- 397 -

Л. С. Сидяков

ПРИЖИЗНЕННЫЙ СВОД ПУШКИНСКОЙ ПОЭЗИИ

Пушкину не довелось издать собрания своих сочинений, хотя он не раз ставил перед собой такую задачу. Первый шаг к осуществлению своего намерения был сделан им в 1829 г., когда выходят в свет две первые части «Стихотворений Александра Пушкина». Преемственно связанные с одноименным сборником 1826 г., они, однако, существенно отличались от него по замыслу. Собрав разрозненные публикации прошлых лет и дополнив их еще неизвестными публике произведениями, этот сборник должен был дать представление о «мелких стихотворениях» Пушкина, предварявших и сопровождавших работу над его крупными произведениями в стихах, поочередно выходившими отдельными изданиями (до конца 1825 г. появились: «Руслан и Людмила», 1820; «Кавказский пленник», 1822, 1824; «Бахчисарайский фонтан», 1824, и первая глава «Евгения Онегина», 1825). Иную цель преследовали «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г. Появлению двух их частей предшествовали выходившие одно за другим новые и повторные издания пушкинских поэм: «Цыганы» (1827), «Братья разбойники» (1827, два издания), «Бахчисарайский фонтан» (1827), «Руслан и Людмила» (1828), «Кавказский пленник» (1828), «Полтава» (1829); с 1826 по 1828 г. были опубликованы 2 — 6-я главы «Евгения Онегина», а в 1829 г. — 2-е издание первой главы «романа в стихах». Существенно изменилось к этому времени и положение Пушкина в литературе. После возвращения из ссылки в 1826 г. он воспринимается уже как признанный ее глава, к нему тянутся писатели, возрастает его авторитет у читателей; представление о неуклонном росте поэта и о развитии его творчества становится предметом обсуждения критики. Две части «Стихотворений Александра Пушкина» (1829) закрепляют мысль об эволюции творчества поэта. Третья часть (1832) дополняет это представление. В четвертой части «Стихотворений...» (1835) замысел этот в какой-то мере оказался разрушенным; однако идея творческого развития поэта была подкреплена незадолго до того вышедшим сборником «Поэм и повестей Александра Пушкина» (1835, 2 ч.), объединившим в хронологической последовательности опубликованные ранее порознь поэмы Пушкина — произведения важнейшего для него жанра. Наконец, задуманное в 1836 г. издание «Романов и повестей» должно было соединить только что опубликованную в «Современнике» «Капитанскую дочку» с ранее вышедшим сборником «Повестей, изданных Александром Пушкиным» (1834), представив таким образом читателю прозу Пушкина. Вместе с отдельными изданиями «Бориса Годунова» (1831), «Евгения Онегина» (1833, 1837) и

- 398 -

«Истории Пугачевского бунта» (1834) все эти книги и создавали (хотя и далекое от полноты) довольно репрезентативное представление о творчестве Пушкина в целом, не заменяя, естественно, собрания его сочинений. Именно эти прижизненные издания и легли в основу первого, уже посмертного собрания сочинений Пушкина, составив первые восемь его томов (1838). Оно, однако, было составлено совсем по-другому, чем это мыслилось автору; поэтому лишь вышедшие при жизни Пушкина издания его произведений могут дать достоверный материал для представления о прижизненном корпусе его сочинений. Не менее важно воспроизвести их в том виде, в каком они были в свое время опубликованы. Такой цели и служит переиздание едва ли не наиболее интересного из всех перечисленных прижизненных книг поэта — «Стихотворений Александра Пушкина» 1829—1835 гг. Обращение к нему поможет составить самостоятельное представление о прижизненном своде пушкинской поэзии, не всегда доступном в оригинале даже исследователю творчества Пушкина. Интерес его заключается в том, что издание это отразило не только авторский замысел, но и творческую судьбу поэта. «Стихотворения Александра Пушкина» 1829—1835 гг. неотделимы от предшествовавших, сопутствовавшим им и возникших уже после их издания замыслов; только в этом контексте способна раскрыться их история и судьба.

