда будет в состоянии тамошняя эскадра выступить на соединение с ревельской.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Письмо Козлянинова было препровождено В. Я. Чичагову при следующей записке графа Безбородко (Семейный архив): “Разобранное письмо к вам г-на вице-адмирала Козлянинова при сем возвращаю. Оно шифровано теми цифрами, которые составлены были в прошлом году г. министром бароном Криденером для переписки его с г. адмиралом Грейгом и вице-адмиралом фон Дезиным. А как г. Козлянинов снабден отсюда такими точно цифрами, какие даны вашему превосходительству, то я и предуведомил его, чтобы он в переписке с вами употреблял сии последние; на всякий, однако ж, случай и первые по желанию вашему при сем к вам, милостивый государь мой, препровождаю, пребывая, впрочем, с совершенным почтением”.

При этом письме только найдено: “наставление о шифрах, кои особенно запечатаны”.

II  О резервной эскадре гр. Безбородко писал гр. С. Р. Воронцову (Архив князя Воронцова, кн. 13, стр. 165): “Я настоял, чтобы кроме главного флота и кроме датской нашей эскадры, составлена была резервная эскадра для охранения Финского залива. Ее

277

составили в 5 линейных кораблях, 3 фрегатах, 4 больших шебеках, 10 полушебеках и 5 катерах. На нее взяли один мушкетерский и два егерские полные батальоны. План, от меня предложенный, был принят, чтобы ей главную станцию назначить при Гангуте, для пресечения гребным судам шведского сообщения от Стокгольма с Свеаборгом, производя предприятия легкие d’un coup de main к стороне Абова, где у неприятеля мало что есть, на острова Аландские и в Ботнический залив, а когда Бог даст гребному нашему флоту от остовой стороны наступать к Свеаборгу при сближении и сухопутного войска, сделать движение с вестовой стороны от сей эскадры шебеками и другими легкими судами. Боюсь, однако ж, что начальник на такие легкие предприятия тяжел. Вы знаете вице-адмирала Круза”211

III  Оставляем в подлиннике перевод этого письма, несмотря на извращение нескольких выражений. Надо полагать, что граф С. Р. Воронцов, получив письма адмирала Роднея на английском языке, доставил их во французском переводе и уже в Петербурге составили такой плохой перевод на отечественный язык.

IV  Письмо от 14-го июня за № 34 (См. Морской архив).

V  Об этом писал гр. С. Р. Воронцов своему брату (Архив Князя Воронцова, кн. 9, стр. 114): “Мы получили из Копенгагена известие о взятии шведского 44-х пушечного фрегата. В этот раз, как и всегда и везде, мой маленький Краун отличился. Весьма желательно было бы, чтобы этот деятельный и храбрый человек был подвинут в чинах. Господин Криденер мне говорит о нем, что это человек, который один сделал более чем многие другие вместе. Вполне достоверно, что шведы его ненавидят и стараются из всех сил взять в плен. Они только что здесь вооружили в Темзе два больших катера, исключительно предназначенных для поисков Крауна, с целью его атаковать и окончательно уничтожить. ...

278

ГЛАВА XV

Шведская кампания 1789 года
Сражение у Поркалауда и выступление флота из Ревеля.

Прибытие датского капитана Снеедорфа с письмом от барона Криденера. — Последние дни в Ревеле. — Сражение у Поркалауда. — Письмо адмирала кн. Потемкину. — Захват русских транспортов. — Англичанин Эчес. — Инструкции Чичагову и Крузу. — Отплытие флота из Ревеля.

17 же июня вслед за эскадрой капитана Глебова прибыл ко флоту датский галиотI. На нем приехал датского флота капитан Снеедорф с письмом нашего министра в Копенгагене барона Криденера к адмиралу Чичагову. Таким образом, в один день совершилось два важных события. Французское письмо барона Криденера было следующего содержания:

“Датское правительство, желая доставить верным и быстрым способом вашему превосходительству сведения отсюда и получить также ваши приказания, предложило отправить подателя сего письма, капитана-поручика Снеедорфа, офицера, пользующегося полным доверием правительства и который был послан с той же целью в прошлом году к покойному адмиралу Грейгу и сумел заслужить его похвалу. Так как он служит во флоте и ведает обо всем, то передаст на словах и в подробности вашему превосходительству о положении вещей здесь и что известно нам о состоянии неприятеля. По последним донесениям, он еще не вышел в море, хотя с различных сторон нам сообщали, что герцог Зюдерманландский получил повеление со всею поспешностью выступить. Смертность продолжается и весь их флот не готов еще к выходу. Когда же будет в состоянии действовать, то по всей вероятности, многого не достанет, экипажи будут слабы и не бодры духом. Здесь ищут желающего снабдить громадным количеством съестных припасов, по самым высоким ценам, в продолжении трех недель.

Вашему превосходительству небезызвестны указы ее Императорского Величества к г-ну Козлянинову. Здесь было условлено, что завтра (7 июня) датская эскадра, с 5 нашими кораблями, пойдет за ДрагоII и три 100-пушечные корабля последуют за ними, когда разгрузятся. Желание иметь верные сведения о положении вашего превосходительства,

279

конечно, повлияло на посылку подателя сего письма. Мне было невозможно, отказывая в этом, выказать недоверие нашему союзнику».

Последние слова нашего посла барона Криденера доказывали, что существовало мнение о худом состоянии русского флота, и датчане, посылая в Ревель капитана Снеедорфа, имели заднюю мысль проведать, возможно ли надеяться на нас и стоит ли вступать в тесный союз. Вследствие этого адмирал Чичагов дал понять Снеедорфу, что медленность действий Датского Правительства задерживает открытие кампании, вся ответственность ложится на них и, благодаря нежеланию проводить вице-адмирала Козлянинова до Карлскроны, он принужден здесь сидеть с флотом, давно готовым к выступлению. Затем из показаний Снеедорфа можно было заключить, что корабли и фрегаты, отправленные для привода корабля, зимовавшего в Норвегии еще не возвратились, и эскадра датская, обещавшаяся идти в Драго, только еще собиралась, но не отправилась по назначению. Он полагал, что за сделавшимися в день его отплытия противными ветрами, разве дней через 3—4 могла эскадра пуститься в море. Во время его путешествия, проходя по всей длине острова Готланда, он никаких шведских судов не видел.

В тот же день адмирал послал донесение Императрице, испрашивая, не будут ли даны повеления капитану Снеедорфу; он просил тотчас отослать курьера обратно, чтобы с возможной скоростью отправить датского офицера к эскадре и предупредить ее о выступлении адмирала для соединения с вице-адмиралом Козляниновым. Только подобное известие могло заставить наших нерешительных союзников начать кампанию, а также понудить Козлянинова окончательно приготовиться к выходу в море и собрать корабли отряда Лежнева. Следовательно, отправив обратно датский галиот, адмирал мог не спеша подвигаться к Карлскроне, давая время Копенгагенской эскадре перейти в Драго, и тем временем заниматься упражнением экипажей в маневрировании.

Последние дни, проведенные нами в Ревеле, прошли довольно оживленно. Отец мой большей частью разъезжал по судам, делая смотры и окончательные распоряжения; по вечерам писал инструкции остающимся судам в Ревеле и Поркалауде и донесения в Петербург. Капитаны кораблей собирались на совещание к адмиралу, где выслушивали его наставления.

19 числа были доставлены на рейд захваченные капитаном Шешуковым две шведские яхты; одна называлась “Бруна-Юртен”, а другая — “Св. Генрих”. Чрезвычайно легкие на ходу и удобные, они

280

понравились адмиралу; потому было приказано их вооружить фальконетами и затем отослать обратно к Шешукову для употребления с прочими легкими судами, в случае посылок. Привезший на яхте донесение адмиралу передал новую карту с промерами входов и выходов у Поркалаудских островов. В своем рапорте Шешуков сообщал, что прибывшим к нему инженерным офицером заложена батарея в 6 пушек. Теперь, по его мнению, можно быть уверенным, что никакие неприятельские покушения овладеть постом не могут удаться; шведы не в состоянии будут построить даже батареи на берегу. До сих пор он не примечал движения шведов, кроме лишь того случая, когда наши гребные суда приблизились к берегу для промера глубины и были обстреливаемы канонерскими лодками из-за островов и несколькими людьми, появившимися на берегу. Отраженные нашими легкими судами, они не причинили ни малейшего вреда. На яхточках были привезены и взятые с ними матросы; мой отец потребовал их к себе на допрос. Они говорили, что шведы никак не ожидали, что мы займем Поркалаудские острова. Это стеснило шведов в сто раз более, нежели стоянка русского флота у Гангута в прошлом году, так как прервало всякое сообщение между Стокгольмом и Гельсингфорсом. Один из матросов прибавил, что он слышал, будто десант, отправленный на 26 галерах, увидя русские корабли в Поркалауде, принужден был остановиться в Борезунде и высадиться на берег с большим затруднением, так как вследствие множества каменьев нельзя близко подойти к берегу. Десант этот сухим путем пошел в Люизу, где будто бы находится Шведский Король.

21 числа фрегат, стоявший на брандвахте донес, что к северо-западу слышна продолжительная пушечная пальба, но извещений от крейсеров никаких не приходило, потому адмирал и счел стрельбу фальшивойIII.

На следующее утро (22 июня) прилетел на всех парусах катер от капитана Шешукова; с извещением об одержанной им победе; таким образом, слышанные накануне выстрелы оказались действительными. Описание боя мы узнаем из нижеследующего донесения адмирала Чичагова Императрице, составленного в тот же день:

“Насколько важен для неприятеля занятый судами Вашего Императорского Величества пост при Поркалаудском мысе, показывают его усилия к вытеснению их оттуда. Флота капитан Шешуков, командующий сим отрядом, от 22 числа сего июня репортом уведомил меня, что он, приметя июня 21 числа приближение от Свеаборга при восточном ветре к мысу Поркалауда гребных военных судов в числе трех полугалер,

281

четырех канонирских лодок и одной шебеки, тотчас сделал распоряжение к нападению на оные, а для сего и приказал своим легким судам (поелику большие туда за мелководьем, не подвергая себя опасности, следовать не могли) фрегату “С. Марку”, бригантине “Нептун” и катеру “Летучему”, устроясь боевым порядком, учинить наступление. Неприятельские суда также в боевом порядке выходили из залива, расстоянием от мыса в пяти верстах и первые открыли по судам нашим сильную пушечную пальбу. Капитан Шешуков, переехавший в сие время с корабля своего на одно из сих судов, катер “Счастливый”, для наблюдения лучшего устройства, не видя вреда от выстрелов неприятельских, продолжающихся более получаса, приказал спеша подходить на самое ближнее расстояние; подойдя же, произвели стрельбу с своей стороны с такой скоростью и меткостью, что неприятель тотчас начал уступать. Между тем, вдруг усилилась пушечная пальба и именно с неприятельского берега по нашим судам. Капитан Шешуков, увидя сие, приказал усугубить наступление на неприятельские отступающие суда, и в тоже время действовать с вящим жаром на сей новый неприятельский огонь, тем более, что ясно приметил пальбу с сей батареи калеными ядрами. Бой начался с величайшим упорством с обеих сторон. Командующий фрегатом “С. Марк” флота лейтенант фон Дезин212, по приказанию капитана Шешукова, обратил все свои выстрелы на батарею, а бригантина и катер поражали суда. Неприятель, несмотря на свою упорность, с какой выдерживал около двух с половиной часов самое сильное наше наступление, наконец принужден был обратиться как на воде, так и на сухом пути, в великом беспорядке в бегство; суда, укрываясь в шхеры и за каменья, куда за мелководьем и неизвестностью прохода преследовать наши не могли, а сухопутный отряд в лес, оставя в добычу две чугунные 14-фунтовые пушки, пороху более двух пудов, ядра и картечи, лагерь в трех палатках, парус, ялик и весь служительский багаж, состоящий в одежде, постелях и посуде, которая найдена в построенной при батарее караульной избе. При бегстве своем неприятель старался сжечь пушечные станки и платформы, и капитан Шешуков, вышед на берег, погасил станки уже полуизгоревшие. Причем доносит, что он, будучи на сей батарее, нашел сделанный на оной горн для каления ядер, коих 15 калилось еще в огне. Батарея сия заложена была за мысом в семи верстах, судя по пространству платформ, пушек на десять, которая ныне разрыта, изломана и с избой сожжена. Хотя подлинно о числе урона людей с неприятельской стороны при сем сражении сказать нельзя, но слабое под конец оного действование пушками и управление парусами, как и греблею на веслах,

282

показывает немалую потерю. С нашей стороны убитых нет ни одного, а легко раненых на всех судах рядовых три человека, да один подштурман тяжело. Капитан Шешуков отменно похваляет успешность и храбрость лейтенанта фон Дезина, командующего на фрегате “Св. Марк”, а по нем и командующих бригантиной лейтенанта Огильви213, а катером лейтенанта Палицына214, отдавая также справедливость в скорости исполнения по приказаниям их подчиненных, которые все с равной неустрашимостью и мужеством действовали против неприятеля.

Приемлю смелость свидетельствовать пред Вашим Императорским Величеством о добром распоряжении при сем случае капитана Шешукова, который, презирая опасности, не щадил себя, дабы собственным присутствием, переезжая с одного судна на другое, ободрить подчиненных своих; а при сем и о том его усердии, с каковым к пользе службы Вашего Императорского Величества старался с самого начала открытия поста при Поркалауде, описать, с возможной поспешностью местоположение оного, сделать в краткое время столь немалый промер фарватера, неутомимость в приведении сего поста в безопасное положение и неусыпное наблюдение за движениями неприятеля, всеподданнейше представляя его Высочайшему Вашего Величества благоволению215”.

В приложенном к этому донесению письме графу Безбородко адмирал между прочим писал:

“Присланный от Датского Правительства офицер, о котором донесено от меня ее Императорскому Величеству от 17 числа сего июня, еще и по сие время находится с судном своим при флоте, ожидая отправления. Почему прошу ваше сиятельство доложить ее Величеству, отпустить ли его с каким туда известием, и о сем не оставить наискорее снабдить меня повелением, или хотя объявлением воли ее Величества, дабы я мог отослать его обратно”.

Не знаю, что писал мой отец князю Потемкину, но с этим же курьером был послан в Петербург конверт на его имя. Надо предполагать, что он перед отправлением с эскадрой выяснил князю все затруднения, которые он встретил в приведении флота в должный вид; насколько он старался скрыть от Императрицы то опасное положение, в котором он находился все время, ожидая появление неприятеля, когда не в состоянии был ему противодействовать и почему до сих пор кампания им не начатаIV.

23 июня отправился на смену Шешукову капитан Глебов. Немалой тревоги наделало известие о поимке шведами наших транспортных

283

судов, шедших из Лифляндии. Адмирал это узнал из присланного с курьером рескрипта Императрицы (от 21 июня):

“Неприятель посредством гребного флота своего в начале прошедшей недели успел захватить четыре транспортные судна из Лифляндии с провиантом, шедшие к Фридрихсгаму. Мы во отвращение сего приказали корабль “Не тронь меня”, назначенный к составлению резервной эскадры под командой вице-адмирала Круза и на рейду уже выведенный, отправить для крейсирования к стороне Гогланда, находя что он может служить защитой транспортов наших, в ожидании покуда стопушечные корабли с ним в море сойдутся, да и прочие суда, к составлению той эскадры назначенные, по частям отправлены будут. Мы предписали послать с кораблем “Не тронь меня” одно или два легкие судна, кои могли бы не весьма от него отдаляясь, примечать за движениями неприятельскими и попадающимся им нашим транспортным судам давать знать, дабы они покуда дело между нашим и шведским гребными флотами решится, не шли к Фридрихсгаму, и держась более берегов Эстляндских и, миновав Гогланд, пускались к Березовым островам, тем наипаче что если сии транспорты к Выборгу обращены будут, то безопаснее провиант с них из Выборга перевозить к войскам и по крепостям, имея многочисленные подвижные магазины при армии.

Уведомляя вас о сем, за нужное признали мы присовокупить здесь о слухе, у нас имеющемся, будто бы из шхер неприятельских выходит фрегат для разведания в море движения наших и захвата транспортных судов. Для сего полезно было бы, если бы вы приказали двум фрегатам из последних, к вам посланных, отделиться к Гогланду или Сескар, стараясь, буде впрямь покажется неприятельский фрегат, произвести над ним поиск.

В случае засим доставлены вам будут дальнейшие приказания Наши касающиеся до отплытия флота Нашего и вообще до действий военныхV.

Последние строки рескрипта, в котором ничего не говорилось об отправке Снеедорфа и самых важных вопросах, приковывали как бы адмирала Чичагова к Ревелю. Уже все распоряжения к движению флота были сделаны, как вдруг, категорическое это повеление, приостанавливало до неизвестного срока действия флота. Моего отца особенно беспокоило присутствие в Ревеле датского капитана Снеедорфа, явившегося к нам с заднею мыслью, выведать, в каком состоянии находится флот и не будет ли опрометчиво вообще вступить в таковой союз с Россией, обремененной войнами на юге и севере. Как нарочно в

284

тот момент, когда нужно дать быстрый и решительный ответ, в Петербурге почему-то медлили и молчали.

Но ранее, чем написать обо всем этом, адмиралу надо было распорядиться по содержанию рескрипта, и он отдал приказание о немедленном выступлении 1 корабля и 1 фрегата под начальством капитана Денисова для крейсирования близ места, где захвачены были наши транспорты. Кроме вышеприведенного рескрипта, был получен в особом конверте, еще другой, секретный от 22 июня:

“Из прилагаемых при сем бумаг усмотрите, с какими намерениями и на каком основании принят на службу Нашу англичанин Эчес, також успехи его в вооружении малой флотилии для поисков над неприятельским торговым мореходством. Министр Наш в Копенгагене барон Криденер имеет Наше приказание сообщить вам о дальнейших по сему делу подробностях; а вице-адмиралу Козлянинову предписали Мы в поисках его, по возможности его подкреплять: но как один из главных его предметов есть истребление неприятельского флота при Карлскроне вооруженного, полагаемое им исполнить в присутствии и с пособием флота Нашего, то и указали Мы Барону Криденеру при сближении вашем, о том с вами снестись, дабы вы могли учинить надлежащие распоряжения к надежнейшему произведению оного в действие. Между прочим требовал означенный Эчес положения ему награды за всякое судно и магазейн неприятельской истребляемые. Мы и на сие дали знать барону Криденеру, что не токмо получит он установленное в морском Нашем Регламенте, но по мере заслуг своих удостоится и вящего воздаяния.

Впрочем от усердия и храбрости вашей ожидаем, что вы употребите все способы к поражению врага нашего, и разрушению морской его силы, так чтоб оная на долгое время восстать не могла; и сим оказывая отечеству знаменитую услугу, приобретете себе Наше благопризнание и неувядаемую Славу”.

Приложение:

КОПИЯ С РЕСКРИПТА ГРАФУ СЕМЕНУ ВОРОНЦОВУ.

“Граф Семен Романович.

По рассмотрении плана, вами представленного от англичанина Эчеса касательно вооружения им судов для разорения торгового Шведского мореплавания, повелеваем:

Первое, объявить ему, что Мы план его за благо приемлем, и оный в действо произвести ему дозволяем; и как он предлагает, что места для сего вооружения суть удобнейшие Глинштат и Остенда, то Мы и жалуем его комиссаром Нашим Морским в оба сии места, на которые звание и патент ему прислан будет.

285

Второе, к министру Нашему барону Криденеру в Копенгагене и к контр-адмиралу Повалишину дано будет с отправляющимся отсюда курьером повеление о посылке в оба помянутые места по одному из морских офицеров, которые могли бы давать открытые листы арматерские от Адмиралтейства или от означенного контр-адмирала на основании правил, для арматеров Наших от Нас изданных, с тем что сии морские офицеры уполномочены будут, приглася ближайшего консула или агента Нашего и двух юрисконсультов, судить и решить о призах.

Третье, сие вооружение и долженствует почитаться принадлежащим к прочим морским Нашим силам; и потому как упомянутый Эчес, так и под его ведением начальствующие судами имеют соображаться во всей точности Нашим морским узаконениям, наипаче же правилам для Арматеров изданных; для чего и доставить ему от Адмиралтейства нужные к сведению его узаконения.

Четвертое, те кои к начальству вооруженными судами определятся, будут иметь чин шкиперов ранга прапорщичья, и смотря по заслугам их могут и далее производимы быть.

Пятое. Контр-адмиралу Повалишину предпишем, естьли он не найдется сам в недостатке людей для эскадры, под его командой состоящей, выбрать из гардемаринов человек шесть, да из матросов или нижних служителей человек тридцать, и оных для употребления на сих вооруженных судах и для приучения их к мореходству доставить в Глинштат.

Шестое, расположение каким образом означенный Эчес намерен производить в действо плавание своих судов и поиск над неприятелем Мы утверждаем, исключая только, что Мы к южной стороне ограничиваем, дабы суда оные не ходили отнюдь далее Гибралтара, а при том и тут повторяем о непременном исполнении правил для арматеров изданных и точном наблюдении нейтральной системы толь многими договорами между Нами и другими державами постановленной.

Седьмое, впрочем обнадежить его, Эчеса, что по мере усердия и заслуг его он воспользуется Нашим Монаршим благоволением. Барон Криденер не упустит с нарочным известить вас о всем, что со стороны его и контр-адмирала Повалишина тут учинено быть долженствует. Пребываем всегда вам благосклонны Екатерина. С. Пбург. Марта 5 1789 года.”

Этот любопытный исторический документ как нельзя более характеризовал то время, в которое приходилось адмиралу действовать, и влияние придворной партии, покровительствующей без разбору и смыслу

286

всем иностранцам, предлагавшим свои услуги и изобретения России. Стоило англичанину Эчесу замаскировать свои корыстолюбивые намерения заманчивой фантазией, чтобы мы увлеклись несбыточной надеждой и, что еще хуже, ставили весь флот наш в зависимость от этого проходимца и его плана. Он ручался на словах за уничтожение шведского флота в самой Карлскроне при помощи флота и потому главнокомандующему предписывалось немедленно же войти с ним в соглашение. Столь образованный, умный и честный человек, как мой отец, не мог, конечно, хладнокровно относиться к выдумкам царедворцев и за это последние его считали неспособным и апатичным. Оригинальнее всего то, что эти придворные люди, оставаясь всегда виноватыми и попадаясь впросак, не излечивались от своей болезни.

24 июня было получено от капитана Глебова донесение, что он сменил капитана Шешукова и расположил отряд свой на тех же местах. Вслед затем прибыл курьер с рескриптом Императрицы от 22 июня, положившим предел тревогам и ожиданиям адмирала Чичагова. Приводим его в подлиннике, дабы иметь возможность затем сказать о нем несколько слов.

“Реляции Ваши от 13, 14 и 17 июня Мы получили и упоминаемые в них разные распоряжения Ваши, касающиеся до занятия поста при Поркалауде, и крейсирования как к стороне Гангута так и Свеаборга, Мы приемлем с особым благоволением.

По известиям, получаемым из Дании, и тем кои доставляют корабельщики судов, плавающих к здешним портам, весьма вероятным кажется, что флот шведский, несмотря на приписываемые ему неисправность и убыль в людях, готовится выйти в море, или к Финскому заливу, или же для покушения над эскадрой Нашею под командой вице-адмирала Козлянинова. Без подобного намерения трудно полагать, чтоб брат Короля Шведского Герцог Зюдерманландский к оному прибыл и вступил в начальство. Таковое расположение главного неприятельского мореходного ополчения нимало не переменяет существа данных от Нас Вам наставлений при наименовании Вас к предводительству флотом Нашим в Балтийском море, и Мы скорейшее отплытие Ваше навстречу неприятелю ныне весьма нужным почитаем в сугубом виде:

первое, что при нерешившихся еще делах здесь ни на твердой земле, ни между гребными флотами, привлекать силы морские Шведские к Финскому заливу было бы умножать Нашу тут заботу,

второе, что естьли бы флот Шведский вместо плавания сюда вздумал попытаться на эскадру вице-адмирала Козлянинова, в таком случае та эскадра подвергла бы себя большой опасности; ибо Мы никак не

287

можем иметь доброй надежды на Датской Двор, который угрозы Аглинского и Прусского Министров достаточны обратить в недействие, в самое такое время, когда настанет надобность составить общее дело против нападения Шведского флота.

Граф Семен Романович Воронцов

Граф Семен Романович Воронцов

Движением Вашим в Балтийское море и поспешением к Карлскроне, Вы всего надежнее приведете неприятеля в замешательство, да естьли бы он и поспешил прежде соединения Вашего с эскадрой вице-адмирала Козлянинова с Вами сразиться, с помощью Божией от Вашего усердия и мужества, и от храбрости подчиненных Вам Мы ожидаем благополучного успеха.

При сближении Вашем к Карлскроне добрыми распоряжениями нетрудно Вам будет достигнуть соединения с помянутой эскадрой: но тут и встречается вопрос, полезнее ли всю оную без исключения присовокупить к флоту Нашему для общего действия, или же довольно взять стопушечные корабли к усилению Вашему, яко неудобные

288

на употребление в Зунде, по необходимости разгружать их, а прочие оставить для отдельных операций не только в Балтийском море по вестовой стороне Карлскроны, но и за Зундом? Решение сего предоставляем Мы Вашему усмотрению, в полном удостоверении что Вы в том поступите по соображению лучшей пользы для дел Наших, которая конечно требует, чтобы неприятель Наш потревожен был на берегах его, и чтоб торговля и мореплавание его всемерно разоряемы были.

Но и в самом случае решимости Вашей на обращение семидесяти- и шестидесятипушечных кораблей под начальством вице-адмирала Козлянинова для поисков за Зундом, два пункта к непременному наблюдению Вашему предписываем:

первый, что при сближении времени к Вашему обратному отплытию и сия эскадра в Наши же порты возвратиться долженствует;

второй, что вследствие такового предположения, да и по многим другим убедительным причинам, поиски от означенной эскадры за Зундом производимые имеют быть скоропостижные, не останавливая там ни целой эскадры, ни отделяемых частей ее на долгое время.

В настоящее время не можем Мы решительно назначить до которой поры остаться Вам в море, полагая что Вы будете держаться в нем покуда возможно, дабы после при наступлении необходимости возвратиться в порты Наши на зимнее пребывание, могли Вы то учинить, не подвергая флот Наш претерпению изнурения. Между тем, смотря по обстоятельствам по неудаленному Вашему пребыванию, Мы не упустим Вам дать Наши дальнейшие приказания.

Для охранения Финского залива по отплытии Вашем, содействия гребному флоту, смотря же по удобству, и для диверсии неприятелю составляется эскадра под командой вице-адмирала Круза, которому данное от Нас наставление в копии приложено здесь к сведению Вашему. Вы не оставьте иметь с ним сношение, уведомляя о всем, что Вам посредством крейсеров Ваших или иным образом известно учинится; при отбытии же Вашем снабдите его примечаниями и предписаниями, которые по местному усмотрению нужными и полезными найдете.

Призывая Божию помощь на путь и труд Вам предлежащие, пребываем Императорской Нашею милостью всегда благосклонны”.

Приложение:

ИНСТРУКЦИИ ДАННЫЕ ВИЦЕ-АДМИРАЛУ КРУЗУ

При самом назначении флота Нашего под предводительством адмирала Чичагова на действия против неприятеля Короля Шведского, предположили Мы иметь особую резервную эскадру в Финском

289

заливе. Намерения Наши в составлении сея эскадры заключаются:

— в охранении берегов Наших,

— обеспечении подвозов и вообще мореплавания Наших подданных,

— в наблюдении за движениями неприятельскими, как по берегам его, так и на случай покушения — послать отряд в Финский залив,

— в подкреплении гребного Нашего флота и нанесении врагу Нашему всякого вреда.

Сверх того нужным находили Мы иметь в запасе корабли, которые, в случае надобности усилить флот Наш, в Балтийское море отправляющийся, скорее и удобнее к нему прийти могли бы. Эскадра оная на первое время составляется в одном 100-пушечном и двух 66-пушечных кораблях, двух фрегатах и двух больших шебеках. К ним присоединятся несколько легких вооруженных судов, которые и в открытом море держаться могут; а после, смотря по количеству людей, прибавлены будут и еще корабли и большие шебеки. Начальство над нею поручаем вам в доброй надежде, что вы оказываемой Нами доверенности будете соответствовать ревностью к службе и неусыпным радением в деле на вас возлагаемом.

Два 66-пушечные корабля и два фрегата уже посланы к адмиралу Чичагову с предписанием, дабы он при отплытии своем со флотом в Балтийское море, наставил старшего на сих судах капитана относительно крейсирования от Наргена и вообще наблюдения того, что будет по силе и возможности сего вооружения. Между тем вы имеете туда отправиться и над помянутыми кораблями и фрегатами принять начальство, в ожидании и прочих судов к составлению вверенной вам эскадры назначаемых.

Сказано выше, что к должности сея эскадры принадлежат во-первых, охранение берегов Наших и обеспечение подвозов и вообще мореплавания Наших подданных. Мы потому уверены, что вы не упустите иметь бдение и наблюдение самое прилежное, дабы неприятель ни военными его судами, ниже арматерами, не наносил беспокойства транспортам Нашим и прочим судам, к портам Нашим плывущим, и вообще бы не смел показаться в открытых водах Финского залива. Сие для вас тем будет удобнее, что адмирал Чичагов, отправясь в Балтийское море, не умедлит сблизиться к шведскому флоту, пред Карлскроной держащемуся, и отымет у него способ отделять какой-либо отряд для Финского залива; но буде бы, паче чаяния, неприятель отважился послать корабли и фрегаты к помянутому заливу, тогда уже Мы от вашего усердия и храбрости ожидаем, что вы не упустите искать способов сразиться с ними, и

290

поражением их очистить здешние воды. Трудно однако ж полагать, чтоб он решился ослаблять корабельный флот его отрядом и еще самый сей отряд подвергать опасности обращаться между флотом Нашим и эскадрой, вами предводимой; итак между тем, когда с одной стороны, главное мореходство шведское вооружение иметь будет против себя и Наши главные морские силы, с другой же — гребной флот, под командой вице-адмирала Принца Нассау-Зигена поспешит к берегам шведским для начатия действий своих; сверх того на твердой земле, по вступлении уже части войск Наших в шведские границы, со стороны Христины и по разбитии и прогнании неприятеля при Сант-Михеле, Пумалазунде и других местах распространением действий, великая нанесена будет ему забота; полагаем, что эскадра, вами начальствуемая, может и сама сделать врагу Нашему знатную диверсию, производимыми от нее поисками.

Хотя в числе таковых поисков один из важных долженствовал бы быть — занятие поста Гангутского, в рассуждении удобности от оного к наблюдению над плаванием неприятельским и пресечению сообщения гребным судам от Стокгольма и Абова к Свеаборгу и взаимно, как то во прошедшем году весьма ощутительно было, когда покойный адмирал Грейг, оберегая оный пост небольшим отрядом, наносил большое утеснение Свеаборгу и всем околичным местам. Но понеже неприятель по испытании важности того места воспользовался зимой и отсутствием морских сил Наших на сделание укреплений, показанных на плане, здесь сообщаемом, кои затрудняют ближний ход корабельный и легких судов, для того адмирал Чичагов, желая по крайней мере затруднять ход судов гребных от разных мест, по вестовой стороне Свеаборга лежащих, к сему порту, учредил свой пост при Поркалауде, как то в реляции его и присланном от него плане, здесь приобщаемых, показано Вы не оставьте хранить оный пост, как весьма нужный для пользы дел Наших, но впрочем, по важности Гангута, нельзя не помышлять и о его занятии. От искусства вашего и лучшего на месте усмотрения в таком случае зависеть будет, обойти ли укрепления помянутые, по шхерам сделанные, обратя внимание ваше на то, чтоб выбить шведов из мыса Гангутского; или же необходимость требует и овладеть и батареями на шхерах. На оба случая вы будете иметь на легких вооруженных судах два батальона егерей и некоторое число мушкетер, кои к произведению того в действо употреблены быть могут с надлежащею осторожностью и соображением возможности и пользы.

291

Устроя ваше положение для охранения Финского залива, и когда, с помощью Божией, и в прочих частях благополучными успехами оружие Наше сопровождаемо будет, вы не только долженствуете облегчать действия гребного флота, принцем Нассау-Зигеном предводимого, поисками вашими на берега и суда по вестовую сторону Свеаборга, но при сближении к сему последнему означенного флота, если от генерала графа Мусина-Пушкина вам предписано, или от Принца Нассау-Зигена сообщено будет о содействии с вашей стороны фрегатами, шебеками и легкими судами к предприятию на Свеаборг или иному, вы обязаны тому всемерно удовлетворять, да и вообще естьли бы и ранее признали за нужное легкие суда с сухопутными войсками от вас востребовать для усиления гребного флота, вы оное исполнить не упустите; но буде силы гребного Нашего флота превозмогут над неприятельскими, и найдутся достаточными к действиям им предлежащим, в таком случае вам должно будет простереть поиски ваши к Або, смотря же по удобности, на острова Аландские, також в залив Ботнический или же к берегам Швеции, к стороне самой их столицы, не брав шведских позиций, а стараясь наносить неприятелю страх и вред, истребляя его мореходство, запасы и заведения. О всех таковых поисках вам надобно сноситься с предводителем армии Нашей генералом графом Мусиным-Пушкиным и с командующим под его начальством гребным флотом вице-адмиралом Принцем Нассау-Зиген, дабы оные согласно и во взаимное пособие и облегчение производимы быть могли.

Из назначаемых в эскадру, вам вверенную, кораблей, если адмирал Чичагов будет требовать присылки к нему стопушечного, в случае же крайности и других кораблей в подкрепление флота, вы то исполнить обязаны, удовлетворяя и вообще предписаниям сего главного начальника флота Нашего, с которым нужно вам иметь частую переписку, уведомляя его о всех происшествиях до службы Нашей касающихся, о чем и к Нам присылать ваши реляции столь часто, колико важность материи того требует, и при том доставлять краткие дневные записки всего примечания заслуживающего...

Эта инструкция была предназначена как бы в дополнение, данной адмиралу Чичагову при назначении его главнокомандующим флотом. Запутанность, бессодержательность и сбивчивость первой действительно вдвое увеличивалась, не вмещая в себя необходимых указаний и не предоставляя адмиралу права действовать самостоятельно, без испрошения на каждый шаг соизволения, она выказывала, насколько была распространена паника в Петербурге и боязнь

292

между членами совета, при их совершенном непонимании обстоятельств, какие меры возможны, а которые не могут быть приведены в исполнение.

Отсутствие мысли и плана в голове вполне отразилось и во второй инструкции. Все спасение они видели в движении флота к Карлскроне; там, на виду у неприятеля, казалось им, будет легко достигнуть соединения, которое, так сказать, в руках адмирала и вполне будет зависеть от добрых распоряжений его. Спрашивается, что они понимали под словом добрые распоряжения? Конечно ничего не подразумевали, так как просто указать не могли на них. Между прочим, здесь они усмотрели вопрос: присоединять ли еще всю эскадру Козлянинова? Не лучше ли взять с собой стопушечные корабли, а остальные оставить для отдельных действий в Балтийском море и за Зундом? Зачем было тогда идти к Карлскроне! Адмирал Чичагов не настолько нуждался в этих двух, трех кораблях, которые бы могли также значительно смутить неприятеля, если бы он покусился разбить эскадру, занимающуюся отдельными операциями. Что значило действовать за Зундом? Шведы имели там лишь три убогих, старых фрегата. Против кого бы сражалась бы вся эта эскадра?

К счастью, решение вопроса было предоставлено адмиралу; иными словами, он имел право не разбирать столь бессмысленный вопрос. Резервной эскадре, состоявшей из трех ветхих, еле держащихся в море кораблей, военный совет предписал такую деятельность, что она была впору лишь их обширному воображению. Если бы она всю кампанию простояла у Поркалаудских островов и мешала сообщению неприятеля, как это делал Шешуков; то ничего более нельзя было от нее требовать.

Но значение Поркалаудского поста, как оказалось в рескрипте вице-адмиралу Крузу, не было понято членами совета. Спрашивается, за что же они благодарили в самом начале инструкции адмирала Чичагова? Они требовали все-таки занятия Гангута и потому только, что так поступил в прошлом году адмирал Грейг. По их разумению, адмирал Чичагов решился занять Поркалауд из желания, по крайней мере, заградить путь гребным судам, если никак невозможно уже устранить сообщение открытым морем на кораблях; но они надеялись на способности Круза и что по важности Гангута он будет помышлять о его занятии. Ему предписывалось помогать гребному флоту и сухопутной армии; в случае надобности отдать легкие суда и тем и другим. Таким образом Крузу оставалось действовать в шхерах с кораблем и фрегатами. Кроме того ему приказывалось совершать

293

поиски к Або, Аландским островам и Ботнический залив, и если нужно помогать эскадре адмирала Чичагова. Назидательное наставление!

К этой замечательной инструкции было приложено еще письмо графа Безбородко:

“С вручителем сего капитаном и кабинет-курьером Трипольским ваше превосходительство получите все разрешения к дальнейшему плаванию вашему и предлежащим действиям касающиеся. Пишут к нам, что Король Шведский требовал от брата своего Герцога Зюдерманландского, дабы он поспешил выйти в море и тем старался споспешествовать здешним его операциям, и что для сего в Карлскроне ускоряют нахватать матросов с купеческих кораблей.

Хотя в рескрипте и не сказано время, до которого вашему превосходительству полагается прибыть в море, но тем не менее изволили усмотреть, что обращение ваше в море назначается до осени. В августе, в начале по крайней мере, мы можем иметь полное на сие разрешение, до того же времени трудно что-нибудь сказать, не зная, какой оборот примут дела Шведского Короля на твердой земле и в шхерах.

Г-на Снеедорфа извольте, ваше превосходительство, отправить с известием о вашем скором в тамошние воды прибытии, а к Голицыну, Козлянинову и Криденеру сегодня уже курьер послан.

По искренней моей к Вам преданности, приемля участие во всем, что к вашей славе и пользе относится, желаю чтобы вы, Милостивый Государь мой, скорее и наилучше успели в деле на вас возложенном,

P. S. Прошу ваше превосходительство уведомить, кого из капитанов генерал-майорского или бригадирского ранга назначить изволили в эскадру г-на вице-адмирала Круза. Его желание было иметь г. бригадира Муловского, но впрочем от вас зависит кого надежнее определить. Эскадра г-на Круза снаряжается с большим успехом, присовокупляя наемных матросов уже более 300 человек, чего довольно сначала будет; лишь бы была добрая воля и искусство таким хорошим вооружением воспользоваться”.

Последняя фраза Безбородко могла вселить уверенность, что он сомневается в способностях вице-адмирала Круза, но почему же он одновременно протежировал ему и не так давно стоял за назначение Круза главнокомандующим на место моего отца?

Вопрос, заданный когда-то адмиралом Чичаговым, до каких пор стоять ему с флотом у Карлскроны, если вице-адмирал Козлянинов не подойдет на соединение, по невозможности ему выступить из Копенгагена,

294

был не понят гр. Безбородкой, потому в рескрипте Императрицы и ответе графа, объяснялось, что наставления дадутся своевременно и смотря по обстоятельствам.

Обратимся снова к дневнику адмирала Чичагова.

“Сегодня, — пишет он 25 июня, — сделал я знак флоту быть во всей готовности к выходу в море, почему тогда же все до одного собрались на свои корабли и суда, и сделан ответ, что они готовы. А как ветер не позволял сняться с якоря, для выхода в море, то и остался я до повеяния способного ветра. Все транспортные суда, кроме двух, отосланы к Ревельскому порту, в распоряжение Главного Командира. Написал к нашему послу барону Криденеру, что скоро иду со флотом к тамошним местам; о том же писал вице-адмиралу Козлянинову с напоминанием, дабы он старался, по удостоверению о приближении моем со флотом, поспешить выйти на встречу для соединения, хотя бы то в виду неприятеля случилось, и ежели застанет меня в деле со Шведским флотом, подать помощь к истреблению оного с той стороны, где увидит наибольшее против вверенного мне флота упорство. С этими письмами и был отпущен от меня датский капитан-поручик Снеедорф”.

На следующий день ветер был северо-восточный и опять тихий. Около часу пополудни адмирал получил письма Императрицы и графа Безбородко, служившие ответом на сделанные им запросы.

“Василий Яковлевич. Реляции ваши от 21 июня Мы получили исправно, и быв довольны вашими распоряжениями в занятии Поркалауда, Мы ссылаемся на отправленные к вам вчера повеления Наши, касающиеся до дальнейшего вашего плавания.

Капитана первого ранга Денисова прикажем определить на эскадре резервной; между тем как нужно будет завести верное сообщение между той эскадрой и гребным флотом под командой вице-адмирала Принца Нассау-Зигена, то вы и не оставьте дать наставления старшему капитану при отряде до прибытия вице-адмирала Круза о приложении всевозможного старания посредством легких судов знать о движении помянутого гребного флота, и устроить с ним беспечное сообщение, имея всю надобную осторожность от неприятеля, покуда его силы в здешних водах в недействие приведены будут.

Пребываем вам благосклонны. Екатерина. 24 июня 1789 г.”

“Курьер, вчера от вашего превосходительства присланный, не задержан и с Высочайшим рескриптом возвращается. Ваше превосходительство не получите теперь еще разрешения о Свеаборге, считать ли его блокированным, поелику сия материя требует разбора

295

и положения в совете, почему не угодно ли будет в инструкции вашей г. капитану Глебову приказать, только не пускать судов, плывущих мимо Поркалауда по шхерам, а о прочих предоставлено ему ожидать повелений отсюда, кои незамедленно будут. Мы считаем, что теперь отплытие ваше скоро последует.

P. S. Г. Денисов всегда был известен под именем хорошего и храброго офицера, почему и будет помещен на корабле г-на Тревененского, коего впрочем в милость вашу поручаю.

Гр. Безбородко 24 июня 1789 года”.

Отвечая тотчас же Императрице, адмирал донес, что “из последних, прибывших во флот, два фрегата “Патрикий” и “Симеон” отправлены с надлежащими наставлениями в рассуждении предосторожности, взаимной помощи и старания о захвате и завладении выходящего, по слухам, из шхер неприятельского фрегата, делая на виду один другого разъезды между Гогландом и Сескарем... Завтрашнего дня с Божией помощью, буде ветр не воспрепятствует, выйду со всем вверенным мне флотом к Наргену, где по собрании разосланных крейсеров, кроме Поркалаудского отряда, доныне состоящего в 2 кораблях, 1 гребном фрегате и 2 катерах, пущусь в путь, повеленный мне от Вашего Императорского Величества”

Графу Безбородко он писал:

“Сегодня капитан Шешуков, сдав пост при Поркалауде капитану Глебову, со всеми своими описаниями и примечаниями об оном, возвратился ко флоту и между прочим донес, что пред отбытием его оттуда за день показывался неприятель на высотах мыса в числе, простирающемся до ста человек, между коими примечен один в ордене, который долгое время, говоря с прочими своими офицерами, часто показывал рукой на наши суда. Причем, когда с батареи нашей выпалено по ним, то тотчас припали все к земле и разбежались по закрытым камнями местам.

Капитану Глебову не премину в наставлении предписать не пропускать нейтральных судов, плывущих по шхерам мимо Поркалауда.

Хотя и писано от меня к вашему сиятельству, что отошлю пятерых человек взятых на купеческих суденышках шведов к господину ревельскому губернатору, но отослано их четыре, ибо рассудил я взять с собой же одного из матросов, бывавшего часто с шкипером Сеттер-Штремом в море и в шхерах к стороне Карлскроны, на случай, когда занеможет шкипер, употребления его.

Господина капитана Тревенена я не токмо по особенному препоручению вашего сиятельства, но и собственно по его похвальным

296

качествам и хорошему знанию своего дела, всегда почитал и отличал, имея в виду его, яко самого надежного офицера к произведению важных каких-либо на море намерений в действие и стараясь приобрести его к себе доброе расположение и приязнь.

Высочайшие повеления от 21, 23 и 24 чисел сего июня мной одно за другим получены; о чем, как и о намерении моем отплыть завтра со флотом, буде ветр не воспрепятствует, за Нарген, а потом и в повеленный путь, исполняя здесь по предписанию пунктов помянутых Высочайших повелений; препровождая при сем с г. кабинет-курьером Трипольским всеподданнейшее мое на Высочайшее ее Императорского Величества имя донесение покорнейше прошу пожаловать поднести Высочайшему ее воззрению.

P. S. Как из донесения моего ее Императорскому Величеству усмотреть ваше сиятельство изволите, что я должен буду взять с собой крейсирующих пред Свеабургом к Поркалауду корабль и фрегат, так как и корабль и фрегат, крейсирующие на виду Гангута против Пакерорта; а корабли “Европа” и “Яннуарий” с тремя мелкими судами оставляю в Поркалауде, не будучи больше в состоянии, не оскудевая себя в соразмерности против неприятеля, отделить от флота к оным; посему и останется сторона к Свеабургу без всякого прикрытия, могущего воспрещать подвозу в оный, а может быть и покушений неприятеля выходить из шхер в море для захвата судов наших, мимо ходящих; Поркалауд же должен быть защищаем непременно ежели не большим, то, конечно, не меньшим числом, каково ныне в рассуждении толиких усилий неприятеля к вытеснению нас оттуда, то во уважение сего не изволите ли, ваше сиятельство, доложить ее Императорскому Величеству, чтобы повелено было между тем, пока еще не совсем удалится отсюда флот к Карлскроне, возвратиться посланным к Готланду фрегатам, тем паче, что как писано ко мне, корабли для составления эскадры под начальством вице-адмирала Круза выведены на рейд и, чаю, уже в море; а фрегаты сии весьма важную заменят здесь надобность, ибо, сменив одним из оных стоящий в Поркалауде корабль, можно будет с пользой другой, соединя с тем кораблем, назначить для крейсирования на виду Свеабурга”VI.

27 июня адмирал Чичагов со всем флотом снялся с якоря и отправился в путь, но за наступившим безветрием вскоре между островами Наргеном и Вульфом лег опять на якорь. Следовательно, лишь с этого дня весь флот начал кампанию.

Читатель имел возможность проследить во всей подробности за действиями главнокомандующего в первую половину лета, познакомиться с его взглядами, намерениями и оценить, в каком состоянии находился

297

флот, созданный с такими усилиями Императрицею, Адмиралтейств-коллегией и адмиралом Чичаговым. И несмотря на чрезмерные старания привести флот в должный вид, он оказался готовым к отплытию не ранее середины лета. Весьма трудно при современном состоянии науки и выработанных теперь тактических приемах, которые, конечно, не были известны тогда, отнестись критически и справедливо к действиям этого флота. Не надо забывать, что корабли были парусные и движения их зависели от попутного или противного, сильного или слабого ветра; вооружение их, снаряжение и конструкции способствовали лишь продолжительности войн, что совершенно противоположно настоящему. Время поглощалось немилосердно несовершенством изобретенного оружия для борьбы с врагом, отсутствием сведений о театре войны, на котором приходилось действовать, сношениями с столицей, руководившей каждым шагом Главнокомандующего, наконец, медленным способом подачи приказаний и получения донесений. В каждый момент и во всем встречались затруднения для исполнения задуманного; всегда чего-нибудь да не доставало! Стать критику в положение лица, участвовавшего в этой кампании, на уровень его развития и окружавшей обстановки — конечно невозможно, ему также будет постоянно чего-либо недоставать. Поэтому историку придется в высшей степени вникать в каждое слово, им сказанное, или произносимый приговор, руководствуясь правилами осторожности и беспристрастия. Морская война в тысячу раз труднее для разбора, чем на суше, где во все времена движения зависят от механического действия людей, имеющих под собой твердую почву.

Читатель видел, что на занятие Поркалаудского поста потребовался почти целый месяц, и все-таки оно совершилось вовремя; это только подтверждает нами высказанное уже мнение, что весной обе воюющие стороны были в одинаково худом положении; ни шведы, ни мы не могли начать кампании ранее середины лета, а вице-адмирал Козлянинов, как увидим дальше, и теперь не был готов, чтобы выступить на соединение. Надеемся, что читатель, а также и будущий историк найдет в нашем подробном описании этой кампании все ответы на вопросы, которые могли родиться в его голове.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Небольшая плоская галера. (Галиот — небольшое парусное судно с острым килем, круглой кормой и двумя мачтами грузоподъемностью до 100 т. — Прим. ред.)

298

II  Драго или Кегель-бухта есть залив на Балтийском море, в нескольких верстах от Копенгагена. В нем считается удобным стоять на якоре.

III  С отправляемым курьером в Петербург адмирал писал гр. Безбородко: “Во исполнение Высочайшего указа должно оставить в Ревеле до прибытия назначенной для охранения Финского залива эскадры, одного из капитанов бригадирского или полковничья чина, то для сего, находя благонадежными, назначаю к тому находящегося ныне на последнем присланном корабле “Яннуарий”, капитана первого ранга Глебова, или же капитана первого ранга Денисова, остающегося в Ревеле за болезнию, от которой он уже почти освободился и надеюсь скоро выздоровеет. Сей капитан отлично хорош и с пользой может быть во всех важных на море предприятиях употреблен. Я бы конечно оставил другого, если бы не был столько об нем уверен и не надеялся, что скоро совершенно выздоровеет и без сомнения к тому времени может быть употреблен. Прибывшие из Кронштадта корабли и фрегаты совсем готовы к отправлению для смены капитана Шешукова и другого крейсирующего на виду Свеаборга и Поркалауда, но за противными ветрами и штилями еще не могли идти туда; с первым же благополучным ветром тотчас отправятся”. (Московский Архив Министерства Иностранных Дел).

IV  Из вышеприведенного в записках письма В. Я. Чичагова к гр. Безбородко, хранящегося в Московском Архиве Министерства Иностранных Дел, мы усмотрели, что в конце имеется следующая приписка: “Препровождая при сем на имя Его Светлости Кн. Г. А. Потемкина письмо, покорнейше прошу ваше сиятельство приказать с верным случаем доставить оное к нему, чем премного одолжить меня изволите”.

V  Более других перепугался при известии о поимке неприятелем транспортов граф И. Г. Чернышев, что видно из двух писем его к Императрице, в течение одного 20 числа (Морской Архив):

1) “...Слышал я, хотя и неверно, но вероятно, будто выходит из шхер неприятельских военный фрегат, приближаясь сколько можно ближе к местам, у коих узнать или увидеть может, что у нас делается, который может быть сии провиантские суда и берет. Не то конечно его намерение, чтобы взять с бою, ибо тогда слышна была стрельба и приняты были бы предосторожности, но видно, что того избегает, и мошенническим образом попроведать и схватить какое суденышко старается. О сем думаю бы также предуведомить адмирала Чичагова...

2) “...Вице-адмирал Пущин прислал ко мне полученное им письмо от генерал-провиантмейстера Маврина и ему сделанный от него ответ...

299

Чтоб сколько-нибудь спасти оные (транспорты) другого средства в скорости представиться не может: как не благоугодно ли будет указать выведенный один корабль вчера на рейд “Не тронь меня”, как скоро готов будет отправить крейсировать до Гогланда и т. д...

На основании этих писем, видимо, был составлен и рескрипт В. Я. Чичагову.

VI  Получив три письма с тем курьером от гр. Чернышева, адмирал ответил (Морской Архив № 38): “Благодарю, ваше сиятельство, за уведомление, какое дошло до сведения Вашего от иностранного купеческого судна, в рассуждении отбытия будто бы эскадры нашей, находящейся в Копенгагене вместе с датской, к Фальстербо. Подобные известия нередко и ко мне доходят от проходящих судов, но им доверять нельзя”.

На основании письма В. Я. Чичагову к гр. Безбородко, последний писал гр. С. Р. Воронцову (Архив Князя Воронцова, кн. 13, стр. 161): “Он (т. е. Чичагов) ко мне пишет, что дал капитану Тезигеру корабль 66-пушечный. Тезигер весьма доволен. Адмирал писал ко мне о Тревенене, что он его почитает как человека отличных достоинств и употребит в самые важные дела. Между нами говоря, и положено, чтоб ему дать отряды для некоторых комиссий, чтоб поскорее вывести его в флагманы. Тревенен и сам весьма доволен адмиралом; но Чернышев на старика нападает; особливо рассердился, когда Государыня приказала, чтобы (по надобности иметь при резервной эскадре вместо флагмана одного из лучших капитанов для начальства над отрядом у г. Круза) прислал или оставил он в Ревеле человека надежного. Чернышев хотел, дабы адмирал дал сей пост Муловскому и по его просьбе мимоходом Чичагову сказал. Несмотря на то однако ж, старик отвечал, что самые надежнейшие у него капитаны суть: бригадиры Макаров и Денисов, да полковники Элфинстон, Тревенен, Денисов, Карцов и Тет; что он себя лишить не может таких офицеров, кои для успеха в деле нужны; но как из них Денисов остался в Ревеле по тяжкой болезни, от которой еще не оправился, то и может употреблен быть вместо флагмана, отличившися службой его, наипаче же в баталии Гогландской. О Муловском не сказал ни слова”.

300

ГЛАВА XVI

Шведская кампания 1789 года. Эландское сражение.

Стоянка флота у Паргена. — Награждение капитана Шешукова. — Письма вице-адмирала Козлянинова. — Совещание на адмиральском корабле. — Эландское сражение. — Оправдательные объяснения Козлянинова. — Стоянка флота пред Карлскроной. — Буря и возвращение адмирала в Финский залив.

В ночь на 28 июня поднялся противный, крепкий западный ветер, не позволявший по тесноте и узкости прохода между островами Наргеном и Вульфом выйти с таким флотом и лавировать. В течение дня были доставлены адмиралу два рескрипта216 Императрицы (от 26 июня), из которых первый касался награждения капитана Шешукова, а второй был секретный.

1. “К особливому Нашему удовольствию служит известие, вами доставленное, об отражении флота капитаном Шешуковым покушения Шведских судов со вредом им и о завладении неприятельской батареею на берегу. Мы поручаем вам сказать Наше Благоволение всем, тут подвизавшимся; и начальнику отряда сего капитану Шешукову в воздаяние за его храбрость и расторопность пожаловали Мы крест военного ордена Святого Георгия, четвертого класса. Приемля за благо, впрочем, ваши добрые распоряжения относительно хранения помянутого важного поста, Мы стараемся поспешить отправлением судов, к составлению резервной эскадры назначенных.

Вице-адмирал Принц Нассау-Зиген третьего дня поутру от Рогеля в путь свой отправился, и вчера долженствовал быть уже близко Фридрихсгама; следовательно весьма скоро надобно ожидать дела между Нашим и Шведским гребным флотом”.

2. “Мы находим за нужное дать вам приметить, что неприятель, употребив при Поркалауде каленые ядра, дал полное право и в Нашу сторону на разное же употребление способов к его истреблению; умалчивая о том, что умыслом его против Нашей эскадры, в Копенгагене зимнее пребывание имевшей, всему свету известным еще и более к тому подал повод”I.

В дневнике адмирала имеется того же числа запись: “По второму секретному (рескрипту) я приказал зажигательные вещи, как то бомбы,

301

бранскугели иметь на всегдашнее время в совершенной готовности, и отнюдь не прежде употреблять оные, как когда особенный, для сего назначенный сигнал будет от меня при действии с неприятелем поднят”.

29 и 30 июня продолжал дуть тот же противный и сильный ветер. В последний из этих дней было опрошено проходившее мимо флота датское судно “Цвей-Брюдер”, нагруженное балластом в Гельсингфорсе. Шкипер Маркус Кноп показал, что в прошлом году 30 октября, держа путь из Петербурга, он был взят в плен с своим судном двумя шведскими шлюпками, отведен в Свеаборг, где и содержался доныне, получая в день на прокормление не более 4-х копеек. Его теперь отпустили ввиду состоявшегося перемирия между шведами и датчанами. 14 июня он видел в Гельсингфорсе 4 русских купеческих судна с мукой, взятые в плен у острова Готланда, из которых два отправили в Борго. Когда разнесся слух о бывшем 21 числа сражении, шведы не скрывали, что понесли большие потери на судах и на батарее: одному капитану, служившему в последней, оторвало ядром руку, и другому щеку. Он же показал будто бы в Гельсингфорсе находятся 22 галеры, 12 шебек и около 16-ти канонерских лодок; фрегат, зимовавший там, отправлен в крейсерство к Фридрихсгаму.

1 июля пришло ко флоту от запада датское судно, и шкипер его Джон Петерсон тотчас явился к адмиралу в сопровождении матроса Ганса Копфгольта. Последний показал, что он был отправлен 31 мая из Копенгагена от купеческой конторы с тем, чтобы крейсируя на виду Карлскроны примечать движения шведского флота и о нем уведомлять датчан, а когда увидит, что неприятель выйдет в море, то, сосчитав число кораблей, идти искать русский флот для такого же осмотра, после чего, не являясь командующему эскадрой, возвратиться обратно в Копенгаген. Он крейсировал у Борнгольма и, дождавшись выхода шведского флота, что последовало 25 июня, в числе 22 кораблей, 13 фрегатов (три большие), 5 катеров и 1 галиота, послал на другой день с нарочно нанятым датским судном уведомление в Копенгаген, а сам отправился искать наш флот. Насколько он приметил, неприятельский флот держал путь к Борнгольму. 27 числа слышал по эту сторону Борнгольма пушечную пальбу, начавшуюся в 3 часа пополудни.

Адмиралу показалась личность этого матроса весьма подозрительной; высматривал ли он русскую эскадру или шведскую, трудно было решить. На вопрос моего отца, имеет ли он какой-либо письменный вид от купеческой конторы, судовщик ответил, что кроме паспорта

302

ничего нет при нем, и только ему препоручено осведомиться о числе кораблей в обоих флотах, опасаясь чтобы не попалось письмо в руки крейсирующего неприятеля. Дабы лучше скрыть это намерение, адресован он в Выборг, о чем и прописано в его паспорте. Когда адмирал его спросил, где находилась эскадра вице-адмирала Козлянинова 31 мая, когда он покинул Копенгаген, то он показал, что видел ее вместе с датской на рейде. Как ни были сомнительны некоторые его речи, но адмирал с нетерпением ждал перемены ветра, чтобы скорее отправиться искать неприятеля, тем более, что флоту было трудно, да и опасно постоянно лавировать в таком узком проходе, наполненном банкамиII.

2 июля подул западный, средний ветер, удобный для выхода флота и потому адмирал, не медля ни одного часа, снялся по данному знаку с якоря, взяв направление к северу и затем к западу, для присоединения к себе крейсирующих отрядов. Тут командовавший отрядом капитан Бачманов217 прислал на адмиральский фрегат письмо от вице-адмирала Козлянинова, переданное ему с английского судна, плывшего в Петербург. В этом пакете оказалось два письма; первое от 19 июня из Драго и второе — от 27 июня. Приводим их в подлиннике:

1. “...15 июня отплыл я из Копенгагенской рейды с вверенной мне эскадрой, кроме одного стопушечного корабля “Чесмы”, который не успел за короткостью времени отправиться и не соединился с эскадрой по причине противных ветров; в соединении со мной находятся одиннадцать датских кораблей и один фрегат.

Командующий отделенной от меня эскадрой генерал-майорского ранга капитан Лежнев, вследствие посланного мной ему повеления, отправил сюда корабль № 75, шведский фрегат и два катера, оные прошли Гельсинер и вскоре со мной соединятся. Сам же господин Лежнев остался с кораблем № 8 и двумя фрегатами крейсировать около Дернеуса для ожидания корабля № 9, что в Норвегии; я надеюсь, что соединясь с оным, не замедлит своим прибытием.

Я стараюсь быть в готовности, чтобы при первом случае отплыть отсюда для сближения с вашим высокопревосходительством и, получив от вас известие, могу немедленно сняться с якоря и с датскими кораблями, которые в соединении со мной стоят у Драго.

Для разведывания о движениях неприятеля около Карлскроны и Борнгольма крейсируют два датские фрегата и один катер.

По последним полученным здесь известиям, флот неприятельский, как здесь известно, в очень дурном состоянии: от поселившейся в Карлскроне болезни умирает великое множество, и в замену матросов набирают

303

всякого звания людей; из Карлскроны вышедшие три фрегата крейсируют у Борнгольма.

Вверенная мне команда в добром здоровье. Эскадра снабжена провизией весьма изобильно, так что от оной уделить можно будет на флот вашего высокопревосходительства.

P. S. Сие письмо отправил я с г. Бакуниным, едущем на английском судне из Лондона в Петербург”.

2. “...По полученным известиям, шведский флот в тридцати четырех судах вышел третьего дня в море, приблизился уже к здешним местам и крейсирует теперь между островами Меуном и Ругеном. Здесь приняты все меры для отражения неприятеля, и в случае его нападения предводительствуемая мной эскадра купно с датскими кораблями имеют действовать против шведских королевских сил. Положено было вчерась на корабле вице-адмирала Шиндаля в военном совете, из датских офицеров составившемся, мы предприняли вступить в сражение, стоя на якоре или под парусами, смотря к чему ветр и обстоятельства наиболее способствовать будут. По обозрении шведского флота, приметить можно было, что в оном находится двадцать шесть трехмачтовых судов; прочие суть катеры и мелкие суда. Неприятелю, кажется, нельзя долго будет оставаться в теперешнем его положении, и ежели ваше высокопревосходительство подоспеете вашим с нами сближением, то нам можно будет в короткое время соединиться и тем привести шведский флот в самые стесненные обстоятельства”.

Шкипер английского судна передал капитану Бачманову, что неприятель со всем своим флотом крейсирует между островами Готландом и Эландом. Это подало надежду адмиралу скоро встретиться со шведами.

С поспешностью собрав свои крейсеры, адмирал Чичагов на всех парусах поплыл к западу. Теперь под его командой находилось — 20 кораблей, 6 фрегатов, 2 бомбардир и 2 госпитальных судна, 3 брандера, 3 катера, 1 яхта и 3 транспортных судна. На “Ростиславе” имел флаг адмирал Чичагов, на “Князе Владимире” — вице-адмирал Мусин-Пушкин218 и на “12 Апостолов” — контр-адмирал Спиридов219. Не успел флот отойти от Наргена, как мой отец стал примечать, что брандеры, один катер и яхта отстают; боясь, что они постоянно будут его задерживать, он принужден был их отпустить обратно в Ревельский порт. Начало было неутешительно; недостатки стали сказываться тотчас же. Как только вышел флот за Нарген, на шведском берегу показались огни, отстоящие один от другого приблизительно на три немецких мили; вероятно, они служили знаком о выходе нашего флота.

304

3 июля флот продолжал свое плавание, и в дневнике адмирала было записано: “Разделив корабли и суда по военному морскому искусству на 3 эскадры для составления по времени и обстоятельствам авангардии, арьергардии и кор-де-баталии и почитая необходимым заранее приучать к деятельному употреблению оных, особливо когда должно будет строиться в линии похода, из которых можно бы во самой скорости и без замешательства устраивать боевые порядки, поднял я знак стать на линии бейдевиндIII, по эскадрам особенно. В таком построении продолжая плавание к западу, и имея ввиду всегда, не оставлять мимоидущих судов, под какими бы они флагами не были, посылал я катер осмотреть от запада купеческое судно, под французским флагом, которого шкипер по опросу объявил, что он видел у Борнгольма шведский флот в числе 32 военных судов, лежавших в дрейфеIV. Пред получением мы были на виду Пакерортского маяка, который отстоял от нас в 3¾ немецких милях к югу”.

4 и 5 июля флот продолжал свой путь, обучаясь маневрированию, а 6-го, среди дня последовало совершенное безветрие, которым адмирал воспользовался для преподавания рекрутам примерного действия пушками.

7 числа было замечено идущее купеческое судно, под английским флагом. Адмирал послал опросить шкипера, который объявил, что видел у Драго на якоре русскую эскадру и два дня назад — шведский флот, состоящий из 30 военных судов, по южную сторону Готланда. Он вручил офицеру письмо от вице-адмирала Козлянинова. По распечатании конверта оказалось, что это копия с того, которое было прислано с Бакуниным.

8 числа мыс острова Готланда, называемый Фаро, по счислению отстоял от адмиральского корабля на Z W, в расстоянии 12-ти немецких миль.

9 июля был тихий ветер, и адмирал позвал сигналом на свой корабль флагманов, командовавших авангардией и ариергардией, и из кордебаталии всех капитанов. Вице-адмирал Мусин-Пушкин не явился, вследствие того, что заболел припадком подагры. Открыв совещание, мой отец сообщил им свои мысли, каким образом он полагает действовать, в случае если неприятель встретится с ним, до появления эскадры Козлянинова; так как по имеющимся сведениям шведский флот крейсирует между островами Готландом и Эландом, то он находил наилучшим направиться к этому же месту, а не Карлскроне, дабы не понудить неприятеля озаботиться о своем свободном отступлении. Ничего не было легче идти прямо к этому порту и вогнать в него весь шведский

305

флот, а затем спокойно присоединить эскадру Козлянинова, но этим лишь достигалось буквальное исполнение инструкции, без приобретения главной выгоды — уничтожения неприятеля. По убеждению адмирала — Ревельской эскадре не могло удаться отрезать шведский флот от Карлскроны и всякая попытка к тому, окончилась бы погоней за бегущим в неприступный порт врагом. Назначение ее в данном случае состояло — притягивать на себя неприятеля, принять атаку, если он сам кинется и дать возможность тем временем Копенгагенской эскадре отрезать его от Карлскроны. Когда последнее совершиться, то тогда одновременно броситься на него с двух сторон. Отдав соответственные этому приказания, адмирал просил всех держаться спокойно и с достоинством, не тратить даром выстрелы, если неприятельская стрельба не будет наносить вред, стараться не отвечать им, пока не подойдет Козлянинов; в случае же атаки неприятеля, с полным мужеством и отменной храбростью отразить нападение и стараться меткой стрельбой уничтожить его флот. Адмирал Чичагов, имея столь решительные письма вице-адмирала Козлянинова, не сомневался в готовности его выступить на соединение по первому призыву и видел отчасти из второго письма, что он и сам помышляет поставить шведский флот между двух огней.

Пока продолжалось это совещание, совершенно неожиданно нашел сильный шквал с дождем, молнией и громом, так что едва успели убрать паруса и тем избавиться от потери мачт и стенег. Через два часа все стихло, и командиры вернулись на свои судаV.

10 и 11 июля наш флот, построенный в две линии, продолжал свое плавание и на следующий день в полдень мы отстояли от мыса Гауборха (острова Готланда) почти на 8 миль. 13 числа мимоидущее голландское судно на вопрос о шведском флоте объявило, что видело его по восточную сторону острова Борнгольма в 8 милях от него.

14 июля плывя к западу, мы встретили около полудня маленькое датское крейсирующее судно, капитан которого Фабрициус Теглер приехал доложить адмиралу, что в тот же день на рассвете, он видел шведский флот к северо-западу от острова Эланда в расстоянии 5 миль и почти в 14-ти милях от нас. Адмирал тотчас написал чрез этот катер вице-адмиралу Козлянинову, чтобы сообщить ему, где мы находимся, а также и неприятель. Он ему предписал с поспешностью покинуть свой пост, как только получит это приказание, в уверенности, что мы к тому времени сойдемся с неприятелем.

Минуту спустя, передовые фрегаты подали сигнал о появлении шведского флота. Адмирал приказал идти на всех парусах, чтобы ускорить

306

ход; но, к несчастью, ветер был попутный для неприятеля, дул с северо-запада и позволял нам приблизиться к нему лишь лавируя. Через несколько часов мы достаточно подались вперед, чтобы его ясно разглядеть. Их флот состоял из 32-х кораблей всяких величин. Адмирал Чичагов построил свой “на двух линиях бейдевинда”, чтобы быть в готовности принять сражение на обоих галсах, так как положение вещей давало инициативу неприятелю. Наконец, видя его идущим на нас левым галсом, адмирал приказал сигналом построить линию баталии на тот же галс и приготовиться к бою. Но так как неприятель шел на нас весьма медленно, то адмирал лег в дрейф, чтобы его ожидать; но шведы сделали то же самое и остановились на громадной дистанцииVI. До самой ночи оба флота оставались в этом положении, за исключением, когда легкие перемены ветра заставляли исправлять линию. К несчастью, эти перемены не были ни достаточно значительны, ни настолько продолжительны, чтобы способствовать нашему маневрированию и помочь нам выиграть ветер.

Вся ночь была проведена в этом бездействии, и на другой день, 15 июля, ветер продолжал дуть с той же стороны; оба флота занялись исправлением своих линий. Начиная с утра, до двух часов пополудни, неприятель продолжал приближаться к нам, но с такой медлительностью, что колебания и нерешительность его была трудно уяснима. В конце концов, его авангард порешил идти в атаку на наш, которым командовал контр-адмирал Спиридов, тогда как остальная часть флота держалась все еще на слишком большой дистанции, чтобы открыть огонь. Затем герцог Зюдерманландский с своей кордебаталией двинулся вперед, и арьергард приблизился одновременно к нашему. Адмиральский корабль открыл огонь, так же, как и некоторые суда, стоявшие в линии. Ему ответили несколькими выстрелами; но он все еще держался так далеко, что немногие из его ядер могли в нас попасть. Адмирал Чичагов приказал прекратить огонь, чтобы не жечь понапрасну порох; тотчас и шведский адмирал перестал, стрелять, и мы превратились таким образом в зрителей сражения, которое довольно упорно продолжалось между двумя авангардами. Вскоре один из наших 74-пушечных кораблей потерял свою грот-стеньгу, но остался на месте. Один 64-пушечный корабль получил сильные повреждения от разрыва трех собственных пушек, которые убили много народу, зажгли его в нескольких местах и заставили капитана Престона220 — англичанина выйти из линии. Другой 64-пушечный корабль тотчас получил приказание его заместитьVII. Адмирал Чичагов, не желая терять даром суда и будучи в состоянии сам

307

атаковать, со своей стороны сделал все, что мог, чтобы побудить неприятеля приблизиться. Он приказал убавить паруса, но шведский адмирал, продолжая держаться на той же дистанции, вне выстрелов, удовольствовался тем, что еще более сжал свой центр, заставляя стрелять в нас корабли, между которыми он находился, но без всякого вреда; мы даже не отвечали. Однако канонада продолжалась до восьми часов вечера. Наконец неприятельский авангард прекратил огонь, удаляясь от нас. В результате мы потеряли нескольких людей, между которыми был один капитан корабля, всего 32 убитых и 181 раненых, более или менее серьезно. Неприятель, с своей стороны, должен был также понести потери и повреждения, так как несколько его кораблей, принуждены были покинуть линию, чтобы не попасть в нашу. Повреждения кораблей нашего авангарда оказались настолько незначительны, что на другой день они были в состоянии вновь начать, за исключением корабля, на котором от разрыва собственных орудий попортились палубы, и он требовал больших исправлений. Адмирал, утешаясь, что Козлянинов должен наконец завтра появиться на горизонте и зайдет шведам в тыл, в продолжение ночи не двигался, боясь малейшим движением вперед приблизить их к Карлскроне.

16 июля шведский флот все еще покровительствуемый попутным ветром, находился на расстоянии одной мили от нас, и когда адмирал Чичагов дал сигнал вновь сомкнуть линию и стараться выиграть ветер, неприятель употребил все свои усилия, чтобы удалиться и сохранить выгоду эту для себя. Он ничего не предпринял в продолжение этого дня.

17-го оба флота продолжали маневрировать, один с целью выиграть, а другой — сохранить за собой ветер, и 18-го утром, шведский флот исчез. Мы предположили, что боязнь появления из Зунда эскадры вице-адмирала Козлянинова значительно подействовала на его нерешительность и заставила скрыться заранее в Карлскрону. Следуя за ним по тому же направлению, мы вскоре узнали чрез купеческие суда, что действительно они видели шведский флот входящим в порт, тогда как вице-адмирал Козлянинов спокойно оставался в Драго и не двигался с места.

Вот вкратце первые впечатления Эландского боя, наши действия и истинное изображение того, что я видел и слышал лично. Более подробные сведения мы почерпнем из донесений, полученных адмиралом Чичаговым от капитанов кораблей через несколько дней, и писем его в Петербург.

308

19 числа, поутру, при тихом восточном ветре и ясной погоде, передовые фрегаты дали знать, что видят неприятеля к северо-западу, в расстоянии более трех миль. Тогда адмирал приказал фрегатам возвратиться и дал флоту сигнал идти на неприятеля. Адмирал Чичагов еще воспользовался мимоидущим купеческим судном, которое плыло из Кронштадта в Копенгаген, чтобы убедительно пригласить вице-адмирала Козлянинова оставить свой пост и идти соединяться с ним. Он ему сообщал обо всем, что произошло между обоими флотами, и где мы находились, уверяя его, что ему нечего опасаться неприятеля, которого мы не выпускаем из виду. Все это было напрасно, и он оставался недвижим.

Наконец, 20 июля мы прибыли на уровень острова Борнгольм. Некоторые наши суда, более выдавшиеся вперед, дали знать сигналом, что видят неприятеля. Тотчас весь флот двинулся по тому направлению, но вскоре подъехали два датских офицера на небольшой яхте для уведомления нас, что шведский флот, показавшийся было около Борнгольма, отошел ко входу в Карлскрону, и что они видели также эскадру вице-адмирала Козлянинова готовой и направлявшеюся на Борнгольм. Адмирал тотчас отправил офицера к вице-адмиралу Козлянинову, чтобы поторопить его приходом к нам. Вследствие этих известий адмирал остался на ночь на месте.

21 июля, поутру, увидели эту эскадру, и немедленно было послано одно легкое судно с сообщением, что так как мы несколько надеялись еще встретить неприятельский флот в море, то, чтобы она направлялась на Карлскрону и в случае, если застанет нас уже в деле, присоединилась бы к отряду контр-адмирала Спиридова, чтобы его поддержать, как более других пострадавшего в последнем сражении. Вследствие полного безветрия катер отправился на веслах. Христиан-Сор отстоял от нас на три мили, и среди дня приехал комендант этой крепости поздравить адмирала с благополучным прибытием к их берегам и предложить свои услуги, если встречается в чем необходимость. Мой отец воспользовался этим случаем для отправки первого донесения Императрице. Очертив вкратце сражение 15 июля, по тем сведениям, которые он успел уже собрать, адмирал между прочим писал частным образом графу Безбородко:

“Ежечасно занимаясь всемерным удержанием неприятеля всегда на виду, едва успел уделить столько времени, чтобы написать вкратце препровождаемое при сем всеподданнейшее мое донесение. Четвертые уже сутки, как стараюсь, елико можно, не потерять неприятеля, следуя за ним; ныне уже подошел на вид Борнгольма, а неприятель

309

Адмирал Григорий Андреевич Спиридов

Адмирал Григорий Андреевич Спиридов

подле своих берегов. Теперь остается дождаться вице-адмирала Козлянинова с эскадрой. Во время сражения больше прочих пострадали корабли: “Мстислав”, под командой капитана Муловского, “Дерись” — капитана Престона, “Победослав” — капитана СенявинаVIII, “12 Апостолов” — капитана Федорова221 (на нем был контр-адмирал Спиридов), “Вышеслав” — капитана Тезигера, да из кордебаталии “Болеслав” — капитана Шешукова, которые все довольно выдержали от неприятельского огня, храбро отражая его, ибо неприятельское намерение приметно было учинить наисильнейшее нападение на фланге нашей авангардии. Корабль “Дерись”, отправленный из Кронштадта, столь много от разрыва своих пушек поврежден, что не токмо действовать против неприятеля, но и держаться при флоте не может, и я бы, конечно отпустил оный в какой-нибудь ближайший порт, но поудержался от того, дабы скрыть пред неприятелем сей, хотя и не от него нанесенный нам вред, и тем не ободрить его против

310

себя; должен однако ж буду отпустить, как скоро соединюсь с эскадрой, вверенной вице-адмиралу Козлянинову. У неприятелей на другой день после сражения видны были два корабля без рей. Нельзя не быть и у него вреда, что очень приметно по всегдашнему после сражения уклонению его от нас, а особливо когда наступили благоприятные нам ветры. Не должно скрыть, что не без прискорбия моего видел я действие неприятельских пушек, кои нередко далее доставали наших, хватая даже за корабли, когда напротив наши ядра едва долетали до них; почему и дан был от меня сигнал прекратить действие стрельбы нашей, особливо эскадре под командой вице-адмирала Мусина-Пушкина, на которую неприятель, будучи от оной в расстоянии около версты, производил весьма сильную канонаду более часа, и тем не токмо сделал хотя и неважное снастям и кораблям повреждение, как убил очень хорошего морского офицера лейтенанта Адеркаса222, да нижних служителей четыре человека, ранив также нижних чинов пять человек. Эскадра под командой контр-адмирала Спиридова, занимавшая в сей раз место авангардии, более всех понесла вред, но не столько от неприятеля, сколько от разрыву на одном из кораблей “Дерись” своих трех пушек, как сие увидите, ваше сиятельство, из донесения моего ее Императорскому Величеству.

P. S. По написании донесения моего ее Императорскому Величеству сейчас еще прислан ко мне от вице-адмирала Мусина-Пушкина репорт о случившемся во время сражения в 15 день сего месяца на корабле эскадры его “С. Петр” разрыве одной пушки, от чего и от выстрелов неприятельских убито нижних служителей 5 человек, ранено 22. На корабле “Виктор” от неприятеля убит один человек. Сии люди за неполучением репорта не внесены в число, показанное в донесении моем, ибо не мог я за всегдашним старанием содержать боевой порядок против неприятеля, делая разные движения в следовании за ним, получить о всех кораблях репортов; но, за получением сего, не остается уже более. Вслед за сим не премину ее Императорскому Величеству донести подробно о всем происшедшем во время сего сражения, о чем покорнейше прошу доложить. Эскадра под командой вице-адмирала Козлянинова начинает уже показываться в недальнем от Борнгольма и от вверенного мне флота расстоянии, поспешая соединиться”.

22 июля прибыв к Карлскроне, мы нашли неприятельский флот уже вошедшим и в положении не достигаемом, позади батарей, островов и подводных камней, которые их защищали. В дневнике своем адмирал говорит: “При рассвете эскадра под начальством вице-адмирала Козлянинова приближалась к флоту, почему видя с верхушек

311

мачт вдали еще несколько шведских кораблей, тотчас, не ожидая помянутой эскадры и послав на легком судне приказание Козлянинову поспешить исполнением вчерашнего предписания, употребил я все меры, превозмогая тишину ветра, к отрезанию, буде можно, этих неприятельских судов... Не найдя ни одного уже даже мелкого судна впереди Карлскроны, я, для вящего однако ж усугубления страха неприятелю, остался, крейсируя со флотом, пред портом. Вице-адмирал Козлянинов, явясь ко мне, подал списки и ведомости о состоянии вверенной ему эскадры”.

Адмирал Чичагов, не имея привычки упрекать начальников за действия, не получив их объяснения, предложил вице-адмиралу Козлянинову рассказать, на основании чего он запоздал соединением, несмотря на множество полученных им приказаний, и тем уничтожил весь план главнокомандующего.

Ранее, чем говорить об оправданиях этого начальника Копенгагенской эскадры, необходимо напомнить, что Козлянинов должен был около 10 июня получить подробнейшие сведения о нашем флоте чрез датское судно и шкипера Петерсона, явившегося адмиралу Чичагову 1 числа. Приказание, посланное ему 14 июля чрез Теглера, с изъяснением, что мы находимся в виду неприятеля и ждем его с нетерпением для исполнения сообщенного ему плана сражения, должны были ему вручить 16 числа. С 19 июля ежедневно к нему отправлялись приглашения спешить соединением.

По словам вице-адмирала Козлянинова, с 13 июля вся его эскадра, включая отряд Лежнева, была в сборе и готова к выступлению, поэтому он с получением письма чрез Теглера (17 июля), который передал, что 15-го шведы сошлись с нашим флотом, решился сам идти, без сопровождения датчан, все еще упорствовавших, и двинулся навстречу. Когда он 19-го приближался к Борнгольму, то передовые фрегаты, завидев неприятеля, остановились и дали ему об этом знать. Вскоре показался идущий к нему датский фрегат. Последний сообщил, что видимый флот был действительно неприятельский, имеющий русские флаги будто бы для обмана. Это же подтвердил приехавший к нему комендант Борнгольма. Тогда Козлянинов пришел к убеждению, что сражение нами проиграно, и неизвестность, где находится флот привела его в ужас. Он остановился.

Подобное недоразумение, конечно, не могло найти себе оправдания в глазах адмирала Чичагова. Во-первых, Козлянинов хорошо знал, что русский флот двигался к Борнгольму, ранее, чем привез ему письмо Теглер; во-вторых, выступив 17-го по получении известия о бывшем

312

сражении 15 числа, он бы застал флот адмирала почти лицом к лицу с неприятельским, но Козлянинов оставался в раздумье — решиться ли ему одному двинуться без датской эскадры, и только покинул Драго (по его словам, в чем было большое сомнение, судя по показаниям прибывших лиц к адмиралу) на другой день 18-го. В-третьих, ему нельзя было поверить, что видимый флот лишь потому неприятельский, что это говорило датское судно, скрывающееся от флота. Иметь русские флаги шведам не было смысла. Кого они обманывали? Если он полагал, что неприятель желает привлечь его эскадру к себе и затем напасть на нее, то вместо того, чтобы находиться в неизвестности и приходить в ужас за судьбу адмирала, обязательно было выяснить вопрос — какие это видны 28 судов? Отправя вперед легкие катеры или фрегаты, они могли высмотреть неприятеля и всегда во время вернуться. Затем не имело смысла останавливать всю эскадру на таком расстоянии от видимого флота; надо было думать, что показавшись более этому врагу, он доставлял возможность и нам заметить его появление. Если этот флот уходил бы к стороне Карлскроны, то Козлянинов мог заключить, что русская эскадра не проиграла сражение, а находится вблизи, и, согласно диспозиции, ему следовало стараться отрезать неприятелю путь отступления.

Читатель помнит, что 19-го шведский флот на всех парусах шел в свой порт, а адмирал Чичагов за ним гнался. Трудно было поверить Козлянинову, что он остановился в виду этого флота; тогда бы, вероятно, на него наткнулось португальское судно, везшее ему письмо от адмирала Чичагова, с уведомлением о бывшем сражении и также о местопребывании шведского флота. Оно же требовало, чтобы он без малейшего промедления шел на соединение. По всем вероятиям, он и 18 июля не решился выступить из Драго, а только 19-го тронулся с места. Тогда 20 числа он не мог встретить неприятельской эскадры у Борнгольма; русский флаг обозначал нашу эскадру и в 2½ ч. пополудни с высоты мачт к северной оконечности Борнгольма нашими судами было усмотрено 13 каких-то судов. Адмирал Чичагов послал к Козлянинову по этому поводу с датскими офицерами, приехавшими на яхте, письмо и остался проводить ночь на месте в ожидании приближения эскадры. Датские офицеры показали, что 19 числа шведский флот показался было около Борнгольма, но тотчас поворотил назад к Карлскроне. С приближением к видимому флоту 19 июля, он должен был заметить его бегство в Карлскрону.

Но затем Козлянинов объяснял, что стоял весьма недолго на месте и продолжал свой путь, но только обходя видимый флот. В этом случае

313

он не мог не заметить отступающего своего неприятеля, если действительно только эскадра была шведская, а не наша. 21 числа его задержал штиль, и будто в этот день он наконец уверился, что перед ним наша эскадра, так как явилось к нему русское военное судно. Это объяснение вице-адмирала Козлянинова не выдерживало критики, и я вошел во все малейшие подробности, касающиеся соединения двух эскадр, потому что, если бы оно совершилось несколькими днями ранее, как это могло и должно было случиться, то поставило бы неприятельский флот в затруднительное положение, отрезывая его от Карлскроны; но так трудно заставить русских командиров быть наступающими и их двинуть вперед!IX

“23 числа, — говорит адмирал Чичагов в своем дневнике, — и как еще не от всех кораблей поданы были обстоятельные списки о убитых и раненых и повреждениях, с подробным описанием, что препятствовало денному и ночному наблюдению за движениями неприятеля, то, видя, что наконец ничто не мешает собрать таковые ведомости для обстоятельного донесения, я дал приказ немедленно подать ко мне оные от всех кораблей, бывших в сражении, того 15 июля. В половине шестого часа подошел я со флотом к Карлскронским шхерам, в расстоянии 2¾ миль. Неприятельский флот в прежнем своем положении стоял неподвижно на якоре; в девятом часу, отошед несколько, лег в дрейф и в сем положении остался на ночь”.

Теперь время выяснить себе все подробности последнего боя, и потому приводим подлинное донесение адмирала Чичагова Императрице, составленное 23 июля:

“Всемилостивейшая Государыня!

В исполнение Высочайших Вашего Императорского Величества предписаний, отправясь, с Божией помощью, со вверенным предводительству моему флотом в Балтийское море искать неприятеля и выручить находившуюся на Копенгагенском рейде эскадру Вашего Величества, под начальством вице-адмирала Козлянинова, преодолев противополагаемые затруднения, то от переменных тихих ветров, то от безветрия, напоследок встретился я со всем неприятельским короля шведского ополчением, учинившим в 15 день сего Июля на предводимый мной флот нападение, отразил оное, Богу помогающу, сохраняя честь флага и победоносного оружия Вашего Императорского Величества и преследуя, так сказать, по пятам его, достиг до главного его убежища, Карлскроны, оставшись на несколько пред островом Борнгольмом, для соединения с эскадрой, вверенной вице-адмиралу Козлянинову, — как о сем

314

вкратце имел я счастье донести Вашему Императорскому Величеству от 21 числа сего месяца, послав оное донесение с одним датским офицером, присланным ко мне от коменданта Христиансорской крепости, поручиком Колем, при письме моем к министру Вашего Величества у датского двора барону Криденеру, требуя самоскорейшего с нарочным отправления.

Но как в том моем донесении, за всегдашнею моею со времени встречи с неприятелем заботой не упустить его из виду, не смог я, Всемилостивейшая Государыня, успеть обо всем, случившемся со вверенным мне Вашего Императорского Величества флотом, подробно донести, то, поставляя непреложным моим долгом ныне сие исполнить, имею счастье представить сим Высочайшему Вашего Императорского Величества воззрению все происшествия со времени отплытия моего в Балтийское море.

Отправив донесение мое Вашему Императорскому Величеству от 3 числа сего июля о приближении моем к Пакерорту, о содержании, полученных тогда от вице-адмирала Козлянинова уведомлений и об отплытии моем в тот же день при попутном для вверенного мне флота юго-восточном ветре в повеленный путь, прилагал я всемерное попечение пользоваться благополучным повеянием, поспешая как можно скорее выйти в Балтийское море и противустать, ежели бы случились, неприятельским покушениям ворваться с главным своим морским ополчением в Финский залив.

Наступившие на другой же день западные противные мне ветры, переходившие с 4-го, даже по 16 число, иногда в северо-западные, то крепкие, то тихие, и за оными последующие часто безветрия, старался я, елико возможно, преодолевать, напрягая усилия мои, как наискорее приблизиться к предписанным местам. В продолжение сего времени не оставил я упражнять флот Вашего Императорского Величества в разных, морскому ополчению свойственных, построениях боевых линий, порядков похода, поворотов и тому подобного, наведываясь при том о местопребывании, движениях и числе неприятельского флота, так как и о находившейся в Копенгагене под начальством вице-адмирала Козлянинова эскадре, от проходивших из Балтийского моря купеческих судов корабельщиков, которых показания согласовались в том, что эскадра российская находится у Драго, и что шведский флот в числе до тридцати больших военных двух и однопалубных судов крейсирует между островами Борнгольм и Готланд, упражняясь в построении боевых линий и пушечной стрельбе.

315

Седьмого числа прошед Дагерорт, направил я плавание свое, как для наблюдений мимоходом на шведские берега, так и для поверки путесчисления на вид острова Готланда, который 10 числа увиден около мыса Гауборха в расстоянии 5½ немецких миль. Продолжая оттуда далее плавание свое при северо-западных ветрах, 14 числа, в 12 часу пополуночи, получил я от прибывшего нарочно во флот на военной яхточке датской морской службы поручика Фабрициуса Теглера известие, что шведский флот находится от острова Еланда к северо-западу в расстоянии 5 немецких миль, а от флота, мной предводимого, в 9 милях.

Пользуясь сим случаем, не оставил я уведомить вице-адмирала Козлянинова о сближении флотов Вашего Величества и короля шведского, назначив ему место, в котором тогда я находился, и, со слов поручика Теглера, о числе и местоположении неприятельского флота, требуя самоскорейшего поспешения к подкреплению моему и, буде застанет уже в деле с неприятелем, наступления с той стороны, с которой увидит наибольшее его упорство против нас.

Едва отпустил я сего офицера, что было в 1 часу после полудня, как тогда же от передовых фрегатов сделан знак, что видят приближающийся неприятельский флот между северо-запада. Почему тотчас, построя 20 кораблей предводимого мной флота на двух боевых линиях, фрегаты поставил за линией в приличных местах, на случай заступления места поврежденных кораблей и охранения оных. Неприятельский флот на всех парусах, с благополучным для себя западным ветром, стремился напасть на флот Вашего Императорского Величества, будучи в числе тридцати двух судов, по обозрении которых увидено, что двадцать два из оных были двупалубные, да десять однопалубные трехмачтовые. На первых видны были флаги главного шведского адмирала и контр-адмирала, да брейт-вымпел капитан-командора. Неприятель, подошед на недальнее, более, однако ж, двух немецких миль, расстояние от линии флота, мной предводимого, по сделанному знаку начал приводить к ветру для взятия рифовX, а потом опять пустился по ветру, смыкая линию свою и спускаясь прямо на меня.

Сохраняя честь флага и победоносного оружия Вашего Императорского Величества, дал я знаки, уменьша паруса на кораблях предводимого мной флота, и, построя линию на левый галс, приготовиться к бою и в таком порядке ожидать неприятеля, пока подойдет на ближайшее расстояние. Неприятельский флот, также убавя парусов, ближе одной немецкой мили не подходил к нам, но занялся

316

уравниванием линии своей. Девятый час уже после полудня наступил, но он не приближался более. Флот, мной предводимый, лег в дрейф. Оба флота в таковом положении остались ночевать на месте, расстоянием от южной оконечности Еланда к юго-востоку 12½ немецких миль.