1

Впервые мысль объединить написанное им в стихотворном сборнике появилась у Пушкина еще в Лицее. В канун его окончания у поэта собралось уже немало стихотворений, многие из них в 1814—1817 гг. были напечатаны и, хотя большинство публиковалось под псевдонимом, успели принести юному поэту имя и известность. Три стихотворения — «К Лицинию», «Наполеон на Эльбе» и «Воспоминания в Царском Селе» попали даже в «Собрание образцовых Руских сочинений и переводов в стихах, изданное обществом любителей отечественной словесности» (СПб., 1816—1817. Ч. 4, 6). Успех у товарищей, одобрение преподавателей, внимание старших поэтов также способствовали сознанию значительности того, что выходило из-под его пера, и Пушкин задумывается над возможностью предстать перед читателем автором собственного поэтического сборника. Перед глазами юного поэта был пример В. А. Жуковского, подарившего ему как собрату первую часть своего только что вышедшего сборника «Стихотворения Василия Жуковского» («Жуковский дарит мне свои стихотворения», — с гордостью записал Пушкин в дневнике; XII, 295),1 и на обложке тетради, предназначенной для переписывания ранее созданных стихотворений, появляется многозначительная надпись: «Стихотворения Александра Пушкина. 1817». Общение с Жуковским, благожелательно отнесшимся к стихотворениям Пушкина-лицеиста, сыграло, видимо, немаловажную роль в появлении у него замысла поэтического сборника, и поэт начинает обдумывать его состав и композицию.

- 399 -

Трудно, конечно, сказать, насколько серьезны были намерения Пушкина издать готовившийся сборник, однако то, что создавался он именно как авторский сборник, призванный создать представление о творчестве поэта, является очевидным.2 Как и друзья-лицеисты, помогавшие Пушкину переписать в тетрадь его стихотворения (исследователи узнали руку И. Пущина, А. Дельвига, В. Вольховского, А. Илличевского, А. Горчакова, М. Яковлева, Ф. Матюшкина, В. Кюхельбекера и др.), Жуковский явился ее первым читателем, оставившим на полях ряд помет; вполне возможно, что его критика заставила поэта охладеть к своему замыслу. Сам замысел, однако, не прошел для Пушкина бесследно, — необходимо поэтому присмотреться к нему поближе.

Помимо упомянутой тетради,3 сохранился также и план, позволяющий судить о составе и композиции задуманного Пушкиным сборника.4 Как и аналогичный сборник Жуковского, он должен был строиться по жанровому принципу: один столбец плана отведен «Посланиям», другой открывается заголовком «Лирические»,5 явно относящимся к перечисленным ниже стихотворениям: «Наполеон на Эльбе», «Воспоминания в Царском Селе» и «Принцу Оранскому»; далее появляются и другие жанровые обозначения: «XV Элегии», «Эпиграммы и надписи»; наконец, слово «пьески» относится, по-видимому, к тем стихотворениям (не все они перечислены в плане), жанровая приуроченность которых вызывала затруднения (ср. раздел «Смесь» в «Стихотворениях Василия Жуковского»). Даже раздел «Посланий», судя по перечисленным в нем произведениям, предполагал некоторую размытость жанровых границ;6 можно поэтому полагать, что само жанровое построение задуманного Пушкиным сборника предстает, скорее, как дань сложившейся традиции, представлявшейся непререкаемой. В тетради «Стихотворения Александра Пушкина. 1817» эта традиция вообще не соблюдается, и расположение стихотворений в тетради лишено определенной системы. Видимо, эта тетрадь и не задумывалась как готовый макет будущего сборника, а представляла собой лишь материалы к нему (не включены в нее, в частности, опубликованные стихотворения Пушкина, согласно плану предназначавшиеся для помещения в сборнике). В составлении тетради сказались, вероятно, навыки коллективных сборников, объединявших произведения лицейских поэтов, только на этот раз это было собрание стихотворений лишь одного автора, признанного зато первым лицейским поэтом.