На другой день, то есть 15 числа сего июля, на рассвете, в 4-м часу пополуночи, по данному с генерал-адмиральского корабля знаку, флот неприятельский, пользуясь продолжением того же поборствующего ему ветра, и, поставя довольно парусов, шел прямо на построенную на левый галс линию предводимого мной флота, который был всякую минуту готов к отражению и, имея малые паруса, ожидал наступления. Неприятель начал убавлять парусов и вскоре опять прибавлять, спускаясь весьма медленно и, как приметно было, очень неохотно; напоследок, во втором уже часу после полудня, подойдя и сомкнув, как можно потеснее, пять кораблей около корабля под генерал-адмиральским флагом, начал со всего своего флота весьма сильную пушечную стрельбу в расстоянии очень отдаленном, почти более одной версты, на которую равномерно ответствовано. Не оставил я, однако ж, без примечания, столько ли действительны выстрелы наши во вред неприятелю, сколько того желать должно было; но, увидя, что от неприятеля едва долетали изредка некоторые пушечные ядра, тот же час дал знак прекратить с своей стороны стрельбу, предоставляя одному неприятелю продолжать оную. Между тем авангардия его спустилась несколько ближе к эскадре под начальством контр-адмирала Спиридова, занимавшей тогда место авангардии, производя наисильнейшую стрельбу, а особливо с передовых двух кораблей своих, которая не меньше с храбрым и мужественным отражением встречена и продолжена была, с равным с обеих сторон упорством до восьми часов после полудня.

Некоторые корабли из неприятельской ариергардии склонились из линии ближе прочих на противостоящие суда в эскадре, под начальством вице-адмирала Мусина-Пушкина, занимавшей тогда место ариергардии, как то “С. Петр”, “Виктор” и “Изяслав” и были с оными в перестрелке больше других кораблей той эскадры, от чего, кроме некоторого неважного повреждения снастям и корпусу кораблей, убито нижних чинов на корабле “С. Петр” 5 человек, да ранено 22 человека, но в сем числе большая часть убитых и раненых от разрыву своей одной пушки на корабле “Виктор” из нижних же чинов убит один; на корабле “Изяслав” убит лейтенант Вильгельм Адеркас, да нижних чинов 4 человека; ранено тяжело 5 человек.

317

Передовые корабли эскадры, под начальством контр-адмирала Спиридова, больше всех выдержали неприятельский огонь; ибо, казалось, неприятель весьма усиливался передними своими кораблями сломить сие наше крыло; но, быв весьма храбро встречены, наипаче от командовавшего корабля “Мстислава” капитана бригадирского чина и кавалера Муловского и другими, находившимися подле него в линии, кораблями нашими, принуждены были два, не стерпя толь сильного отражения, выйти из линии, как приметно, с немалым вредом. На корабле “Мстислав” сбита была фор-стеньга, но сие не помешало оному продолжать до конца сражения бой с неприятельским кораблем, заступившим место вышедших из линии. Находившийся в линии подле корабля “Мстислава” корабль “Дерись” принужден был по случаю разрыва трех своих пушекXI и учинившегося от того немалого убийства людей и возгорения внутри корабля, для утушения огня выйти из линии, но как от сего же разрыва взломаны были палубы так, что никак не мог оный левым боком продолжать свой с неприятелем бой, то и остался до конца сражения вне линии, которая тотчас сомкнута была последующим кораблем; почему из кордебаталии и вошел в авангардию корабль “Болеслав” под начальством капитана и кавалера Шешукова, который и был до окончания сражения в довольном с неприятелем огне, отражая его наступление храбро и мужественно.

Во время сражения авангардии убит, весьма храбро отразивший передовой неприятельский корабль флота капитан бригадирского чину и кавалер Григорий МуловскийXII неприятельским ядром в бок, также на корабле “Мстислав”, бывшем под начальством его, рядовых два человека, легко раненых на сем же корабле пехотного Навагинского полку капитан Георгий фон Будберг, морских батальонов поручик Василий Титов223, да нижних чинов 8 человек; раненых же тяжело также нижних чинов 6 человек.

На корабле “Принц Густав” под начальством капитана Ельфинстона раненых нижних чинов 6 человек.

На корабле “Дерись” под начальством капитана Престона убитых большей частью от разрыву своих трех пушек, морских батальонов поручик Андрей Родивилович224, гардемарины Иван Токарев и Петр Измайлов225 да нижних чинов 12 человек; раненых большей частью тяжело 94 человека; в сем числе мичманы Афиноген Перхуров226 и Джордж Бортвиг227, да гардемарин Николай Капкин228.

На корабле “Победослав” под начальством капитана Сенявина убито нижних чинов 2 человека, ранено тяжело 7, да легко 10 человек.

318

На корабле “Вышеслав” под начальством капитана Тизигера убито нижних чинов 1, да ранено 11 человек.

На корабле “Болеслав”, под начальством капитана Шешукова, раненых гардемарин Федор Сарандинаки229, да нижних чинов 6 человек.

На корабле “12 Апостолов” под начальством капитана бригадирского чину и кавалера Федорова, где и контр-адмирал Спиридов находится, раненых тяжело 2 человека, да легко 1.

Всего убитых: флота капитан бригадирского чину один, обер-офицеров два, гардемаринов два, нижних чинов 27 человек. Раненых легко обер-офицеров 4 человека, гардемаринов 2, да нижних чинов большей частью тяжело 175 человек, в сем числе от разрыву пушек до 92 человек. Повреждений на кораблях и в такелаже очень немного, так что все на другой же день сражения было исправлено, кроме корабля “Дерись”, на котором от разрыву пушек палубы и другие внутренние части столь много разломаны, что не токмо в действие против неприятеля не способен, но и держаться в море едва может настолько, чтоб препроводить его обратно в порты, чего бы конечно сделать я не преминул на другой же день после сражения, буде бы не опасался тем ободрить против себя неприятеля, которого нужно было иметь всегда на виду.

Нельзя не полагать и с неприятельской стороны, ежели не большего вреда, в соразмерности с нашим, то, конечно, уже не меньшего, как в людях, так и кораблях, судя по тому, что два из оных принуждены были выйти из линии, да и видно было на другой день два без реев, подкрепляемые очень приметно другими кораблями, закрывавшими оные, как думать можно, для того, дабы могли исправляться, не быв нами примечены.

Справедливость и долг требуют от меня засвидетельствовать пред Вашим Императорским Величеством об усердии к службе, храбрости и неустрашимости, оказанной при сем сражении как флагманами, так капитанами кораблей, их офицерами и всеми вообще подчиненными.

На другой день, то есть 16 числа, после сего сражения при рассвете увиден неприятельский флот в стеснении и беспорядке на далеком расстоянии к западу, куда, пользуясь ночной темнотой, нашел нужным удалиться, когда с нашей стороны место сражения удержано. В 3 часа пополуночи по данному от меня знаку флот Вашего Императорского Величества, построясь в линию, прибавил парусов и следовал за неприятелем, который около 7 часу был уже

319

в отдалении около одной немецкой мили. Я старался выиграть при сем случае у него ветер. Неприятель силился всемерно не потерять оного, держась в параллельном протяжении линии своей и восходя выше на перпендикуляр ветра, чем оба флота и были заняты до 5 часов после полудня. В сие время, увидев, что неприятельский флот начал спускаться на линию предводимого мной флота, опять построился я в боевой порядок, ожидая неприятеля, который, однако ж, остановился в расстоянии более трех верст и лег потом в начале 9 часа в дрейф, что с моей стороны во флоте учинено. В сем положении остались оба флота ночевать. Но неприятельский около половины 10 часа в темноте не стал быть видим.

Июля 17 числа с 3 до 8 часу пополуночи продолжалось юго-восточное маловетрие или, лучше сказать безветрие, от которого несколько порасстроились линии обоих флотов; но в исходе 8 часу повеял восточный ветер; почему по данному от меня знаку флот Вашего Императорского Величества тотчас построился в боевой порядок на левый галс. Причем неприятельский флот находился в замешательстве, но вскоре, исправя линию и прибавя парусов, старался всемерно держаться к ветру в расстоянии от меня более одной немецкой мили. В окончании 12 часа флот, предводимый мной, стал на ветре у неприятеля и был в расстоянии больше одной немецкой мили. В 6 часов после полудня неприятельская авангардия закрылась к югу. Задние же корабли спустились под ветр и пошли ближе к своей кордебаталии. В половине 6 часу по данному от меня знаку весь флот переведен на линию правого галса. Ветр сделался северо-восточный, довольно крепкий, почему и убавил флот парусов. В 6 часов неприятельского флота авангардии передовые корабли закрылись к юго-западу, а задние спустились под ветр ближе к кордебаталии; в исходе же 7 часу весь флот поворотил на правый галс; но в 9 часов наступившая ночная темнота с густотой облаков закрыла неприятеля, и на рассвете на другой день я уже не видел его.

Почему 18 числа, почитая, что он, пользуясь попутным к бегству своему ветром, поспешал к главному своему убежищу — Карлскроне, направил я туда плавание свое, держа на вид остров Еланд и продолжал оное целый день при восточном ветре. В сей день не оставил я осведомляться о неприятельском флоте и об эскадре вице-адмирала Козлянинова от мимошедших купеческих судов; узнав же, что эскадра все еще в Кегель-бухте, послал я на одном португальском судне шифрованное к вице-адмиралу Козлянинову письмо с уведомлением о бывшем 15 числа сражении и о приближении своем,

320

требуя его поспешения к выходу с эскадрой. Сам же между тем поспешал сыскать неприятельский флот, продолжая плавание свое во весь день и наступившую ночь.

Таковым образом простирая плавание свое, 19 числа в 8 часу после полуночи опять увидел я неприятельский флот, придерживающийся к своим берегам на северо-запад. Для сего тотчас по данному знаку флот, мной предводимый, построился на двух боевых линиях и приближался к неприятелю; но за наступившим вскоре безветрием, не мог, сколько желательно было, приблизиться и оставался почти неподвижно до 8 часа после полудни; при повеявшем же в 9-м часу северо-западном ветре, по наступлении ночи, обошел я неприятеля с южной стороны, оставя его позади себя, и на рассвете 20 числа увидел остров Борнгольм. Тогда же между северо-западом видна была часть неприятельского флота, придерживающаяся к своим берегам, но вскоре закрылась к северу.

Того же 20 числа в 3 часу после полудня увидена была выходящая из-за острова Борнгольма от северо-запада эскадра под начальством вице-адмирала Козлянинова; почему и остался я в ожидании приближения оной. Маловетрие попрепятствовало сблизиться мне с оной ранее 22 числа. Как же скоро начала подходить ближе, то, не ожидая соединения ее, тотчас пошел я со вверенным мне флотом к Карлскроне для отрезания, буде можно, неприятельского флота, и подходил, сколько собственная безопасность от подводных камней и мелей дозволяла, имея еще для вящего обеспечения кораблей напереди мелкие суда. По приближении на вид Карлскроны увиден неприятельский флот, стоящий за островами и каменьями на якоре, не оставив за собой ниже одного крейсера, как токмо несколько мелких судов, и те между каменьев, которые, увидя приближение флота, мной предводимого, поспешали укрыться за острова во внутрь шхер. Почему, обозря число кораблей и других судов неприятельского флота и находя оное, все тут укрывающееся, остановил я дальнейшее приближение к шхерам. Но к вящему усугублению страха укрывающемуся неприятелю, соединясь на виду Карлскроны с помянутой эскадрой, остался я крейсировать пред сим портом со всем флотом и тем дал восчувствовать всему короля шведского морскому ополчению, взиравшему с трепетом из ущелин, спасших его от конечной гибели, о могущественном владычестве высокославного флага Вашего Императорского Величества над всем Балтийским морем, с чем имею высокое счастье принести всеусерднейшее мое всеподданническое поздравление”.

321

24 июля во первом часу пополудни показался под парусами один шведский фрегат и два катера. Адмирал немедленно отрядил два лучших на ходу корабля и один фрегат в погоню за ними, с приказанием отрезать им отступление в Карлскрону, но наблюдать осторожность, чтобы не попасть на неведомые мели. Но вскоре оказалось, что шведы хотели этой уловкой заманить наши суда в такие места, где множество подводных каменьев и мелей, а сами держались за этими препятствиями. Хитрость была тотчас понята передовым кораблем, и погоня остановлена.

Таким образом началось бесполезное стояние всего флота перед Карлскроной, чего так боялся еще в Ревеле адмирал Чичагов, зная обыкновение шведского флота скрываться в портах, а этот был в особенности для них удобен, по неприступности его для неприятеля. Мог существовать один способ, чтобы заставить его принять сражение, — это отрезать путь отступления в Карлскрону, но он не удался. Адмирал не обвинял Козлянинова в своем донесении Императрице, ни слова не написал даже графу Безбородко, ввиду того, что были некоторые обстоятельства, смягчавшие его вину. Состав его эскадры, недостаток в людях, в снаряжении и в вооружении, не придавали ему храбрости; многие корабли еле держались в море, и вдобавок случившееся недоразумение ошеломило его настолько, что он потерял здравый рассудок и способность сообразить самые простые вещи. Самому адмиралу, хотя и менее сильному, чем герцог Зюдерманландский, говоря простым образом — не повезло. Когда он наконец дождался способного ветра и потерял надежду на появление Козлянинова, то, несмотря на беспрестанное преследование днем и ночью, нельзя было догнать шведский флот, более ходкий; желание атаковать неприятеля тогда не могло исполниться. Теперь близилось то время, когда запас пресной воды приходил к концу. Ввиду подобной перспективы надо было решить: что делать и что предпринять? Оставалось действовать десантом, но это было немыслимо без мелких и гребных судов; такие предприятия требуют особой подготовки; наконец шведский флот, стоя на рейде, мог бомбардировкой разрушить все наши батареи, а мы не были бы в состоянии нанести какой-либо вред кораблям. Об этом нельзя было и думать! Согласно Высочайшей инструкции следовало разорять неприятельскую торговлю за Зундом и отделить для того сильную эскадру, но подобная мера была бесполезна. Во-первых, такой флот не может стоять близ берегов, переполненных мелями и камнями, при условии отсутствия всяких пристаней; он был слишком многочислен. Во-вторых, флот этот стоял в виду

322

скрытого и вооруженного и готового напасть при удобном случае неприятеля, а эти моменты в море встречаются при наступлении бурных погод весьма часто. Совладать с ветрами иногда невозможно и вопреки всех усилий, адмирал мог в один прекрасный день увидеть свой флот разбросанным, рассеянным и бьющимся о камни. Если предположить, что какая-нибудь эскадра в это время действовала бы за Зундом, то адмирал был бы поставлен в безвыходное положение, потому что уйти от Карлскроны он не смог бы, чтобы удалением своим не подвергнуть опасности отделенный отряд. Приближающаяся осень никак не обещала тихую погоду; она же не должна была способствовать предпринимаемым поискам над торговым неприятельским флотом. Наконец, какой же назначался этой эскадре срок для разорения шведского мореплавания? Какие-нибудь 10—12 дней! Успех же мог быть слишком сомнителен, так как пресной воды на нашем флоте, хватало только до середины августа месяца. Неужели стоило рассчитывать на неверные случайности! Вице-адмирал Козлянинов доносил, что, посланная им в Категат эскадра и наш посол барон Криденер неоднократно ему подтверждали, будто все торговые, шведские суда, находящиеся за Зундом, стоят в своих портах разоруженные. Затем, отделение эскадры за Зунд должно было повлиять на увеличение болезненности на наших судах, так как пресная вода под конец всегда делается гниловатой, а команды, непривычные к морской службе, переполненные рекрутами и присутствие пехотных войск, неопытных в море, развили бы всевозможные болезни. Недостаток в людях на Копенгагенской эскадре доходил до 1800 человек. Стоило ли жертвовать целостью и способностью к бою всего русского флота из-за бесцельного тревожения шведских купцов за Зундом. Надо было думать, как бы уничтожить неприятельский флот в Балтийском море, а потому первой задачей своей адмирал считал иметь флот в совершенной готовности, исправности и не допустить его до изнурения.

Как будто нарочно для подтверждения мыслей адмирала вечером 26 июля поднялся сильнейший северо-западный ветер, который произвел страшную бурю. К счастью весь флот был вместе, и адмирал, приказав закрепить все паруса, решился удалиться в открытое море. 27-го ветер свирепствовал еще более, и начались различные приключения и несчастья. Ночью одно госпитальное и два транспортных судна, не будучи в состоянии держаться, удалились от флота. К первому числу августа месяца мы находились уже вблизи острова Эзеля, и адмирал, лавируя к Финскому заливу, взял такое

323

положение, чтоб между нашим и шведским берегами всю обширность вод и плывущие от запада суда иметь всегда на виду. Когда погода стала тише, 2 августа мой отец написал Императрице донесение и изложил в нем все свои мнения, упомянутые нами выше. В письмах к графу Безбородко он говорил:

...Буде ее Императорское Величество благоволит флоту остаться в море, доложите, что на кораблях, отправленных со мной из Ревеля, воды пресной остается не более как до половины августа месяца, которой наливаться нет другого удобнейшего места, кроме Ревеля; а для сего и исходатайствуйте повеление зайти туда хотя на столько времени, сколько требуется для налития кораблей оной и для своду на берег больных и раненых; также, поелику нужно иметь против неприятеля флот во всей исправной готовности, а по эскадре, зимовавшей в Копенгагене немалый недостаток в людях, той нужно будет снять оных с некоторых кораблей, которые может быть повелено будет оставить в Финском заливе, а притом взять же с оных и пушечных зарядов, наместо расстрелянных из кораблей, бывших в эскадре под начальством контр-адмирала Спиридова, а расстреляна большая часть комплекта оных. Корабль “Дерись” непременно должно отослать в какой-нибудь порт, ибо за повреждением от разрыву своих пушек, сделался совсем неспособен в дело против неприятеля.

По содержанию рескрипта вице-адмиралу Козлянинову, должен он был взять под свою защиту фрегаты, имеющие быть отправленными от города Архангельского; но оные еще в Копенгагене не бывали и когда будут — неизвестно. Вице-адмирал Козлянинов, дабы облегчить эскадру и по неимению довольного числа людей, оставил в Копенгагене все свои транспортные суда, в том числе с пушками и два с селитрой, да катер, взят у шведов, также в тамошних больницах до 160 человек больных морских служителей.

Хотя при случившемся весьма крепком западном ветре 26 числа июля отошел я ночью от Карлскроны со флотом в числе 31 корабля, 10 фрегатов, 2 бомбардирских, 3 катеров, 2 госпитальных и 3 транспортных судов и побуждаем будучи описанными в донесении моем ее Императорскому Величеству причинами продолжать путь свой к Финскому заливу, но два транспортные, одно госпитальное судно и один катер, будучи в ходу весьма тяжелы, на другой день, подходя уже к Готланду, отстали два из оных, одно госпитальное, а другое транспортное, да 29 числа, пройдя уже Готланд, транспортное судно и катер, также в бытность еще пред Карлскроной 25 числа, посланы

324

были от вице-адмирала Козлянинова к острову Борнгольму для забрания там больных шведских пленных, катер “Дельфин”, который доселе не возвратился ко флоту, и хотя я не сомневаюсь, что суда сии никак не могут попасться в руки неприятелю, судя по положению его флота, по продолжавшемуся крепкому ветру, по месту, где прочие сказанные суда отстали, и по легкости в ходу посланного за пленными катера (буде оный в ту же ночь отошел от Борнгольма, а буде нет, то уже конечно из-под датской крепости взят быть не может), ноне осмелился, однако ж, не имея оных налицо при флоте, внести в число находящихся ныне со мной пред островом Даго судов, показанных в донесении моем ее Императорскому Величеству, при сем препровожденном; а потому прошу покорно ваше сиятельство пожаловать, буде почесть изволите за надобное, доложить о сем Ее Величеству. Нет сомнения, что скоро могут быть оные ко флоту, ибо сейчас, как сие писано, одно транспортное подходит уже ко флоту; думаю не умедлят и другие.

Прилагаемый на имя Его Светлости князя Григория Александровича Потемкина-Таврического пакет покорно прошу ваше сиятельство при случае пожаловать отослать к нему, чем меня много одолжить изволите”.

... Подноситель сего, флота поручик Муравьев230, отправлен от меня с донесениями ее Императорскому Величеству, прилагаемыми здесь, на случай, когда угодно будет вашему сиятельству полюбопытствовать подробнее, как описано в донесении о обстоятельствах бывшего в 15 день июля сражения, ибо находился он на том же корабле, где флаг свой имею, помощником капитану Симанскому при сигналах, и, как хороший морской офицер, мог видеть при сем случае как мои распоряжения со времени сближения шведского флота, так и движения неприятельские, пока не скрылось все морское шведское ополчение в Карлскрону. Он же, г. Муравьев, имеет у себя рассмотренный мной план порядка бывшего сражения, на случай, когда рассудите, ваше сиятельство, посмотреть оного. Когда же угодно будет ее Императорскому Величеству снабдить меня вновь повелениями, то прошу ваше сиятельство пожаловать доставить оные ко мне с ним же, г. Муравьевым...”.

Письмо, отправляемое на имя князя Потемкина заключало в себе описание боя 15 июля и последующих действий; адмирал хорошо знал, что, может быть, он один в состоянии его понять в данную минуту, и предчувствовал, какая готовится гроза в Петербурге при Дворе, и какие обрушатся на него обвинения.

325

Мы сочли нужным привести здесь малейшие подробности начала кампании 1789 года, постоянно подтверждать слова наши подлинными документами, чтобы лучше охарактеризовать время, в которое пришлось управлять флотом адмиралу Чичагову, и читатель мог вернее оценить обстоятельства, сопровождающие действия главнокомандующего.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Приложенное к рескриптам письмо гр. Безбородко (Семейный Архив) было следующего содержания (от 26 июня):

“По скорости настоящего отправления, имею честь писать прежде к вашему Превосходительству, теперь ничего прибавить не нахожу; а только доставляя здесь Грамоту и Крест военного ордена для г. Шешукова пользуюсь сим случаем на возобновление нелестных уверений в моем совершенном почтении.”

II  Банкой в море называется всякое значительное возвышение морского дна, они самые опасные для мореплавателей. (Банка — ограниченная часть морского дна, где глубина значительно меньше общей глубины моря в этом районе, мель среди глубокого места. Прим. ред.)

III  Бейдевинд — называется курс корабля, при котором ветер дует несколько спереди, т. е. составляет с направлением пути корабля угол менее прямого. Относительно ветра, отличительных курсов считают четыре: фордевинд, бакштаг, галфвинд и бейдевинд. Когда корабль несет прямо по направлению ветра, тогда говорят, что он идет фордевинд, или имеет курс фордевинд. Бакштаг есть такой курс, когда ветер дует несколько сбоку и сзади, т. е. когда угол между направлением ветра и линией, по которой корабль идет, бывает более прямого угла. Если ветер идет прямо в бок корабля, то такой курс называют галфвинд или полветра.

IV  Корабль лежит в дрейфе, — значит посредством руля и парусов, находится в таком положении, что почти без движения остается на одном месте.

V  Вот что писал 9 июля гр. Безбородко другу своему С. Р. Воронцову (“Архив князя Воронцова”. кн. 13, стр. 165): “Дела наши идут не слишком хорошо. Король перешел Кимень в немалых силах. Галеры наши теперь дошли до Фридрихсгама. Целый год их вооружали и то неисправно. Ни знания, ни доброй воли ни у кого не было, и Бог знает, как все с рук сойдет. Посадили на них более 10000 войска, кроме морских

326

и артиллеристов. Одних пушек 600, кроме фальконет. Но жаль, что немного шебек и других сильных судов. Командир их, принц Нассау, при неисправности вооружения больше еще затевает и всего требует, а между тем дело медлится. На сухом пути Михельсон и Раутенфельд наделали много дурачеств. Один только корабельный флот вооружен хорошо. С помощью вашею полученными англичанами и отборными капитанами из русских он наполнен, и ежели Чичагов иного не сделает, то хотя за то спасибо, что плохих выкурил; и Чернышева ни во что ставит, о всем прямо к Государыне адресуется”.

VI  А. С. Шишков в своей брошюре говорит (стр. 40), что на нашем адмиральском корабле в насмешку спустили люки для купающихся.

VII  А. С. Шишков свидетельствует (стр. 43), что бедствие от разрыва пушек было тем ужаснее, что в это время повалил густой дым из порохового погреба. Все в крайнем испуге ежеминутно ожидали взлететь на воздух. Шлюпки, стоявшие у борта, тотчас отвалили прочь. Несколько человек бросились в воду, но не доплыв до них, потонули. Отчаяние овладело всеми, как вдруг мичман Насекин231 твердым голосом закричал: “Что стоите, ребята? Страхом не избавитесь от смерти. За мной, кто хочет жить!” С этими словами он бросился в крюйткамеру, за ним несколько человек, и огонь потушили, прежде чем он добрался до пороха.

VIII  Сенявин, брат жены гр. С. Р. Воронцова, разумеется превознес себя, и гр. Воронцов (сторонник иностранцев) старался во всем обвинить Чичагова, что видно из письма Семена Романовича к брату своему (“Архив князя Воронцова” кн. 9, стр. 170): “Мой шурин (Сенявин) мне пишет, что в сражении, бывшем в прошлом месяце, его корабль был третьим в авангарде и единственным сражавшимся; что первый после смерти Муловского и будучи разбит, оказался принужденным покинуть линию, что второй имел много разорвавшихся орудий, трижды загорался, и палубы его были испорчены, потому тоже удалился. Таким образом Сенявин остался начальником линии и не покинул своего поста до конца битвы, имел убитых и раненых, попорченные снасти, и адмирал, вместо того, чтобы сказать, что доволен его поведением, его строго упрекал в большой трате пороха, говоря: это казна Государева. Он так скуп на порох, этот милый адмирал, что не позволяет учить своих людей... Неужели нет средства вразумить этого господина. Я знаю, что этот дорогой адмирал уже бранил Тревенена за то же самое”.

Вот как было объяснено требование В. Я. Чичагова не стрелять до тех пор, пока неприятель не подойдет на дистанцию, с которой наши орудия могут попадать в него. О Тревенене С. Р. Воронцов писал гр. Безбородко 17 июля 1789 г. (“Архив князя Воронцова” кн. 16, стр. 222):

327

... До меня дошло, что здесь имеют известие, якобы г-н Тревенен не доволен нашей службой. Сие сведали тут с большим удовольствием, ибо весьма тужили, что офицера столь великого достоинства и который один токмо может заменить неоцененную для России потерю адмирала Грейга, не удержали у себя, и затем, конечно, будут стараться, чтобы он оставил нашу службу. Причина неудовольствия г-на Тревенена весьма основательна и не делает чести главному начальнику нашего флота, если то справедливо, что здесь говорят, а именно: будто бы вышеозначенный капитан послан был из Ревеля вперед, имея кроме своего корабля один или два фрегата и столько же катеров; что, отойдя несколько, застиг его штиль, продолжавшийся три или четыре дня; что он, имея на своих судах много рекрут, употреблял в пользу сию остановку, обучая их пальбой и разными маневрами, и что выстрелы его слышны были в эскадре адмирала Чичагова, стоявшей тогда на Ревельской рейде. Сей адмирал, возомнив, что Тревенен атакован шведами, вместо того, чтобы идти ему на помощь, вошел скоропостижно в порт; потом. Когда Тревенен возвратился. То адмирал, спрося у него, отчего происходила слышанная им перестрелка, и, сведав причину, стал ему сильно выговаривать, как он стал тратить казну государеву, теряя столько пороху. Тревенен, будучи удивлен еще более, нежели обижен, представил ему, что порох, для обучения рекрутов употребленный, не должно почитать потраченным, а что тот токмо потерян будет со вредом и к бесславию золота, который употребится в сражении людьми, к оному не привыкшими, и кои им обучаемы не были; но что, несмотря на сие основательное представление, адмирал продолжал его бранить, что бранимый, потеряв наконец терпение, отвечал ему колко, и что после сего уже вперед не посылали. Есть ли сие справедливо, то мы потеряем человека, коего уже никем заменить не можно, да и никто из хороших офицеров у нас не останется. Сие известие здесь получено прямо из Петербурга. Весьма сожалительно, что у нас не подражали покойному королю Прусскому, который в мирное время на чины был скуп, а в военное щедр несказанно. Сейдлиц, Молендорф и Притвиц в два года из младших подполковников поступили в генерал-поручики. Во время войны он не смотрел на старшинство, а на талант. Есть ли бы Тревенена сделали контр-адмиралом при начале кампании, то сие гораздо бы менее удивило всех, нежели таковое же произвождение, сделанное Поль Жонесу, который был токмо морским разбойником, и который хотя назывался французским капитаном, но никогда не стоял в печатном французского флота реестре, который я теперь перед глазами имею. Произведением Тревенена выгода была бы та, что он мог бы командовать частной эскадрой, и сам Чичагов имел бы более к нему уважения...”.

328

IX  9 августа Козлянинов писал в свое оправдание письмо графу Безбородко (Московский Архив Министерства Иностранных Дел). В нем он уверяет, что только 19-го узнал от купеческих судов о бывшем 15 июля сражении и тотчас двинулся на соединение с Чичаговым. Подходя к Борнгольму 20 июля в 4 ч. пополудни, увидел неприятельский флот. Далее он поясняет совершенно так же недоразумение, как сказано в записках П. В. Чичагова.

X  Брать рифы — значит подвязывать часть нижних парусов у марселей, дабы уменьшить тем площадь парусов и ход самого судна, на каждом марселе 4 рифа. (Брать рифы — уменьшить площадь любого паруса. — Прим. ред.)

XI  Храповицкий свидетельствует в своем дневнике (стр. 302), что пушки эти — чугунные, были литы в Воронеже при Петре. Нельзя назвать при этом наше вооружение хорошим или лучшим, чем у шведов, как писал гр. Безбородко гр. С. Р. Воронцову.

XII  Весьма драгоценный документ для биографии капитана Муловского найден нами в Морском Архиве. Это письмо Николая Кортвелина от 24 июля к жене гр. И. Г. Чернышева, — Анне Александровне: “Я не имею довольно смелости писать к вашему сиятельству о приключении, которое без сомнения наносит много огорчения чувствительному сердцу Вашему. Григорий Иванович Муловской, сколь ни славно кончил жизнь свою, но сие отнюдь не награждает потери любимого всеми человека. Я очевидный был свидетель сего происшествия, и могу удостоверить ваше сиятельство, что невозможно было более сделать для чести имени своего. Мы атакованы были от неприятеля от 15 числа в 2 часа пополудни. Ариергард под командой Алек. Гр. Спиридова, в коем корабль его находился, случился тогда по несчастью, в рассуждении положения флота, на месте авангарда, так что Григорий Иванович, будучи первой в оном, вел весь флот; и главное стремление шведа было на него. Неприятель отрядил 7 кораблей, чтоб бить конец нашего правого фланга; и своими глазами видел, что корабль Григорья Ивановича вместо того, чтоб прижиматься к своим, подвигался, сколько мог, вперед к неприятелю и против ветру, дабы удобнее сразиться вблизи, чего шведы крайне убегали. Огонь продолжался между ими с 2-х часов до половины 8-го. Между тем увидели мы, что на корабле его повреждены были мачты, и он принужден был выйтить из линии; но, справясь несколько, вошел опять в свое место и продолжал пальбу. В то же время вышли за линию и два шведские корабля, кои сражались против его. На другой день приезжал к нам, с корабля Григорья Ивановича, капитан поручик Эссен232, который рассказал мне подробно кончину своего капитана. Как скоро сбили у него переднюю мачту, то вышел он осмотреть оную и стоял

329

посередине корабля на противном боку, с коего стреляли, тогда пролетели вдруг три ядра; одно, пробив стоящую наверху шлюпку и матроские койки, ударило его в бок и вырвало; он упал сказав: ах понесите меня, и первое несущим его матрозам слово было: братцы, не отдавайте корабля; потом жаловался, что отбили ему ногу, и просил, чтобы ему ее показали; но как лекарь сказал ему, что он ранен не в ногу, то с удивительной бодростью духа сказал: делайте, что надобно; в сие время сбили у неприятеля флаг; матрозы, думая, что шведы сдаются, закричали ура; а он, услыша сей крик, спросил что такое? Ему сказали, что неприятель спустил флаг, и он умирающими уже устами сказал: пошлите мой катер за флагом. Потом приказывал лекарю сказать графу Ивану Григорьевичу, и просить, чтобы он исполнил по письму его. Приказал сказать своей невесте, что он любил ее до самого конца, и чтобы графиня Катерина Ивановна не оставила домашних его в Кронштадте. Все сие произошло не более в четверть часа; и, исполня весь обряд веры, он скончался. Его анатомили и положили в его каюте до возвращения в порт. Я был определен от адмирала записывать движения обоих флотов во время бою, и надобно признаться, что нет ничего ужаснее морского сражения. Покорнейше ваше сиятельство прошу не объявлять, что сие известие имеете от меня; ибо есть люди, которые в преступление ставят и то. С глубочайшим почтением и преданностью есть...233. О Муловском писал В. Я. Чичагов гр. Чернышеву (Морской Архив) 2 августа: “Вред не так был велик, ежели бы к общему всех служащих во флоте сожалению, не лишились мы в сем случае уважаемого начальниками и любимого подчиненными своими, храброго и лучшего капитана Григория Ивановича Муловского. Не без прискорбия моего нахожу за надобное не скрыть об нем пред вашим сиятельством, зная коль великое участие в нем принимать изволите: но уверяю, что смерть его служит честью русскому воинству. Быв поражен в бок неприятельским ядром, последние слова его были не иные, как служащие к ободрению подчиненных своих храбро и неустрашимо отражать неприятеля. Сие, по крайней мере, истинное мое уведомление, да послужит вашему сиятельству к уменьшению сожаления о пресечении жизни столь хорошего офицера”.

330

ГЛАВА XVII

Шведская война 1789 года
Роченсальмский бой гребного флота

Недовольство Императрицы на адмирала Чичагова. — Обсуждение его действий военным советом. — Переписка Императрицы и гр. Безбородко с адмиралом. — Гребной флот Принца Нассау. — Гибель катера “Дельфин”. — Новая инструкция Чичагову и разбор ее. — Роченсальмский бой гребного флота.

В Петербурге с уверенностью ожидали известия о победе над шведским корабельным флотом. Двор не только не имел понятия о состоянии нашей эскадры, но гордился ее вооружением и не допускал мысли, что неприятель может скрыться от двух эскадр, идущих на соединение; стоило, по мнению многих, только добраться адмиралу Чичагову до Карлскроны и напасть на неприятеля, чтобы уничтожить его. Поэтому донесение адмирала о сражении 15 июля произвело в Петербурге сильнейшее впечатление; одно уже обстоятельство, что его атаковали, а не он бросился на врага, — служило уликой в трусости, в нерадении к интересам отечества и обвинением в ослушании повелений ИмператрицыI.

Императрица даже рассердилась, приказала в тот же день военному совету обсудить действия адмирала Чичагова и сама написала следующую записку:

“Из вчера полученных реляций (5 авг. вечером) адмирала Чичагова видно, что шведы атаковали его, а не он их, что он с ними имел перестрелку, что на оной потерян капитан бригадирского ранга и несколько сот прочих воинов, без всякой пользы Империи, что, наконец, он возвратился к здешним водам, будто ради прикрытия залива Финского. Я требую, чтоб поведение адмирала Чичагова в Совете сличено было с данной ему инструкцией, и Мне рапортовано было, за подписанием Совета, выполнил ли вышепомянутый адмирал инструкцию, ему данную за Моим подписанием, или нет, дабы Я посему могла взять надлежащие меры, ибо примечательно становится по шведской войне, что недействие, аки бы предмет был всех начальников тогда, когда живое и согласное действие везде над врагом им поверхность дать могло, а Империи доставило бы всем

331

желаемый мир; а теперь родится от всего сего тройной Империи вред: первый — непослушание в исполнении данных предписаний, чрез что ныне Франция погибает; второй — великие издержки, по пустому употребленные и умножающиеся медлением; третий — потеря по пустому людей и времени”.

Совет собирался в то время в Царском Селе и прочитал эту записку, предъявленную графом Безбородко. Испуганные гневом Императрицы, члены совета тотчас начали рассуждать о действиях адмирала Чичагова, но, к счастью, нашелся между ними один генерал, который воспротивился обсуждению столь важного вопроса, не имея перед глазами инструкций, данных адмиралу, и всех нужных бумаг, которые хранились в Петербурге. Тогда было положено, ввиду столь справедливого замечания, экстренно собраться на другой день в Петербурге.

С точки зрения военного совета или, так сказать, исполнения его инструкций, адмирал Чичагов не мог остаться виноватым; совет разделился на партии, враждебные друг другу. Сторона, протежирующая иностранцев, несмотря на свое влияние в государственных делах, не была в силах заставить остальных членов совета обвинить моего отца и потому подписала общее постановление, надеясь достичь своего влияния на Императрицу. Но Екатерина Великая, чувствуя несообразность действий этих господ, которых подпись красовалась на поданном ей рапорте с оправданием поведения адмирала, как мы увидим впоследствии, сумела прекратить эти наговоры.

В рескрипте 31 марта 1789 г. было предписано адмиралу, чтоб, выйдя на Ревельский рейд, он обратил внимание на Гангутский пост, занятие которого было бы выгодно и нужно. Рассуждая об этом, совет постановил, что “сего предписания не мог адмирал Чичагов выполнить, хотя приступал к тому, как реляцией своею от 18 мая доносил, что послан к оному посту капитан Тревенен, но за учиненными действительно от неприятеля разными укреплениями туда подойти не мог. Сверх же того и велено ему было потребные к оному предприятию меры принять с тем, чтоб в дальнейшем плавании, ему предлежавшем, не могло произойти остановки”.

О втором пункте, касающемся соединения с Копенгагенской эскадрой и действий против неприятеля, совет написал: “Но как при том сказано: желательно, чтоб оная эскадра могла с ним соединиться прежде дела с неприятелем или же шествуя по следам его, поставить его между двух огней, то совет находит, что наш адмирал

332

простер свое мужество и свыше сего пункта; ибо, увидя приближающегося неприятеля, не уклонился от сражения с ним, к которому обязывали его повеления токмо тогда, как соединится с эскадрой нашею, из Дании идущею, но защищая честь Российского флага, вступил в бой и отразил от себя шведский флот, не дожидаясь помянутого усилия от вице-адмирала Козлянинова, которого тогда уж предварил повелением соединиться с собой. Что не он атаковал, а был атакован, виной этому ветер, нашему флоту противный, а неприятелю вспомоществовавший. Уважив действия, что место сражения одержано нашим флотом, и потом все дни преследован неприятельский, доколе не укрылся в свою гавань в Карлскроне, Совет не может полагать сомнения, чтоб сей предводитель не искал, а еще менее упустил случай к вторичному сражению с неприятелем; но дело боевое в море не всегда зависит от хотения одной стороны”.

Далее в инструкции предписывалось: “переменять в боевом порядке линию, стараться выиграть ветер у неприятеля и устремиться на один из его флангов, поражая его с переменой кораблей, спуститься на ближнюю дистанцию и вооружить 4 корабля и 2 фрегата охотниками для нападения на корабль главного шведского адмирала”. Совет нашел, что “адмирал Чичагов не мог поступить по предписанию сему для того, что во время сражения был совсем под ветром и не был еще тогда в соединении с эскадрой вице-адмирала Козлянинова, следовательно, в том превосходном числе, которое для повеленной перемены кораблей и для отряда на шведский генерал-адмиральский корабль предположено было”. Затем повелевалось во время сражения иметь ясные сигналы и употреблять самые легкие из фрегатов для помощи поврежденным кораблям; Совет, не видя из донесений адмирала, чтобы в сражении 15 июля произошло какое-либо недоразумение или беспорядок, полагал, что это все было исполнено.

В рескрипте от 22 июня говорилось:

1) что “хотя бы неприятельский флот и поспешил прежде соединения с эскадрой вице-адмирала Козлянинова сразиться со вверенным адмиралу Чичагову флотом, однако с помощью Божией от усердия его и мужества и от храбрости подчиненных ожидается благополучного успеха”. Совет нашел, что “сему предписанию удовлетворил сей адмирал совершенно, вступя в сражение, как скоро сблизился с неприятелем, и сей последний стал на него наступать; успех же зависел как от приближения нашего флота, которое по противности ветра было невозможно, так и от продолжения сражения, чего как видно Шведы не хотели”.

333

2) что “предоставляется на его усмотрение, полезнее ли присовокупить всю эскадру вице-адмирала Козлянинова к главному флоту для общего действия, или же, взяв только три стопушечные корабля к своему усилению, оставить прочие для операций по вестовой стороне Карлскроны и за Зундом”. Совет ответил: “по сему обстоятельству представленные от оного адмирала причины, побудившие его всю оную эскадру удержать в соединении с собой, совет находит весьма достаточными, признавая и с своей стороны, что оставление некоторого отряда на отделенное действие за Зундом было бы сопряжено не только с великими излишними издержками, но еще и могло бы по известным датского двора обстоятельствам быть поводом к разным неудобствам”.

3) что “имеет держаться в море, покуда возможно, дабы после, при наступлении необходимости возвратиться в порты наши на зимнее время, мог то учинить, не подвергая флот претерпению изнурения, и что, между тем, по обстоятельствам и по неудаленному пребыванию его, будет получать дальнейшие наставления. Соображая сии начертания с действиями происшедшими, совету кажется, что, при одержании поверхности над неприятелем, невозможно было нашему флоту в вящее ознаменование оной и владычества в Балтийском море стать пред Карлскроной и, обложа скрывшегося тут неприятеля, доказать чрез то всей публике трусость его и наше превозможение над оным. Хотя же адмирал Чичагов причиной настоящего возвращения своего к Финскому заливу полагает недостаток пресной воды и поправление поврежденных кораблей, но держа неприятеля заперта, не было ему опасности отправить в свои гавани корабли, требовавшие починки, равно и водой свежею мог бы он, отделяя попеременно корабли, запастись из ближнего к тому месту острова Борнгольма, или уделить нужное количество из эскадры Козлянинова, которая оной полный запас имела, в том наипаче виде, что в обложении не долгота времени, но едино посрамление неприятеля предлежало.

Совет опричь сего единого пункта, в котором не представил себе адмирал Чичагов замеченных способов к возможности продлить свое пребывание пред Карлскроной, не усматривает, чтобы им не исполнены были по случаю предводительства флотом данные Высочайшие предписания. В прочих начертаниях Вашего Императорского Величества, касающихся до потеряния времени безуспешно, до издержек, тягостных Государству, если они будут бесплодны, и до сохранения воинской дисциплины, Совет представляет себе великую

334

пользу, когда на основании того воспоследует повеление начальникам, действующим против Швеции, дабы каждый и сам исполнял и с подчиненных взыскивал неослабно должного службе во всех предприятиях, простирая оные на важный и истинный вред неприятелю”.

Последние слова приговора Совета доказывали, что и им сознавалась необходимость дать более обширную власть и свободную волю главнокомандующему; эта зависимость от высших властей тормозила дело и стесняла действия лица, на ответственности которого лежала судьба столицы и морских сил России.

Читатель сам сравнит донесения адмирала, и насколько несостоятельно было замечание, сделанное советом, о беспричинности отплытия флота от Карлскроны. Теперь возвратимся к нашей эскадре, испытавшей сильную бурю, и которая, закрепив паруса, еле успела отойти от шведского берега.

3 августа командир фрегата “Мстислав” заявил, что его судно во время бури и качки получило течь и не может держаться в море, никакие домашние исправления не помогают, и потому он испрашивал повеления идти в Ревель. Адмирал приказал освидетельствовать судно и, убедившись в основательности просьбы, решил этот фрегат отправить в Ревель вместе с кораблем “Дерись”, еле спасшимся от крушения во время бури. Теперь адмирал Чичагов мог уже озаботиться о положении резервной эскадры вице-адмирала Круза, оставленного на произвол судьбы с ничтожным числом судов, и послал к нему нарочного с письмом, прося немедленно сообщить, что если он нуждается в подкреплении для действия против гребной флотилии, то ему адмирал может уделить от своего флота. Напомним, что в инструкции Крузу предписывалось 1) учредить крейсерство по всему Финскому заливу, 2) занимать Поркалаудский пост, 3) выбить шведов из Гангута, 4) помогать принцу Нассау-Зигену, 5) содействовать графу Мусину-Пушкину, 6) если гребной нашей флотилии удастся разбить неприятеля, то содействовать нападению на Аландские острова и берега Швеции, 7) учредить постоянные сношения с принцем Нассау, графом Пушкиным и адмиралом Чичаговым, в подчинении которого и состоять. Для приведения в исполнение столь многочисленных требований инструкции вице-адмиралу Крузу дали маленький отряд капитана Глебова, сменивший Шешукова в Поркалауде, и затем он сам выступил из Кронштадта с одним кораблем “Николай Чудотворец”II. В конце июля месяца он, добравшись до острова Гогланда, имел в своем распоряжении

335

уже 8 судов различных величин и плохого качества, собранных им из Ревеля и других мест, и готовился содействовать принцу Нассау-Зигену, находившемуся близ острова Аспе.

4 августа адмирал отправил в Ревель госпитальное судно с больными и ранеными. Оставив для крейсерства отряд Лежнева, который составили из кораблей и фрегатов, бывших в Копенгагенской эскадре, как имевших более других пресной воды, мы приблизились с флотом к Финскому заливу.

6 числа капитан Жохов234, командир нового корабля № 9, донес что во время бури поврежден руль и он не может управлять судном; пришлось по освидетельствовании его отпустить в Ревель. Адмирал воспользовался этим, чтобы отправить донесения Императрице, также больных офицеров и служителей, взятых на фрегате “Венус” отрядом Лежнева. Флаг с этого фрегата был вручен капитану Лупандину235 для доставления его Ее Величеству. Мы уже упоминали выше, что “Венус” был взят катером капитана Крауна, но в рапорте Лежнева о первом ничего не упоминалось, как это часто принято делать начальниками, желающими награду сохранить для себя. Пленных было отправлено всего 47 человек с бывшим командиром фрегата майором Магнусом Гансоном, остальных служителей до 200 человек адмирал распределил по кораблям эскадры, зимовавшей в Копенгагене, употребляя их в работы наравне с нашими матросами.