- 400 -

Список, составленный Пушкиным, и лицейская тетрадь с вписанными в нее стихотворениями поэта вместе обозначили более 60 стихотворений (некоторые из названных в списке стихотворений не поддаются соотнесению с известными нам произведениями Пушкина). Они составляют значительную часть из написанного Пушкиным в лицейские годы, но очевиден и отбор: наиболее заметно то, что предусматривалось включить в сборник лишь малое число стихотворений 1814 г., произведения же 1813 г. вообще отсутствуют. Очевидно, что в 1817 г. Пушкин достаточно сурово относился к своим ранним поэтическим опытам, даже к тем, которые были опубликованы («К другу стихотворцу», «Кольна», «Козак» и др.). Зато почти все написанное в 1815 г. и тем более в 1816-м (как, вероятно, и в 1817 г.) предполагалось включить в задуманный сборник (хотя некоторые из них, как например «Городок», все же остались за пределами его плана). Впрочем, известные нам материалы дают неполное представление о составе сборника, неясна и последовательность возникновения лицейской тетради и плана; поэтому всякое суждение об этом замысле не может быть вполне убедительным и достоверным; к тому же и не все сохранившиеся лицейские стихотворения могут быть точно датированы. Так или иначе, готовившийся в 1817 г. сборник должен был довольно полно представить лицейскую поэзию Пушкина; после окончания Лицея поэт, однако, уже не возвращается к нему, хотя мысль о нем совсем и не отбрасывается: замысел сборника лицейских стихотворений был учтен при разработке нового проекта, из которого затем вырастают «Стихотворения Александра Пушкина» 1826 г.

Первые сведения о новом издательском замысле Пушкина относятся к концу 1818 г. 24 декабря А. И. Тургенев сообщал П. А. Вяземскому: «Пушкин печатает свои стихотворения».7 Несколько ранее (18 декабря) С. А. Соболевский писал своему отцу: «...скоро выйдут произведения молодого Пушкина <...> мне, вместе с его братом, поручено Пушкиным распределять билеты в нашем пансионе;8 цена по подписке 10 рублей за 2 тома in 12° Жуковский один взял 100»9 (Жуковский, таким образом, взял на себя частичное финансирование предполагавшегося издания). Возможно, с этим несостоявшимся проектом связаны и пометы в лицейской тетради Пушкина: «надо», «переписать», «не надо», «переделать»<?>; не исключено и составление рукописи будущего сборника, до нас не дошедшей.

Ближе к реализации оказался план 1820 г., с которым связана история так называемой «тетради Всеволожского»,10 писарской копии, предназначенной для нового издания сочинений Пушкина. Задумав осуществить его за свой счет, поэт организовал предварительную подписку на него. Позднее он вспоминал об этом в письме Вяземскому 29 ноября 1824 года: «...в 1820 г. переписал я свое вранье и намерен был издать его по подписке; напечатал билеты и роздал около сорока» (XIII, 124—125). Речь как раз и идет о наборной рукописи издания, сохранившейся, хотя и в неполном виде, под все тем же заглавием «Стихотворения

- 401 -

Александра Пушкина». В нее должно было входить не менее шестидесяти стихотворений (по реконструкции Б. В. Томашевского, практически восстановившего весь вероятный состав сборника). Задуманный Пушкиным новый сборник вполне соизмерим со «Стихотворениями Александра Пушкина. 1817», хотя, разумеется, план обоих уже не совпадал. Пушкиным к 1820 г. было создано немало новых произведений, изменился и его взгляд на написанное прежде, что привело к значительному сокращению лицейской лирики в составе задуманного сборника (добавлено было, однако, несколько стихотворений, написанных в Лицее уже после составления тетради 1817 г.).

Любопытно, что в состав «тетради Всеволожского» были введены некоторые лицейские стихотворения, видимо отвергнутые в 1817 г.: «Роза», «Пробуждение», «Гроб Анакреона». Предположение Б. В. Томашевского о том, что «из каких-то соображений Пушкин понизил требовательность при отборе своих стихотворений для издания 1820 г.»,11 вряд ли справедливо, — у поэта мог измениться критерий отбора и его взгляд на прежние произведения стал более проницательным; названные стихотворения прочно займут свое место во всех последующих пушкинских сборниках. Значительной оказалась и переработка лицейских текстов, нередко радикально изменявшая их облик; к своим лицейским стихам Пушкин относится теперь как к сырому материалу, нуждающемуся в существенной переработке сообразно с новыми эстетическими требованиями «взыскательного художника». Дело, однако, заключалось не только в эстетических критериях: перерабатывая «Воспоминания в Царском Селе», включенные в «тетрадь Всеволожского», Пушкин снял все то, что связывало их с официальным отношением к Александру I, вплоть до полного изъятия посвященной царю строфы («Достойный внук Екатерины...» и т. д.). Смещение политических акцентов привело к тому, что изменения приобретали вызывающий смысл,12 и Пушкин счел за благо вообще изъять это уже приобретшее известность стихотворение и никогда не включал его в свои последующие сборники.