Без Высочайшего разрешения мой отец не мог возвратиться в Ревельский порт для налития кораблей пресной водой и потому, находясь в критическом положении, он решился 7 августа послать туда транспортные суда, чтобы с помощью их получить хоть немного воды и тем облегчить положение всего флота. Читатель может себе представить, как легко было главнокомандующему управляться и одерживать победы при таких условиях. На другой день мы стали на якорь по южную сторону острова Наргена, в ожидании повеления Императрицы.

9 августа адмирал писал гр. Безбородко:

“В препровождаемом при сем на высочайшее ее Императорского Величества имя донесении моем, которое покорнейше прошу ваше сиятельство пожаловать поднести, объясняю причины, понудившие меня приблизиться к острову Наргену со флотом и остановиться подле оного на якоре. Главная причина — оскудение пресной воды на всех почти кораблях и других судах, отправившихся со мной с ревельского рейда; во вторых, немалое умножение больных, так что нельзя было всех поместить на отправленные пред сим к Ревельскому

336

порту госпитальные и другие суда, посланные для исправления; ибо поныне за отправлением находится на кораблях 1200 человек, а с теми, кои уже в госпиталях, до 2000. В-третьих, необходимость переменить некоторые снасти, поврежденные во время сражения, коих, под парусами будучи, нет удобности переменять, да и самые при том повреждения во многих кораблях, зимовавших в Копенгагене, причиненные там от льдов, о чем небезызвестно и вашему сиятельству, требуют исправления при порте же. Напоследок пятое, самый недостаток комплектного числа в эскадре, зимовавшей в Копенгагене, людей, которых по собрании ведомостей ныне оказалось более 2000 человек, что с вышеписанным числом больных составляет немаловажный недостаток людей во флоте.

Но, как с одной стороны описанные необходимости понудили меня приблизиться к Наргену, так с другой неполучение высочайшего разрешения на донесение мое от 2 числа сего августа, удержало меня осмелиться войти на рейд, то для сего и прошу покорнейше ваше сиятельство пожаловать не умедлить исходатайствовать оное у ее Императорского Величества.

P. S. Катер “Нева”, отставший от флота в числе судов, о которых писал я вашему сиятельству от 2 числа августа, прибыл вчера ко флоту; затем еще не бывали одно госпитальное и одно транспортное, да катер, посланный на остров Борнгольм. Уповаю, что и сии скоро прибудут”.

“10 августа, — говорит адмирал в своем дневнике, — уведав, что гребной флот приблизился атаковать неприятельский армейский, и зная, что посредством занятого, по моему предписанию, Поркалаудского поста, знатная часть оного, состоящая в 26 галерах, отрезана и остановлена в Борезунде, где и еще скопилось несколько шебек и канонирских судов, желание мое было тотчас осведомиться от начальника помянутого поста о движениях там неприятельских, и не нужно ли подкрепление. Потому и послал я туда катер с предписанием обо всем меня уведомить, ибо почитал я нужным подкрепить тот пост на случай, когда неприятель, стесняемый действиями гребного флота обратится в бегство, или же захочет подкрепить себя новыми Борезундскими галерами”.

Гребной наш флот, как уже известно, состоял под командой принца Нассау-Зигена, не имевшего положительно никакого понятия о морском деле; самоуверенность этого иностранца убедила и Императрицу, что он в состоянии управлять гребными судами и имеет способную голову. Ему нечего было терять; прогнанный отовсюду,

337

он ставил судьбу свою, как говорится, на карту; если счастье выведет, он мог утвердиться в России, тем более, что первая проба в армии кн. Потемкина удалась, хотя и вследствие ловкого обмана. Всю зиму усиленно строились гребные суда, которых у нас имелось, по непонятной причине, малое число, тогда как Балтийское море, окруженное шхерами, скорее требует в случае войны гребной флот, чем корабельный, с которым невозможно подойти к берегам и, следовательно, наносить вред неприятелю. Созданные таким образом гребные суда совершенно не имели подготовленных команд, но за этим у нас не остановились; арестанты, мужики с барок, добровольцы и всякие люди, более или менее совершенно не знакомые с делом, были посажены на галеры. В средних числах июля месяца принц Нассау уже торопился сразиться со шведами, но ждал только прибытия вице-адмирала Круза с эскадрой, которого задерживали противные ветры и штилиIII. Наконец он решился действовать без Круза и поручил своему помощнику Балле осмотреть местность у Аспе, чтобы высказать свое мнение. Балле исполнил требование принца, но возвратился с отрицательным ответом. Затем 4 августа, благодаря сильной росе, шведы подошли ночью совершенно незаметно к нам на пушечный выстрел. Пораженный таким сюрпризом, Нассау смутился, но, к его счастью, неприятель мыслил только о демонстрации и ограничился канонадой в продолжении одного часа, после чего отступил. Принц же опомнился лишь к этому времени и потому ничего не предпринял. Это ему не помешало написать длинную реляцию Императрице, представить нескольких офицеров к наградам, чтобы получить их самому, и обвинить их же в медленности действий, вследствие чего он как будто не поспел отрезать путь отступления неприятелю. По окончании этой перестрелки принц получил донесение от вице-адмирала Круза о своем прибытии к Аспе; где он нашел отряд, отправленный к нему из Петербурга в числе 11 судов. Восемь из них текли и были совершенно негодны. Не прошло и двух дней, принц Нассау, не согласный с планом действий Круза, стал требовать смены последнего; обменявшись письмами, в которых оба наговорили друг другу грубостей, они сделались заклятыми врагами. Адмирал Чичагов между тем не получал от вице-адмирала Круза никаких донесений или сведений.

11 августа начальник крейсирующего к западу отряда капитан Лежнев прислал адмиралу рапорт, уведомляя им, что 9 числа он опрашивал мимо шедшее голландское судно, направлявшееся в Кронштадт. Шкипер показал, что шведский флот, вследствие недостатка

338

в людях, большого количества больных и по неимению провианта, стоит в Карлскроне в ожидании подвоза всего необходимого из Стокгольма. Когда шкипер уезжал, то транспортные суда были уже нагружены, и слышал он, что шведский флот намерен опять выйти в море. Затем с английского судна, плывшего в Кронштадт, привезли на адмиральский корабль донесения командира катера “Дельфин” лейтенанта Крове236. 25 июня он по приказанию вице-адмирала Козлянинова отправился к острову Борнгольму для забрания отосланных туда весной больных военнопленных шведов. До северной стороны этого острова Крове доехал благополучно и узнав чрез приезжавших к нему из Христиансора на лодке обывателей, что те пленные находятся на южной оконечности Борнгольма, в местечке Родно, принужден был, не упуская времени, следовать к этому городу, при противных и часто переменных ветрах. 26 числа, в 4 часа пополудни, он на виду местечка дал сигнал четырьмя пушечными выстрелами, призывая этим к себе лоцмана, знакомого с местностью, и когда он приблизился к берегу на 1½ мили, действительно выехала лодка. Шкипер взялся привести катер к безопасному месту и к расположению пленных служителей. Тогда Крове передал командование катером старшему по себе мичману Криксину237, оставил при нем лоцмана и сам поехал на той же лодке на берег с бумагами к коменданту Родно, чтобы, не теряя времени, получить разрешение взять к себе пленных. К 7 ч. вечера катер бросил якорь против местечка в расстоянии ¾ мили от берега на глубине 6 сажень и на прекрасном, иловатом, смешанным с песком, грунте. В 8 часов ветер вдруг переменился, и тогда Крове поспешил вернуться на катер; через некоторое время с запада нашел шквал с дождем, который с каждым часом стал усиливаться. До 12-ти часов 28 июня Крове боролся с бурей довольно удачно, но затем волнение усилилось до такой степени, что каждый вал перебрасывало через судно; в первом часу, предвидя бедствие и возможность быть выброшенным на берег, он с общего согласия приказал срубить мачту и сбросить ее в воду со всем такелажем, но это не помешало вскоре очутиться катеру менее чем на ¼ мили расстояния от берега. Тогда Крове начал для облегчения судна выбрасывать чугунный балласт, ядра и прочие тяжести. Лоцман же объявил, что они находятся не более, как сорокасаженном расстоянии от каменистого рифа и на 18-ти футовой глубине. Не прошло пяти минут, как почувствовался сильнейший удар; затем вскоре от нашедшего вала повторился

339

он, и катер затрещал. Третьим ударом отшибло руль, который остался в воде. Команда бросилась отливать воду помпами, но судно наполнялось ею с огромной быстротой. Боясь вскоре лишиться возможности возвестить жителей острова о своей гибели, Крове приказал стрелять, но после первого же выстрела катер повернуло левой стороной к берегу, и он налетел на подводный камень. Следующей же волной судно накренило настолько, что нижняя палуба наполнилась водой, и весь борт лег в нее. Оставалось лишь позаботиться о спасении людей и, разрезав все канаты, их разбросали, чтобы с помощью сих матросы держались. Дабы оповестить жителей о своей гибели, команда в один голос кричала и воплями их весь город был приведен в движение, но никакие силы не могли заставить лодки отойти от берега. Четыре раза пробовали жители отъехать, но всегда жестоким ветром и сильным волнением прибивало их обратно. Находясь в таком положении, Крове с своими людьми наконец совершенно ослаб; только на рассвете 29 июля, около 4-х часов, увидели они лодки, плывшие к ним с большим усилием. Благодаря Богу все были спасены и получили помощь от обывателей и губернатора Ундаля, старавшегося все время о подании им средств к спасению. Когда буря утихла, Крове отправился добывать орудия и имущество. Из числа пострадавших умер один, заболевший ранее крушения.

Прочитав донесение, адмирал Чичагов еще раз поблагодарил Провидение, что оно дало ему возможность уйти в эту бурю от Карлскроны и тем спасти флот от потери нескольких кораблей и вероятного посрамления русского флага. С тем же английским купеческим судном, отправил мой отец донесение в Петербург. Между прочим он писал гр. Безбородко:

“Вчерашнего числа получил я от главного командира над Ревельским портом контр-адмирала фон Дезина письмо, в котором уведомляет меня, что он 6 числа прошедшего июля послал ко мне нарочный катер “Волхов” с высочайшим ее Императорского Величества мне повелением, препровожденным при письме вашего сиятельства; но как сей катер ко мне не бывал, да и не слыхал я об оном доселе ничего, то и почитаю за нужное уведомить о сем ваше сиятельство, покорно прося пожаловать доложить о сем Ее Величеству, а меня не рассудите ли, Ваше Сиятельство, снабдить хотя известием, какое было тогда высочайшее предписание. Весьма сожалею, ежели сие отправление ко мне высочайшего повеления последовало прежде моего уведомления вашему сиятельству, что при

340

Ревельском порте не оставалось благонадежного для посылки во флот с повелениями судна. Я писал о сем к вашему сиятельству от 3 числа июля”.

12 августа в 4 часа пополудни пришел ко флоту упомянутый выше катер “Волхов”, отправленный более месяца назад из Ревеля к адмиралу с рескриптом Императрицы. В виду того, что действия моего отца вполне оправдываются этим Высочайшим постановлением 4 июля, представляем рескрипт в соответствующее его получению время.

“Василий Яковлевич. По известиям, вами полученным от датского шкипера Петерсона о выходе из Карлскроны Шведского флота к стороне Дании, хотя имеем мы добрую надежду, что вице-адмирал Козлянинов даст храбрый отпор неприятельским покушениям, да и что датская эскадра в сем случае составит с нашею общее дело; тем не менее однако ж находим за нужное, чтобы вы, колико возможно, поспешили со флотом, вами предводимым, идти в путь, вам предлежащий, искать неприятеля и стараться поставить его между двух огней. Двум фрегатам, к Гогланду крейсирующим из резервной эскадры, прикажите в ожидании прибытия вице-адмирала Круза стоять или крейсировать там, где вы за надобное признаете”IV.

14 августа наконец вернулся из Петербурга капитан Лупандин. Он первый мог сообщить, какое впечатление произвело в столице донесение адмирала о сражении у Эланда, и рассказ его о бывшем экстренном заседании военного совета для обсуждения поведения адмирала глубоко огорчил неповинного старика. Еще более поразил моего отца следующий рескрипт Императрицы, привезенный тем же Лупандиным.

“Реляции ваши от 21 июля и от 3 августа мы получили исправно. Не можем не сожалеть, что вооружение, с такими трудами и иждивением учиненное, не принесло той пользы, какой от него ожидать имели Мы причину, ровно как и о том, что потеря усердных и храбрых воинов, не награждена была соразмерным успехом. Возвращение ваше от Карлскроны в здешние воды было весьма скоропостижно, и вы должны были плавание ваше в околичностях сего неприятельского порта продолжить несколько времени, тем более, что в недостатке свежей воды, по прибытии эскадры вице-адмирала Козлянинова, конечно довольный запас имевшей, могли вы уделить ее и на корабли и суда, с вами пришедшие, и между тем поблизости в Борнгольме запастись оной. Равным образом ничто не препятствовало отослать корабли “Дерись” и другие, починки требующие, в

341

порты Наши, ибо и за таковым отправлением, по соединении с бывшею в Копенгагене эскадрой нашлись бы вы еще в знатном превосходстве сил пред неприятелем; хотя же и должно полагать, что флот шведский, при подобном вашем в водах тамошних обращении, не посмел бы в море показаться и вам дать удобность его атаковать; но тут при недействии его и следовало вам ознаменить оружие Наше и поверхность, вами приобретенную, произведением какого-либо поиска на близлежащий неприятельский берег; к чему толь вящая открывалась удобность, коль Мы имеем достоверные известия, что король шведский, в надежде на вынужденное со стороны Дании недействие, обнажил все тамошние области свои, обратя войска, в них бывшие, частью в Финляндию, частью же для наполнения мореходного своего ополчения. Но когда уже сие произошло, то Мы, по крайней мере, обязаны помышлять о награждении упущенного, по колику краткость времени дозволяет.

В сем предположении повелеваем вам.

Первое, принять меры к снабжению флота, вами предводимого, достаточным количеством свежей воды и прочим для него надобным.

Второе, из кораблей, у вас имеющихся, выбрать 23 самые надежные и лучшею артиллерией снабженные, в том числе и все 100-пушечные, с потребным числом фрегатов и других легких судов, и с ними взять положение ваше от Дагерорта так, чтоб вы могли иметь наблюдение к Аландсгафу и к стороне Карлскроны.

Третье, посредством крейсеров и другими образами проведывая о движениях неприятельского флота вообще или по частям, коль скоро узнаете, что он, или знатная часть его вышла в море, тотчас идти к нему навстречу, с помощью Божией атаковать непременно, да и бой стараться делать решительнее.

Четвертое, посылать отряды по лучшему вашему усмотрению с наблюдением надлежащей осторожности для поиска над неприятельскими судами; а как вы, кроме морских солдат, имеете несколько лейб-гренадер, да две роты Навагинского пехотного полка, то посредством легких судов, с прикрытием, где можно, кораблей и фрегатов, высаживать их на берег и наносить неприятелю всевозможный вред и разорение, наипаче же в околичностях столицы его, истреблять всякого рода его водоходство, промыслы и заведения; смотреть только при подобных поисках, чтоб производящие оные в случае нечаянного неприятельского усилия находили для себя беспечное отступление и подпору, дабы не остаться жертвой.

342

Пятое, хотя уже, как выше сказано, неприятель обнажил Шведские провинции, взяв войска для усиления армии своей в Финляндии, но как можно предполагать, что находившиеся в отдаленных местах не все еще переведены, сверх сего будут, конечно, и разные подвозы для них потребного; для того и должно вам и всем, от вас отряжаемым, простерти внимание ваше на то, чтоб не допускать все таковые транспорты, и где удобно, оные стараться атаковать и захватывать. Равным образом, буде неприятель, стесняемый действиями сухопутной Нашей армии, Галерного флота и других сил Наших, или же по недостатку способов к пропитанию многочисленных войск в Финляндии, решится возвратить часть их в Швецию, перевозу их всемерно препятствовать; тем более, что в настоящем положении дел к доставлению Империи Нашей вожделенного мира при упорстве врага Нашего нет уже иного средства, как завоевание Финляндии, по крайней мере, береговых ее мест, и поражение войск шведских в ней находящихся.

Шестое, за снаряжением, как выше во втором пункте сказано, флота Нашего, из остальных кораблей и фрегатов составить особую легкую эскадру, которую Мы поручаем в начальство капитана первого ранга Тревенена. К ней присоединены будут отправляемые ныне в Ревель два катера и два судна легкие нового построения. Сверх морских чинов и служителей на сию эскадру приказано от Нас посадить батальон Эстляндского Егерского корпуса, в Ревеле находящийся. Действия сея эскадры долженствуют быть:

1) занять пост Гангутский, сбив или овладев укреплениями на оном.

2) учинить поиск на неприятельские суда, в Борезунде держащиеся, заимствуя к сему пособие от поста Поркалаудскаго; который до прибытия настоящего начальника Резервной эскадры от капитана Тревенена зависеть имеет.

3) пресечь сообщение неприятельским судам от Стокгольма к Свеаборгу.

4) между тем, когда от Гребного Нашего флота и части Резервной эскадры будут простерты дальние действия, производить частные поиски на острова Аландские и на другие берега; когда же можно будет заимствовать часть судов и войска к подкреплению сея эскадры, распространить ее действия и до Абова, где, конечно, неприятель не найдется в превосходных силах, имея нужду противоборствовать армии Нашей и Галерному флоту. Впрочем, вы имеете список Указа, данного от Нас Командующему Резервной эскадрой.

343

Из оного вы можете почерпнуть и другие пункты, нужные к наставлению начальника легкой эскадры, возлагая на него произведение в действо всего того, что для него удобно и подручно. Причем вы именем Нашим объявите означенному капитану Тревенену, что поручение ему толь знатной эскадры и толико важного дела есть знак Нашей особливой доверенности к его ревности, мужеству и знаниям; и что исполнение возлагаемого на него с успехом и пользой для Государства Нашего послужит к его возвышению и умножению Нашего отличного Монаршего к нему благоволения.

Адмиралтейская Коллегия, по соизволению Нашему, не упустит сделать надлежащие распоряжения по всей ее возможности о доставлении людей для наполнения недостатка во флоте; а как вы теперь большею частью обращаться будете в море и в отдаленном расстоянии, то и не оставим снабдить вас Нашими повелениями по обстоятельствам, так как и завременно при наступлении суровой погоды доставить вам дозволение на возвращение со флотом в порты. Ожидая частых и подробных от вас уведомлений о всем происходящем и вами усматриваемом, пребываем.... Августа 12 дня 1789 года238.”

Курьер, привезший эти инструкции, имел также собственноручное письмо графа Безбородко, секретаря Императрицы, к адмиралу. В этом письме, дабы смягчить царский гнев, он ему говорит: “Ее Императорское Величество и сама нашла нужным ваше к Ревелю сближение и в полную волю вашу оставляет хоть войти на рейд ради снабжения себя водой и прочими потребностями и для сделания нужных по рескрипту распоряжений. Угодно ее Величеству, чтоб Ваше Превосходительство составили наказ для г. Тревенена в подробности, дополняя всем, что для службы по усмотрению вашему полезно, и копию оного сюда доставили. Я удержал одного из курьеров ваших, чтобы писать после пространнее”V.

Из редакции вышеприведенных инструкций можно видеть, насколько советчики, окружавшие Русскую Императрицу, были мало способны судить и оценять действия флота и менее того, делать из него приличное употребление. Так как в первом донесении адмирала, которое, так сказать, могло служить мотивом этих инструкций, ответов, или скорее отказов в исполнении несбыточных проектов, составлявших предмет последнего указа, все было как бы предвидено и заранее сделано, адмирал, не возвращаясь к повторению своих прежних мыслей, удовольствовался тем, что повинился в получении этих инструкций и уверил Императрицу, что он употребит все свои старания к скорейшему исполнению повелений, только что Ею данных.

344

Однако мы думаем, что будет не лишним для уяснения читателям сделать несколько замечаний на эти инструкции. Независимо от всех возражений, которые уже опровергнуты первым рапортом адмирала, мы скажем, что относительно пресной воды:

1) было бы чрезвычайно трудно переносить бочки с одного корабля на другой в открытом море и во время бурной погоды, которая уже установилась в тех местах. Впрочем эскадра, пришедшая из Копенгагена, могла снабдить слишком малым количеством, чтобы дополнить недостаток, который чувствовал весь флот. Нисколько не легче было добывание ее на острове Борнгольме в достаточном количестве для столь многочисленного флота, имевшего необходимость держаться под парусами.

2) Хотя советчики Императрицы были вполне убеждены, как это видно из третьего параграфа указа, что неприятельский флот не посмеет показаться, но они все-таки требуют во всех случаях, когда этот флот выйдет целиком или частью, его немедленно атаковать, и чтобы бой был решительный; но если неприятельский флот настолько же желал избегнуть сражения, насколько тот старался сделать его решительным, который из двух имел более шансов достигнуть своей цели, в особенности в море, где нет достаточного простора для маневрирования? Каким образом ждать случая для победоносной атаки, когда противник находит, так сказать, на каждом шагу, места для убежища? Но несмотря ни на что, хотя неприятель спокойно сидит в своих портах, совет хочет, как бы соперничая в самохвальстве с Шведским Королем, подвергнуть русский флот изнурению, опасности и неудобствам, присущим бесцельному крейсерству в море, не имеющем простора, и которое доставляет благоприятствующие шансы неприятелю, остающемуся нетронутым и могущему атаковать после того, как тот будет поврежден и обессилен бурями.

3) Мы увидим ниже, что, несмотря на огромную уверенность в таланты капитана Тревенена, он не мог исполнить ни одного порученного ему проекта и что, вместо побед над неприятелем, он потерял большую часть эскадры, вверенной под его начальство, которое было ему дано как средство к достижению более высшего чина, так как в случае успеха, удовлетворяющего совет, он был бы, вероятно, назначен главнокомандующим всего флота. Эти члены совета, надо признаться, позволили себе несколько бесцеремонно поступить относительно моего отца, но так как они всегда могли прикрыться именем Императрицы, то надо было молчать до поры до времени.

345

Несколько успокоившись, адмирал Чичагов писал 16 августа Императрице:

“Сего августа 14 числа, получа высочайший Вашего Императорского Величества рескрипт, данный мне в 12 день августа, не мог я, за безветрием в тот день, воспользоваться всемилостивейшим соизволением войти со флотом на ревельский рейд для необходимого налития пресной водой кораблей, исправления повреждения и снабжения всем потребным, дабы тем скорее быть готовым к исполнению по Августейшему предписанию действовать вновь со флотом. Но в тот же день приступил к выбору более надежных 23 кораблей и других судов, так как и к назначению остальных затем в начальство флота капитана Тревенена и тогда же отделить ему для составления легкой эскадры два 74-пушечные да пять 64-пушечных кораблей и три фрегата со всеми на оных морскими чинами и служителями, объявя ему Высочайшую Вашего Величества волю и предписав немедленно быть в готовности к действию против неприятеля в здешних Финского залива водах, снабдя для того прилагаемым на высочайшее усмотрение Вашего Величества наставлением.

На другой день, т. е. 15 числа, в час после полудня повеял несколько ветр, способный ко входу на рейд; почему и дал я знак сняться с якоря и идти; но в то самое время услышана была к стороне Поркалауда пушечная стрельба. Для осведомления об оной тотчас отправлены от меня туда фрегат и катер, могущий идти и на гребле в случае безветрия, с предписанием немедленно дать мне знать, буде неприятеля найдут в превосходных силах, буде же ровных, то поспешать на помощь к своим. Флот Вашего Величества уже снялся с якоря и шел на рейд, когда слышимая стрельба начала усиливаться. Сие подало мне случай помыслить, не вырвались ли в море какие прячущиеся в шхерах подле Гельсингфорса и в Борезунде суда неприятельские, а может быть и часть его гребного флота, спасающаяся бегством после разбития, кои, может быть, атакованы от стоящего в Поркалауде поста, дал я знак поворотить к той стороне, откуда слышна была стрельба. Но наступившее вскоре совершенное безветрие остановило сие мое стремление. Продолжающееся безветрие и доныне лишает меня сведения, что значила та пальба, а потому и не могу еще с сим ничего об оной Вашему Величеству донести.

По освидетельствовании корабельным мастером с капитанами кораблей и других судов повреждений, о коих мне представлено, оказались неудобными для починки при Ревельском порте корабль

346

“Дерись” и фрегат “Мстиславец”, ибо нужно ввести оные в канал, почему и будут отосланы в Кронштадт. Корабли же из числа 23 отобранных: “Мстислав” требует наклонения для заделки пробоин в подводной линии, а к девяти нужно сделать вновь руль, прочие же корабли не столь важные надобности имеют в исправлении мачт и парусов. Поправление сие можно в скорости сделать, и уповаю не замедля приступить к исполнению повеленного. Прочие же корабли, отделенные для составления легкой эскадры, большею частью не столь благонадежны в дальнее плавание, а некоторые из оных по окончании кампании непременно должно будет вводить для исправления в канал.

Сей день получа после полудня способный ко входу на рейд ветр, пришел я со флотом и расположился на якоре и тот же час отдал приказ начальникам кораблей и судов с возможной поспешностью наливаться пресной водой и запасаться всем надобным, а тем, которых корабли и суда требуют исправления, приложить неусыпное попечение о самоскорейшем исправлении, репортуя тотчас каждый о своей готовности”.

В письме к гр. Безбородко, намекая на странное назначение капитана Тревенена, помимо волн и распоряжения главнокомандующего, адмирал говорит:

“Не имея высочайшего повеления о назначении ему, г. Тревенену, к кому относиться с уведомлениями о действиях своих, доставляя при том и краткие дневные записки, не мог я ничего о том предписать ему в чаянии, что ваше сиятельство не оставите снабдить тем...

В тот же день адмирал получил подтвердительный рескрипт Императрицы в сопровождении письма гр. Безбородко, который ласковым тоном хотел смягчить оскорбление, нанесенное адмиралу.

“Василий Яковлевич. Вы уже имеете повеление Наше о снабжении вашем свежею водой и всем потребным для выходу вашего в море. Подтверждаем ныне то же самое; и как по известиям от вас, ставленным в реляции вашей от 11 августа, флот шведский намерен выйти паки в море, то вам и должно прежде всего устроить снаряжение тех кораблей и фрегатов, кои будут составлять флот, вами предводимый, дабы вы могли ускорить привести себя в готовность обратиться на неприятеля. Между тем, легкая эскадра, в команду капитана первого ранга Тревенена назначаемая, так же приуготовляема быть имеет неотлагательно.

Употребление вами отряда под командой капитана генерал-майорского ранга Лежнева для крейсирования в море Мы весьма за

347

благо приемлем; но при том находим нужным приметить вам, что таковые отряды, сверх разведения о неприятеле, должны иметь для себя целью, в случае, когда узнают о каких-либо транспортах неприятельских, стараться производить над ними поиски по возможности, удобству и с наблюдением надлежащей осторожности. Екатерина. 14 августа 1789 г.”

Граф Безбородко писал:

“Доставляемый при сем указ ее Императорского Величества дан вашему превосходительству в намерении том, дабы вы могли прежде всего приняться за снаряжение флота, который под непосредственным вашим предводительством должен идти в море. Ее Величество считает, что вы прежде всего укомплектуете свои корабли, а эскадра г. Тревенена, его старанием под руководством вашим и при помощи начальствующего в порте, и после может быть наполнена. Людей отсюда получите, сколько можно. Впрочем, если вместо 23 кораблей рассудите пару взять лишних, единственно в вашей воле остается. Желательно было бы, чтобы неприятель, вышед к здешним местам, сблизился, ибо тогда вам надежнее было разделаться с ним, да и ничто бы не помешало тут употребить и те корабли, кои к составлению нашей эскадры назначатся.

Ее Величество надеется на ваше превосходительство, что в эскадре г. Тревенена выбраны будут капитаны из младших его, люди самые надежные и предприимчивые. С часа на час ожидаем известия о деле на галерном флоте, которому надлежало вчера быть. А для того одного из ваших курьеров удержали, чтоб послать к Вам с известием что последует”VI.

В донесении своем к Императрице адмирал Чичагов позабыл упомянуть, что 15 августа, хо́тя канонада вскоре стихла, он все таки остановился у Наргена, приказав вице-адмиралу Козлянинову воспользоваться первым попутным ветром, чтобы с эскадрой пойти в ту сторону, откуда были слышны выстрелы; в том случае, если бы увидел несколько неприятельских судов, преследовать их и стараться овладеть ими, и если наш Поркалаудский пост был атакован, двинуться к нему на помощь. Но вскоре узнали от одного из крейсирующих фрегатов, что неприятеля не видно, вследствие чего экспедиция вице-адмирала Козлянинова сделалась бесполезной.

18 августа эта эскадра прибыла на Ревельский рейд и занялась снабжением ее водой, всем необходимым и также различными исправлениями. Из отправленных от флота (15 августа) судов для осведомления о слышанной стрельбе возвратился при помощи весел,

348

так как продолжалось еще маловетрие, катер с уведомлением, что 15 числа неприятельский гребной флот в числе 40 судов, больших галер, полугалер, шебек и канонерских лодок напал на батарею, построенную в Поркалауде капитаном Шешуковым. Вслед за этим катером явился еще другой, посланный от начальника отряда при Поркалауде капитана Глебова, который пробрался ночью 17 числа мимо атаковавших неприятельских судов, пользуясь нашедшей громовой тучей, шквалом и дождем; он привез рапорт. Оказалось, что скрывавшиеся в шхерах около Борезунда и Свеаборга неприятельские суда различных величин, постоянно скоплялись в отдаленных бухтах, закрытых каменистыми островами, и, видя это, капитан Глебов еще 13 августа послал адмиралу обстоятельный рапорт на одномачтовой яхточке, но по выходе ее на другой день наступило маловетрие, которое ее и остановило. Не прошло нескольких часов, как одна неприятельская галера и две лодки, скрывавшиеся в шхерах, напали на яхточку. Услышав выстрелы, Глебов послал на помощь гребной фрегат и катеры, но настичь шведов они не могли, и неприятельские суда утащили яхточку шхерами в Свеаборг. 15 числа продолжалось безветрие, во время которого неприятель стал выходить на веслах из шхер; во втором часу пополудни 5 галер и 13 канонерских лодок двинулись против нашей батареи, и одновременно с востока приблизились одна галера и 4 канонерки. Соединясь, они напали на наши корабли и катеры; начался упорный бой, который и продолжался более четырех часов. Батарея все время отражала атаки с заметным уроном для шведов, и суда, действующие против кораблей, были принуждены обратиться в бегство, укрываясь в шхеры к Борезунду и к стороне Свеаборга. На нашей стороне не оказалось ни одного убитого, и ни одного раненого. Судя по наблюдениям, неприятельские суда продолжают скопляться, и весьма возможно, что они намерены еще повторить нападение. Последнее предположение подтверждалось показаниями судовщика, пришедшего из Нарвы в Ревель 17 августа, который говорил, что 16 августа к стороне Свеаборга и Поркалауда он видел плывшие около шхер разные, трех- и двухмачтовые суда, числом до 30-ти; флагов же за дальностью он не мог разглядеть. Адмиралом уже были посланы в ту сторону фрегат и катер, но по выслушанию показаний судовщика, он тотчас отправил гребной катер в отряд капитана Лежнева с подробным предписанием при первом попутном ветре идти к Поркалауду и поспешить отрезать эти суда. Затем, основываясь на рапорте Глебова, адмирал 18 же августа приказал

349

капитану Тревенену, взяв с собой три корабля, плыть немедленно к Поркалауду и принять там, по своему усмотрению, такие меры, чтоб захватить атакующие неприятельские суда. На случай требования еще подкрепления, адмирал придал к его отряду один гребной катер, который бы мог во всякую погоду явиться в Ревель с донесением.

Граф Федор Федорович Буксгевден

Граф Федор Федорович Буксгевден

В тот же день мой отец получил следующее письмо от Императрицы:

“На прошедшей неделе в четверг Я приехала в город (из Царского Села) приносить Богу благодарения за дарованную нам над турками победу над корпусом при Фокшанах, из тридцати тысяч состоящего, который не только разбит, но пушки и весь лагерь, и знамена нам остались; сие происходило 1 июля. Сей же час получила я от принца Нассау-Зиген чрез гвардии подпоручика графа Штакельборга добрую весть о совершенно одержанной победе 13 сего

350

месяца над шведским галерным флотом между островами Кутцалмули и Котка, адмиральское судно и еще четыре большие суда, одна галера и один катер взяты, множество офицеров и более тысячи пленных попались в наши руки; и шведского галерного флота не более, сказывают, осталось, как разве четвертая доля, которая загнана в реку Кюмень. С сим радостным известием вас поздравляя, я пребываю к вам доброжелательна. Екатерина. 15 августа”VII.

По случаю этой победы отслужили молебствие. Легкая эскадра под командой капитана Тревенена выступила в путь, направляясь на Поркалауд; но так как многие суда, ее составлявшие ранее того, были в таком скверном состоянии, что не могли держаться в море и требовали починки в каналах, адмирал приказал отправить лишь три из них, а остальные четыре отослать в Кронштадт; их намеревались заменить.

Итак, на этот раз принцу Нассау-Зигену удалось одержать победу. Расчет его был верен. Императрица уступила его просьбе и отозвала из Резервной эскадры вице-адмирала КрузаVIII, командование которой препоручили обер-интенданту Балле. Ссора принца Нассау с Крузом произошла из-за плана сражения, предназначенного на 13 августа. Нассау требовал, чтобы Резервная эскадра начала атаку, а вице-адмирал Круз наоборот предлагал ему с главными силами двинуться первому и оставить его эскадру на юге, дабы он мог заградить выход неприятелю. Балле теперь должен был беспрекословно повиноваться и, обманутый принцем, будто он приблизился к неприятелю, начал бой с рассветом. Вообще Нассау не был способен создавать планы сражений заблаговременно и, несмотря на присутствие свое в этой местности и возможность изучения ее, настоятельно придерживался мысли завязать бой при посредстве постороннего отряда, дабы затем, судя по ходу сражения, воспользоваться обстоятельствами; он соображал лишь в критические минуты. В 10 ч. утра раздался первый выстрел с бомбардирского судна “Перун”, и затем завязался ожесточенный бой с эскадрой Балле; вскоре наши подошли на картечный выстрел и, как имели против себя главные силы неприятеля и гораздо больше артиллерии, то и понесли огромные повреждения и потери. Через два часа передовые суда не имели снастей, орудий, и шведские снаряды проходили через них, как чрез решето; все 15 судов вспомогательной эскадры при полном отсутствии резервов и подкреплений стояли в линии. Командиры шебеки “Летучая” Рябинин239 и “Перун” Сенявин240 и многие из офицеров были ранены; команда уменьшилась

351

наполовину; вслед за этим убили командира фрегата “Симеон” Грина241, и многие суда: “Поспешный”, “Перун”, “Быстрый”, “Легкая”, “Секретное”, “Осторожное” дали знать сигналом, что они терпят бедствие. Первый из них ветром несло к неприятелю, с убитым командиром, почти уничтоженным экипажем, и он достался в руки шведам. Нассау все еще медленно подвигался к Королевским воротам242 и когда в 3 часа подошел к ним, то нашел, что проход завален потопленными транспортными судами. Этого он как бы не ожидал, хотя ему тысячу раз говорили, что неприятель еще с утра занят этой работой. В отчаянии, что вся его надежда зайти в тыл неприятелю не сбывается, он потерял голову. Действительно настал ужасный момент; по редевшим выстрелам эскадры Балле он чувствовал, что силы его почти уничтожены, а пройти к нему на помощь не было возможности; все выходы заложены. С этого момента, уничтоженный видимой неудачей, он перестал управлять флотилией, и шарлатанизм его высказался в полной силе. Но славные подчиненные его не могли помириться с той участью, которую им подготовил какой то принц Нассау; капитан Слизов бросился к островкам Макари, офицеры, матросы и солдаты, несмотря на огонь неприятеля, стали разламывать затопленные транспорты топорами, стоя в воде, и к вечеру проход был почти свободен. С криками “ура” бросились русские лодки и суда уничтожать неприятельскую флотилию, и тогда шведам пришлось спасаться в противоположную сторону, где еле удерживался Балле с остатком своей эскадры. Несмотря на то, что план принца Нассау противоречил здравому смыслу, исполнители одержали победу, благодаря своему мужеству и беспримерной энергии. Очутившись уже в роченсальмском проходе, наши отобрали назад у шведов взятые ими в плен суда резервной эскадры “Перун” и “Поспешный”, захватили фрегат “Аф-Тролле” вместе с галерой и канонерской лодкой, судно “Росвальд” с начальником отделения шведской флотилии подполковником Розенштейн и “Бьерн-Иернсиду”. Сражение продолжалось еще в темноте и окончилось на другой день 14 августа, когда остатки неприятельской флотилии уходили за остров Пуссало. Сам король Густав, видя, что спасения нет его судам, приказал до тридцати сжечь и взорвать на воздух. Зарево пожарища осветило всю местность. Ожесточенная битва закончилась столь своеобразным фейерверком. Мы взяли в плен до 37 офицеров и 1100 солдат и потеряли офицеров 15 убитыми и 39 ранеными, да нижних чинов 368 убитыми, 589 ранеными. Вот истинное

352

изображение Роченсальмского сражения! Принц Нассау был награжден орденом Св. Андрея (Первозванного)IX, но заслужили его храбрые офицеры, — как Балле, Турчанинов, граф Литта243, Слизов, Денисов, Рябинин, Кушелев, Болотников, Буксгевден, Олсуфьев244, Сарандинаки и другие. С такими подчиненными нетрудно было пожинать лавры господам иностранцам!

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  По получении донесений В. Я. Чичагова 6 августа, Храповицкий пишет в дневнике про Императрицу: “Замечено, что не хотел сам Чичагов драться, желая лучше охранять берега Лифляндские, хотя ему точно предписано искать и атаковать неприятеля. Я убеждаюсь, что все в согласии со Шведским Королем. Принц Нассау почти ничего не сделал. Пушкин бездействует. Досада. Почти слезы на глазах”.

II  Вице-адмирал Круз писал гр. Чернышеву (Морск. Архив): “по нужному расположению корабли, фрегаты и прочие годные мелкие суда оставлены на своих постах и не остается ни одного не только, чтобы еще предпринять чего к исполнению по силе данной мне инструкции”.

III  Нетерпение и несдержанность принца Нассау ясно выражены в письме его к Императрице (Московсий Архив Министерства Иностранных Дел) от 20 июля: “Мы теряем драгоценное время!.. Если медленность г-на Круза происходит от нежелания его находиться в подчинении у другого генерала, то я готов ему совершенно подчиниться и передать всю славу блистательного дня!”

IV  Уведомляя о получении этого рескрипта адмирал писал гр. Безбородко (Там же):

  “...Катер “Волхов”, о котором имел я честь 11 числа сего августа писать к вашему сиятельству, что отправлен был 6 числа июля от Ревельской конторы с высочайшим ее Императорского Величества ко мне повелением, вчера в вечеру возвратился ко флоту, разойдясь со мной в море; ища же флот был 2 августа у Борнгольма, а возвращаясь оттуда 4 и 5 числа проходил несколько склонясь к стороне Карлскроны, но никаких неприятельских судов под парусами не видал, из чего можно заключать, что неприятель и не мыслит более о поисках над нами...

V  Гр. И. Г. Чернышев воспользовался случаем присоединиться к гр. Безбородко и вместе напасть на В. Я. Чичагова с упреками и неудовольствиями. В Московском Государственном Архиве хранится любопытное

353

письмо Чернышева к Безбородко, проливающее свет на то, как составлялась эта инструкция, кто изобрел план последующей кампании, и почему она отличалась такими бессмысленными наставлениями и требованиями. Гр. Чернышев писал 13 августа, следовательно это безграмотное письмо было одно из последних и опоздавших советов. “К адмиралу кажется хорошо бы, по мысли вашей, послать указ, т. е. чтоб он прежде всего упражнялся теперь в снабжении и приготовлении свой эскадры, сняв с прочих все ему надобное. А потом из оставших должно будет укомплектовать г. Тревенена и прочие, ибо надобно понуждать Чичагова; ему, видно, не хочется, наделает затруднений. Коллегия сегодня только получила табели о недостатках, хотя бы и были люди, скоро ли туда доставим, а то и их очень мало, а послать нескольким нет ни одного офицера; однако все возможное сделаем. Мысль вашего сиятельства, повторяю, очень хороша, чтоб послать к нему указ, с предписанием себя как можно скорее снабдить и отправиться... Какое мучение имел, читая скорое вашего сиятельства писание, да многое и не прочел, а удержать не смел. Жалок бедный Круз. Потерял милость, доверенность, а если потеряет корабль и честь, будет он Нассау помнить”.

VI  Был ли флот наш в блестящем состоянии в то время, видно из письма Чичагова к гр. Чернышеву от 16 августа № 40 (Морской Архив): “Сомнения нет, что по великому недостатку во флоте людей должно будет снять с оных судов, оставя не более, как сколько необходимо для безопасного препровождения до Кронштадта. Но как не имея Высочайшего повеления, не мог я еще приступить к сему, то и не писал в Коллегию”. Гр. Чернышев очень протежировал покойного Муловского и просил адмирала назначить его в Резервную эскадру, на что В. Я. Чичагов не согласился; теперь же смерть Муловского Чернышев ставил в вину адмиралу, потому последний писал в том же письме: “Что же касается до того, что покойный Г. И. Муловский не оставлен в резервной эскадре, то шлюсь на Алексея Григорьевича, что я ему о том предлагал, но как по указу ее Императорского Величества должно было оставить для оной эскадры капитана без корабля, господин же Муловский не желал расстаться с своим кораблем, то посему не токмо отказался оставаться, но и просил еще меня избавить, буде можно, от того. Отдав же ему справедливую похвалу за храбрость по кончине, долг мой был бы не лишить его оной тем более, ежели бы он остался жив”.

VII  16 августа Храповицкий записал в своем дневнике (стр. 303): “Благодарственный молебен в Дворцовой церкви, за победу... Довольны. Победа равняется Чесменской; сражались 14 часов”.

354

VIII  Принц Нассау после того писал Императрице (Московский Архив Министерства Иностранных Дел): “Надеюсь скоро достичь того момента, которого я так пламенно ожидал”.

Гарновский говорит в своих записках (“Русский Старина” 1876 г., т. XVI, стр. 412): “Принц Нассау в великом и, кажется, ничем непоколебимом кредите, тем паче, что удалось ему произвести в действо то, что наперед обещал, и после обещания жаловался на Круза, что сей, под предлогом разных неудобств, лишает его способа доставить ее Величеству славную победу. Круз был по поводу сего сменен Баллеем, которому, по словам А. А. Безбородко, большую часть победы приписать должно. Двор весьма негодует на деятельность Мусина-Пушкина; принцу же Нассау честь, слава и доверенность. В реляции написано, что Балле ретировался; говорят, будто наконец, струсил. Граф А. А. Безбородко назвал реляцию принца бестолковой”.

IX  Гарновский характеризует Нассау в своих записках (“Русская Старина” 1876 г., т. XVI, стр. 416): “Принц при получении пакета с Андреевским орденом долго оный не распечатывал, находясь в размышлении, не Александровская ли была прислана к нему лента! Увидя, по распечатании, Андреевский знак, он был рад без памяти”.

355

ГЛАВА XVIII

Шведская кампания 1789 года. Вторичное выступление флота в море.

Сражение при Поркалауде. — Вторичное выступление флота в море. — Донесения напитана Тревенена и ответ адмирала. — Отсутствие шведов. — Постепенное уничтожение нашего флота. — Окончательное возвращение к Ревелю.

Флот с большой поспешностью готовился к отплытию из Ревеля.

Перечитывая рапорт адмирала Чичагова к Императрице, написанный после того, как шведский флот вошел в Карлскрону, можно видеть, как мы говорили выше, что большая часть параграфов, вошедших в новую инструкцию от 12 августа, были опровергнуты; теперь ему предстояло привести в исполнение другой, предписанный план, еще более рискованный, который ввиду позднего времени, малого расстояния между Даго и Аландом, где он должен был крейсировать с многочисленным флотом, никогда бы не пришел в голову человеку, имеющему самые начальные сведения в морском деле. Адмирал, дабы избежать новых неприятностей, прежде всего сделал все, что от него зависело для удовлетворения этого требования. Когда подумаешь, что длина позиции, назначенной ему, от шхер, прилегающих к русскому берегу, до шхер шведских не имела достаточного протяжения даже для крейсерства маленькой эскадры в столь позднее время, и где пришлось оставаться в продолжении нескольких месяцев с более чем тридцатью большими судами, то придем к убеждению, что, конечно, только талант, соединенный с чрезвычайной осторожностью и весьма редким счастьем, мог спасти флот от полнейшей гибели. Надо, однако же, признаться, что, вследствие известной системы уравнения, когда позиция была скверная, то и предприятие приводилось в исполнение еще более плохими судами, так как в делах, насколько я заметил, в особенности в России, два отрицательных качества дают положительную выгоду, как минус на минус в алгебре образуют плюс. Флот, который бы состоял от 30 до 40 крепко построенных и приведенных в надлежащее состояние кораблей, не нашел бы возможным долго плавать в ужасном климате и до столь позднего времени; будучи, так сказать,

356

свален в кучу, на таком малом пространстве, он не мог бы избегнуть опасностей, которым его подвергали. С постепенным ухудшением погоды, находясь на той позиции как бы в клетке, корабли, побитые бурей, терпели повреждения и, подвергаясь гибели, были принуждены постоянно подавать сигналы о крайней опасности, на которые адмирал отвечал посылкой их в порт, сокращая таким образом число судов. Затруднения и приключения, необходимые при маневрировании многочисленного флота на маленьком пространстве, уменьшались в той же пропорции. В хорошую погоду, извлекали пользу из этой позиции, упражняя экипажи в стрельбе и офицеров в маневрировании. Адмирал для сохранения флота придерживался системы, которая вполне удалась. Она состояла в том, чтобы днем приближаться к предметам, находящимся впереди берега, насколько возможно, не подвергаясь опасностям, а ночью, ложась в дрейф, удаляться от них как можно тише.

Но вернемся к последовательному рассказу. 20 августа адмирал получил с нарочно присланным легким судном рапорт от капитана Глебова, которого в ночь на 17-ое число шведы вторично атаковали множеством гребных судов. Нападение на батарею и на наши корабли было сделано одновременно с нескольких сторон в 11 ч. утра, и бой продолжался за полночь, до половины второго. Северный и западный проходы к нашей позиции были защищаемы кораблем “Европой”, которым командовал капитан 2 ранга Сукин245, и на него была в особенности устремлена стрельба неприятеля калеными ядрами, от чего корабль дважды загорался, но оба раза успевали потушить пожар. К вечеру, однако же, Глебов совершенно отбил неприятельский натиск и прогнал его суда. Еще накануне капитан Тревенен выступил из порта с тремя кораблями по направлению к Поркалауду, но, запоздав сборами, тронулся перед закатом солнца, и затем поднявшийся сильный туман остановил его весьма скоро, сегодня же на рассвете он снялся с якоря и пошел.

21 августа, донося об этом Императрице, адмирал Чичагов писал:

“Я не преминул снабдить его (Тревенена) еще примечаниями своими, оставляя однако на его усмотрение, производить у Поркалауда над скопляющимися неприятельскими судами поиски и, не теряя времени, обратиться со вверенными ему кораблями на гангутские укрепления, а для сего и дать ему находившегося при мне искусного инженерного офицера с тремя человеками минерами, снабдя их всем потребным по их искусству и приказав им быть в полном его, Тревенена, повелении и распоряжении.

357

Спешу еще отправить туда же в Поркалауд находящиеся при Ревельском порте мелкие, имеющие хорошую артиллерию, три катера, дабы со всех сторон и в самых шхерах учинить поиск на неприятельские суда, атакующие пост наш.

Остальные корабли и фрегаты, составляющие эскадру легкую, поспешаю с всевозможным попечением снабдить всем потребным и туда же вслед за пошедшими с капитаном Тревененом кораблями отправить, так как и весь вверенный мне флот приготовить к самому скорому отплытию в повеленный путь”.

Едва было окончено адмиралом это донесение, как прибыл курьер с письмом из Петербурга от графа Безбородко, в котором извещал он о назначении вновь вице-адмирала Круза начальником эскадры, расположенной около Поркалауда и Гангута, и о подробностях Роченсальмского боя. Видимо, граф сильно протежировал Крузу и своим влиянием возвратил ему милость Императрицы; этого требовала и справедливость, так как вице-адмирал Круз и качествами, и познаниями в тысячу раз превосходил принца-авантюриста. Граф Безбородко писал 18 августа:

“С часа на час ожидаем от вашего превосходительства известия какие будут сделаны распоряжения по рескрипту, к вам отправленному. Между тем прибыл сюда г. вице-адмирал Круз, которого ее Императорское Величество соизволяет послать к команде его при резервной эскадре, но с тем, чтоб назначение г. Тревенена к легкой оставалось в своей силе. Я не премину вашему превосходительству дать знать, какие помянутому вице-адмиралу даны будут наставления вновь по обстоятельствам в дополнение прежним.

После одержанной над армейским шведским флотом246 победы делаются теперь приуготовления, чтоб не потерять нимало времени, но, обратя сперва корпус г. генерала-поручика Левашова247 с высажаемыми шестью тысячами из галерного флота под начальством принца Нассау, атаковать короля при Гекфорсе, в то же время главному нашему корпусу наступать за Кюменью на генерала Меерфельда, против Коувалы стоящего, и по исполнении поисков сих двинуться внутрь неприятельской земли со следованием галерного флота близ береговI. Ваше превосходительство судить можете, что для надежного успеха нужны пособия от резервной эскадры и от другой, которая некоторым образом с той же сопрягается, дабы очистить море и озаботить неприятельские суда, в Борезунде или Свеаборге лежащие.

Обстоятельная реляция о сражении еще не получена. Ночью попались еще нам два большие судна. На всех мы пленили гораздо более

358

200 пушек. 38 штаб- и обер-офицеров, в том числе кавалер Розенштейн, шеф одной дивизии, и более тысячи двухсот нижних чинов. Неприятель из остальных больших судов снимает людей и артиллерию на берег для умножения армии и поврежденные суда предает огню.”

В Петербурге во чтобы то ни стало хотели успеть еще заставить наш корабельный флот сразиться со шведским; потому с нетерпением ожидали выхода адмирала Чичагова из Ревеля, появления Тревенена и Круза в Гангуте, и почти ежедневно граф Безбородко отсылал курьеров с наставлениями тем и другим. Эти тревоги и беспокойства особенно казались смешны нам, так как они совершенно не соответствовали отсутствию шведского флота на Балтийском море. Куда идти, кого бить? но такие вопросы никто не осмеливался задать советчикам Императрицы, считавших всех рассудительных людей трусами. Приходилось повиноваться и идти драться — с природой. Занятие, достойное славы такого Государства и чести ее флага! Столь тревожное состояние Двора вполне обрисовалось в рескрипте Императрицы от 21 августаII на имя моего отца, который доставили в Ревель 23 числа; все, что предписывалось им, было уже давно сделано самим адмиралом.

Как бы в опровержение требований военного совета, 23 же числа вернулся в Ревель смененный легкой эскадрой отряд капитана Лежнева с донесением, что по предписанию адмирала он ходил осматривать все пространство Финского залива от места крейсирования своего к Свеаборгу, но, не видя нигде никаких неприятельских судов, обратился к Поркалауду, где капитан Глебов объявил, что он не предвидит никакой для себя опасности, в помощи не нуждается, и отвечает за то, что ни одно мелкое судно еще не прошло в течение лета из Швеции в Финляндию.

25 августа весь флот был окончательно изготовлен к выступлению в море, и, донося об этом Императрице, адмирал Чичагов писал: “Сколь не многочислен флот Вашего Императорского Величества, однако ж в течение 9 дней успел запастись пресной водой, которой с причислением ежедневной издержки налито 18000 обыкновенных корабельных бочек. Сие доказывает выгодность сделанного мной в прошедшем году водовода, о пользе которого имел я счастье доносить прежде...

26 числа после полудня совершенно неожиданно корабль, крейсирующий за Наргеном к стороне Балтийского порта, подал сигнал, что видит неприятельские суда. Не доверяя этому, так как не прибывало

359

о том никаких донесений, однако же, адмирал приказал быть флоту в готовности по его знаку тронуться с рейда. В течение пяти часов находились мы в ожидании известий и полагали уже, что крейсер ошибся, приняв в тумане какие-либо предметы за суда, как вдруг ровно в 6 часов крейсеры подняли сигналы, что неприятельских кораблей насчитывают они до 20-ти. Вскоре за тем прибыл к адмиральскому кораблю катер с офицером, посланным от начальника крейсирующего отряда капитана Борисова, доложить, что 24 числа, будучи в 4 милях от Пакерорта, они видели с мачт 9 больших судов, а 26-го поутру в 5 часов, находясь от Наргена в 2½ милях, — 10 военных кораблей и фрегатов, кроме тех, которые замечались у шведского берега. Обрадовавшись этому известию и в надежде действительно встретить шведский флот, адмирал дал знак сняться с якоря и идти в море для поисков над неприятелем. Что произошло затем, мы узнаем из донесения адмирала от 28 августа:

“В 6 часов, снявшись с якоря, со всем флотом пошел я в море, но как наступила вскоре ночная темнота и предлежала при оной опасность проходить Наргенские мели, то и принужден был остановиться у Наргена на якоре, а при рассвете тотчас снявшись вышел в открытое море и соединился с крейсирующими к западу кораблями.

Распространясь со флотом по всей обширности расстояния между нашим и шведским берегами Финского залива, искал неприятельских судов, но во весь вчерашний день не усмотрено оных.

Между тем в час после полудня прибыл во флот на шебеке под военным датским флагом флота датского капитан-поручик Росс с письмами ко мне от министра Вашего Величества при датском дворе барона Криденера, содержащими ответ на мое к нему письмо, что препровожденное чрез него от 21 числа июня Вашему Императорскому Величеству мое донесение им верно отослано, также уведомление, что известный Ечес имеет в море четыре вооруженные судна, но, не надеясь захватить никаких призов, намерен сделать покушения на неприятельские берега, что мор людей в Карлскроне не перестает при всем попечении короля шведского к отвращению оного, и что по дошедшим к нему известиям, шведская нация в великом унынии и тому подобное.

Офицер же сей сказывал, что он, отправясь 18 числа сего месяца с Копенгагенского рейда и переплывая Балтийское море, шведского флота и никаких его судов не видал. Проходя Готланд, придерживался он к Курляндским берегам, а 26 числа сего месяца, склоняясь ближе к нашим берегам, видел в море к Гангуту шесть больших судов,

360

которые по величине их почитает военными; но как за пасмурностью не мог рассмотреть, да притом и флагов не было на оных, то и не утверждал, какие точно были суда. Сей датский капитан-поручик, отдав мне выше упомянутые письма и приняв мой ответ о получении оных, немедля пошел обратно.

Сего же 28 числа, подходя на рассвете к стороне Гангута, усмотрены купеческие суда числом более 20, идущие в разные стороны, но большею частью к осту, в котором числе есть и трехмачтовые. Посланными от меня судами легкими некоторые были опрошены, и по показаниям шкиперов нигде в море шведских никаких судов не видно. Англинского судна, именуемого “Виск” шкипер Матиас Седиот, идущий в Кронштадт, показал, что, проходя 24 числа сего месяца Карлскрону, видел весь шведский флот, стоящий в сем порте на якоре, и только один корабль под парусами около Борнгольма. Хотя можно думать, что крейсерами нашими виденные суда были сии самые купеческие, ибо при нынешнем мрачном воздухе суда, видимые вдали, могут показаться большими, а следовательно, и военными; но пришедшего сейчас во флот катера командир, посланный ко мне с репортами от капитана Тревенена, которые для доставления ко мне берегом отданы в Балтийском порте коменданту, и которых я, однако ж, не получил, сказывал, что будто 26 числа после полудня видели они 5 больших и два малых судов без флагов, которые видны были в дальнем от Поркалауда расстоянии и, остановясь на несколько в дрейфе, поворотили вскоре к весту и пошли с поспешностию.

По сим известиям не оставлю учинить возможные поиски и, продолжая оные, приближаться к повеленным местам.

...Остается теперь дождаться отставших за скоропостижным и нечаянным выходом флота в море двух из числа 23 кораблей, которые хотя и запаслись пресной водой, но как к одному из оных, зимовавшему в Норвегии № 9, еще не окончен отделкой новый руль, на место негодного, и другой так же не мог совсем справить своих повреждений, то и не могли выйти вместе с флотом, и притом не успето взять присланных в тот самый день от Адмиралтейской коллегии 200 человек морских баталионов солдат, которых, однако же, как и кораблей, ожидаю присылки в самой скорости, ибо строго о том предписано...”.

29 августа адмирал получил донесение от капитана Тревенена, в котором он перечислял все затруднения, встречаемые им, и даже выставлял всю невозможность высадки на неприятельский берег. Так как назначение его произошло при особых условиях, и советчики

361

Императрицы, разочаровавшись в способностях адмирала Чичагова после его ухода из Карлскроны в Ревель, возлагали все надежды на Тревенена, и он их не оправдал также, ко всеобщему удивлению этих разумных господ, то, дабы иметь возможность разобрать в подробности обвинения, которые впоследствии счел для себя более выгодным капитан Тревенен, возложить на своего начальника адмирала Чичагова, мы принуждены приводить в подлиннике все донесения, которые присылал он главнокомандующему и также инструкции последнего.

25 августа капитан Тревенен писал:

“Следуя вашего высокопревосходительства приказанию, вышел я из Ревеля 21 числа сего месяца, мало спустя встретил генерал-майора Лежнева и отдал ему ваше приказание; входя в близость камней, лежащих у Поркалауда, мы встретили корабля “Яннуария” штурмана на маленькой лодке, так как тот штурман сии места лучше знает, нежели как другой, то и приказано ему было идти вперед нас, и катер “Счастливый”, следуя сему же, шел впереди для промера в пространном проходе, не глядя мы на все сии предосторожности, находились в близости средней мели прежде, нежели как могли усмотреть веху и глубина переменялась от 25 до 17 сажень, а у катера “Счастливого” 5 сажень. Казалось, катер был к O, а мы находились к W сей мели; почему можно было видеть, есть великая опасность проходить. Если бы, паче чаяния, случилось нам идти тем местом, конечно бы было не без вреда и опасности, потому что кораблю ход был велик, хотя и под малыми парусами. Переменивший курс к O ветер был противный, для того мы принуждены были лавировать на месте, которое было назначено на карте более известное. Мы нашли на камень, отчего руль поднялся к верху и румпельIII сломался, а для ночного времени легли на якорь. На другой день сделавшийся штиль и пасмурность препятствовали идти далее Баранова острова. На третий день, то есть 23 числа прибыли мы сюда. 23 и 24 чисел находился я для рассматривания и узнания здешних мест. С той ночи, как фрегат “С. Марк” принес вашему высокопревосходительству известие о находившемся у них сражении, состоят корабли в тишине. В тот день, как мы пришли сюда, бывшие неприятельские галеры к О ушли в Гельсингфорс и 24 дня мы их не видали; всякий день мы видим к N W несколько неприятельских галер, канонерских лодок и транспортных судов между каменьями, которые взад и вперед проходят. При входе Борезунда лежит фрегат на якоре, и капитан Глебов сказывал, на обеих сторонах есть по батарее. Я нахожу, что корабль “Европа” стоит

362

ныне на лучшем и способном месте против прежнего, а потому повелевает всем проходить и не так открыт неприятелю, как прежде. Ежели корабль “Яннуарий” приблизится к “Европе”, то будет подвержен более опасности от неприятеля. Шведы никогда не имели на твердой земле батареи, но только стреляли с канонирских лодок калеными ядрами; наша батарея находится в худом состоянии, но, однако ж, с оной стороны она сделала нашему кораблю великую помощь, для чего, мне кажется, оную весьма нужно поправить и привесть в лучшее состояние. Неприятель никогда не сделает на Барановом острову батареи, для того, что он будет окружен и взят большими силами со стороны моря. Что касается до пользы сего поста, — в нижеследующем явствует.

Неприятель принужден выгружать свои тяжести около двух миль к N W у Поркалауда и перевозить оные чрез перешеек и грузить по другую сторону опять на суда; переезд тот, от пленных известный, не более одной или двух миль, более им вспомоществует находящееся посреди сего перешейка озеро, так что им на подводах везти тяжести не более одной версты; сверх же сего они стараются ныне сделать проход, подрывая каменья, кои находятся между этим озером и морем. Что касается до атаки неприятельских судов в Борезунде, то я не думаю, чтоб оное можно предпринять одними кораблями без помощи гребных судов, потому что они всегда могут ретироваться, когда мы будем на них наступать и без помощи лоцманов, а хотя бы оные и были, то, может быть, нам мелководие не позволит; может статься, мы бы и взяли их батарею, если б имели лоцманов; но как мы их должны атаковать в ближнем расстоянии, а мелководие простирается далеко, которое очень опасно без лоцманов, гребных судов и в нынешнее осеннее время атаковать. Мне кажется, сие предприятие для кораблей и фрегатов столь опасно, что я не мог, чтоб не представить о всех опасностях, которые в том случае могут воспоследовать, и о всем соблаговолите, ваше высокопревосходительство рассудить о числе кораблей, которые находились на камнях, из коих большая часть может быть различена кораблями, например: “Болеслав”, “Яннуарий”, “Родислав”, фрегаты “Симеон”, “С. Марк”, катера “Летучий” и “Счастливый”. Фрегат “Симеон” находился на средней мели 48 часов и был принужден выкинуть свой балласт и вылить воду. Если б притом сделался крепкий ветр, то бы воспоследовало ему большее несчастье (так же и другие). Притом для меня кажется совсем новым, чтобы корабли и фрегаты гонялись за галерами и канонерскими лодками между каменьями. Представивши все сие, что долг от меня требует,

363

я всегда готов делать все возможное и вдаваться во все опасности, которые только будут почитаться нужными и полезными к службе ее Императорского Величества. Какие бы пользы ни были сего поста, то я думаю, чтобы оный содержать до решения атаки Гангута, и если нам будет в оном удача и там будем хранить проход, то чаятельно ни одно судно не может пройти между Гангутом и Поркалаудом. Мне кажется, что калибр пушек на наших катерах весьма мал в рассуждении шведских галер и канонерских лодок, потому что те всегда могут по своему соизволению выбирать дистанцию. Я объявляю вашему высокопревосходительству, что сие место не может служить для кораблей и фрегатов, то я нахожусь в великом беспокойстве: каким способом без опасности из сего места выйти. Затем положение подводных камней на средине не верно. Без хорошего времени и небольшого ветра, притом не имея впереди малых судов, я не отважусь отсюда выйти. Правда, что мы можем пройти иногда и без худых случаев, но когда сии случаи могут сделаться к вреду какого-нибудь корабля, тогда откроем мы глаза на все те опасности, которые мы сперва имели. Но для оправдания сего представления я не желаю, чтоб ваше высокопревосходительство следовали моему совету, но соизволили бы сами сделать решение по немалому числу кораблей и фрегатов, которые были на камнях; а катер “Счастливый” посылаю к вашему высокопревосходительству с сим рапортом. Если я увижу, что этот пост будет в безопасности от нападений неприятелей и не получу против них приказаний от вашего высокопревосходительства, то я в скором времени последую за этим катером с моим кораблем и фрегатом “Брячиславом”, чтоб быть в состоянии исполнить первые приказания вашего высокопревосходительства. Пред отправлением моим с Ревельского рейда сюда, не зная, сколько времени должен пробыть здесь, приказал я капитану и кавалеру Бачманову как можно скорее изготовиться к выходу в море, а потом явиться к вашему высокопревосходительству”.

Содержание второго рапорта капитана Тревенена и ответа ему адмирала Чичагова заключается в подробном донесении моего отца Императрице от 30 августа. Адмирал, который заранее знал все неудобства этого предприятия, сделал ему лишь для проформы несколько замечаний, как бы для того, чтобы сгладить эти затруднения и ободрить его в настоятельном преследовании ему порученной цели.

Адмирал Чичагов писал Императрице:

“Всемилостивейшая Государыня:

Рапорты, посланные ко мне от капитана Тревенена, о которых донесено от меня Вашему Императорскому Величеству августа

364

28 дня, что не были получены, сего 29 числа доставлены ко мне. Он пишет от 26 числа, что поутру того дня видно ему было из Поркалауда лавирующих в море судов, коим и деланы от него сигналы; те же суда хотя и ответствовали, но совсем неизвестными сигналами, в числе которых был и такой один, какой примечен на шведских кораблях во время сражения. В то же самое время видел капитан Тревенен и множество людей, съехавших на берег с канонерских неприятельских лодок, стоящих в шхерах к Осту подле Поркалауда и, взойдя на возвышенные места, глядевших на море. Из сего капитан Тревенен и заключает, что то была шведская эскадра, приблизившаяся к Поркалауду в надежде, что там два только корабля, которые удобно могли бы атаковать. Прибывших же туда посланных от меня фрегата и катера командиры показали ему, что они, проходя помянутые 9 судов в недальном расстоянии, приметили, что в числе оных были 3 корабля, 3 фрегата, 2 бригантины и 1 катер под российским брейт-вымпелом, но флагов не имели, а лавировали за каменьями, потом же спустились на Z W.

Донесено уже от меня Вашему Императорскому Величеству, что я, вышед в море со флотом в тот же самый день, когда увидены были сии суда, продолжаю искать оных, но до сих пор нигде не нахожу и по осведомлениям от мимоходящих купеческих судов не видно оных нигде в море.

Какие же представлены ко мне от капитана Тревенена особым рапортом усматриваемые им затруднения в повеленном поиске над неприятельскими судами, держащимися в Борезунде, и какие сделаны ему на то от меня примечания и наставления, с оных осмеливаюсь представить к Высочайшему Вашего Величества усмотрению точные списки.

Приложение:

ОРДЕР ГОСПОДИНУ ФЛОТА КАПИТАНУ 1 РАНГА И КАВАЛЕРУ ТРЕВЕНЕНУ

Рапорты ваши от 25 и 26 числа сего августа, касательно мнений ваших о занимаемом Поркалаудском посте и о виденных вами 26 числа сего месяца судах, почитаемых вами неприятельскими по деланным от них сигналам, я получил сего августа 29 числа. На первое из сих имею сказать вам, что я сожалею, усматривая из оного, встретившиеся при первом вашем входе в Поркалауд неприятные с вами приключения и особливо при той благоразумной осторожности, имея пред собой высланную от г. капитана Глебова лодку и бывший при вас катер, коим тамошние места были более известны. Но могли ль оные заплывать пред вашим путем, когда лавировать вы начали? Нет

365

сомнения, что нельзя было совсем полагаться на сделанную капитаном Шешуковым карточку, потому более, что оная показывает только возможность пройти в шхеры, для свободного же плавания служить не могла; что же вы пишете обо всех почти находившихся в Поркалауде судах, что и оные также не миновали быть на камнях и мелях, на сие имею вам сказать, что мне известен один токмо случай с кораблем под командой капитана Шешукова, что оный при первоначальной попытке войти туда, между каменьев, по неизвестности тех мест несколько приткнулся к камню, без всякого однако ж вреда, да выходя оттуда и имея пред собой фрегат, который без всякого прикосновения прошел, коснулся к 16 футовой банке, которые оба места и назначены на карте в предосторожность прочим, да и вехи поставлены. Нет, однако ж, сомнения, что в том тесном и исполненном мелей и подводных камней месте, сие удобно случиться может, и для того-то от меня и было всегда предписывано посылаемым туда иметь крайнюю осторожность и входить при одних способствующих ветрах, да и при отбытии моем в июне месяце, предписано от меня было г. капитану 1 ранга Глебову стараться сделать, сколько можно, более известными входы и выходы безопасные, для чего и было довольно времени с отбытия из здешнего залива флота, а особливо, когда во все то время никаких от неприятеля покушений на Поркалаудский пост не было, а, следовательно, и помехи всевозможному старанию о лучшем промере всех ближних окрестностей Поркалауда; но видно, что какие-нибудь неизвестные мне причины или недостаток способных к тому судов не допустили к довершению лучшего промера.

Хотя же польза сего поста и сопряжена с некоторыми затруднениями в рассуждении входа в оный кораблями; но представя то, с каким усилием неприятель покушается открыть для себя тут ход судами, показывает, коль великое чрез оный пост причинено ему затруднение в подвозе водой в Гельсингфорс нужных для него вещей и людей; почему ежели корабль “Европа”, как пишете, имеет такое хорошее положение, то и остаться ему в оном. Желательно, чтоб корабль “Яннуарий”, по усмотрению вашему на месте, занял подобное безопасное и полезное положение.

Буде говорите, что при случае нападения на наши корабли и батарею, бывшем на 17 число сего месяца в ночи, не было батареи неприятельской на твердой земле, то сие приемлю без прекословия; но буде мысль ваша есть та, что неприятель и до того никогда не имел на твердой земле батареи, то сие противоречит тому, что доказано сбитием

366

оной и взятием пушек от капитана Шешукова. Ежели построенная нами батарея в таком худом состоянии, как описываете, то не худо, ежели вы поручите посланному к вам инженерному офицеру осмотреть и привести оную в лучшее оборонительное положение. Но должен я при сем случае сказать, что сие не должно отводить вас от повеленных вам действий экспедиции вашей, и что на исполнение оных как наискорее, не теряя времени, должны вы обратить свое внимание. Батарея же сия, яко временная, может остаться и в нынешнем своем состоянии, тем более, что и по самым словам вашим сделала оная сильную помощь кораблю “Европе” во время нападения неприятельского, а следовательно может и впредь с хорошим успехом то сделать, ибо со временем и сами мы должны может быть будем оную разорить. Что же касается до описываемого вами перевозу неприятелем тяжестей чрез перешеек, то не думаю, чтоб так удобно было сие для неприятеля, судя натурально, потому, что, как пишете, неприятель должен иметь четверной труд для выгрузки и перегрузки оных с моря на берег, с берега на озеро, с озера на берег, а потом опять на море, что гораздо затруднительнее, нежели при Гангуте перевозкой чрез один перешеек и при одной выгрузке, да одной погрузке; да и какого при том труда стоит подрывать камни между озером и берегом? Я оставляю на суд вам, есть ли тут удобность к перевозу тягостей? а следовательно и доказывается ли чрез сие бесполезность занимаемого нами поста в сем месте? Усилие неприятеля к вытеснению оного и работы толь тяжкие, предпринимаемые им для сделания пути токмо к перевозу, совсем противное тому доказывают. А потому и нужным почитаю более еще принять мер к приведению сего поста в наилучшее оборонительное состояние и притом, сколько времени и обстоятельства позволят, стараться делать промер глубин, с примечаниями по видимым островам и каменьям, дабы отыскать надежнейший путь для входу и выходу всяких судов, о чем извольте предписать г. капитану Глебову; ибо ежели и Гангутский пост по воле Ее Величества будет в наших руках, то и тогда в рассуждении нынешнего положения неприятельской гребной флотилии нужен пост Поркалаудский для преграды тем судам, кои случатся между Гангута и Поркалауда, как вы и сами о том пишете.

Гоняться же кораблями и фрегатами за галерными и мелкими судами в шхерах и для меня также ново да и не было вам от меня о том предписано, разве не имеете ли вы особенных каких повелений, о которых, однако ж, я ничего не знаю. А знаю токмо, что в сем виде ее Императорское Величество и указала заимствовать вам, как

367

от меня вам и дано знать сего августа 16 дня от поста Поркалаудского пособие мелких судов, а с оными и употребление тех, кои присланы будут к вам и именно, два катера и два нового построения судна, которые по высочайшему указу назначены и теперь в Ревельском порте исправляются и, думаю, ныне уже к вам отосланы, как о сем я 28 числа сего месяца дал вам знать. С сими четырьмя, да с одним гребным фрегатом и тремя катерами, находящимися в Поркалауде, також с теми двумя фрегатами, двумя шебеками и двумя катерами, которые к Поркалауду по высочайшему указу будут присланы, как о сем от меня 24 числа сего месяца дано вам знать, и притом с тремя находящимися в эскадре вашей фрегатами, кажется, можно будет сделать попытку на поиск над неприятельскими судами, коих так много, как пишете, в шхерах Борезундских ходят взад и перед. Что касается до лоцманов, без которых вам, как пишете, успеть нельзя, то есть один записной для тех шхер, взятый капитаном Шешуковым, и отдан мной для такого употребления на корабль “Европу”, находящийся в Поркалауде, которого и можете для того употребить; еще представляете в числе затруднений для поиску на те неприятельские суда весьма малый калибр пушек на катерах наших в рассуждении неприятельских больших пушек на галерах и канонерских лодках, а притом и сомнение ваше, дозволит ли мелководие делать преследование оных; на первое скажу, что может быть и нельзя большего калибра пушек, каков ныне, иметь на таковых малых судах, а на другое, что глубина тех мест мне и самому неизвестна, и для того-то и желаю, как и выше сказал, чтоб приложили всемерное попечение о промере. В прочем благоразумию вашему однажды навсегда предоставлено от меня производить в действо из повеленного, что возможно и удобно, не отваживая себя без всякой видимой пользы и отнюдь не вдаваясь в опасности быть жертвой.

Что же вы столь много беспокоитесь о изыскании способов, как выйти безопасно из того места, в рассуждении неверного положения на средине камней, — на сие больше ничего сказать вам не могу, как представить примеры тех, кои прежде вас несколько крат входили и выходили, без всякого вреда, наблюдая ветр и осторожность. И ежели вы находите за надобное выйти оттуда, то в воле вашей остается взять малые для прохода себя суда, а без хорошего времени к выходу, конечно, должно поудержаться.

В заключение сего не оставалось бы мне ничего более, как сослаться на мои 16, 18, 20, 24 и 28 чисел сего месяца, данные вам на основании Высочайших ее Императорского Величества указов предписания,

368

которые исполнить должно вам. Но как из вышеписанных обстоятельств за нужное нахожу к разрешению предлагаемых вами сомнений повторить вкратце оные, то и предписывается сим вам для сохранения исполнением повеленного от 16 августа толь важного знака особливой ее Императорского Величества доверенности к вашей ревности, мужеству и знаниям, конечно стараться занять пост Гангутский, сбив или овладев укреплениями на оном, також сделать поиск на неприятельские суда, в Борезунде держащиеся, пресечь сообщение неприятельским судам от Стокгольма к Свеабургу и производить поиски на острова Аландские и другие берега. Для произведения сего по указу Ее Величества от 21 дня сего августа, о котором дано вам от меня 24 числа знать, назначены для составления вверяемой вам легкой эскадры надежнейшие четыре корабля, три фрегата, два катера и два нового построения судна, також велено вам заимствовать от поста Поркалаудского все мелкие суда, коих там четыре, да имеющие прибыть вскоре два фрегата, две шебеки и два катера. Вам дан для того же егерский баталион и искусный инженерный офицер с помощниками и всеми нужными орудиями, а при том еще повелено вам испрашивать наставлений и пособия от начальствующего резервной эскадрой господина вице-адмирала и кавалера Круза, который, имея под начальством своим довольное число кораблей и фрегатов, також бомбардирские корабли и брандеры и притом высочайшее предписание делать вам пособия и наставления, по требованиям вашим, конечно, сделает все возможные пособия. С сими способами уповаю, при благоразумии вашем и толикой высочайшей Ее Императорского Величества доверенности вам, можете, сколько обстоятельства позволят, успеть произвесть в действо повеленное, не упуская времени”.

За день до отправления этого ответа капитану Тревенену т. е. 30 августа, адмирал получил от него третий рапорт, с уведомлением, что он, соединясь со всеми кораблями и фрегатами, при первом благополучном ветре пойдет атаковать скопившуюся в Борезундских шхерах в немалом числе неприятельскую гребную флотилию и построенные там батареи. Увидя идущий от востока на Ревельский рейд под русским брейт-вымпелом стопушечный корабль “Св. Николай” и зная, что на нем должен находиться начальник запасной эскадры вице-адмирал Круз, адмирал послал к нему на легком судне все те предписания и бумаги, которые до него касались.

Чтобы судить о действительном состоянии русского флота, мы советуем читателям внимательно следить за тем, какое употребление

369

правительство сумело сделать, и какую пользу корабли, составлявшие его, были способны принести. Мы увидим даже ранее, чем покинем первую позицию между Наргеном и Суропом, где остановился флот, выходя из Ревельского порта, что ветер, который был очень силен, заставил 3 корабля и 1 катер подать сигналы о своем опасном положении и войти в порт. На другой день послали легкое судно, чтобы осведомиться о их состоянии и знать, нуждаются ли они в долговременном или кратковременном исправлении: в таком случае было предписано вице-адмиралу Крузу послать три корабля своей резервной эскадры для замены.

1 сентября адмирал получил благодарственное письмо от Императрицы, первое после стольких неприятностей и огорчений.

“Василий Яковлевич. Весьма довольна я поспешностию с которой вы, по получении известия о появившемся шведском флоте, решили идти на встречу ему и для поисков над ним, в чем и желаю вам добрых успехов. Хотя и надеюся, что силы флота, вами предводимого, при помощи Божией, найдутся достаточны стать против мореходства шведского, нужно однако ж приказать вице-адмиралу Крузу, чтоб корабли его начальства были готовы подкрепить вас в потребном случае; а что касается до эскадры флота капитана Тревенена, то я уверена, что вы таким образом ее действия и движения учредите, что неприятель не может обратить против нее превосходных сил, и что в случае его на то покушения, он должен будет с вами прежде разделаться. Пребываю всегда вам благосклонная Екатерина. 29 августа.”

Столь же любезно было и приложенное письмо графа Безбородко:

“Курьера вашего, не удерживая, возвращаю. Ее Величество была весьма довольна вашею деятельностью и теперь в полной надежде пребывает, что ваше превосходительство предуспеете одержать над неприятелем знатную поверхность к пользе Империи и к вашей славе. Наши войска имеют уже повеление вступить в границы Шведские, а галерному флоту подвигаться по берегам. Король выгнан, успев бежать и потеряв в преследовании еще несколько судов, да на них и на сухом пути более 50 пушек, да 200 убитых и 60 пленных. Мы надеемся, что ваше превосходительство не допустите Шведский флот уйти в Свеаборг и тем затрудните наше на Гельсингфорсе предприятие. От сердца желаю Вам всякого благополучия. Есмь с совершенным почтением...”.

Как ни старались в Петербурге создать бой на море, но неприятеля по-прежнему не существовало. Теперь, по крайней мере, выпроводив флот из Ревеля, все должны были тем успокоиться; признаться

370

сказать, и нам стало легче на душе от сознания, что в глазах советчиков Императрицы мы перестали быть трусами. Действительно, немало надо было иметь хладнокровия, чтобы видеть, как треплется русская казна на волнах Балтийского моря без всякого смысла и пользы. Еще с утра подул крепкий юго-западный ветер, а после полудня он настолько усилился, что адмирал, для предупреждения опасности, поспешил со многочисленным флотом приблизиться к западной стороне Наргена и, укрывшись к вечеру за Суропский маяк, лег на якорь. Ночью ветер час от часу увеличивался и произвел такое волнение, что многие корабли стало тащить с якорей. 3 корабля и 1 катер подняли сигналы, что терпят бедствие, на что адмирал приказал им для спасения своего идти в Ревельский порт. С этого дня началась бесконечная борьба с природой, которая была все-таки легче и приятнее, чем с придворными вельможами, желавшими управлять флотом, сидя в зале совета и лежа в своих теплых постелях.

3 числа буря утихла, и повеял западный противный ветер, не дозволивший идти флоту к назначенным местам. Еще один корабль и фрегат, пострадавшие во время сильного волнения по освидетельствовании оказались неспособными держаться в море и адмирал отпустил их в Ревельский порт для исправления.

На другой день в пятом часу дня повеял попутный нам восточный ветер, и, не теряя ни одной минуты, флот, снявшись с якоря, пошел к западу. Продолжая плавание всю ночь, мы при рассвете поравнялись с Гангутом; адмирал послал легкий фрегат осведомиться, нет ли около него неприятельских кораблей. Командир фрегата по возвращении, донес, что он подходил на самое близкое расстояние к Гангуту, видел за каменьями лодки, но никаких военных судов на рейде не было; при его приближении на одной из батарей подняли флаг, но он своего не показал и удалился. Встретив голландское купеческое судно, адмирал послал опросить шкипера; последний сообщил, что идет из Копенгагена уже 9 дней, в море нигде шведских кораблей не встречал и не видел.

5 сентября ночью мы прошли Дагерорт и остановились на позиции, которую было предписано занять. Донося об этом Императрице, адмирал писал (10 сентября):

“Пришед со флотом Вашего Императорского Величества на расстояние от острова Даго, параллельно с оным к западу, в десяти немецких милях остановился я здесь крейсировать, яко на таком месте, с которого в силу Высочайшего Вашего Величества рескрипта, данного мне в 12 день прошедшего августа, второго пункта, можно иметь

371

наблюдение к Аландсгафу и к стороне Карлскроны. А во исполнение того же высочайшего рескрипта третьего и пятого пунктов отделил я отряды, один к юго-западу для проведывания о выходе неприятельского флота или части оного, а другой — к стороне Аландсгафа, для пресечения и захватов неприятельских транспортов, ежели бы оные могли случиться”.

Более подробные сведения сообщил адмирал графу Безбородко:

... Господин флота капитан Тревенен рапортует от 5 числа сего месяца, что он при утихших несколько ветрах вышел из Поркалаудского поста со всеми вверенными ему кораблями, фрегатами, бомбардирскими и мелкими судами для приближения к неприятельским судам и укреплениям, в Борезунде находящимся, дабы начать высочайше предписанное ему действие. Причем уведомил меня, что в одном из отданных для его эскадры кораблей “Северном Орле”, оказалась при бывших крепких ветрах течь воды около 4-х дюймов в час. Чему и не очень должно удивляться, ибо из числа 23, присланных, по свидетельству корабельного мастера, за надежнейшие для дальнего плавания, корабль “Вышеслав” во время бывшей 1 сентября бури столько много потек, что большая часть пороху в крюйт-каморе подмокла, и я должен был отослать его в Ревельский порт для исправления, где и поныне еще находится. В прочем, что касается до помянутого корабля легкой эскадры, то оный, по свидетельству корабельного мастера признан надежнейшим из числа семи, оставшихся за выбором 23 кораблей, а потому я и назначил оный в числе 4-х. Не оставил я, однако ж, предписать г. вице-адмиралу Крузу отделить из кораблей его эскадры надежнейший корабль на перемену тому, буде уже окажется опасность иметь оный в море, а тогда отослать в Кронштадтский порт и на место его буде рассудить, — требовать в силу высочайшего указа, надежнейшего корабля, о чем уведомил я и г. капитана Тревенена.

Г. вице-адмирал Круз ныне находится в числе 4-х кораблей в Финском заливе, крейсируя между Гангута и Одесгольма для приближения ко исполнению ему предписанного. Ветр несколько сделался тише и два дня уже стоит очень хорошее время, почему и можно ожидать, что г. капитан Тревенен начал свои действия.

А потому во исполнение высочайшего рескрипта, данного мне в 12 день прошедшего августа, отделил я отряд к Аландсгафу, дабы когда стесняемые действиями его, г. Тревенена, неприятельские суда обратятся искать спасения своего убежищем в Стокгольме, могли быть перехвачены, так как и транспорты, ежели случатся, как о сем в препровождаемом

372

ее Императорскому Величеству моем донесении подробно писано. ...

...Ревельской конторы главный командир контр-адмирал фон Дезин в присланном ко мне от 1 числа сего сентября рапорте уведомил меня, что 31 числа прошедшего августа отправил во флот нарочное судно с именными высочайшими ее Императорского Величества на мое имя указами, но и доныне оное судно во флот не приходило, и где ныне находится, мне неизвестно.

Не пожалуете ли, ваше сиятельство, доставить ко мне хотя списки с тех указов, на случай, буде и вовсе, может быть, не получу оных. Хотя по предписанию моему и посланы 30 августа от г. контр-адмирала фон Дезина из прибывших к Ревелю для легкой эскадры два нового построения судна, о которых упомянуто в высочайшем от 12 числа августа рескрипте, но двух катеров, также прибывших, он не послал туда, а отправил один из них к вице-адмиралу Крузу, а вместо другого хотя и послал он один, находившийся при порте катер же, но не тот, о котором предписано. Пишу о сем к вашему сиятельству совсем не для жалобы на г. фон Дезина, но чтобы, когда выйдет какое-либо из сего замешательство, ваше сиятельство могли ведать, отчего то произошло. Я же не оставил г. фон Дезину напомнить, что он не то сделал, что ему предписано, и думаю, что дело сие будет исправлено, тем более, что г. вице-адмиралу Крузу о посылке именно тех катеров, кои прибыли к Ревелю для легкой эскадры, я писал и требовал как наискорее отправить г. Тревенену, к которому сверх вышеписанных трех судов посланы от вице-адмирала Круза еще для истребления неприятельских судов, в Борезунде находящихся, и оба бомбардирские корабля. Желательно токмо, чтоб ветры не были столько крепки, как с первых чисел сего сентября поныне продолжаются; ибо при оных сомнителен успех над неприятелем”IV.

Теперь для более наглядного представления себе, что происходило с нашим флотом в позднее, осеннее время, следует обратиться к дневнику и донесениям адмирала Чичагова.

11 сентября — посылал для осмотра и опроса идущих от востока под нейтральными флагами купеческих судов. Они на пути своем военных судов никаких не видели.

12 числа — на море зыбь после крепких продолжительных ветров. Пополудни во втором часу, для упражнения флота в построении линий и поворотов сделал я знак выстроить боевую линию на правый галс, чем и занялся до самого вечера, а по наступлении ночи принял обыкновенное свое положение.

373

13 числа — ветер северо-восточный с волнением, небо облачно с дождем. Опрошенные суда показали, что идут из Ростока восьмой день и в плавании никаких шведских кораблей не видели. Писал Императрице: “Хотя по Высокомонаршему Вашего Императорского Величества повелению, изображенному в данном мне в 12 день августа рескрипте в четвертом пункте, и повелено посредством легких судов с прикрытием, где можно, кораблей и фрегатов высаживать на берега неприятельские находящихся на флоте морских и армейских солдат и наносить неприятелю всевозможный вред и разорение, наипаче же в околичностях столицы его, наблюдая при сих поисках, чтоб производящие оные в случае нечаянного неприятельского усилия находили для себя беспечное отступление и подпору, дабы не остаться жертвой, — но как с самого времени прибытия моего со флотом Вашего Величества на повеленное место, ветры для помянутых высадок были весьма неудобны, ибо настояли они по большей части <...> мест корабельный ход, дабы можно было отважиться подойти так близко, чтобы в случае нужды могли высаживаемые найти во всякое время подпору и спасение, и притом по осеннему времени от случающихся весьма часто переменных и крепких ветров, предлежала очевидная опасность не токмо потерять высаженных без всякой возможности подать им какие-либо средства ко спасению, да что более и самые корабли или фрегаты, которые для подпоры высаживаемых долженствовали непременно быть у берегов, преисполненных подводными каменьями, мелями и каменными островами, то и не мог я осмелиться приступить к тому.

18 сентября — после полудня прибыл ко мне во флот фрегат, посланный от начальника крейсирующего отряда к западу капитана Макарова с рапортом, что на его корабле “Всеслав” повредился от качки руль, так что опасно долее оставаться на море. Почему тот же час и на том же фрегате послан от меня корабельный подмастерье для освидетельствования руля, и не может ли повреждение быть исправлено.

19 числа — ветер крепкий с немалой зыбью. Корабельный подмастерье возвратился и донес, что повреждение “Всеслава” исправить на море нельзя, и должно корабль отослать в порт. А как обоим отрядам предписано было держаться всегда в таком расстоянии от флота, чтоб могли видеть делаемые на нем знаки и слышать пушечные выстрелы, то по сделании такового знака, повелевавшего отряду капитана Макарова возвратиться, он пришел ко флоту.

20 числа — ветер юго-западный, самый крепкий, с превеликим волнением моря, погода ясная. В девятом часу один из катеров поднятым

374

знаком дал мне знать, что имеет течь по шести дюймов в час. Порывистый ветер заставил меня опасаться об отряде, посланном к Аландсгофу, дабы силой своею не приблизил к опасным подводным камням или мелям. Катеру приказал подойти, сколько можно ко флоту, уклоняясь от опасностей.

21 числа — ветер и волнение в той же крепости и силе. 22-го — на море от предшествовавшей бури превеликая зыбь. На рассвете с корабля “Св. Петр” был поднят знак, что он желает со мной говорить, на что получа мое дозволение, командующий оным приехал донести мне, что руль на его корабле столь много повредило, что опасается долее оставаться в море, почему для освидетельствования сего я послал корабельного мастера. Между тем, дал я знак отряду капитана Лежнева возвратиться на прежнее свое место к Аландсгафу. После полудня ветер начал опять крепчать и к ночи с пасмурностию и дождем весьма усилился.

23 числа — ветер от юга самый крепкий, с сильными порывами, пасмурность, дождь и великое волнение. Перед рассветом в половине шестого часа один из ближайших ко мне кораблей дал знать ночным сигналом, что он терпит бедствие. Почему в ту же минуту почел я за нужное тоже ночным сигналом дать повеление, чтоб ближайшие к нему корабли старались подать ему всевозможную помощь. Флот находился тогда от Дагерорта в 14-ти милях, и при толь крепком юго-восточном ветре помянутый корабль никуда идти для спасения своего не мог. После полудня ветер перешел от запада средний с зыбью от юга. А как силой порывов ветра флот весьма близко пригнало к шведским шхерам, то для избежания опасности дал я знак держаться сколько можно к югу. В третьем часу один из стопушечных кораблей “Саратов” подходил ко мне, и командир рапортовал, что силой ветров переломило у него румпель, но приступлено уже к замене новым. В половине четвертого часа в отряде капитана Лежнева на корабле № 8, при пушечных выстрелах сделан знак, что он терпит бедствие и на море держаться не может. Вскоре потом корабль сей спустясь от ветра направил путь свой к востоку.

24 числа — ветер средний. На рассвете приехал на мой корабль капитан “Ярослава” с донесением, что во время бури повредило ему руль настолько, что он без опасности оставаться на море не может. Почему и дано от меня приказание кораблям “Всеславу” и “Ярославу”, также и катеру “Меркурию” идти в Ревельский порт, и капитанам наблюдать в пути, не увидят ли где в море корабля № 8, пошедшего

375

по ветру к востоку; усмотря — подать помощь и стараться вместе прибыть к порту”.