С отношением к «Воспоминаниям в Царском Селе» согласуется также исключение из плана 1820 г. стихотворения «На возвращение государя императора из Парижа» (в 1818 г. напечатанного в «Трудах Общества любителей Российской словесности при императорском Московском университете»); если же с этой точки зрения рассмотреть все подобные изъятия (в сравнении со списком произведений и тетрадью 1817 г.), то возникает впечатление очень строгого отбора прежних, лицейских стихотворений. Соображения у Пушкина, конечно, могли быть различными, но главное заключалось именно в эстетической требовательности, заставлявшей, по-видимому, отказаться от таких стихотворений, как «Наполеон на Эльбе», «Сраженный рыцарь» и других менее удачных произведений. Одновременно уходило и то, что утрачивало для Пушкина актуальный смысл: стихотворения с резко отмеченной лицейской «домашней семантикой» («Пирующие студенты» и др.), уже отодвинувшейся для поэта в прошлое, хотя обобщенное восприятие лицейской темы в таких стихотворениях, как «Товарищам», «Разлука» (первоначально опубликованного под названием «Кюхельбекеру»),

- 402 -

представлялось по-прежнему значимым и достойным включения в сборник стихотворений.

Что касается стихотворений 1817—1820 гг., отобранных для сборника 1820 г., то здесь на первый план выдвигались иные критерии. Отпадало, естественно, то, что имело резко политическую окраску («Вольность», «К Чаадаеву», «Сказки. Noël», эпиграммы и др.). Б. В. Томашевский, правда, допускал, что в «тетрадь Всеволожского» могла быть включена «Деревня» (конечно, с существенными изъятиями; первая часть стихотворения под названием «Уединение» печаталась затем в сборниках 1826 и 1829 гг.), поскольку, считал ученый, в 1820 году Пушкин «должен был поступить еще смелее и ввести в сборник более полный текст, предоставив цензорам его сокращать».13 С политическим направлением пушкинской лирики согласовывалось и включение в «тетрадь Всеволожского» (хотя и в недошедшей ее части) стихотворения «К Н. Я. П<люсковой>», опубликованного незадолго перед тем под заглавием «Ответ на вызов написать стихи в честь ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Алексеевны» (Соревнователь Просвещения и Благотворения. 1819. № 10. С. 70—71). Исключалось и все то, что имело сугубо интимный смысл («Тургеневу», «О. Массон» и т. п.); но, конечно, мотивы отказа Пушкина от тех или иных произведений, не относящихся к числу политических стихотворений или «домашней» лирики, не всегда могут быть убедительно объяснены (например, отсутствие таких стихотворений, как «Мечтателю», «Дорида», «Дориде» и др., сначала опубликованных Пушкиным и затем благополучно включенных в сборники 1826 и 1829 гг.). В целом же тематика и характер пушкинской лирики 1817—1820 гг. очень отчетливо представлены в «тетради Всеволожского»; за ее пределами оставалось не так уж много написанных в это время произведений.