“Едва успел я, — писал адмирал Чичагов Императрице 29 сентября, — изготовя мое донесение Вашему Императорскому Величеству от 24 числа сего месяца, отпустить к Ревельскому порту сказанные в оном два корабля и один катер для исправления повреждений, причиненных крепкими ветрами, как тот же час повеял вновь, крепче прежних, южный ветр, и после настала буря, продолжавшаяся по сегодняшнее число. Сильное волнение и жестокая качка причинили еще кораблям “Принцу Густаву”, “С. Петру” и “Победославу”, да фрегату “Премиславу” столько повреждений, что долее удерживать оных в море я не осмелился, дабы и совсем не потерять, ибо на первом из оных, по освидетельствованию корабельного подмастерья, весьма много расшатались и имеют движение кницыV и другие внутренние крепления, отчего в час течи по 9 дюймов, а в крепкие ветры и того более. На втором также повредило в носовой части соединенные крепления, отчего и фок-мачта в опасности быть потеряна, да и руль также имеет движение. На третьем изломало форстеньгу и весьма ослабило члены, отчего последовала немалая течь, так что подмочило в крюйт-каморе пороху 69 бочек, да 702 изготовленных картузов. На фрегате “Премислав” вся печь разломалась от качки, и служители шестой уже день вареной пищи лишаются. Все эти повреждения исправить на море отнюдь нельзя, а необходимо должно отослать для того к порту. Корабль же “Победослав”, по свидетельству корабельного подмастерья, надобно вводить в канал.

Отпуская к порту сии корабли, приказал я командирам оных стараться, как наискорее исправя описанные повреждения, опять поспешать к соединению со флотом.

Будучи же принужден отпустить оные корабли, ныне остаюсь на месте крейсирования моего в числе 17 кораблей и пяти фрегатов, да одного госпитального судна и одного катера. ...

...На возвращенных из крейсирования кораблях отряда, бывшего к стороне Аландсгафа, присланы ко мне от начальствовавшего оным отрядом флота капитана генерал-майорского чина Лежнева рапорты, в которых донес мне, что он 13 числа сего сентября при тихом ветре подходил к островам Флоскары, что у Нордбоденского пролива, в 5 немецких милях от оных для наблюдения, нет ли каких-либо идущих неприятельских судов, но нигде никаких не видели; а 20 числа приближался к Багскарским островам в расстоянии одной с половиной мили. 15 числа опрошен им купеческого ростокского галиота шкипер,

376

который объявил, что идет из Люизы в Любек. В Люизе он видел шведского короля и его гребную флотилию, там починяемую. Идучи шхерами от Люизы к Гельсингфорсу, никаких судов не видал, кроме занесенного в Гельсингфорские шхеры юго-западными ветрами российского военного судна о шести пушках, похожего на галеру, а после видел оное же под шведским уже флагом вместе с небольшой галерой. ...

...Корабль № 8, о котором донесено от меня Вашему Императорскому Величеству сего сентября 24 числа, что, подняв знак о претерпеваемом им бедствии и опасности, спустился по ветру к востоку и ночью закрылся за случившимся крепким противным ветром, принужден был возвратиться ко флоту сего 29 числа, и вчерашний день, по уменьшении бури, начальствующий оным флота капитан Лежнев присланным рапортом донес, что при сильной качке от крепкого южного ветра оказалось течи в оном корабле столько, что не можно уже было отлить одними помпами, а отливать притом ведрами и ушатами, но и при всем таковом беспрестанном отливании вода почти не уменьшалась, а прибавлялась до шести-десяти дюйм и при всевозможном усилии не больше успевали уменьшить воды, как в час три дюйма. Почему он, сделав совет со всеми офицерами корабля своего, нашелся уже было принужденным спуститься под ветр к шведским шхерам, но в самое то время повеял ветр от запада, итак, подняв знак о претерпеваемом им бедствии, пошел, направляя путь свой к Ревелю и вскоре за мрачностию воздуха закрылся из виду флота. В продолжение плавания своего старался он открыть места через которые входило столько много воды, и по усиленном изыскании нашел, что с левой стороны к форштевню на один фут от воды две доски настоящей обшивки не доведены концами своими к штевню на два дюйма, а было только законопачено и прикрыто смолой, что сильным волнением и выбито. Хотя же он и починил то место, положа довольно пеньки и прикрыв свинцовой доской, но сомневается в твердости сей заделки.

Получа Лежнева рапорт и усматривая из оного великую опасность долее удерживать вверенный ему корабль в море, приказал я ему при первом способном ветре поспешить к Ревельскому порту. Но, дабы, когда случится во время тоже плавания его крепкий ветр или буря, подать ему возможные средства к спасению от гибели, приказал я командиру фрегата, отправляемого туда же для исправления повреждений своих, дабы он всемерно держался при корабле248.”

Графу Безбородко адмирал писал:

“Суровость погоды день ото дня умножается, крепкие порывистые ветры и бури причиняют повреждения.... Опасаюсь, чтоб со временем

377

не был бы я принужден еще уменьшить число моих кораблей, ежели случатся крепкие ветры, которых, конечно, по нынешнему времени должно ожидать. Ревельская починка, особливо что касается до внутренности кораблей — сомнительна в прочности, ибо “Вышеслав” хотя и починен там, но по прибытии ко флоту опять потек. ...

30 сентября адмирал Чичагов вышел наконец из терпения и решил более не подчиняться требованию совета и не уничтожать добровольно флот, созданный с такими усилиями и издержками. По данному адмиралом сигналу флот повернул назад и, дойдя до Наргена, бросил якоря. Отсюда мой отец послал донесение Императрице:

“После отправления к Ревельскому порту четырех кораблей и одного фрегата сверх прежде посланных туда же двух кораблей и одного катера, еще два корабля из оставших при флоте дали знать, что они повреждены, один из них, “Болеслав”, в мачтах, отчего и некоторые паруса принужден был закрепить, а другой, “Виктор”, потек по 5 дюймов в час.

Видя таковые, ежедневно показывающияся повреждения, и при том непрерывное почти с 5 числа по 30 сентября продолжение южных и юго-восточных ветров с переменным усилием и порывом, не слыша ничего при всех моих неупустительных от каждого мимоидущего купеческого судна осведомлениях о выходе в море не токмо неприятельского флота, но ниже какой нибудь части оного и опасаясь подвергнуть и прочие корабли подобным повреждениям, принужденным нашел я войти в Финский залив с оставшею за отпусками частью флота, состоящею всего из семнадцати кораблей и пяти фрегатов, да одного госпитального судна и одного катера. А как предстояла опасность лавировать в том тесном месте, каков Финский залив, особливо в нынешние по осеннему времени темные ночи, то, подойдя к Наргену, остановился за оным на якорь для принятия высокомонаршего Вашего Императорского Величества повеления, куда обратиться мне со флотом и что исполнять соблаговолено будет. ...”.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

I  Об этой новой экспедиции встречается запись в дневнике Храповицкого (стр. 305): “Приехал курьер, что принц Нассау не застал шведов, но только несколько человек на острову. Они с королем в 6000 ушли. Правда то, что не на тот берег влезли и шведов упустили. Со мной

378

разговор, при туалете сказали: “Шведский король удрал как собака, которую гонят из кухни, с опущенными ушами и поджавши хвост”.

II  “Василий Яковлевич. Реляции ваши от 16 и 18 августа Мы получили. Из первой видим, что в числе семи кораблей для составления легкой эскадры назначенных, большая часть требует немалых починок и, по словам вашим, даже вводу в канал, следовательно, в наступающее осеннее время и не могут они отнюдь быть надежны к употреблению в поиске; а потому и полагаем за лучшее и полезнейшее для дела, есть ли вместо семи, три или четыре корабля хотя из оставляемых за выбором для главного флота, но самых надежнейших будет определено, умножа сию эскадру фрегатами, катерами и другими легкими, для употребления способными и в шкерах ходить могущими судами. В сем виде приказали Мы два фрегата из Резервной эскадры, находившиеся в сражении 13 августа обратить к Поркалауду с двумя катерами и двумя шебеками; и вы предпишите Капитану Тревенену с сими судами и с пособием, как от поста Поркалаудского, так и тех катеров, кои отсюда отправлены, произвести поиск на неприятеля, в Борезунде держащегося, и флотилию его тамошнюю стараться всемерно истребить, а затем и прочее, легкой эскадре от Нас предположенное, по всей возможности исполнять.

Вице-адмирал Круз к месту своему отправляется, и капитан Тревенен, имея под начальством своим эскадру для достижения разных предметов, от Нас назначенных, долженствует состоять под командой помянутого вице-адмирала, относясь к нему, в чем следует, и требуя от него разрешения, наставления и пособия. Сему вице-адмиралу от Нас приказано стараться очистить финский залив от шведских судов и обеспечить свободное для наших сообщение, учредя посты, где прилично; впрочем, вы по главному начальству вашему над флотом Нашим в Балтийском море не оставьте снабдить его всеми наставлениями, какие по усмотрению вашему на месте и по обстоятельствам надобны и полезны.

Адмиралтейская Коллегия послала к вам немалое количество людей для наполнения недостатка во флоте; а вы притом велите корабли, остающиеся за оставлением главной части и Легкой эскадры, которые требуют большой починки, прислать в Кронштадт, откуда, по снятии с них людей и дополнении из выздоравливающих больных, отправить к Ревелю для умножения тамошней части из находящихся в сем порте готовых и надежных кораблей, сколько число людей позволит.

По разбитии шведского армейского флота на водах финских, и при вознамеренном распространении действий как Галерным флотом, так

379

на сухом пути внутрь земли неприятельской, нужно взять предосторожность, дабы враг Наш не мог ни в подкрепление себя заимствовать из дальних своих областей, ниже безбедно увести войска свои, в Финляндии ныне находящиеся; для сего как главной части, так резервной и легкой эскадре первое внимание и попечение к тому прилагаемо быть имеет, чтоб пресечь всякое водой сообщение между Финляндией и Швецией, и в случае покушения производить поиск на транспорты. Поспешите потому выходом вашим и занятием места, как прежде от Нас приказано, откуда бы вы могли иметь наблюдение на берега шведские, беспокоя их и на Ботнический залив, а по известиям о выходе шведских морских сил и на оные обратиться. Мы будем ожидать от вас известия, когда вы точно в море выйдете, пребывая вам благосклонны”249. (Семейный архив.)

III  Румпель — или правило, есть рычаг, служащий для поворачивания руля. Он вставляется в гнездо, сделанное в голове руля.

IV  Недостатки во флоте доходили до смешных мелочей; когда В. Я. Чичагов просил гр. Чернышева прислать сигнальные флаги для кораблей, то ему в этом отказали. Поэтому адмирал 10 сентября написал вице-президенту гр. Чернышеву, которого он считал вредным деятелем во флоте, довольно колкое письмо (Морской Архив): “Написав к вашему сиятельству о флагдуке (материя для флагов), не почитал я, чтоб таковое затруднение в отыскании оного, столь малого, количества встретилось, как писать изволите; ибо считал я, что Главное Адмиралтейство всегда имеет у себя надобные для флота вещи. Но при всем том тогда же объяснился, что в оном не так велика необходимость, чтоб обойтись без оного нельзя было; а потому и заботиться столько об отыскании оного не стоило, и я сожалею, что тем ваше сиятельство обеспокоил”.

V  Кница — часть пня с толстым корнем или суком; колено из дерева или железа, для скрепы между собой корабельных членов.

380

ГЛАВА XIX

Конец Шведской кампании 1789 года.

Влияние иностранной партии на кампанию 1789 года. — Борезундское сражение капитана Тревенена. — Письмо Императрицы о победах над турками. — Новая инструкция из Петербурга и ответ адмирала. — Отправление эскадры Козлянинова в Кронштадт и неожиданная тревога. — Потеря корабля “Родислав”. — Депеша барона Криденера из Копенгагена. — Оправдания капитана Тревенена перед адмиралом и жалобы графу Воронцову. — Разоблачения интриги Тревенена, и кем был составлен план кампании 1789 года. — Мнение контр-адмирала Спиридова. — Шведский парламентер. — Высочайшее повеление о разоружении флота

Кампания 1789 года приходила к концу. Командуя столь искусственно созданным флотом, при условиях совершенно ненормальных, зависевших от близости театра войны к столице, адмирал Чичагов прошел чрез такую школу, которая дала ему возможность впоследствии сперва побороть придворные партии, а затем уже неприятеля. Адмиралом Грейгом никогда бы не дерзнули руководить члены совета или приближенные Императрицы, и только потому, что он был иностранец и свободный человек; пред иностранцем русские привыкли преклонять головы и добровольно унижать себя, но теперь во главе стоял соотечественник, далеко не придворный человек, который не мог, подобно иностранцу, угрожать своим отъездом из России; поэтому каждый вельможа считал себя и опытнее и предприимчивее его, если не способнее создавать планы сражений и побеждать. С тех пор, как русские существуют, или, вернее, с воцарения Петра I, они управляются иностранцами, и пагубная привычка эта довела нацию до полнейшего самоуничижения.

Как только умер адмирал Грейг, со всех сторон послышались крики и просьбы о приобретении ему заместителя за границею, но Императрица, как иностранка, отвергла подобные предложения и выбрала главнокомандующим русского. Многие приходили в отчаяние и считали свое отечество погибшим; эти люди не понимали, каким образом могла Россия существовать, когда ее флотом не будет

381

командовать какой-нибудь Фок, Хек, Нольс и Нульс. Поэтому все ринулись спасать родину, каждый считал своею обязанностью помогать этому русскому главнокомандующему тем или другим способом; спутав, связав по рукам и ногам нового начальника, они успокоились, но было уже поздно, время пропущено и год потерянI. Одной Императрицы не могло хватить на все, и главного ее помощника, князя Потемкина не было в Петербурге. Будь последний вблизи, ничего подобного не случилось бы; на него и возлагал надежды адмирал Чичагов для будущей кампании.

Результаты стараний графа Безбородко и англоманов, ничего не понимавших в морском деле и управлявших флотом из Петербурга, были налицо. На другой день возвращения нашего к Наргену, т. е. 1 октября, около 12-ти часов пополудни, на Ревельском рейде была произведена стрельба, по неизвестной для нас причине, хотя вблизи стоял главнокомандующий со всем флотом. Вскоре затем явился к адмиралу посланный от вице-адмирала Круза с объяснением, что последний получил известие об одержанных нами победах над турками и только что служил молебен. Этот же офицер в частном разговоре сообщил, что капитан Тревенен овладел Борезундом, потерял “Северного Орла”, сжег неприятельский корабль и нанес большой вред шведам. Как ни странно казалось главнокомандующему таким образом выслушать донесение о том, что делается во флоте, но пришлось смолчать. Пока адмирал стоял у Наргена, на ревельском рейде начальствовал Круз; он самостоятельно посылал рапорты Императрице, и ему подчинялся капитан Тревенен, который, если говорить правду, держался тоже независимо и состоял в особой переписке с гр. Безбородко. Таким образом в одном Финском заливе имелось три начальника: мой отец, как старший и рассудительный, вице-адмирал Круз, как человек решительного характера, и капитан Тревенен, как имеющий репутацию, благодаря рекомендациям С. Р. Воронцова, способного моряка. Спрашивается: что было бы с русским флотом, если бы шведы не бездействовали? Один Бог спас. И так эта кампания имела уже ту выгоду, что адмирал Чичагов ознакомился с порядками, условиями и твердо решил положить конец всеобщему старанию спасти отечество за отсутствием иностранца-руководителя; он ждал только возможности свидеться с князем Потемкиным, человеком гениальным, истинным русским вельможеюII.

Письмо Императрицы о победах наших над турками было отправлено командиром Ревельского порта к адмиралу с легким судном,

382

но оно разошлось с нами в море и только явилось к Наргену через несколько дней. Содержание его было следующее:

“Всевышний благословил повсюду Оружие Наше, против врага Имени Христианского, знаменитыми успехами. Я сего дня получила от генерала-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина Таврического из главной его квартиры у Каушан известие, что 7 сентября бригадиром и войска Донского походным атаманом Орловым250 разбит на реке Салче турецкий пятитысячный корпус, при котором сам Сераскер Гассан-паша, бывший капитан-пашею, находился; 8-го Сераскер-паша при сближении войск наших, оставя свой лагерь и пушки, бежал к Измаилу. 11-го генерал Суворов и римско-императорский генерал принц Саксен-КобургскийIII с корпусами их у Фокшан разбили наголову турецкие силы, верховным везирем предводимые, взял 80 пушек, 50 знамен, весь лагерь и обоз, причем неприятель потерял убитыми до шести тысяч человек. 12-го Сераскер Гассан-паша загнан в крепость Измаил, где и заперся. 13-го в Каушанах трехбунчужный Зайналы-Гассан-паша Беллербей Анадольский и бывший в прошлом году Сераскером у Рябой Могилы взят казаками под командой полковника ПлатоваIV с подкреплением конных егерей. Сей отряд был под предводительством генерала-поручика принца Ангалт-БернбургскогоV, причем взято 3 пушки, 2 знамя и 160 пленных, убито же более семи сот человек. 14-го замок Аджибейский взят генералом-майором РибасомVI в виду всего флота неприятельского. Принося благодарение Богу помощнику нашему, поспешаю вам о том сообщить для обнародования во флоте, вам вверенном. 25 сентября. ...

5 числа, когда мы стояли у Наргена в ожидании повеления Императрицы возвратиться в Ревель, прошло мимо нас голландское судно, которое адмирал и приказал тотчас опросить. На этот раз нам посчастливилось напасть на шкипера, который шел из Карлскроны, где находился с 7 июля в плену, и потому его показания были очень интересны. В бытность свою в Карлскроне он видел возвратившийся после сражения весь шведский флот; множество больных и раненых было сведено с кораблей, и между убитыми находился капитан, которого все очень жалели и хвалили. Шведы пали духом и с тех пор не высылали более ни одного судна в море, за исключением двух-трех фрегатов и стольких же катеров для крейсирования, которые и останавливались у самых ворот этого порта. По его словам, они и не могли выйти, потому что болезни уменьшили

383

команды на 800 человек. Жители претерпевали большой недостаток в съестных припасах и жаловались на дороговизну.

Светлейший князь Григорий Алексеевич Потемкин

Светлейший князь Григорий Алексеевич Потемкин

Наконец 8 октября в 11 часов ночи прибыл к адмиралу курьер Купреянов с ожидаемым рескриптом. В нем говорилось:

...В рассуждении настоящего позднего и сурового времени трудно предполагать, чтобы флот шведский мог выйти в море, а еще меньше ожидать можно, чтоб он покусился направить плавание свое в Финский залив, почему и находим нужным повелеть вам:

Первое — корабли и прочие суда, требующие больших починок и в море держаться уже не могущие, отправить в Кронштадт.

Второе — с остальными кораблями, фрегатами и прочими судами держаться вам, сколько можно при Ревеле, дозволяя вам притом войти на рейд тамошний, когда вы за благо рассудите.

Третье — между тем назнача те корабли и другие суда, кои в Ревельском порте должны остаться на зиму, сколько их безопасно и

384

без утеснения по рассмотрению вашему поместиться может, вскоре за первоотсылаемыми в Кронштадт отправить и прочие, дабы они надежно и безбедственно туда дойти успели.

Четвертое — и как для продовольствия войск наших в Финляндии отправлено будет из Риги некоторое количество судов с хлебом, то дабы оные безопасно дошли к стороне Выборга и не достались в руки неприятелю, по примеру недавно попавшегося ему галиота с 1700 кулями муки, приказано означенным судам, дойдя против Ревеля, отнестись к вам, дабы вы могли при настоящей отсылке кораблей, фрегатов и катеров взять меры к обеспечению плавания их.

Пятое — посты Поркалаудский и Борезундский снять по лучшему вашему усмотрению один за другим, распорядясь, чтобы из сих постов суда, коим надлежит идти к Кронштадту, туда прямо и посланы были. 5 октября 1789 г.”

Здесь надо заметить, что несмотря на большое умение Императрицы во время кампании присоединять флот к общим операциям, советчики вводили Ее иногда в заблуждение относительно мелочей, в которые они хотели вмешиваться. Вместо того, чтобы предоставить адмиралу заботиться о приобретении выгоды с данными ему средствами, они желали его направлять. Если бы зависело от Главнокомандующего действовать по своему усмотрению, то уже, конечно, он не подвергал бы флот из-за простого бахвальства, так сказать, трудному, опасному, изнуряющему и бесполезному крейсерству, к которому он был принужден в самое худшее время года и в местности, неудобной для больших маневров. Затем он, конечно бы, сумел стеснять, насколько возможно, действия неприятеля, его маневрирования и торговлю, и быть всегда готовым противустать его предприятиям. Мешая адмиралу таким образом иметь в цельности главные силы, его подвергли несправедливым обвинениям членов совета, которые, совершенно не имея морских сведений, доставили, можно сказать, неприятелю легкую возможность воспользоваться преимуществами, которые адмирал мог приобрести себе; а именно, неприятель спокойно сидел в своих портах, сохраняя свои корабли и приобретая средства и силы для будущей кампании, которая, к счастью, не послужила ему к чести.

10 октября весь флот прибыл на Ревельский рейд. Для отправления в Кронштадт адмирал назначил 22 корабля, а остальным 10-ти предназначил стоянку в Ревеле. 15 числа он послал уже Императрице донесение: “... Эскадра под начальством вице-адмирала Круза

385

купно с кораблями и другими судами, требующими больших починок, по наступлении способствующего ветра отправилась в Кронштадт сего октября 12 числа. Капитан Тревенен со всеми кораблями и другими судами, легкую эскадру составляющими, оставя по предписанию моему занимаемый им Борезундский пост и имея дозволение, в случае, ежели у него на эскадре не достает провиантов и воды столько, чтоб безбедно дойти мог до Кронштадта, прийти к Ревелю для запасения себя тем; вчерашний день, входя между островов Наргена и Вульфа с кораблями, на котором он находится, и другим, “Александром Невским”, да фрегатом “Гавриилом”, коснулся к мели, для снятия с которой и для подания всякой помощи посланы от меня фрегаты и другие суда.

Поркалаудский пост, в рассуждении наступившего сурового времени и дабы не упустить ветров, несколько способствовавших к выходу оттуда кораблей, вслед за Борезундским снят и уже под начальством капитана первого ранга Глебова отправлен в Кронштадт.

За сим остальная часть флота Вашего Императорского Величества, следующая к отправлению в Кронштадт, готова и будет в силу высочайшего Вашего Величества указа, данного мне в 5 день сего октября, отправлена так, что надежно и безбедственно туда дойти успела. Для остановления идущих судов из Риги, дабы при настоящей отсылке в Кронштадт кораблей и других судов безопасно отправить вместе, куда следует, отряжены от меня крейсировать пред Наргеном несколько военных судов.

P. S. При подписании моего Вашему Императорскому Величеству донесения, сейчас получил я от капитана Тревенена рапорт, коим донес, что из числа ставших вчерашний день на четырехфутовую по восточную сторону Наргена мель, корабль “Александр Невский”, фрегат “Гавриил” и один катер из легкой же эскадры, с пособием прибывших на помощь судов, успели снять, но как ветр ныне от запада довольно крепок, то причиняется немалое затруднение оттащить кормы их от той мели, корабль же “Родислав”, вверенный ему, крепостью ветра, ударяя об мель, проломило, отчего наполнился водой, и к снятию с мели надежда сомнительна.”

Таким образом, единственный из капитанов, потерявший свой корабль в эту кампанию, оказался Тревенен, на которого так надеялись в Петербурге. Адмирал Чичагов с громадным флотом лавировал столько времени близ Наргена и Вульфа, но не было ни одного несчастного случая; оценить это могли только те, кто знал морское искусство и плавал в Балтийском море. Если адмиралу удалось

386

выучить русских капитанов всем сноровкам, необходимым для маневрирования в Финском заливе, и он сохранил флот в целости, то вполне зависело от капитана Тревенена позаимствовать опыт у главнокомандующего, но самонадеянный иностранец, избалованный похвалами лиц, приближенных к Императрице, считал всех неучами в сравнении с собой и за то был наказан Провидением. Это несчастье подало ему повод жаловаться не только на судьбу, но и на адмирала Чичагова, а потому мы принуждены будем своевременно несколько подробнее разобрать его поступки и в опровержение обвинений — представить факты, подтвержденные документами.

16 числа мой отец имел счастье получить еще письменное извещение Императрицы об одержанных нашими войсками победах:

“Василий Яковлевич! Вчера с присланным от Российско-Императорского посла князя ГолицынаVII из Вены курьером, получено известие, что по овладении армией Его Величества Императора Римского, предводимой генералом-фельдмаршалом бароном ЛаудономVIII, в 21 сентября двумя главными предместиями города и крепости Белграда, сей город, утесняемый действием артиллерии осаждающей, 27 сентября сдался на капитуляцию и, вследствие того, войсками Римско-Императорскими королевскими занят.

Вслед затем сего утра получила я от генерала-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического уведомление, что город и крепость Белгород на устье реки Днестра 30 сентября сдался Нам на капитуляцию, причем получено в добычу пушек пятьдесят одна, знамен тридцать два и множество всяких запасов, о чем вас уведомляя, пребываю вам благосклонная Екатерина. 14 октября.”

В ответ адмирал Чичагов написал Императрице:

“Высочайшие Вашего Императорского Величества указы, данные мне в 8 день сего октября, получены мной. Во исполнение оных вице-адмирал Мусин-Пушкин и контр-адмирал Ханыков оставлены при ревельской эскадре, находящийся же при мне на месте положенного по регламенту советника контр-адмирал Одинцов будет отослан в Адмиралтейскую коллегию для употребления по ее усмотрению. Вице-адмиралы Круз и Козлянинов и контр-адмирал Повалишин отправлены в Кронштадт с эскадрами, как о том пред сим донесено от меня Вашему Императорскому Величеству.

С оставляемой же эскадрой для зимования в Ревеле нахожусь в готовности на всякий нужный случай, стоя на рейде и не оставляя всех мимоидущих купеческих судов без опрашивания о шведском

387

флоте или части оного в море, чрез отряженных от флота Вашего Величества крейсеров, назначенных для удержания и приводу ко мне галиотов, идущих из Риги с хлебом, но ничего такого, что бы могло достоверным почесться о выходе всего неприятельского флота в море, как показал шкипер пришедшего в Кронштадт датского судна, я не слыхал, а шкиперы пришедших 18 и 19 чисел сего октября на здешнюю рейду любских судов объявили, что они 12 числа октября, проходя между Эландом и Борнгольмом, никаких шведских судов не видали; токмо что приезжавшие у Готланда по южную сторону в двух немецких милях от Гауборха на шлюбке с катера шведского с офицером для осмотра на судно матросы говорили матросам же того судна, якобы ищут они с катером своего флота; возвратившийся же ко флоту Вашего Величества сего 18 числа военный наш катер рапортовал мне, что он, ища флота, удалялся от Дагерорта к западу до двадцати немецких миль, но никаких судов там не видал.

Сейчас прибыло на здешний рейд аглинское судно, которого шкипер Джон Каппе по опросу объявил, что он 16 числа сего октября между островов Готланда и Эланда видел шведский катер, ночью же того числа видел до девяти и более огней и ракеты по южную сторону Готланда. Почему и принята с моей стороны возможная осторожность, дабы заранее узнать об ожидаемом неприятельского флота приближении в здешние Финского залива воды, и число крейсеров умножил я с надлежащими на все возможные случаи наставлениями.

Хотя сия легкая эскадра под начальством капитана Тревенена и не пошла еще в Кронштадт, но как оба корабля, составляющие оную, и прежде были не очень благонадежны к морю, а особливо для осеннего времени, а после еще были на мели и имеют немалую течь, так как и фрегаты, принадлежащие к той эскадре, то почитаю за лучшее послать всю оную в Кронштадт, не упуская времени, дабы безбедственно туда дойти могла.”

18 октября адмирал отправил в Кронштадт эскадру вице-адмирала Козлянинова, так как он опасался долее удерживать ее в Ревеле, вследствие ухудшавшейся с каждым днем погоды. Об отряде капитана Тревенена он писал Императрице 19 октября.

“Ставшие на мель у Наргена корабль и фрегат, да один катер, о коих донесено от меня Вашему Императорскому Величеству, быв стащены с мели, отошли на безопасное место, но остаются с прочими, посланными от флота для подания помощи стоящему все еще

388

на мели кораблю капитана Тревенена, с которого для облегчения начали ныне снимать артиллерию и все прочие тягости, хотя, впрочем, судя по тому, что оный весь наполнился водой, и весьма сомнительна надежда к спасению его, как сие пишет ко мне и сам командующий оным капитан Тревенен.”

Не успели мы успокоиться и начать приходить в себя, как неожиданно 20 числа были присланы рескрипт и письмо Императрицы, доказывавшие, как легко производили тревогу, между лицами окружающими Государыню, рассказы любого шкипера или судовщика. Источником ложных слухов был всегда вице-адмирал ПущинIX, командир Кронштадтского порта, переписывавшийся очень усердно с графом Чернышевым; он опрашивал там каждого барочника, приходящего в порт, и все без разбору доносил вице-президенту Коллегии.

Прочтя рескрипт, нельзя было никак ожидать, что письмо тревожного содержания. Представляем читателю эти документы в той же очереди.

“Апробуя распоряжения ваши об отсылке по окончании нынешней кампании из флота, вами предводимого, кораблей и фрегатов в Кронштадт, а других об оставлении в Ревеле, соизволяем, чтоб и в рассуждении флагманов сделали вы такое распределение, дабы за отправлением из них вице-адмиралов Круза и Козлянинова и контр-адмирала ПовалишинаX в Кронштадте, при Ревельской эскадре осталися вице-адмирал Мусин-ПушкинXI и контр-адмирал ХаныковXII; находящегося же при вас на месте положенного по Регламенту советника контр-адмирала Одинцова препроводить в Адмиралтейскую Коллегию для употребления по ее усмотрению при здешних командах”.

“Василий Яковлевич. В приложении у сего найдете известия о шведском флоте. Хотя по поздному времени и по наставшим уже непогодам нельзя предполагать, чтоб король шведский отважился флот свой подвергнуть гибели, простирая его плавание и действия в толь суровую пору даже до Финского залива, и скорее ожидать надобно, что он, учиня токмо оказательство, в Карлскрону оный возвратит; тем не меньше, однако ж, нужно, чтоб вы были в осторожности, и именно удержав, буде еще не отправлены, назначенные к Кронштадту под командой вице-адмирала Козлянинова корабли и фрегаты, на несколько дней, покуда получено будет известие достоверное о неприятельском флоте, а притом, доколе возможно, осталися сами, с назначенными на зиму в Ревеле кораблями

389

на тамошней рейде. Есть ли же эскадра под начальством вице-адмирала Козлянинова уже пошла в путь свой, то здесь прикажем с разоружением ее удержаться до получения верных уведомлений.”

Приложение: ПОДЛИННОЕ ПИСЬМО ПЕТРА ПУЩИНА К
ГРАФУ ЧЕРНЫШЕВУ ОТ 17 ОКТЯБРЯ ЗА № 5507

“Сейчас прибыл в Кронштадт датской галиот, имянуемый “ди едульт”, шкипер на нем Юрьген Андерсон, который объявил, что шел он из Фленбурга и видел 10 числа между Эланда и Борнгольма шведских кораблей до 30-ти, при ветре зюйдовом лавирующие...”.

Дальнейшие подробности о положении корабля “Родислав” адмирал сообщил Императрице 24 октября:

“Не упуская способствовавшего ветра к безбедственному достижению в Кронштадт кораблей и других судов, составлявших легкую эскадру, сего 22 числа отправил я оные туда под начальством старшего по капитане Тревенене флота капитана Жохова. Сам же капитан Тревенен оставался, прилагая возможные меры к снятию с мели вверенного ему корабля “Родислава” употребив к тому посланные от флота фрегаты и прочие суда. По снятии артиллерии и других тягостей, намерение было сделать последний опыт к спасению корабля, отливанием воды многими вдруг помпами. Но наставший крепкий с порывом ветр лишил способов произвесть в действо сие намерение, и капитан Тревенен, возвратясь сего дня со всеми посланными к нему от флота и порта судами, поданным ко мне рапортом донес, что 23 числа сильным ветром помянутый корабль, будучи крепко бит об мель, чрез четыре часа разломан весь, и члены унесены в море. Люди все спасены.”

25 октября снова тревога! “Шведы думают провезти транспорты, под прикрытием флота”, — писал гр. Безбородко, но это было всегда возможно в такое время года. На этот раз известие пришло от барона Криденера из Копенгагена.

“В приложенной при сем копии письма министра барона Криденера, — говорилось в рескрипте Императрицы, — из Копенгагена по нарочной эстафете полученного, усмотрите, что эскадра шведская следует в конвое множества транспортных судов, по видимому, для снабжения Финляндии, и, конечно, далее Свеаборга не пойдет. По сим обстоятельствам нужно вам, во-первых, принять меры осторожности, удерживаясь входить в гавань, покуда можно будет достоверно узнать прямую цель сего конвоя. Второе, от благорассмотрения вашего и соображения удобности времени и количества сил, у вас оставшихся, зависеть будет, нельзя ли произвесть на сии

390

транспорты поиск, в чем Мы на ваше распоряжение полагаемся. Впрочем, что касается до осторожности, то и здесь приказано из прибывших к Кронштадту эскадр под командой вице-адмиралов Круза и Козлянинова вводить в гавань и разоружать не спеша, но начиная с тех кораблей, кои в море держаться не могут. 22 октября.”

Приложение:

ДЕПЕША БАРОНА КРИДЕНЕРА ИЗ КОПЕНГАГЕНА ОТ 7/18 ОКТЯБРЯ.

“Посланник шведский получил эстафет за 2 часа перед сим, с известием, что шведский флот 14 числа вышел из Карлскроны, имея с собой много транспортных судов с провизиями; известие сие также сообщено в тайне и г. Эллиоту. Ваше сиятельство можете представить, что я не мог об оном узнать иначе, как стороной, но средство, чрез которое я известие сие получил, заслуживает всякую доверенность, и потому и почел долгом моим не умедлить сообщить о сем вашему сиятельству. Нет сомнения, что не весь оный флот, но часть или просто отряд оного вышел. Последние известия из Борнгольма по 14 число сего месяца ничего о сем случае не упоминают, но посторонним образом говорят, что 13 числа прибыл в Карлскрону курьер с повелением немедленно выйти флоту в море. Я принял меры также уведомить морем г. адмирала Чичагова на случай события сего; но как сие уведомление и путь флота зависят от ветров, то и почел за нужное не упустить, как наискорее, с эстафетой послать уведомить о сем вашему сиятельству как о таком известии, которое кажется мне важным по последствиям, могущим из того выйти.”

Не могло быть сомнения, что на другой же день ухода наших отрядов из Гангута и Поркалауда шведы поспешат на легких судах доставить провиант в Свеаборг, но о выступлении флота из Карлскроны, который бы не мог скрыться, ничего не доносилось нашими крейсерами. Между тем, в тот же день пришло в Ревель купеческое судно из Копенгагена, шкипер показал, что заходил в Борнгольм и слышал там от русских матросов разбитого катера “Дельфин”, будто 14 числа к этому острову подходило 26 шведских судов. Как не казались адмиралу невероятным подобные действия неприятеля в середине октября месяца, но он тотчас послал к Наргену еще несколько кораблей для усиления крейсирующего отряда и составил особую эскадру под командой капитана Тета, которому и предписал осмотреть Финский залив, начиная от Свеаборга до Гангута, и осведомляться от мимо идущих судов о том, не видели ли они транспорты. 27 октября возвратился из крейсерства фрегат, посланный

391

пред тем, и командир его донес, что во все свое девятидневное плавание он не встречал шведских судов, а купеческие корабли показывали еще, что вовсе не видели их в море. Вечером на рейд прибыло английское купеческое судно, и судовщик Айланд объявил, что лавируя между Борнгольмом и Карлскроной 18 октября, он весьма близко подходил к порту и видел в нем весь шведский флот, который почти уже разоружился и стоит в гавани. Тогда адмирал отменил посылку отряда капитана Тета в море.

Капитан Тревенен, потерявший доверие Императрицы вследствие гибели “Родислава”XIII, но вполне сохранивший расположение адмирала Чичагова, который лишь встретил его сухо и счел долгом сделать ему замечания; вообразил себе, что мой отец его преследует и подал рапорт с объяснениями.

По словам Тревенена, он шел от Борнгольма к Ревелю при тихом попутном ветре, но затем погода стала портиться, ветер крепчать, и, желая в виду наступающей ночи, ожидаемого шторма и незавидного состояния его кораблей, сократить путь, он избрал проход между Наргеном и Вульфом, которым он хотя и никогда не ходил, но штурман уверил, что пройти вполне возможно.

“Для того, — писал он, — лежали мы прямо на остров Нарген и хотели держаться между Наргеном и новой мелею. На последней мы видели только один флаг, таким образом считали себя в середине. Оттуда мы хотели иметь курс на остров Вульф и идти до тех пор, покуда будет видна вульфовская белая веха.”

Они шли около шести узлов в час и спутали вехи. “Надобно справедливо сказать, — говорит далее Тревенен в своей записке, — что поутру в тот день был густой туман, и в рассуждении мрачности вид берегов нас обманул; острова Вульф и Нарген показались в равном расстоянии. Также находившийся на вахте лейтенант Густав Шелтинг251, который неоднократно проходил между Наргеном и Вульфом, считал Наргенскую веху за Вульфскую и, как я часто примечал, что карта неверна, а штурман очень исправен в своей должности, следственно я более полагался на него, нежели на карту”.

Перед “Родиславом” шел фрегат “Патрик”. Когда последний был уже в проходе, то штурман Тревенена, считая, что тот находится между наргенской белой вехой и красной, хотел идти за фрегатом в большой пролив, но вдруг белая веха, казавшаяся еще далеко, сделалась заметной вблизи. Бросили лот, и глубина оказалась 25-ти саженной; наконец сознав ошибку, они хотели отворотить корабль, но было поздно, мель уже виднелась впереди. Врезавшись в нее,

392

капитан Тревенен дал знать о своем несчастье пушечными выстрелами, но остальная эскадра шла сзади и целиком стала также на мель, недалеко от своего командира.

“Я нахожусь принужденным повторить вашему высокопревосходительству, — писал Тревенен, — что настоящая причина сего бедствия — это неверность карт, как я много примечал, во-вторых, что никогда два из наших компасов вместе не сходствуют, и бывает между ними большая разность.”252

В те времена командиры и должны были обладать большими способностями, чем теперь, когда наука дошла до совершенства.

Одновременно Тревенен писал жалобу на адмирала Чичагова своему покровителю графу С. Р. Воронцову, и впоследствии мне удалось снять копию с этого письма, которое теперь весьма кстати будет привести здесь, для характеристики г-на Тревенена и того времени, когда пришлось моему отцу командовать всем русским флотом.

“Так как ваше сиятельство, — писал капитан Тревенен, — были всегда ко мне добры и желали даже, чтобы я адресовался к Вам, когда очутюсь в затруднительных или неприятных обстоятельствах, то теперь пользуюсь этим позволением, в то время как, мне кажется, судьба подшутила надо мной, дабы представить вашему сиятельству истину этого дела, и тогда, согласно моему желанию, быть судимым беспристрастно. Не знаю, прав ли я или нет, предполагая, что мной теперь пренебрегают; но во всяком случае, потеря моего судна, которая мне могла бы повредить вообще у всех, заставляет меня говорить за себя, и несмотря на то, я рассчитываю на снисхождение вашего сиятельства.

По возвращении из нашего крейсерства перед Карлскроной, мы уже провели 7 дней, стоя на якоре, между островами Нарген и Вольф, ничего не делая, хотя нуждались в воде, когда 16 августа адмирал Чичагов мне приказал от имени Ее Величества принять командование над значительной эскадрой, с подробнейшими инструкциями, для исполнения половины которых не оставалось и половины потребного времени, так как август месяц шел к концу, и именно в самое худшее время года я должен был начать свои действия в шхерах.”

Читатель, вероятно, помнит, что адмирал не имел права без указа Императрицы войти в Ревельский порт и посылал за водой транспорты. Что касается инструкций, то они не могут быть приписаны адмиралу, сообщившему лишь капитану Тревенену Высочайшие повеления.

393

“Наконец мы вошли в Ревельский порт, и я занялся скорейшим приготовлением моей эскадры, но вскоре получились известия, что Поркалаудский пост был атакован, и адмирал не нашел другого корабля, кроме моего, чтобы послать на помощь, несмотря на то, что у меня было дела вдоволь. Мои друзья возмущались при этой мысли, говоря мне, что я должен остаться при моей эскадре, чтобы все заготовить, что необходимо для того важного предприятия, которым я начал заниматься, но решившись всегда безропотно делать все зависящее от меня для службы и чтобы удовлетворить моих начальников, в два дня я был готов и отправился.”

Мы видим, насколько факты в этом письме преднамеренно извращены. Для поддержки Поркалауда были отправлены крейсеры ранее Тревенена, и если адмирал командировал его туда, взяв на себя приготовление к отплытию его отряда, то, во-первых, чтобы исполнить желание и приказание Императрицы, которую уверили, что он будет полезен, когда ему предоставят самостоятельно действовать, а во-вторых, дабы он скорее ознакомился с местностью и принял начальство над всею эскадрой. Из указа Императрицы следовало, что Тревенену поручалось руководить действиями как у Гангута, так и у Поркалауда, а гр. Безбородко в письмах постоянно торопил моего отца с скорейшим отправлением его к месту назначения. Подобные обвинения доказывают, что они изобретались лишь потому, что желание Тревенена было себя оправдать и замаскировать собственную вину.

“Прибыв в Поркалауд, я тотчас увидел появляющуюся шведскую эскадру, более сильную моей, которая, наверное, имела целью атаковать наши два корабля, находившиеся там до моего прихода, и затем пройти шхерами в Гельсингфорс. Пока я делал распоряжения для встречи, они, видя их, и что пост был подкреплен моим кораблем и одним фрегатом, удовольствовались тем, что некоторое время лавировали на виду нас, а затем удалились на запад, не смея нас атаковать. Неоспоримо то, что моя эскадра выступила из Ревеля и спасла эти два корабля, и я беру их на свой счет. Это никому неизвестно, и вот несчастье служить под начальством человека, желающего мне зла, и который должен был не говорить об этом, чтобы скрыть собственные глупости.”

Читатель помнит, во-первых, что Поркалаудский пост был до того дважды атакован, и он защищался батареей и гораздо большим числом судов; крейсеры находились вблизи, и капитан Глебов ручался, что неприятелю не может удаться выбить его оттуда. Во время прежних

394

нападений шведы атаковали одновременно с нескольких сторон и все-таки потерпели поражение. Тревенен не задается вопросом, могли ли бы неприятельские фрегаты разбить отряд Глебова, и прямо выставляет себе в хвалу, что они испугались его появления. Ничего подобного он не писал адмиралу в донесении, которое мы читали в подлиннике; лишь страх, ужас и боязнь выйти из шхер выказал Тревенен в своем рапорте. Браня адмирала за данное ему приказание отправиться к Поркалауду, он восхваляет свое появление и приписывает себе спасение двух кораблей, считая их какими-то призами. В конечной фразе чувствуется даже претензия на награду. Конечно, ему было невыгодно рассказать гр. Воронцову, что целый отряд вице-адмирала Козлянинова был в то время вблизи Поркалауда.

“Когда ко мне присоединились все мои корабли, то я получил приказание адмирала атаковать Борезунд, что противоречило моим первым инструкциям. Я только упоминаю об этом, так как мне говорят, что теперь он удивляется нашему движению и делает вид, что не ведает своих приказаний. Благодаря Богу, я их имею написанными, так же, как мои просьбы, чтобы он меня оставил исполнить мои первые инструкции, которые казались мне тогда более важными.”

Напоминаем, что Тревенен вышел из Ревеля 21 августа, а 23-го адмирал получил рескрипт Императрицы, в котором говорилось: “предпишите капитану Тревенену произвесть поиск на неприятеля, в Борезунде держащегося...”. Главное назначение легкой эскадры состояло в том, чтобы истребить шведские суда, плавающие в Финском заливе, а не овладеть только одним Гангутом; этого видно не понял начальник ее, Тревенен, как слишком молодой, неопытный и не привыкший к самостоятельным действиям капитан корабля. В Англии он даже не командовал судном, а у нас считали его способным быть главнокомандующим.

“В Борезунде нас ожидало много затруднений; достаточно, чтобы испугаться, но не взирая на них, мой успех был полон, за исключением потери “Северного Орла”, что составляло иное дело, не исходящее от меня. Мои офицеры меня усиленно поздравляли. Тем временем наш курьер вернулся и привез благодарность Ее Величества; но награды остались лишь обещанными и могли еще зависеть от случайностей войны, от ветров и воли. Плохое поощрение, которое вселяло моим офицерам мысль, что что бы они не делали, несчастье их быть под командой начальника, не имеющего достаточно

395

влияния, чтобы добыть им ту честь и те преимущества, составляющие самолюбие похвальное, которые они напрасно заслужили, но которые сыпятся на других, увеличивших собой лишь свиту высокопоставленного лица и состоявших на более блестящей, но только менее кровопролитной службе.

Я познал тогда свою ошибку. Если бы я пожертвовал несколькими маленькими судами, которые бы вызвали весь огонь неприятеля на себя, если бы я двинул мои войска, не прикрыв их военным кораблем; если бы я не составил план атаки таким образом, чтобы вся моя сила действовала вместе, озадачила и поставила неприятеля в затруднительное положение, угрожала с различных сторон и, в случае решения защищать свои батареи, могла захватить неприятеля, то я мог надеяться, что несколько сотен моих людей будут убиты, и моя слава была бы больше. Но я так мало знал жизнь, что я свой долг предпочел интересу и думал более об общественной пользе, чем о своей. Я не желаю, чтобы мне верили на слово, пусть дело будет рассмотрено, положение и сила неприятеля и план моей атаки, и если тогда придут к убеждению, что оно было пустяшное, то хотел бы только в отплату, чтобы предприняли вновь эти пустяки, и я буду доволен без вознаграждения.

Видя, что мной пренебрегают, я подозреваю, что писал так же скверно, как действовал, и в обоих случаях должен быть метить на больший эффект.

Между тем вполне достоверно, что я командовал значительной эскадрой, был употреблен в трудноисполнимом деле, и что я его совершил, с каждой стороны было около 4 или 5000 человек; я взял две батареи, уничтожил одну галеру и одну канонерскую шлюпку, разбил неприятельскую флотилию, хотя она имела все преимущество в расположении. Все это признает сам неприятель, и что остаток флотилии их был в плохом состоянии. Еще, благодаря этому делу, я овладел постом, который прекращал совершенно торговлю Финляндии, и я его занимал в продолжении 5 недель, несмотря на то, что неприятель имел гораздо более нас сухопутного войска, с которым делал различные усилия, чтобы нас выгнать. Если бы я имел суда, подходящие к этой местности, думаю, что воспользовавшись первым моментом, я мог бы уничтожить все неприятельские галеры; но, не имея гребных судов (?) лоцманов (?) и лиц, знакомых с местностью, их надо было хватать ранее, чем иметь возможность преследовать парусными судами. Вот уже один потерянный день. Затем недоставало попутных ветров, и неприятель имел время укрепиться

396

таким образом, что было сумасшествием его атаковать. Что я не имел лоцманов, не имел галер, это не моя вина: с тем, что у меня было, я сделал все возможное. Фальшивыми атаками и беспрерывными движениями я держал флот в тревоге и я привлек на эту сторону значительное число войск и дельных офицеров. Будь этот пост захвачен в начале весны, то имело бы пагубные последствия для неприятельской армии.”

В этих строках заключается главным образом обида капитана Тревенена на неполучение награды. Но был ли в этом виноват адмирал Чичагов, на которого он так недостойно клеветал? Со дня прибытия в Ревель вице-адмирала Круза и отправления эскадры адмирала к острову Даго Тревенен номинально поступил под начальство первого. Донесения свои он посылал Крузу, и о Борезундском сражении сообщил Императрице не адмирал Чичагов, который, вернувшись к Наргену, узнал о произошедшем частным образом из рассказа офицера, значительно позже самой битвы. Даже курьер, привезший всем, участвовавшим в сражении, благодарность Императрицы, опередил своим прибытием в Ревель эскадру моего отца. Раз не он был ближайшим начальником Тревенена, не он писал донесение Императрице, а вице-адмирал Круз, кроме того капитан Тревенен, назначенный на эту должность Императрицей, или, вернее, Безбородкой, считался отчасти самостоятельным, то главнокомандующий и не имел возможности делать представление к наградам с своей стороны. Во время шведской кампании не было примера, чтобы адмирал Чичагов обошел кого-нибудь наградой и не выхлопотал ее отличившемуся офицеру. Затем Тревенен не мог жаловаться на неимение лоцмана, так как пленный швед-штурман, оставленный при флоте в виду его знания проходов в Поркалаудских и других шхерах, был дан ему, и вообще эскадру снабдили всеми имевшимися в распоряжении адмирала средствами, могущими облегчить ее действия. Если русские капитаны могли ходить в шхерах и не терять там своих кораблей, то в чем же заключались большие познания Тревенена в морском искусстве, которыми он так хвалился?! Неужели в Англии оправдывают капитанов, подвергающих гибели суда, если они имеют отговорки подобного рода, как г-н Тревенен; неверная карта и плохой лоцман не могут уменьшить вины капитана. И этот господин должен был заменить адмирала Грейга! Невольно вспомнишь последнего, когда он после Гогландского сражения не хотел надеть полученную награду, Андреевскую ленту, только потому, что вследствие потери корабля считал милость Императрицы

397

незаслуженной. Грейг не оправдывал себя, не отговаривался неспособностью своих подчиненных. Вот вам и разница между ними; между тем никто не отказывал Тревенену в справедливости и вознагражденииXIV.

... Еще известно вашему сиятельству, что я сообщил свои мысли об общих действиях этой кампании. Ее Императорское Величество их милостиво одобрила, и еще одногодний опыт не мог ничего к тому прибавить. Основания все те же, и этот план не столько же подходит к действиям наступающего года, как прошедшего. Появление шведского флота перед Поркалаудом доказывает, что надо блокировать их флот в Карлскроне. Кажется (?) тотчас, как мы ушли оттуда, они также вышли, и, рассчитывая на наше ослепление, осмелились приблизиться к нашему флоту на расстояние нескольких миль.

Смелый и превосходный удар не удался, и почти, можно сказать, вследствие несчастья. Что не послали военных кораблей в крейсерство перед шведскими портами за Копенгаген, независимо от меня, и нет ни одного пункта в этом плане (кампании), против которого можно найти что-нибудь сказать. Ее Императорское Величество одобрила его в то время; затем она похвалила мои действия в Борезунде, и я смею уверить ваше сиятельство, что после этого я ожидал быть награжденным. ...

Этот план Тревенена еще более доказывает, что он был не настолько смел в замыслах, насколько нескромен в действиях. Отсутствие опытности, познаний в плавании по Балтийскому морю и сведения о состоянии русского флота не остановили его решимости составить план кампании и смелости подать таковой на воззрение Императрицы. Не будем здесь повторять всех опровержений, высказанных нами в предыдущих главах, так как теперь читатель видит, что советчики Императрицы руководились планом капитана Тревенена, и все предписания, данные адмиралу Чичагову, одного содержания с мыслями этого молодого иностранца. Столь печальный факт, подтвержденный подлинными документами, еще более дополнит картину современного направления, поставившего судьбу столицы и зарождающегося флота в зависимости от субалтерн-офицера иностранного государства. Он не был даже настолько серьезен, чтобы не извращать истину и не писать о появлении у Борезунда шведского флота, будто бы вышедшего из Карлскроны, когда против него действовали катеры и гребные суда, находившиеся в Свеаборге и шхерах все лето. Борезундское сражение он выдал за

398

битву, которую он приравнивает в своем воображении к Гангутской. Мы, разумеется, не остановились бы на капитане Тревенене и не посвятили ему столько страниц, если бы нам не удалось раскрыть столь возмутительную истину, что он был тайным руководителем советчиков Императрицы, и благодаря ему адмирал Чичагов не имел возможности служить отечеству в кампанию 1789 года с пользой и применить свои таланты и опытность, приобретенные столь многолетними трудами, к делу.

Далее капитан Тревенен еще на шести страницах жалуется на свою судьбу, на несовершенство русского флота, скудную обстановку, недостаточное жалование, потерю здоровья, на приносимые им жертвы, недоброжелательство адмирала Чичагова и настоятельно просит графа Воронцова выхлопотать ему награду.

Это письмо, без сомнения, было принято графом как за личное оскорбление, нанесенное ему моим отцом, будто бы преследующим иностранцев, состоящих под его покровительством и много наделало неприятностей адмиралу, которого хотела затем эта партия непременно отстранить от командования флотом.

Не лишним будет привести здесь мнение контр-адмирала Спиридова, сторонника капитана Тревенена. Спиридов писал гр. И. Г. Чернышеву:

“Хотя бы г. Тревенен не имел несчастья потерять корабль, то в то время я всегда отдал бы должную справедливость его достоинствам, что же до теперешнего случая принадлежит, то он должен быть нами оправдан, и я первый, когда бы имел малейший голос, то донес бы, что тем фарватером, где он имел несчастье стать на мель, прошедшего года наш флот проходил, следовательно, и идти можно было, и впереди идущий у него фрегат прошел благополучно. Ошибка штурмана в нераспознании, какая веха, и притом его упрямство, и что уверил г. Тревенена, что идут безопасно, причиной всего бедствия; и хотя по строгости законов начальствующий за все отвечает, но кто есть таков морской искусный офицер, который бы мог быть уверен, что в подобном случае корабля своего никогда не потеряет? Г. Тревенен вчера уехал в Петербург и, конечно, не пожалуется, чтобы от его несчастья переменили о нем доброе мнение. Вы изволите знать, что я говорю чистосердечно.”

24 октября пришло известие, что один из кораблей вице-адмирала Козлянинова на пути в Кронштадт сел на мель. Адмирал тотчас послал ему на помощь несколько транспортов с легким военным

399

судном, и вскоре его сдвинули с мели; но из этого следует, что при малейшем движении всегда делались ошибки.

1 ноября крейсеры, остановившиеся около острова Наргена, получили приказание сделать объезд Финского залива и вечером вернуться на их стоянку.

2 числа явилось к нам парламентером маленькое шведское судно, которое и было остановлено русскими крейсерами близ Наргена. Оно доставило семь крестьян, взятых из имения г. Штакельберга. Командир парламентерского судна был шведский капитан, украшенный двумя крестами. Он просил позволения лично передать этих пленных Ревельскому губернатору. Адмирал подозревал, что они хотели проникнуть в порт, чтобы рассмотреть, в каком он состоянии и сколько судов он вмещает, потому приказал задержать этого офицера впереди стоящими крейсерами и переслать письмо и пленных губернатору. Это предположение вполне оправдалось впоследствии, когда мы проведали план неприятеля, состоявший в том, чтобы явиться атаковать в отдельности наши эскадры, при открытии будущей кампании. Из этого следует, до какой степени ему было важно знать, из чего состояла Ревельская эскадра, и каковы были укрепления порта. Как только получили ответ губернатора, его вручили приехавшему офицеру с пожеланием счастливого пути и, чтобы он не мог долее оставаться в этих местах, дабы производить наблюдения, делать промеры или что-либо другое, послали его сопровождать крейсером, пока не достигнет совершенно открытого моря.

Тем временем Императрица рескриптом от 3 ноября повелела разоружиться.

“По содержанию известий, у вас имеющихся о шведском флоте, и по настоящему позднему времени, повелеваем корабли, фрегаты и прочие суда, назначенные на зимнее пребывание в порте Ревельском, ввесть в оный и разоружить. Уверены Мы впрочем, что относительно нужной осторожности от неприятеля, призрения больных, сбережения вообще людей и выгод их, также нужных исправлений и благовременных приуготовлений к будущей кампании, ничто с вашей стороны упущено не будет.”

Адмирал тотчас по получении этого рескрипта (6 ноября) принял необходимые меры к исполнению повеления и 15-го все корабли и другие суда находились уже в порте. Можно судить о беспокойствах начальника, осторожных мерах, которые приходилось употреблять, чтобы держаться в столь стесненном море с таким числом судов и в суровом климате.

400

В заключение адмирал получил 18 ноября перед отъездом из Ревеля следующее письмо Императрицы от 15 числа:

“Вчера в 10-м часу пополудни получила Я от генерала-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического известие, что по начатии действий от армии, им предводимой, против города и крепости Бендер, командующий там Сераскер и два еще трехбунчужные Паши 3 ноября пополуночи, в первом часу, прислали к генералу-фельдмаршалу, отдаяся в его волю; вследствие чего 4 ноября наши войска введены в помянутые города и крепость, снабденные изобильно орудиями, снарядами и магазейнами. Сие знаменитое происшествие соизволяю, чтоб во флоте, вам вверенном, было празднуемо принесением благодарения Всевышнему, благословящему толь великими успехами оружие Наше против врага имени Христианского.”

***

ПРИМЕЧАНИЯ.

I  Гр. Безбородко писал С. Р. Воронцову (Архив Князя Воронцова кн. 13, стр. 173): “о войне шведской и говорить скучно. Из всех морских Круз еще решительнее и храбрее, хотя ленив до крайности, спесив и заносчив. С Тревененом и прочими англичанами он дружен; но что касается до Чичагова, то он ненавидит чужестранцев”.

II  Вот в каких выражениях описывал гр. Безбородко С. Р. Воронцову результаты войны 1789 года (Архив Князя Воронцова кн. 13 стр. 168) “...Сего летняя против шведов кампания, несмотря на победу, галерным флотом одержанную, не принесла никакой пользы по крайней неспособности графа Пушкина, человека нерешимого, непроворного и водимого всяким, кто хочет, а особливо, кто умеет говорить, ничего не делая. Правда, что решено его сменить, и с ним несколько генералов малоспособных; но кем и заменять? Особливо я боюся, чтоб вопреки кандидатам к тому предложенных (графа Салтыкова, который также не Евгений и не Виллар, и барона Меллера), не предпочтен был храбрый ваш бывший за Дунаем предводитель, кн. Юрий Долгоруков. На флоте много есть хороших капитанов, но ни одного флагмана. Чичагов думает, что поступать по регламенту довольно. От кампании до кампании Круз был бы лучше, но для отряда, а не целого флота; ибо горяч слишком, тяжел и непроворен. Выписывают теперь или, лучше сказать, берут по собственной просьбе Бугенвиля253, чтоб служить под начальством Чичагова,

401

но и тут, кажется, небольшое приобретение. Круз будет командовать резервной эскадрой, и я в нем то похвальное нахожу, что он любит Тревенена и других хороших офицеров вместо того, что адмирал (Чичагов) всех иностранцев рад с рук сжить.”

III  Кобург, принц Фридрих (27 декабря 1737—26 февраля 1815 гг.). В 1756 г. поступил в австрийскую службу, выказал военные дарования в Семилетнюю войну. Командуя союзным корпусом в 1788 г. во время турецкой войны, взял крепость Хотин. В 1789 г. разбил Сераскира при Фокшанах и визиря при Мартинешти. За последнее дело награжден чином фельдмаршала. В 1793 г. разбил французов при Люттихе и Нервиндене, освободил Нидерланды и овладел крепостями Конде, Валенсиен и Ле Кенуа.

IV  Платов, граф Матвей Иванович (6 августа 1751—3 января 1818 гг.) за сражение при Каушанах был произведен в бригадиры.

V  Ангальт-Бернбург-Шаумбургский, принц Виктор Амадей, р. 9 мая 1744 г., вступил на русскую службу в 1772 году.

VI  Рибас Осип Михайлович находился сперва в неаполитанской службе, а затем вступил в русскую в 1772 г. и содействовал поимке известной самозванки Таракановой. Затем, сблизившись с Бецким, женился на его воспитаннице Н. И. Соколовой. Ему поручили надзор за гр. А. Г. Бобринским, с которым он и путешествовал в чужих краях. Представив Потемкину проект преобразования флота, приобрел его покровительство. В 1789 г. взятием замка Гаджибея, положил основание Одессе, которой и был строителем. Имел Георгиевский крест 2-й степени, участвовал во всей турецкой кампании, в 1793 г. получил назначение командира Черноморского гребного флота и умер в 1800 г. Отличался хитростью, и Суворов ввел этот его недостаток в пословицу, говоря про Кутузова: “Его и Рибас не проведет!”

VII  Голицын, кн. Дмитрий Михайлович, (1721—1793 гг.) До капитанского чина служил в Измайловском полку, в 1754 г. определен ко двору Елизаветы, затем в 1760 г. заведовал министерскими делами в Париже, откуда был переведен в Вену. В Москве он основал Голицынскую больницу, в церкви которой и похоронен.

VIII  Лаудон, барон Гедеон-Эрнст (1716—1790 гг.) австрийский фельдмаршал, тайный советник, происходил из поселившейся в Лифляндии шотландской фамилии. 15-ти лет отроду поступил юнкером в русскую службу. Приобрел известность в походах Миниха (1736—1739 гг.) против турок, затем вышел в отставку и перешел на австрийскую службу.

IX  Пущин Петр Иванович (?—1812 гг.). Характеристика его имеется в предыдущих записках П. В. Чичагова.

402

X  Повалишин Иларион Афанасьевич. Умер 4 апреля 1799 г. в своей белорусской деревне. Произведен в мичмана в 1758 г., ежегодно совершал плавания в Северном или Балтийском, или Средиземном морях, произведен в контр-адмиралы в 1784 г., награжден орденом св. Георгия 4-й степени в 1788 г. за 18 кампаний, сменил Козлянинова в Копенгагене в 1789 г., а дальнейшие его заслуги будут указаны в записках адмирала Чичагова.

XI  Мусин-Пушкин Алексей Васильевич произведен в гардемарины в 1748 г. и в контр-адмиралы в 1782 г. с назначением главным командиром Архангельского порта. В 1797 г. получил чин адмирала, и в 1800 г. уволен от службы.

XII  Ханыков Петр Иванович (—1813 гг.). Поступил кадетом в морской корпус в 1759 г. и в чине гардемарина участвовал в Кольбергской экспедиции. По производству в мичмана в 1762 г. был послан волонтером в Англию для изучения морской практики. Из Англии ходил на военных судах в Северную Америку, а оттуда в Испанию. В 1765 г. возвратился в Россию и за эти плавания произведен на другой год в поручики. В 1770 г. на корабле “Трех святителей” участвовал в морской экспедиции, затем на корабле “Святослав” находился в Чесменском бою, плавал до Дарданельских укреплений и прибыл в Мессину. В 1783 г. был назначен командующим Каспийской флотилией, в 1789 г. произведен в контр-адмиралы. В 1790 г., как увидим дальше, участвовал во всех сражениях и был награжден Св. Георгием 3-ей степени и золотой шпагой. В 1795 г. командовал эскадрой, плавая у берегов Англии. В 1801 г. назначен главным командиром Кронштадтского порта. В 1808 г. командовал флотом, действующим против англо-шведской эскадры в Финском заливе. За неисполнение предписаний был подвергнут суду коллегии и приговорен к разжалованию в рядовые на месяц. Приговор конфирмован не был.

XIII  Храповицкий свидетельствует в своем дневнике, что Императрица рассердилась на Тревенена (стр. 314). “По рапортам выходит, что Тревенен потерял “Северного Орла” и “Родислава”, а Тезигер “Вышеслава”, итого в нынешнюю кампанию 3 корабля. Велено их заменить. Вот и англичане теряют корабли, а буде бы русские были капитаны, то сказали бы — от неумения”.

XIV  Весьма часто во флот брались не заслуживающие доверия иностранцы. В вышеприведенном письме гр. Безбородко к гр. Воронцову упоминается о Бугенвиле, которого пригласили в надежде этим помочь адмиралу Чичагову, но вот что С. Р. Воронцов ответил гр. Безбородко 2 октября (Архив Князя Воронцова кн. 16, стр. 227):

403

“С сокрушением моего сердца сведал я, что Бугенвиль берется в нашу службу. У нас его не знают, а здесь он всем известен. Будучи молод и хорош и под покровительством маркизы Помпадур, послан он был в 1757 году служить в сухопутном войске в Канаде с сильными от своей покровительницы рекомендациями, вследствие коих командующий там французский генерал Монкальм при нервом малом выигрыше, что ему случилось иметь против англичан, послал его ко двору с известием, за что старанием Помпадур произведен подполковником; потом чрез других женщин рекомендован был герцогу Шуазелю, который во время своего начальства над морским департаментом перевел его во флот и дал ему малый фрегат, посланный объехать свет, вслед за тремя аглинскими, кои были под начальством Байрона, Валлиса254 и Кука в первом его вояже. Возвратясь из сей поездки, Бугенвиль просил и получил дозволение побывать в Англии, где, ознакомясь с помянутыми навигаторами и видевши их журналы и карты, из оных сочинил свое описание и, возвратясь во Францию, напечатал свой вояж, где было много ученого касательно до навигации и астрономии, все почерпнутое из журналов аглицких, поелику он ничего из сих наук не знает. Потом, получа в своей земле от сей книги незаслуженную репутацию, дошел он до чина шефа эскадры, в коем командовал одной дивизией во флоте адмирала Де-Граса, где был показанию всеобщему аглицкого и французского флотов виной, что сей был разбит: ибо с самого начала сражения, не потеряв ни одного человека, не получа ни одного ядра в свои корабли, ушел со всею своею дивизией, оставя бедного Де-Граса на жертву англичанам <...>.

Ради Бога, старайтесь не допустить совершение сего вредного дела. Вы чрез то знаменитую услугу сделаете отечеству.

404

ГЛАВА XX

Разбор шведской кампании 1789 года и приготовления
к последующей.

Характер короля шведского Густава III и его план войны. — Исполнение плана. — Вред, произошедший от командования русским флотом иностранцем. — Влияние придворных интриг. — Первое свидание Императрицы с адмиралом Чичаговым. — Аудиенция князя Потемкина. — Члены военного совета и их соображения. — Задача кампании 1789 года. — Второе свидание Императрицы с адмиралом. — Политические отношения России к европейским державам в 1790 году. — Наши приготовления к следующей кампании. — Нападение шведов на Балтийский порт

Будучи назначен в начале кампании 1789 г. флаг-капитаном при адмирале Чичагове, моем отце, и не покидая его ни на минуту, я был очевидцем всех произошедших событий и, как в качестве флаг-капитана, так и сына, пользовался полным его довернем. Имея, кроме того, в своих руках большую часть его подлинной переписки с Императрицей, а также копии исходивших от него приказов, я мог представить события в том виде, как они были в действительности. Рассмотрим же теперь основания и тайные причины этой кампании, а также способы ведения ее и интриги двора, имевшие вредное влияние на исход войны.

Густав III был честолюбив, предприимчив, ветрен и легкомыслен. Укротив дворянство и изменив образ правления, он пожелал увеличить свою власть. Он хорошо знал, насколько Россия, имея вдесятеро сильнейшую армию и флот, состоящий из многочисленных кораблей высшего ранга, превосходила Швецию военными силами на суше и на море. Ободренный, однако, уклончивыми обещаниями Франции и Испании и более положительными доводами Турции и Англии, он обязался сделать диверсию в их пользу, надеясь приобрести даром много славы и, может быть, завоевать обратно некоторые из своих прежних провинций. В этих видах он хотел прежде всего помешать отплытию русской эскадры, назначенной для действия против турок в Архипелаге. Однако, он не мог обманчиво соразмерить свои средства со средствами России; он знал, что в случае потери

405

людей и судов ему будет трудно, даже невозможно возместить их, тогда как Россия была всегда в состоянии быстро пополнить свои потери. Поэтому Густав решил ограничиться, при известной осторожности, внезапными нападениями. Подобный план, как казалось Густаву III, был единственный, обещавший ему некоторый успех; он хотел сделать много, но ничем не рискуя. Применяя эту систему на суше и на море, Густав начал одновременно нападать врасплох на наши северные границы и атаковать наш флот. План этот, будто бы хорошо составленный, был плохо приведен в исполнение. Густав вообразил, что Императрица Екатерина имела настолько мало средств для защиты своей северной границы, что он легко может проникнуть в столицу и, хотя бы не в состоянии был удержать ее за собой, то мог, по крайней мере похвастать временным обладанием ее. Но он не произвел эти дерзкие нападения с достаточной отвагой.

Едва начатое исполнение плана Густава III было разрушено энергичными мерами Императрицы. Он предполагал, что в русских портах находится наготове только эскадра, предназначенная к отправлению в Средиземное море, и что, пропустив три трехпалубных корабля, которыми он не сумел или не осмелился завладеть, ему легко будет справиться с остальными. Воображая, что наше вооружение ослаблено отсутствием этих трех кораблей, и что он может рассчитывать на бездействие русского флота, Густав решился во всяком случае помериться силами с нашей эскадрой, в убеждении, что мы в меньшем числе. Это именно он попытался исполнить в своей первой кампании 1788 г., но Императрица предвидела подобный случай; весь флот был вооружен в более, чем достаточном количестве, чтобы ему противодействовать, уравновесить силы и тем обусловить неудачу первой попытки.

Адмирал Грейг, очень опытный моряк, человек мужественный и с большими достоинствами, будучи чуждым России, не мог хорошо знать характер русских. Он действовал так, как бы поступил английский адмирал, стоящий во главе английского флота, все офицеры которого, хорошие практики, воодушевленные мужеством людей свободных и поддерживаемые чувством истинного патриотизма, нуждаются лишь в разрешении каждому исполнять свой долг и извлекать всевозможную пользу из своего поведения. Таким образом, в Трафальгарской битве255 одной фразы адмирала Нельсона, сообщенной по телеграфу: “Англия ожидает, чтобы каждый исполнил свой долг”, было достаточно, чтобы взять и уничтожить весь неприятельский флот. Но не повсюду одинаково.

406

Каждый народ обладает различным родом мужества. Мужество, являющееся следствием энтузиазма, т. е. по причинам временным держится на воображении и уменьшается или исчезает вместе с поводом. Более угрожающим и более продолжительным является мужество фанатизма, суеверия, но так как оно необдуманно и часто основывается на абсурде, то один луч света может заставить его исчезнуть. Мужество, имеющее источником тщеславие, очень пылко, но потухает также быстро, как и воспламеняется. Даже мужество, происходящее от патриотизма, хотя оно более прочно, может быть ослаблено или поколеблено духом партии или неудовольствием, потому что оно побуждает воина обдумывать, что он должен или не должен делать, и чрез это уничтожает дисциплину и нравственную силу. Но безотчетное мужество, не рассуждающее и руководствующееся только слепым подчинением, не подвергается ни одной из этих опасностей; оно всегда наготове, ожидая лишь слова, приказания, раздраженное сопротивлением, оно может дойти до крайности. Вот этим-то неоцененным качеством в высшей степени одарены во время войны русские.

Главнокомандующий русской армией должен прежде всего уметь извлекать пользу из этого рода мужества, и если бы в битве при Гогланде адмирал Грейг вместо того, чтобы пуститься на всех парусах вперед, выстроил флот в одну линию256 и поместил каждый из своих кораблей напротив корабля неприятельского, они, вероятно, все хорошо сражались бы, и отпор, или даже успех были бы обеспечены. Поняв свою ошибку, он был в отчаянии. Впрочем, лишь только допускают вредный принцип назначения иностранцев главнокомандующим или же им доверяют самые важные должности, от которых зависят наибольшие интересы Империи, то исходящие отсюда гибельные результаты всегда непоправимы и настолько же унизительны для нации, насколько многочисленны и не могут быть предвидены. Из всех русских государей Императрица Екатерина осторожнее других прибегала к этому вредному средству. Она думала, однако, что во флоте скорее, нежели в другом месте, простительно было пользоваться этой крайней мерой, так трудно ей было создать собственных моряков в стране, где ничто этому не благоприятствует.

Адмирал Грейг, кроме своих способностей, обладал еще тонким умом, он сошелся с придворными и образовал себе между ними партию. Впрочем, они воздавали ему только должное.

С его смертью командование перешло в руки человека, известного за одного из искуснейших моряков, который всегда был назначаем

407

лично Императрицей и служил ей с усердием. Но человек этот, редко появляющийся в столице, шедший прямо своей дорогой, не обращая внимания ни на что остальное, пришелся не по вкусу придворной партии.

Король шведский Густав III

Король шведский Густав III

Императрица, рассерженная тем, что ей воспрепятствовали уничтожить на Архипелаге турецкий флот, очень желала отомстить на шведском флоте. Она была окружена людьми, которые, идя далее ее в этом направлении, доказывали, насколько было легко выполнение ее плана, и старались в то же самое время внушить Ей предубеждение против нового начальника, они представляли его Ей человеком противоположных с Нею взглядов или же неспособным их осуществить. Ей самой была известна неподатливость его характера и полное его отвращение ко двору. Чтобы о нем лучше судить, Она пожелала, чтобы он завязал сношения с тем из ее доверенных лиц, кто более других был способен оценивать людей. Однажды, во время дарованной

408

адмиралу продолжительной аудиенции, Она обязала его навестить князя Потемкина, ее первого министра, сказав, что полезно было бы, чтобы он вступил в сношения с главнокомандующим сухопутными и морскими силами, назначенными против Турции, и чтобы они извещали друг друга обо всем, что происходило бы с одной и с другой стороны.

На другой день адмирал отправился к князю, который его дружески принял. Между ними был долгий разговор, в котором, как мне передавал потом отец мой, царствовала с обоих сторон полная искренность. Князь изложил ему политику дня и самые патриотические намерения, с которыми он способствовал великим целям Императрицы, относящимся к обеспечению мира, благоденствия и славы Империи. Во время этой длинной беседы адмирал не заметил в этом гениальном государственном человеке никаких видов личного или безрассудного честолюбия. После различных вопросов, относящихся к кампании на Балтийском море, Потемкин в немногих словах изложил свой план против Турции, сделав несколько замечаний об ударах, которые следовало постараться нанести Швеции, вошел в большие подробности относительно этой войны и кончил тем, что высказал полную надежду на успех, что он находится накануне отправления к своему посту, чтобы принять начальство над армией в Молдавии и над флотом на Черном море, и что он будет извещать адмирала обо всем, там происходящем. Он просил также последнего сообщать ему краткие сведения о ходе событий на Балтийском море.

Вероятно, князь Потемкин дал Императрице благоприятный отзыв об адмирале, и она оставила последнего главнокомандующим.

Адмирал, принужденный время от времени являться ко двору, имел случай встречаться с другими членами Государственного Совета, игравшими при Государыне значительную роль. Они вздумали ему давать советы, почти подобные советам министра, желавшего, чтобы по мановению его пальца армии переходили реки. Чтобы помешать неприятельскому флоту войти в Финский залив, адмиралу, например, советовали построить батареи на оконечности острова Даго, который на карте, казалось, находился в небольшом расстоянии от шведского берега, но который неприятель в нескольких милях мог обойти на расстоянии 10 или 20 пушечных выстрелов. Они были обижены ответами адмирала и припомнили их себе при первом же случае: когда пришло его донесение о встрече между двумя флотами на высоте Эланда, они не нашли ее достаточно решительной.

409

Императрица, осаждаемая этими интригами и замечаниями, которые позволяли себе ее приближенные, долго защищала адмирала против его обвинителей. Она говорила: “Уверены ли вы в том, что он мог поступать иначе?” Но, злопамятствуя против шведского короля и раздраженная тем, что нельзя было причинить ему столько зла, сколько бы Ей было желательно, чтобы добиться блестящей мести за его поведение, Она наконец снисходительно стала выслушивать наговоры своих советников. Не желая, впрочем, принимать на себя всей ответственности за новые инструкции, которые Она намеревалась дать для дальнейших действий, Она поручила Совету составить их. Совет широко воспользовался поручением, как мы это видели в рескрипте. Когда инструкции эти были представлены Императрице, Она, еще колеблясь их подписать, переспрашивала: “Прежде, нежели делать эти замечания, твердо ли вы уверены в том, что адмирал мог поступить иначе?” Ей ответили: “Когда два флота стоят один против другого, то несомненно, что во власти одного атаковать другой, если на это существует твердая решимость”. Императрица сдалась на этот довод и подписала рескрипт от 12 августа. Она старалась впоследствии смягчить эту резкость, высказывая адмиралу при каждом случае свое полное доверие, то в письмах своих, то в письмах своего интимного секретаря, графа Безбородко.

Посмотрим теперь, на чем были основаны соображения некоторых господ членов Совета.

Король шведский, верный принятой им системе, желал атаковать нас только частями, ничем не рискуя. Ввиду этого, он приказал своему флоту выйти из Карлскроны гораздо ранее, нежели мог явиться наш флот, задержанный льдами. Его целью было напасть на нашу эскадру, проведшую зиму в Дании, если она попытается возвратиться в Балтийское море, или же ждать эскадру, которая должна была прийти ее освободить, и атаковать ту или другую порознь. Этот план очень мало или даже совсем не подвергал его опасности, так как флот его очутился таким образом в превосходных условиях. Если бы ветер подул с суши, т. е. с запада или северо-запада, он мог держаться ветра противника, и в его власти было производить атаку лишь настолько, насколько это входило в его планы, и когда какие-нибудь несчастье или ошибка со стороны русских обеспечивали бы ему победу. Если бы, вследствие перемены ветра, мы получили бы возможность его атаковать, он тотчас же мог вернуться в Карлскрону. Это был расчет верный, составленный заранее, выполнение которого адмирал не мог уничтожить, точно так же как советники Императрицы не сумели

410

этого ни предвидеть, ни понять. Если бы неприятельский флот находился в океане, вдали от своих портов, следовательно на открытом пространстве и в одинаковом положении, если бы сверх того наш флот состоял из таких же искусных моряков и из столь же легких на ходу кораблей, то мы, маневрируя таким образом, могли бы добиться если не заметного превосходства, то по крайней мере совершенного полного равенства. В таком случае флот наш, пользуясь переменами ветра и всеми случайностями, мог бы, посредством искусных и удачных эволюций, которым благоприятствовали бы время и имеющиеся впереди открытое пространство, принудить, наконец, неприятеля к битве; но даже при подобных условиях нельзя было бы требовать, чтобы это наверно было достигнуто, потому что очень часто это не удавалось флотам, управляемым храбрейшими и опытнейшими моряками. Лорд ГауI Бог знает, сколько времени гнался и маневрировал, пока мог настигнуть французский флот, и то еще потому, что последний решился вступить в бой, в противном случае он бы, вероятно, ускользнул.

В данном случае ничего этого не было: ни пространства, ни времени, ни заметного превосходства. Что же мог сделать русский адмирал, чтобы обратить в ничто расчет неприятеля? Ничего другого, кроме того, что он сделал, т. е. маневрировать со всей точностью, необходимой, чтобы противопоставить возможно более плотную и правильную боевую линию; а когда он увидел, что ему угрожает атака, то позаботился лишь об удержании своей боевой линии до тех пор, пока была бы надежда схватиться с неприятелем; после того маневрировать, чтобы выйти под ветер, держать флот собранным и всегда готовым защищаться, и выдерживать неприятеля до такой степени, чтобы последний, имея возможность атаковать, не смел на это решиться, и этой стойкостью принудить его возвратиться в свои гавани.

Позже адмиралу удалось его столь желательное соединение с вице-адмиралом Козляниновым, что было главной целью кампании. Таким образом, Балтийское море очутилось в его руках.

Что касается вице-адмирала Козлянинова, то он доказал, что ничего не выиграли отозванием контр-адмирала фон Эссена и назначением его командующим этой эскадрой. Если бы он пунктуально исполнил даваемые ему несколько раз приказания адмирала и если бы он покинул Данию в надлежащий момент, то мог бы заставить неприятеля очутиться между двумя эскадрами; что так пугало последнего, и против чего были направлены его наибольшие усилия. Этот

411

Императрица Екатерина II

Императрица Екатерина II

412

случай прежде всего входил в осторожную расчетливость неприятеля и имел для него такое значение, что и был, вероятно, причиной его раздумья относительно атаки и нерешительности в данном им отдельном сражении, так как он боялся, чтобы десять совершенно свежих кораблей не напали бы на него во время боя или вскоре после него.

Встреча, произошедшая между двумя флотами, дает возможность судить о разрушительности русских кораблей, сравнительно с кораблями других стран, и, в особенности, английских, подвиги которых особенно известны, и которые в последнее время испытали необыкновенные удачи. Англичане обыкновенно начинают сражение, зарядив свои пушки тремя ядрами и мешком пуль для первого залпа; остальное время они стреляют двойными ядрами; на русских кораблях разорвало три пушки от заряда одним лишь ядром, что навряд ли могло побудить к отважным, а в особенности, к безрассудным предприятиям.

Можно было заметить, что все пункты этой строгой инструкции были неприменимы на деле, и что единственная часть ее, которую адмирал принужден был впоследствии выполнить, заключалась в опасной борьбе со стихиями, не повредившей неприятелю, а для нас имевшей несчастные последствия; борьба эта подвергла русский флот величайшим опасностям, была причиной аварий и экстраординарных издержек, утомила людей и истощила средства, и все это в такой степени, что самые ожесточенные битвы не могли бы причинить столько зла. Будь неприятель предприимчивее, мы рисковали бы даже подвергнуться атаке в то время, когда флот наш был рассеян бурями; это было тем удобоисполнимее для шведов, что, в случае неудачи, у них в Финском заливе был под рукой порт Свеаборг. К счастью, они предпочли сохранить свои войска для последующей кампании, которую они повели с большей силой, но все по той же самой системе. Если бы, вместо этих бесполезных и утомительных маневров, предоставили бы адмиралу свободу действия, он укрыл бы большую часть флота, готового всегда сняться с якоря, от бурь и свирепой погоды, поместив в безопасном месте; откуда он мог выйти в море при любом ветре. Эту выгоду представляло якорное стояние между Наргеном и Суропом; оттуда, при помощи фрегатов и легких крейсерных судов, адмирал мог наблюдать не только за всеми действиями большого флота Карлскроны, но и за целым шведским берегом, он мог бы прервать все сообщения, посылать в море поочередно свои отряды, как с целью наблюдения за неприятелем, так и для упражнения своих моряков. Из этого центрального пункта он в состоянии был предпринимать

413

экспедиции на неприятельские берега; предприятия, которые могли совершаться лишь в хорошую погоду или в виде внезапных нападений, столь же быстрых, сколько и энергических, ввиду опасностей и шхер, защищающих эти берега. Вместо этого неприятель, пользуясь нашим роковым бездействием и будучи всегда готовым нас атаковать, все выгоды этого положения сохранил для себя, и этот разумный план дал ему возможность в следующем году выступить в кампанию ранее, с гораздо большим порядком и средствами, нежели у него их было до того времени.

В плане адмирала не было хвастовства, которое требовалось господами членами Совета, желавшими идти в уровень с самохвальством Густава. Недовольные мнимой нерешительностью моего отца, они уже подумывали о замещении его капитаном Тревененом, которому они, как можно было понять из вышеприведенной инструкции, предназначали звание адмирала. Если бы капитан Тревенен имел успех в порученных ему неисполненных задачах на шведских берегах при входе в Ревельский порт, не сел бы почти со всей своей эскадрой на мель, а главное, если бы Императрица не решилась упорно оставить командование за моим отцом (упорство, так хорошо оправданное последующей кампанией), — они скоро возвысили бы этого капитана, чтобы вознаградить потерю капитана Грейга.

В глазах этих господ сильно говорило в пользу капитана Тревенена то обстоятельство, что он участвовал в путешествии капитана Кука, в качестве юнгиII, вероятно, судя по его возрасту при вступлении в нашу службу. Это казалось большим титулом в глазах невежества, не умеющего оценить истинные заслуги, в чем, впрочем, Тревенен, как моряк, не имел недостатка.

Главное требование инструкции, данной адмиралу при его отъезде, было, впрочем выполнено вполне. Превосходящий нас неприятель был отбит, соединение с эскадрой из Копенгагена произошло, и владычество над Балтийским морем было для нас приобретено. Мы укажем теперь, каковы были в начале второй кампании последовательные действия обоих флотовIII.

27 января 1790 года, в 6-м часу пополудни адмирал Чичагов получил следующее письмо от Императрицы:

“Василий Яковлевич! Для разных распоряжений на предстоящую кампанию нужно, чтобы вы сюда приехали на короткое время; во время же отсутствия вашего команду поручите старшему после вас”.

9 февраля адмирал прибыл в Петербург и явился Императрице 12-го. Она приняла его чрезвычайно благосклонно. Императрица искала,

414

так сказать, всякого случая, чтобы сгладить тяжелое впечатление, которое могли произвести на него рескрипты. Она еще более старалась польстить самолюбию адмирала, так как она узнала, что даже неприятель выразил восторженную похвалу таланту и точности, с которыми русский флот маневрировал в предыдущей кампании. Она наслаждалась, даже повторяя этот слух в присутствии хулителей моего отца.

Между тем, в течение зимы начали уже подозревать проекты шведского короля, который еще с большею вероятностью, чем в прошлом году, мог атаковать порознь наши эскадры. Было ясно, что он в состоянии прибыть к Ревелю ранее, чем тамошний флот, состоящий лишь из 10 кораблей, 5 фрегатов и 8 других судов различных величин будет подкреплен Кронштадтской эскадрой, где флот задерживается долее льдом. Эти известия все более и более подтверждались в продолжении зимы, и Императрица стала очень беспокоиться. Наконец она позвала к себе адмирала Чичагова и долго рассуждала с ним о проекте неприятеля, тем более угрожающем, что его флот был втрое сильнее нашего, и не имелось никаких средств предупредить это предприятие. Адмирал, высказав свое мнение на этот счет и стараясь Ее ободрить, однако не скрыл, какой опасности могла подвергнуться эскадра. В заключение он произнес: “Ну что ж? Они нас не проглотят. Бог защитник мой!” Императрица нашла эти слова столь успокоительными, что их никогда не забывала с той минутыIV.

Политические отношения России к некоторым европейским державам в начале 1790 года были чрезвычайно натянуты. Несмотря на интриги Англии и Пруссии, Россия продолжала громить Турцию; так что последняя склонялась уже к открытию переговоров с князем Потемкиным. Пруссия в особенности напрягала свои усилия к продолжению недружелюбных отношений Порты, обещая ей помощь деньгами и даже войсками. Австрия, — единственная наша союзница, — мало помогала, так как она находилась под косвенным давлением Пруссии, и ее полководцы ссорились с князем Потемкиным, по примеру принца Кобургского. Наконец, 9 февраля неожиданно скончался император Иосиф IIV, который питал личную дружбу к Императрице Екатерине. Охлаждение Австрии не замедлило выказаться, и Леопольд II, не разделявший тех же чувств к России, занялся погашением возмущения в Брабанте257.

С Польшей можно было ожидать ежеминутно разрыва, благодаря интригам Пруссии, предлагавшей польскому королю свой союз для объявления войны России. Прусский король даже мобилизовал армию.

415

Дания примирилась со Швецией. Король Густав III, умиротворив свою страну, был совершенно покоен в 1790 году за себя, и что никто не помешает ему разорить Петербург. Норвегия тоже сохраняла нейтралитет. Получив субсидии от Англии и Пруссии, он сделался гораздо энергичнее и смелее.

Как мы видели, в Петербурге еще зимой предчувствовали, что шведы с большей настойчивостью поведут борьбу с начала весны. Императрица и все ее приближенные со страхом ожидали результатов войны. Адмирал Чичагов ежедневно переписывался с своим заместителем в Ревеле Мусиным-Пушкиным, делал предварительные распоряжения и торопил его с вооружением судов и поправкой повреждений. Много чего недоставало по-прежнему в нашем флоте, и отпуски денег были чересчур ограничены. Зима 1790 года была весьма переменчива и мешала успешным работам. Для большего наглядного представления о состоянии нашего флота сделаем некоторые выписки из писем адмирала Мусину-Пушкину:

26 февраля. “... Хорошо Вы сделали, что приказали на всякий нечаянный случай вооружить легкие суда. Но как неприятель, пользуясь открытием у него уже рейда, может нас обеспокоить, то нужно подтвердить, дабы с маяков смотрели получше... Необходимо на первый случай иметь в готовности все фрегаты, почему и прикажите как можно скорее оные исправить... О посылке конопатчиков я говорил графу (Чернышеву), который отозвался, что в сих людях и здесь превеликий недостаток... Пушки на военной гавани по разности своей в калибрах, хотя и делают некоторую неспособность, но когда по их калибрам и заряды сходны, то еще терпеть их можно; буде же по долговременности и ржавчине к делу ненадежны, таковые переменить прикажите, если есть. Я бы желал, чтобы Вы сделали пробу из нескольких с гавани пушек выстрелами с ядром, замечая по льду, на какую дистанцию берут

1 марта. “... Препровождаю указ о присылке к нам 2000 рекрут, которые ежели будут присланы (не поздно ли?), не оставьте приложить попечения о обучении их пушечной и ружейной экзерциции, дабы они к тому хотя мало привычки сделали...

5 марта. “... Из письма Вашего усматриваю, что мачты отделываются, для чего и прошу подтвердить, кому следует, наистрожайше, дабы приложено было всевозможное рачение к скорому изготовлению всего...

12 марта. (Коменданту Воронову). “...Рекомендую Вам приложить особливое старание в доставлении разных припасов, на дороге

416

остановившихся. А также постарайтесь, как можно скорее отстраивать и починивать гребные суда, в которых скоро будет надобность...

15 марта. (г. Лонгену). “... Адмиралтейств-коллегия рапортовала Сенату, уверяя, что она не преминет заплатить за вино, как скоро оное поставлено будет. Хотя коллегия на бумаге говорит сие, но мне известно, что она не имеет денег, да и надежды нет, чтобы в скором времени получить могла, сверх того обязана еще платить многим подрядчикам...” и т. д.

20 февраля начались в третий раз морозы, и море между островами Наргеном и Вульфом замерзло, вследствие чего до середины марта наш флот был заарестован в порте. Между тем, шведские суда по одиночке выходили из Карлскроны и свободно плавали по всему морю и даже Финскому заливу. Таким образом, два шведских фрегата подошли к Рогервику, т. е. Балтийскому порту258, где их никак не ожидали. Гарнизон, застигнутый врасплох, не успел опомниться и собраться, а шведы тем временем высадили на шлюпках небольшой десант, достигли крепостных орудий, заклепали их, сожгли казенные магазины с амуницией, затем бросились на гарнизон и заставили коменданта, полковника де-Роберти, заключить капитуляцию, на основании которой несколько русских купеческих судов предали огню, так же, как и почти все остальные магазины. Жители заплатили 4 тысячи контрибуции. И это все случилось в то время, когда в порте имелось до 300 человек войска, а шведов высадилось не более 50-ти. Де-Роберти уверял впоследствии, что шведы его обманули, подняв голландские флаги, но трудно было ошибиться, когда они, подойдя, стали обстреливать нашу батарею, сильно вооруженную еще к тому 40 орудиями. В Ревеле, разумеется, подняли тревогу, немедленно выслали помощь, но все это оказалось слишком позднимVI.

***

ПРИМЕЧАНИЯ.

I  Гау, Ричард, граф, английский адмирал (?—1799 гг.), участвовал в войне с Америкой, в 1794 г. разбил французский флот при Кессане.

II  Юнга — т. е. отрок, молодой матрос, служащий на корабле для разных потребностей и обучающийся морской службе. Слово это голландское и немецкое, перешедшее к нам без перемены значения, вместе с заимствованными чужеземными терминами морского искусства, во времена Петра Великого. Основав в 1703 году город Кронштадт259, Император учредил в нем училище морских юнг т. е. малолетних матросов

417

и сам начал службу на море, возвратясь из путешествия, с кают юнги. Ныне на нашем флоте не имеется юнгов, но они находятся на всех иностранных.

III  А. С. Шишков и описании “Действий против шведского флота” говорит (стр. 115) о войне 1789 года: “Кампания сия по многим обстоятельствам достопримечательна. Она делает великую честь адмиралу, исполнившему в точности все намерения и предписания правительства, выключая тех, которых по морским сведениям и соображениям предпринять и исполнить без крайнего вреда и опасности было невозможно. Но он помышлял больше о пользе Отечества, нежели о своей собственной. Балтийское море не видало на себе никогда толь многочисленного флота, дерзнувшего плавать по нем до толь позднего времени... счастье и искусное управление движениями флота, что ни один из кораблей не был занесен и брошен на каменья и мели, какими Балтийское море изобильно...

IV  Об этом эпизоде Императрица писала Гримму в апреле 1791 года.

V  Гарновский говорит в записках (Русская Старина т. XVI стр. 425): “Смерть императора Иосифа II навлекла нам немалые печали, которые, присовокупясь к работам, отягощающим нас по делам шведским, умножили сильно припадки колики, коими весьма часто подвержена несравненная Императрица наша”.

VI  Храповицкий пишет в дневнике (стр. 327): “9 марта. Курьер из Ревеля: явились шведские военные корабли пред Балтийским портом и делают десант. Во все утро суматоха. 10 марта. Гнев. Досада. Сказывали мне: будут хвастать шведы: негодяй полковник Роберти, комендант Балтийского порта, сделал постыдную капитуляцию: магазейны выжжены, пушки заклепаны и от города 4 т. заплочено, а шведы тотчас уехали. Что же он спас, хочу знать? Себя только. Русский этого бы не сделал.”

418

ГЛАВА XXI

Шведская кампания 1790 года. Ревельское сражение

Раннее появление неприятеля под Ревелем. — Военный совет и расположение Ревельской эскадры перед боем. — Ревельское сражение. — Пленный капитан Сальстед. — Иностранная партия, их обвинения и ответы на эти соображения. — Награды и рескрипты. — Ода капитана Ховрина

5-го апреля адмирал уехал в Ревель, где сделал все необходимые распоряжения, чтобы вывести корабли на рейд и привести батареи в оборонительное состояние, но суровость климата не позволила выйти из порта ранее 17 апреля. Между тем, ранее своего приезда в Ревель, он приказал отправить в море несколько фрегатов и катеров, которые крейсировали между входом в порт и льдами. Находясь на рейде, мы занялись приемкой пороха, припасов и стрельбой из орудий в цель.

26 апреля адмирал получил следующий рескрипт Императрицы Екатерины II:

“Василий Яковлевич. В дополнение рескрипта Нашего, сего числа вам данного260, повелеваем: первое, из назначенных для составления флота, вами предводимого, и резервной эскадры кораблей выбрать вам для главной части того флота такие, кои по вашему усмотрению признаны будут надежнейшими. Второе, в прибавок оставшейся у вас от прошедшей кампании суммы на чрезвычайные расходы отпущено ныне на оные двадцать тысяч рублей, и в том числе медной монетой пять тысяч рублей, а остальные мелкими двадцатипяти-, десяти- и пятирублевыми ассигнациями. Третье, на место бывшего при вас у исправления дел Адмиралтейской коллегии секретаря Антоновского принять вам в ту должность секунд-майора Петра Озерова, с содержанием, какое предместнику его положено было. Четвертое. Доктора Спедикати для лучшего присмотру за больными и пользования их определить во флот с жалованием по восьмисот рублей на год из определенной на чрезвычайные расходы суммы. Пятое, из той же суммы производить и находящемуся при вас по казначейским и другим делам советнику

419

Стурму, сверх настоящего его жалованья по шестидесяти рублей на месяц, покуда он при вас останется. Пребываем вам благосклонны.

22 апреля 1790 г. Екатерина.”

27 числа заметили с Суропского маяка два военные трехмачтовые корабля и один катер без флагов, которые удалились к северу. Одновременно в той стороне слышалась канонада. Между тем, одно датское судно, направлявшееся в Петербург и теснимое льдами, зашло для убежища в Ревель. Хозяин судна объявил, что, проходя мимо Карлскроны 18 числа сего месяца, он видел по южную сторону острова Эланда шведский флот в числе 24-х судов. Адмирал, заключая по этому известию о начале неприятельских действий, нашел таковое достаточно важным, чтобы тотчас отправить капитана Тета с его кораблем, двумя фрегатами и одним катером (корабль “Кир-Иоанн”, фрегаты “Прямослав” и “Надежда Благополучия” и катер “Нептун”), лучшими ходоками всего флота, чтобы высмотреть, действительно ли неприятель в море. Он ему предписал, в случае встретит соразмерные ему силы, овладеть ими, остерегаясь, однако, выступать против превосходящих его, и, в случае, если сам увидит или узнает иным верным способом о близости неприятельского флота, немедленно присоединиться к эскадре.

29 адмирал с таким же приказанием выслал в промежуток между Наргеном и Вульфом фрегат “Подражислав”, чтобы он обозревал северо-западную окрестность вод и сигналами уведомлял о неприятеле, стараясь держать себя на ветре, и дабы не быть им отрезанным. Вслед за ним был послан катер “Волхов” для повторения сигналов.

30 числа капитан Тет, приблизясь на такое расстояние, чтобы можно было рассмотреть сигналы, дал знать адмиралу, что он видит неприятельский флот.

Пока собирались эти сведения, мой отец созвал на совет всех адмиралов и капитанов, чтобы узнать их мнения о том, как лучше расположиться в случае атаки более сильного неприятеля. Все были согласны во мнении, что следует стать как можно ближе к берегу и под защиту батарей; но адмирал мыслил иначе и доказал выгоду его плана, который состоял в том, чтобы поставить эскадру настолько далеко от берега и батарей, насколько ширина рейда могла позволить, в направлении с N W к S O, чтобы в случае, если неприятель пройдет по сю сторону нашей линии с намерением поставить ее между двух огней, он подвергся бы сам огню с эскадры, батарей и фрегатов, которые будут находиться позади линии. Кроме того, в

420

этом положении суда, поставленные на шпрингI, были бы достаточно свободны, чтобы идти на помощь атакованным; чрезвычайно полезное предвидение, если неприятель хотел бы атаковать с фланга, как НельсонII сделал при АбукиреIII. Соответственно этому были отданы приказания судам для занятия каждому своего места.

Как только сигналы капитана Тета были замечены, к нему послали катер (“Меркурий”) для отобрания подробнейших сведений о том, что он видел, и с приказанием держаться при входе в фарватер и продолжать следить за движениями неприятеля. Сигналами давали знать, что примечаются более тридцати линейных кораблей.

Адмирал ежедневно доносил о происходящем Императрице. Так, 30 апреля он писал: “... По отобранным от капитана Тета подробнейшим известиям неприятельский флот простирается до 30-ти разной величины судов и лавирует от запада к востоку, почему и полагаю я нападение от него на здешнюю Вашего Императорского Величества часть флота неизбежным, и как силы его несравненно превосходнее наших, то, не имея возможности выйти в море и вступить с ним в бой под парусами, решился я сию вверенную мне часть флота расположить на якоре в таком отдалении от гавани, чтоб в случае надобности действовать с оной пушками, выстрелы из них не могли нам вредить; а между тем, если бы неприятель покусился обойти западное наше крыло, дабы поставить нас между двух огней, то подвергся бы сам тому же жребию, находясь между выстрелами с кораблей и с гавани. В сем намерении составил я боевую линию по румбу N O и Z W из десяти кораблей и фрегата “Венуса”, поместя прочие фрегаты и суда против промежутков корабельных. Сим образом, намерению неприятеля обойти нас поставится преграда с одной стороны близким мелководием, а с другой — береговыми укреплениями. По причине же малого числа кораблей, составляющих сию эскадру, приказал я, в силу Морского устава, поднять на корабле моем вице-адмиральский, на корабле вице-адмирала Пушкина контр-адмиральский флаг, а на корабле контр-адмирала Ханыкова — брейд-вымпел...”.

1 мая все было готово, но неприятель, имея противоположный ветер, лавировал, чтобы стать на уровне с входом в Ревельский рейд. В 2 часа пополудни ветер переменился и сделался попутным для входа неприятеля. Мы видели, что он производит эволюции, маневры и сигналы, то приближаясь, то удаляясь от рейда, но он не был расположен выйти на этот раз.

421

На другой день, в 5 часов утра, имея легкий и попутный ветерок, мы могли ясно разглядеть неприятельский флот, под одним адмиральским, одним вице-адмиральским, двумя контр-адмиральскими и двумя бригадирскими флагами, всего более тридцати линейных кораблей, направляющихся на нас. В 6 часов они начали строить линию, а адмирал тогда приказал сигналом лечь на шпринг и приготовиться к бою.

Эскадра наша находилась в линии в шахматном порядке. Левофланговым ее кораблем был “Кир-Иоанн”, затем “Мстислав” (74-пушечн.), рядом с ним “Венус” (44-пушечн.) под командой Крауна, потом “Св. Елена” под брейд-вымпелом Ханыкова, “Изяслав”, “Ярослав” и “Ростислав” (100-пушечн.), на котором находился адмирал Чичагов, “Победоносец”, “Болеслав”, “Саратов” (100-пушечн.) под контр-адмиральским флагом Мусина-Пушкина и “Прохор”. За линией кораблей стояла линия фрегатов: “Страшный”, “Подражислав”, “Слава”, “Победитель” и еще два. Третья линия судов состояла из 7 катеров.

В 7 часов неприятельский авангард вышел на рейд, но, проходя между островами Вульф и Нарген, один из кораблей сел на мель.

Тем временем адмирал дал приказание и наставление флагманам и капитанам, напоминая им о долге, а также, чтобы они берегли порох и стреляли, лишь когда будут уверены, что снаряды долетят; это было особенно важно, так как неприятель, имея силу, втрое превосходящую, мог повторять атаки, заменяя корабли, и заставить нас таким образом истратить все запасы. Он им советовал, в особенности, направлять меткие выстрелы в снасти, чтобы привести корабли, принужденные драться маневрируя, в расстройство и замешательство. Командиру Ревельского порта было приказано держать наготове транспорты с припасами, чтобы снабжать эскадру согласно нужде. Несколько канонерских шлюпок, предназначенных для защиты берегов, и брандеры были расставлены сзади линий, в удобных местах.

Между тем, с приближением неприятеля ветер усилился. Его авангард, шествуя впереди и проходя вдоль нашей линии, завязывал бой постепенно со всеми нашими кораблями, начиная с первого, и получал в той же постепенности их залпы. Кроме того наши корабли, занятые исключительно стрельбой, имели полное преимущество в быстроте и меткости перед стрельбой неприятеля, управление орудиями которой было затрудняемо маневрами и нарушаемо усиливающимися порывами ветра, доводившими стрельбу до

422

полной невозможности, ветер накренял маневрирующие корабли то на одну, то на другую сторону, вследствие чего большинство выстрелов направлялись или в воду, или в воздух, смотря по их положению.

После часового боя, таким образом поддерживаемого против этих кораблей, шедших вдоль нашей линии, шведский вице-адмиральский корабль, стоявший против адмирала Чичагова, был настолько поврежден в такелаже, что тотчас удалился, следующий за ним сделал то же. Корабль герцога Зюдерманландского, хотя и не близко подступил к нашей линии, но, несмотря на это, потерпел настолько сильные повреждения в парусах, что вскоре удалился. За ним последовали другие два корабля, на одном из которых был контр-адмиральский флаг.

Более половины этого флота, будучи, так сказать, прогнана сквозь строй, затем вдруг подошла с величайшей неустрашимостью на картечный выстрел и произвела жестокую пальбу, но она была принята с такой силой и меткостью, что один из ее кораблей, поравнявшись с адмиральским, потерял стенгиIV и видя, что его тащит в нашу линию, не имел другого способа приостановить огонь, направленный против него, как спустив свой флаг, поднять наш и бросить якорь совершенно вблизи нас. Следующий за ним контр-адмиральский корабль подвергся бы той же участи, если бы он не оказался заслоненным тем, который только что сдался; он воспользовался этим обстоятельством, чтобы уйти, прибавя парусов.

В этот момент герцог Зюдерманландский, видя, что более половины его флота в расстройстве, и что ветер все усиливается, ничего не нашел лучшего сделать, чтобы спасти остатки, как дать сигнал поворота и отступления. Тогда весь флот, как та часть, которая участвовала в бою, так и свободная, повернули назад, стараясь выйти тем же фарватером, которым пришли. Два корабля, поврежденные более других в снастях, не будучи в состоянии обойти мысок острова Вульфа, сели на мель. Ветер до того усилился, что их товарищи не могли прийти к ним на помощь, думая каждый лишь о собственном спасении и как достигнуть моря, чтобы удалиться от опасностей и подводных камней, окружающих их. Действительно, вскоре они удалились, оставив за нами знаменитую победу, от ожидания которой мы были далеки.

Я был послан для принятия сдавшегося корабля, с приказанием привести капитана на адмиральский корабль. Взятый у неприятеля корабль именовался “Принц Карл”, он имел 64 пушки, с 520-ю

423

человеками экипажа, 100 кирасиров и 12 пехотинцев. На нем находилось 6000 сухопутных войск с запасом провианта на 4 месяца. На сдавшемся корабле было 65 убитых и 11 раненыхV. Один из наших капитанов фрегата Гревенс получил командование этим призом, с приказанием его привести по возможности скорее в такое состояние, чтобы он мог следовать за эскадрой. Фамилия капитана пленного корабля была кавалер Сальстед.

Адмирал Егор Егорович Тет

Адмирал Егор Егорович Тет

Когда его привели к адмиралу, то он хотел отдать шпагу, но последний ему вернул ее, восхваляя его храбрость и блестящее поведение.

В своем рапорте Императрице адмиралу Чичагову пришлось лишь восхвалять действия адмиралов, капитанов и экипажей. С нашей стороны, благодаря порывистому ветру, мы потеряли весьма мало людей; оказалось всего 20 убитых и 16 раненых на всей эскадреVI.

424

В тот же день капитан Тет был послан для наблюдения за движениями неприятеля. В 8 часов вечера ему дали приказание приблизиться к кораблям, севшим на мель у оконечности острова Вульфа, постараться их снять, а в случае невозможности, взять к себе экипаж и что мыслимо, спасти из материальной части, но если неприятель, по близости стоянки, может ему помешать в этом деле, то стараться только привести экипаж и сжечь корабли. Неприятель его предупредил, и в 2 часа ночи зажег один из них и взорвал на воздух. На рассвете (3 мая) мы увидели неприятельский флот в числе 27-ми судов, из которых два корабля и два катера лавировали близ корабля, сидящего на другой мели, они достигли того, что сняли его с мели и увели.

Мы отслужили молебствие в честь только что одержанной победы. Два фрегата и один катер были посланы к капитану Тету, для усиления его эскадры и облегчения наблюдения за движениями неприятельского флота, который расставил корабли и фрегаты поэшелонно по всему морю, имея и нас в виду.

Итак мы остались победителями настолько же неожиданно для себя, как и для Петербурга. Все обстоятельства, сложившиеся тем временем и способствовавшие к возвеличению этого боя, еще не выяснены мной здесь, и о них будет говориться в следующей главе, но я не могу удержаться, чтобы не сказать несколько слов о тех воззрениях, которые стали высказываться при постепенном переходе этого факта в историю. Иностранная партия, несколько пристыженная после выяснения обстоятельств боя, недовольная, что ее предсказания о поражении нашем не сбылись, стала искать придирок, чтобы умалить славу русского адмирала. Сверх того нашлось немалое количество глупцов из соотечественников, которые вторили им и еще с особым злорадством, т. е., как всегда бывает, они увлеклись более своих подстрекателей. Это бесспорный недостаток русских. Иностранцы из патриотизма стараются малейший храбрый поступок соотечественника возвести в подвиг, и гордость их в этом случае похвальна. То ли мы видим у нас? Совершенно наоборот: каждую победу, подтверждающуюся результатами, фактами, русские всеми усилиями, историческими исследованиями, разоблачениями интриг и частной переписки стараются низвести в случай или поражение, и чем событие более отходит от своего времени, тем яростнее становятся хулители, которые, между тем, при всей своей учености и начитанности не в состоянии поставить себя в то положение или мыслить и говорить, как жилось в те времена, думалось

425

и рассуждалось. Критика всегда легка, а особенно, когда касается действий и мыслей умерших. Поставьте этих господ в те же обстоятельства в настоящем, и они, наверное, наделают только глупости.

Пока адмирал Чичагов укреплялся впереди Ревеля и выжидал приближавшийся к нему втрое сильнейший шведский флот, чтобы лечь костьми, но выдержать отчаянный бой, хулители и недоброжелатели доказывали уже, что пребывание его в Ревеле преступно, что ему следует воспользоваться открытым с 16 марта путем в Кронштадт и идти туда на соединение с эскадрой вице-адмирала Круза. Этим способом он мог избегнуть встречи с сильнейшим неприятелем, а теперь он подвергает судьбу столицы к стопам шведов и наносит по своей неспособности оскорбление России и Великой Государыне.

В минуту, когда до некоторой степени в городе распространилась паника, подобные речи слушаются с охотой. Какую бессмыслицу не крикнули бы в толпе, она способна волновать. Но трудно найти и долю смысла в подобном обвинении. Кампания 1790 года началась чрезвычайно рано, переменчивая зима способствовала шведам более, чем нам, так что они могли выступить из Карлскроны в море ранее нас, набег их на Балтийский порт 6 марта доказал, что кампания открыта уже ими. Суровость климата, политические условия, истощенная казна и несовершенность нашего флота в материальном отношении задерживали эскадру в Ревельском порте. Быстрота, с которой флот был вооружен и приведен в порядок, заслуживала удивления и благодарности, работы производились даже зимой, и только потому эскадра поспела для встречи неприятеляVII. Порт был покрыт льдом, когда шведские крейсеры уже лавировали впереди Ревеля и следили за каждым нашим движением, и присутствие их свидетельствовало о полной готовности шведов. Непрошенные стратеги упирались на сведениях, полученных от лазутчиков, что весь флот стоит еще в Карлскроне, и на этом основывали свое предположение, говоря, что адмирал Чичагов свободно успеет соединиться с Кронштадтской эскадрой. И это заключение доказывало полное непонимание дела; какой смысл был держать флот незащищенным от весенних бурь, когда при малейшем нашем намерении выйти в море, их уведомили бы крейсеры об этом, и требовалось самое малое время, чтобы явиться флоту навстречу такой слабой эскадре. Их цель и заключалась в том, чтобы вызвать адмирала в открытое море, окружить его и уничтожить. Мы видели, что ни ко времени Ревельского сражения, ни вскоре после него о Кронштадтской

426

эскадре не прибывало никаких сведений, следовательно, она не могла еще действовать, только еще вооружалась, и в марте месяце тем более не в состоянии была бы присоединиться к адмиралу. К чему бы привело отступление нашей эскадры в Кронштадт, где бы она и заперлась? Если шведы сделали набег на ничтожный Балтийский порт, не имевший никакого стратегического значения, то неужели они не разорили бы Ревеля, не уничтожили бы наши эллинги, на которых строили суда, не завладели бы всем запасом нашего провианта, без которого бы флот погиб с голода, не разрушили бы водопровод, не отобрали бы орудия, стоявшие на батареях, не сделались бы совершенными хозяевами в Финском заливе и не исполнили бы заветную мечту своего короля — высадились бы на берег, не доходя Кронштадта, чтобы завладеть Петербургом с такой стороны, где не могли бы выслать им навстречу более роты солдат. Наконец, сделать такое безрассудство, вопреки всех приказаний и планов кампании, был бы в силах изменник Отечеству, а не высокопочитаемый, убеленный сединами и мужественный адмирал, опытнейший флагман и образованнейший русский сановник.

Но довольно о стратегии милых наших иностранцев и их подражателей, готовых на словах, в гостиных, спасать Россию и перекраивать ее на свой лад, я упомянул об этом потому, что даже и впоследствии, через много лет, подобные упреки делались покойному моему отцу. Когда Ревельское сражение опровергло все умозаключения врагов адмирала, тогда они стали докапываться других придирок и на основании шведских источников доказывали, будто главнокомандующий солгал в донесении Императрице, говоря, что шведский флот был втрое сильнее нашего. Они сравнили число орудий на нашем и шведском флотах, и у них вышло, что у последних было таковых в два с половиной раза больше, а не в три. Число людей на шведских судах оказалось меньше, чем на наших. При этом они забыли, что орудия неприятеля били в десять раз лучше русских, а войска, предназначенные для стрельбы из ружей, не имели никакого значения в Ревельском сражении, где перестрелка велась на орудийных дистанциях.

Еще зимой были получаемы сведения, что неприятельский флот, стоящий в Карлскроне, втрое сильнее нашей Ревельской эскадры. И мы видели, насколько Императрица беспокоилась за последнюю. Показания наших наблюдательных пунктов с маяков и крейсеров сходились вполне и именно, что шведский флот, вышедший в море, состоит из более 30-ти судов. Во-первых, весьма трудно безошибочно

427

сосчитать такой большой флот по мачтам, и, во-вторых, эти показания могли быть сделаны до того времени, когда неприятель выслал крейсеры в сторону к Гангуту и Поркалауду. Адмирал имел, конечно, возможность во время боя и по собранным сведениям пересчитать неприятельские суда, и потому в первой реляции Императрице, посланной 2 же мая, он точно обозначил число судов неприятеля, действовавшего против него и не только не увеличил цифру, но еще убавил почему-то на один корабль. В виду столь злонамеренного обвинения и ходивших через много лет подобных слухов, считаю за долг привести эту реляцию в подлинникеVIII. Вот она:

“Неприятель в числе 26-ти кораблей и фрегатов, вошед в залив северным фарватером, в одиннадцатом часу атаковал нас, будучи сам под парусами. По приближении его эскадра Ревельская, имея в линии 10 кораблей и фрегат, открыла канонаду с таким успехом, что он принужден был отступить с немалым вредом, а один корабль о 64-х пушках, именуемый “Принц Карл”, спустя свой, поднял флаг Вашего Императорского Величества и отдался в плен. Сверх того, примечено, что два корабля не в дальном от острова Вульфа расстоянии стали на мель. Прочие же шведского флота корабли, удаляясь от нас, держатся еще в виду близ Наргена. О чем имею счастье Вашему Императорскому Величеству донести и всеподданнейше поздравить”261.

В последующем более подробном донесении о действиях флота, убитых, раненых и пленных, адмирал только в конце употребил общее выражение, что офицеры и нижние чины все отличились, сражаясь против “втрое превосходящего в силах неприятеля”. Неужели было бы честнее в отношении Императрицы, которая имела от него же точные сведения, — выразиться и во втором донесении с помощью математических вычислений, т. е. обозначить вместо 3-х — 2½. Это натяжка, не имевшая ни цели, ни смыслаIX.

В награду за свои заслуги адмирал Чичагов получил от Императрицы орден Св. Андрея и землю в Белоруссии. Адмиралы и капитаны эскадры получили в свою очередь награды: мне дали Георгиевский крест 4-ой степениX, как способствовавшему верной стрельбой с адмиральского корабля перебить рангоуты у корабля, взятого затем у неприятеля. Вот рескрипт Императрицы адмиралу и указ Сенату:

... Учиненный вами с частью Нашего флота, вами предводимого, на Ревельской рейде во 2-й день сего месяца отпор превосходнейшему в числе неприятелю и победа, над ним одержанная, служит пред Нами доводом вашего усердия к Нам, ваших добрых и

428

искусных распоряжений и вашего мужества, благодаря Богу, таковым успехом увенчавшему дело ваше, изъявляем Наше Признание пожалованием вас кавалером первого Ордена Нашего Святого Апостола Андрея Первозванного, которого знаки посылаем для возложения на вас с сыном вашимXI, подполковником Чичаговым262. Пребываем впрочем вам Императорской Нашею милостию благосклонны. В Царском Селе мая 4 дня 1790 года.”

“Указ Нашему Сенату

В награждение долговременной и усердной службы Главнокомандующего флотом Нашим в Балтийском море адмирала Чичагова, трудов его и мужества, оказанного во 2-ой день сего месяца в отражении неприятельских морских сил, в числе превосходных на Ревельской рейде на него наступивших, над которыми одержал он победу, Всемилостивейше пожаловали Мы помянутому адмиралу в вечное и потомственное владение из деревень казенного ведомства Могилевской губернии Економии Могилевской Ключ Мошковский, в котором счисляется 1388 душ мужеска полу, с принадлежащими к ним землями и угодьями. Сенату Нашему повелеваем заготовить ему жалованную грамоту и поднести к нашему подписаниюXII.

Екатерина.”

Эти документы были препровождены моему отцу при следующем письме графа Безбородко:

“Милостивый Государь мой Василий Яковлевич,

важность дела, которое Всевышний помог вам совершить к чести флота, предводительству вашему вверенного, ощущается здесь во всем пространстве. Ее Императорское Величество приняла сына вашего как самого радостного вестника, пожаловав ему чин подполковничий, табакерку с бриллиантами и пятьсот червонных, в ту же самую минуту наименовала ваше превосходительство кавалером первого Российского ордена св. Апостола Андрея; за столом, к которому сын ваш приглашен был, Ее Величество и их Высочества пили здоровье Предводителя Российского флота в Балтийском море и всего подчиненного ему вооружения. Все сии отличности увенчаны были щедростью Ее Величества, вам оказанного пожалованием в вечное и потомственное владение ваше деревень в Могилевской губернии, какие только могли выгодные найтись, как то усмотрите из копии указа, Сенату данного, при сем включаемой, чем от искреннего сердца вас поздравляю. Завтра как здесь, так и в городе принесено будет Богу благодарение при выстреле из ста одной пушки.

429

Ваша победа отвращает от нас многие заботы, и мы станем ожидать дальнейших донесений, куда неприятель и в каком состоянии склонится. Между тем, Кронштадтская часть через семь дней пойдет к вам сколь можно сильнее.

Пребуду навсегда с отличным почтением вашего превосходительства всепокорным слугой

Граф А. Безбородко. В Царском Селе. Мая 4 1790 г.

P. S. О сыне вашем от вас зависеть будет, во флот ли его перевесть или инако поместить.

Пометка: получено 6 числа ввечеру.”

В заключение помещаю в мои записки современное стихотворение:

“ПОСРАМЛЕННЫЙ ГЕРЦОГ ЗЮДЕРМАНЛАНДСКИЙ ИЛИ
ПРЕСЛАВНОЕ ОТРАЖЕНИЕ ШВЕДСКОГО ФЛОТА, УЧИНЕННОЕ АДМИРАЛОМ
ЧИЧАГОВЫМ 1790 ГОДА МАЯ 2 ЧИСЛА.”

Сочин.: флота капитаном Ховриным263 в Кронштадте. Командиром судна “Емануил”.

ОДА.

Боязнь, стеснившу Росский дух,
Какая радость прогоняет:
Правдив ли сей разнесся слух,
Что всяк с восторгом здесь внимает?
Российская ликуй держава!
Твоя растет повсюду слава.
И там, где Рок в твоих очах
Тебе бедою угрожает!
Защитник Бог, рассыпан страх
Победы лавр тебе вручает.

Успел заранее твой враг,
Не возпящен, как ты, зимою,
По ветрам распустить свой флаг
Помчался к Ревелю стрелою. —

Наш флот в две части разделен:
О коль сим гордый Швед надмен!
Здесь воды льдом еще покрыты,
Мы заперты сидим! — Он там!
Наш флот оставлен без защиты!
Коль тяжко нашим то сердцам!

430

Мы в ревности своей природу
Стремились одолеть с трудом,
И путь себе отверсть чрез воду,
Отягощенну твердым льдом!
Уже презрев жестоки хлады,
Выводим тяжкие громады.
И крепкий мост морский крушимXIII
Но трудно с Естеством тягаться!
Меж тем Швед начал приближаться!
Зима защитой служит им!

Гордятся, идут безопасно,
Собравши тридцать кораблей;
Мечтают в мыслях повсечасно,
Как флот сожгут среди зыбей,
Как силы наши уничтожат,
Свои победы там размножат,
Преклонят Ревеля главу;
По сем достигнут до Кронштадта,
В Петровом граде много злата
Возьмут и пойдут под Москву.

Постойте, дерзновенны Шведы!
Мечтой не ослепляйте зрак!
Не так над Россами победы
Легки, как мните вы, не так!
Далеко до руна златова!
Сперва сломите Чичагова!
Сей муж во северных странах
Боролся некогда со льдами,
Возросший на морских волнах,
Умеет побороться с вами.

Его вы зрели прошлый год!
Почто в сраженье не вступали?
Имея превосходный флот,
Почто тогда вы не напали?
Вам ветр не делал в том препон!
Зачем вы скрылися в Карлскрон?
Вам Россов храбрость не по нраву?
Их стройность флота не люба!

431

Вы там снискать хотите славу,
Где сила против вас слаба,

Где с вашим мужеством неравно,
Где мало жертвы просит бой,
Вы побеждаете там славно!
Вас случай ныне ослепляет,
Пути к победам вам являет.
Российский разделен весь флот,
Зима претит соединенью,
Сей в Ревеле, в Кронштадте тот,
Сей случай добр ко побежденью!

Гордяся превосходство сил,
Смелее став, чем прежде были,
О храбром вы вожде забыли!
Наш малый флот ваш ум прельстил.
Ступайте Готфы, ликовствуйте!
Сражайтесь храбро, торжествуйте!
На вашей счастие стране!
Вошед рукой победоносной
Поставьте флот весь во огне!
Берите всех во плен поносный!

И, о, что я слышу? — Внемлю что..
Вступили Шведы в брань кроваву!..
Кто цел, кто жив из наших, кто?
Все разделяют общу славу.
Разбит и прогнан враг!
Тот на мель сел, тот сбросил флаг!
С своею силой троекратной,
За посещение сие,
Принц Карл, путь предприяв обратный,
Оставил имяXIV нам свое!

С неверным, Готф, ты шел расчетом!
На лишек сил не уповай!
Хотя и с превосходным флотом,
Но впредь, подумав, нападай!
Муж, украшенный сединою,
Искусной водит флот рукою:

432

Какой ты славы ищешь там?
Россией правит Божество!
Тебе тут худо торжество!
Не лучше ль пасть к ее стопам?..

Нептун, грозя ко всем, вещает,
Кто из смертных то богов,
Рушить мой покой дерзает?
Но зря, то был Чичагов!
Теперь вижу то ясно,
Что стараюсь напрасно
Власть прежнюю на море удержать,
Когда Российский флаг веет
И повелителем имеет
Того, кто умеет побеждать!

***

ПРИМЕЧАНИЯ.

I  Лечь на шпринг — значит, стол на якоре, так поворотить корабль с помощью каната, чтоб он лежал неподвижно боком к той стороне, откуда ожидается нападение от неприятеля.

II  Нельсон Горацио, лорд, герцог Бронтский, знаменитый английский адмирал (1759—1801 гг.), убитый при Трафальгаре.

III  Абукир, древний Конон, местечко в Нижнем Египте, лежащее на мысе в 20-ти верстах от Александрии. Здесь происходило знаменитое морское сражение между французским и английским флотами 1 августа (нов. стиль) 1798 г., окончившееся совершенным поражением первого.

IV  Стеньга — средняя часть мачты.

V  Адмирал препроводил пленных к Ревельскому губернатору при следующих письмах (Морской Архив): 1) “при сем препровождаю к вашему превосходительству пленных офицеров, взятых на шведском корабле “Принц Карл”. Я прошу Вас покорно дать им пристанище до дальнейшего об них распоряжения и не оставить их во всем нужном в настоящем состоянии. Реестр: командующий кораблем майор и кавалер Иван Салстед, капитан Алексей Шведер, лейтенанты Арковито и барон Лилиенкранц, прапорщики Трюс и Нормен; сухопутные офицеры: капитан Сягерман, лейтенант Морман” 2) “Препровождаю вашему превосходительству с пленного корабля шведского кадетов Мейера, Вильгельмсона, Теллерстеда и Нордмана,

433

которых, дабы они напрасно себя на корабле не изнуряли, прошу принять и содержать вместе с офицерами”.

VI  Гарновский пишет в своих записках (“Русская Старина”, т. XVI, стр. 430), что когда через некоторое время один английский капитан, плывший к Петербургскому порту и допрошенный герцогом Зюдерманландским, спросил его высочество, каким успехом увенчалось нападение на Ревельскую эскадру, последний ответил: “Дорого старый Чичагов заплатит мне за два корабля, мной там потерянные”.

VII  О недостатке людей в эскадре можно судить по письму адмирала к И. Г. Чернышеву, написанному 4 мая т. с. через день после Ревельского сражения (Морской Архив): “Пишу я с сим же (посланным) в коллегию, чтобы прислала к нам людей, прося и ваше сиятельство постараться о том, ибо ежели исключить госпитальных, которых теперь в Ревеле 1621 человек, то на эскадре сей будет чувствительный недостаток. Сверх того, при порте Ревельском немного артиллерийских припасов, как-то пороху, ядер, зарядного полотна”.

Граф Чернышев сделал следующую надпись на донесении: “Желательно, чтоб можно было и людей послать, но надежда велика в том, что с наступлением хорошей погоды больные будут выздоравливать и оправляться”.

VIII  Подлинную я видел в Морском Архиве.

IX  А. С. Шишков, издавший в 1826 году брошюру “Военные действия российского флота против шведского в 1788—90 годах” говорит о Ревельской победе следующее (стр. 137): “Знаменитая поистине победа сия, одержанная 10-ю кораблями над флотом, троекратно их сильнейшим, есть паче особое Божеское благоволение... Адмирал с своей стороны сделал все то, что мог, и чего требовали от него опытность и благоразумие... В самом деле, сия победа была нечто нечаянное, неожиданное, поразившее всех удивлением. Восшедшая внезапно черная туча при первом ожидании от ней грозных ударов, развевается дуновением противного ей ветра и возвращает прежнюю светлость дня. Так после сей победы исчезли сомнения и страхи и возвратились бодрость и надежда”.

X  Рескрипт Императрицы Екатерины II П. В. Чичагову:

“Нашего флота капитану второго ранга Чичагову.

Усердная ваша служба и искусство командования кораблем “Ростиславом” во время бывшего между Нашим и неприятельским флотом и на Ревельской рейде сражения, где вы сверх других неустрашимых действий порядочным своим распоряжением и меткостью стрельбы первый со взятого в плен шведского корабля сбили стеньгу

434

и, приведя его тем в расстройство, принудили по влечению ветра уклониться к линии Наших кораблей и отдаться в плен, учиняют вас достойным ордена Нашего военного Святого великомученика и Победоносца Георгия. На основании установления его Мы вас кавалером того ордена четвертого класса Всемилостивейше пожаловали и, знаки его при сем доставляя, повелеваем вам возложить на себя и носить узаконенным порядком. Удостоверены мы впрочем, что вы, получа сие ободрение, потщитеся продолжением ревностной службы вашей вяще удостоиться монаршего нашего благоволения.

В Царском Селе. Мая 18 дня 1790 года. Екатерина.”

(Семейный архив)

XI  Мой отец послал донесение Императрице с моим братом Василием.

XII  Некоторые современники В. Я. Чичагова свидетельствуют в своих записках, будто Императрица пожаловала адмиралу землю по просьбе графа Безбородко. Последний, поднося к подписи рескрипт, сказал Ее Величеству, что адмиралу Чичагову не на что будет купить и андреевскую ленту, когда пожалованная состарится. Кроме жалованья, он не имеет никаких средств к существованию.

XIII  выкалывали лед.

XIV  “Корабль, “Принц Карл” называемый, о 64 пушках, который с бою отдался в плен.”

435

ГЛАВА XXII

Шведская война 1790 г.
Фридрихсгамское сражение Слизова и
Кронштадтская эскадра до соединения с Ревельской

Петербург при первом известии о Ревельском сражении. — Кронштадтская эскадра вице-адмирала Круза. — Гребной флот. — Вопрос о соединении эскадры Кронштадтской с Ревельской и инструкция адмирала Чичагова. — Сражение бригадира Слизова у Фридрихсгама. — Наблюдения главнокомандующего за
Кронштадтской эскадрой и переписка с Петербургом. — Соединение эскадр. — Мог ли адмирал Чичагов атаковать неприятеля? В чем заключается вина Круза. — О суждении истории

Из предыдущих глав мы видели, до какой степени Императрица Екатерина напрягала все усилия довести борьбу со Швецией до конца, и в каком беспокойстве она проводила дни, стараясь чем-либо улучшить политическое положение России, выдерживавшей две войны и интриги Пруссии и Англии. В Казначействе было мало денег, затраты требовались большие, и флот наш терпел необычайные недостатки. Вера и молитва поддерживали Императрицу, а окружающие ее падали духом и смущали лишь великую Монархиню.

Весть о появлении у Ревеля шведского корабельного флота в числе 26-ти судов окончательно перепугала ИмператрицуI. Она сделала немедленно распоряжение о посылке войск для защиты Кронштадта и повелела поспешить Кронштадтской эскадре с выступлениемII. 5 мая адмирал получил от графа Безбородко следующее письмо:

“Самые точнейшие и строжайшие даны предписания, чтобы не только 10 кораблей, во флот назначенные, но и сколько можно в прибавку, из определенных для резервной эскадры, как наискорее отправлены были к вашему превосходительству и чтобы г-н Круз наставлен был преодолеть все затруднения в соединении, исполняя Ваши приказания. От искреннего сердца желаю, чтоб сие пособие впору поспело и чтоб ваше превосходительство в случае наступления неприятельского имели добрый успех к вашей славе и пользе. Мая 3 дня. Царское Село”.

436

Но взглянем несколько на то, что делалось в Кронштадте. Все суда, поврежденные и испорченные в кампанию 1789 года, были препровождены в Кронштадт в конце октября месяца. Несмотря на распорядительность и энергию командира порта Пущина, мало что могли успеть исправить к открытию вод. Для адмирала Чичагова готовилось 11 кораблей и 2 фрегата, которыми должен был командовать вице-адмирал Круз, и в резервную эскадру последнего были намерены отделить 8 кораблей, 6 фрегатов и до 30 малых судов. Все верфи Кронштадта были заняты постройками, так как готовились еще гребной флот, плавучие батареи, шебеки, канонерские лодки, многие другие суда, а также новые корабли и фрегаты. Позднее пребывание флота осенью в море отразилось на здоровье флагманов и офицеров, так что один вице-адмирал Круз должен был работать вместе с командиром порта Пущиным. Но, как упоминалось мной в предыдущих записках, вздорный характер вице-адмирала Круза мешал всегда успеху в делах, раз только он прикасался к ним, и это не замедлило подтвердиться и в данном случае. Пущин, как старший, не хотел подчиняться ему, а последний не исполнял приказаний командира порта. Граф Чернышев неоднократно в разговорах жаловался моему отцу на обоих, но примирить их не было возможности. Между тем каждый день был дорог, столько предстояло еще забот и хлопот. До 7000 рекрут пришлось принять на флот, распределить и обучить. Вся артиллерия требовала починки, сортировки, а имущество полной замены новым. Младших офицеров, т. е. мичманов, почти наполовину недоставало во флоте, потому последовал ускоренный выпуск гардемаринов, которые, в сущности, по малолетству и не могли быть произведены в офицерский чин. За недостатком матросов отняли от офицеров даже их вестовых. Два корабля из резервной эскадры, несмотря на все принятые и крайние меры и также вооружение их, должны были остаться в Кронштадте, так как нельзя было уделить на них ни одного солдата. Наконец весь порт, с уходом эскадры в море, оставался беззащитен и без присмотра; во всем Кронштадте нельзя было бы отыскать роты солдатIII. Между тем в Петербурге весьма побаивались, чтобы шведы не появились перед Кронштадтом, или адмирал Чичагов будет обойден или оттеснен ранее соединения эскадр.

Наш гребной флот также был разделен на две части: передовой отряд под командой бригадира Слизова зимовал в Фридрихсгамской гавани, а главные силы в Выборге. В обеих гаванях с поспешностью строили канонерские лодки и другие суда, но и здесь во всем

437

встречался недостаток, не только в снаряжении, обмундировании, провианте, но и в людях, и в лесе. Тревожные слухи, шедшие от шведов, заставляли спешить нетерпеливого и вообще сумасбродного командующего всем гребным флотом принца Нассау-Зигена, который не был способен на серьезный труд и нисколько не помогал своим подчиненным. Он только умел жаловаться Императрице и претендовать на администрацию. К открытию кампании в галерный флот были определены еще вице-адмирал Козлянинов, контрадмирал граф Литта и капитан Дениссон264.

Храповицкий Александр Васильевич

Храповицкий Александр Васильевич

В начале апреля месяца стояла теплая погода, так что Кронштадтская гавань начала очищаться от льда. На кораблях закипела работа, и стали поспешать с вооружением. 11 апреля вдруг переменился ветер, и наступила небывалая в это время года стужа. Вода упала, гавань и канал покрылись льдом, и настолько толстым, что люди могли свободно по нем ходить. Стопушечные корабли, стоявшие

438

у ворот Купеческой гавани, сели на мель, и пришлось их разгружать, дабы они могли выйти на рейд. Лед окончательно вскрылся только 30 апреля. На другой же день распространился слух о приближении шведского флота к РевелюIV.

Вот в каком положении была Кронштадтская эскадра, когда разыгрывался бой у Ревеля. С этой минуты она стала вытягиваться из гаваниV. Последствием поражения неприятеля 2 мая был приказ, чтобы резервную эскадру готовили к выступлению вместе с действующею. 7 мая последние суда Кронштадтской эскадры были выведены на рейд, так что всего имелось наготове 17 кораблей, 4 фрегата и 2 катера.

8 мая к адмиралу Чичагову прибыл курьер от вице-адмирала Круза. Последний сообщил, что он ранее 13 числа не может вступить под парусаVI и получил указ такого содержания:

... что, ввиду разных происшествий, рановременного появления неприятельских сил в Финском заливе стало необходимым переменить план морских действий, по крайней мере до той поры, когда все будет приведено в надлежащее положение. Флот неприятельский, по достоверным известиям, состоял из 28 трехмачтовых судов, между которыми, кроме фрегатов, полагают, что было 18 или 19 кораблей. При одержанной 2 мая над ним победы нам достался в плен один 64-пушечн. корабль, 2 корабля, ставшие на мель и другие три, потерпевшие сильные повреждения: неизвестно, в состоянии ли будут выйти в море. Один, оказавшийся на мели, сожжен и взорван.

Все это заставляет думать, что наше вооружение, отправленное из Кронштадта, весьма достаточно для действия против неприятеля, потому еще более, что в настоящее время соединятся как часть, адмиралу Чичагову принадлежащая, так и те суда, которые для резервной эскадры положены, и что между первыми немалое число 100-пушечных кораблей, дающих большое преимущество пред неприятелем. Поэтому, как только эскадра будет готова, то, нимало не медля, вице-адмирал Круз имеет с помощью Божией отправиться в море искать неприятеля, атаковать его и стараться одержать успех. При соединении с адмиралом Чичаговым — должен быть у него в полном подчинении...

В ответ адмирал Чичагов написал ему следующее наставление:

“1. Как скоро Кронштадтская эскадра выступит в море, то в то же время имеете вы отправить ко мне нарочного о том с уведомлением, при каком ветре, в котором часу и в каком числе кораблей

439

отправитесь; а подходя к Гогланду, имеете послать судно к устью реки Наровы для зажжения огней, которые, следуя по учрежденным ради того маякам, по уверению береговых начальников, находятся во всякой исправности, так что посредством оного узнаю я о прибытии вашем с эскадрой к означенному месту.

2. Как скоро примечено мной будет, что движения неприятельского флота клонятся, чтоб идти навстречу Кронштадтской эскадре для воспрепятствования к соединению нашему, в сем случае с Ревельской эскадрой буду я его преследовать в таком расстоянии, в каком можно будет мне быть, не теряя из виду его флота и не подвергая себя опасности, если же неприятель, приметя за ним мое плавание, захочет обратиться и напасть на мою эскадру, тогда я, смотря на обстоятельства и соразмерность сил его с своими, если решусь при помощи Божией выдержать с ним сражение, или буду уклоняться от оного до тех пор, пока не увижу приближения Кронштадтской эскадры. Сойдясь на такое расстояние, что надежно будет, соображая по ветру, друг другу помочь, можно будет решиться и нам сделать нападение. Такое же расположение рекомендую и вам. Если же неприятельский флот, усмотря движение обоих наших эскадр, по выдержании уже со мной минувшего сражения, не осмелится напасть ни на одну из оных, то в таком случае без всяких препятствий обе эскадры надежно соединены будут.

В предосторожность к примечанию вашему извещаю, что при входе в Ревельскую бух