Как и замысел 1817 г., сборник, задуманный в 1820 г., предполагал жанровое расположение стихотворений. Его должен был открывать раздел «Элегий» (не «Посланий», как в плане 1817 г.), другие из-за дефектности рукописи прослеживаются менее очевидно; но вероятно, что за ним должны были следовать «Послания» и «Мелкие стихотворения» (или «Смесь»). Анализ «тетради Всеволожского» дает, таким образом, значительный и достоверный материал для реконструкции замысла 1820 г. Ему не удалось осуществиться в силу главным образом внешних причин, связанных с нависшей над Пушкиным угрозой высылки из Петербурга, что заставило его принять меры, которые обеспечили бы сохранность тетради и вероятность ее опубликования. В апреле 1820 г. поэт, по его словам, «полу-продал, полу-проиграл» (XIII, 115) рукопись своему другу и собрату по «Зеленой лампе» Н. В. Всеволожскому, входившему в то время в близкое дружеское окружение Пушкина. «Разумеется, с известным условием», добавлял Пушкин, сообщая об уступке своей тетради Всеволожскому в письме Вяземскому (XIII, 125). Иными словами, поэт передавал другу право на публикацию своего сборника; речь поэтому может идти не о легкомыслии Пушкина, но об определенном расчете, с которым он связывал участие Всеволожского в последующей судьбе своей рукописи (Всеволожский слыл богачом, и Пушкин надеялся, по-видимому, на его финансовые возможности). В случае же

- 403 -

невыполнения данного «условия» Пушкин оставлял за собой право выкупа тетради у ее нового владельца. Из полученной поэтом суммы — тысячи рублей — половина шла, вероятно, в уплату карточного долга («полу-проиграл»).

Оказавшись в ссылке, Пушкин сохраняет надежду на то, что Всеволожский сумеет выполнить задуманное; 27 июля 1820 г. он просит брата: «...постарайся свидиться с Всеволожским — и возьми у него на мой счет число экземпляров моих сочинений (буде они напечатаны), розданное моими друзьями — экземпляров 30» (XIII, 31). Надежда на Всеволожского вскоре, однако, иссякает, и уже в 1822 г. у Пушкина возникает новый план издания сборника его стихотворений, предпринятого было библиофилом кн. А. Я. Лобановым-Ростовским через посредство другого приятеля поэта по «Зеленой лампе» Я. Н. Толстого, для чего потребовалась рукопись, находившаяся по-прежнему у Всеволожского. «Явись от меня к Никите Всеволожскому, — писал Пушкин брату 4 сентября 1822 г., — и скажи ему, чтобы он ради Христа погодил продавать мои стихотворения до будущего года — если же они проданы, явись с тою же прозьбой к покупщику» (XIII, 45). Сложившуюся ситуацию объясняет письмо Пушкина Я. Толстому 26 сентября 1822 г., прямо связанное с названным проектом: «Предложение князя Лобанова льстит моему самолюбию, но требует с моей стороны некоторых изъяснений. Я хотел сперва печатать мелкие свои сочинения по подписке, и было роздано уже 30 билетов — обстоятельства принудили меня продать мою рукопись Никите Всеволожскому, а самому отступиться от издания — разумеется, что за розданные билеты должен я заплатить, и это первое условие. Во-вторых, признаюсь тебе, что в числе моих стихотворений иные должны быть выключены, многие переправлены, для всех должен быть сделан новый порядок, и потому мне необходимо нужно пересмотреть свою рукопись; третье: в последние три года я написал много нового; благодарность требует, чтоб я всё переслал князю Александру, но цензура, цензура!..» (XIII, 46—47). В письме этом, помимо того что оно имеет в виду новый план издания стихотворений, интересно также указание на неудовлетворенность Пушкина ранее подготовленной рукописью, что требует как пересмотра текстов, так и нового композиционного решения. Дело, однако, затянулось, и в конце концов предприятие кн. Лобанова расстроилось; свою роль в этом сыграли какие-то интриги Н. И. Гнедича, также претендовавшего на право быть издателем пушкинских стихотворений (см. XIII, 84). Но в 1824 г. возникает новый замысел издания, связанный с П. А. Мухановым, который при посредстве К. Ф. Рылеева задумал было издавать Пушкина. В письме Рылееву Муханов сообщал: «... я надеюсь приобрести элегии и мелкие стихотворения А. Пушкина; буду просить тебя наблюдать за печатанием оных <...> Не выдавай секрета, жду из Одессы решительного ответа по сей почте».14 И этот проект остался нереализованным; но мысль о новом издании своих сочинений уже не покидает Пушкина. Препятствием по-прежнему оказывается право Всеволожского на их публикацию, и поэт обращается с просьбой, на этот раз к А. Бестужеву, добиться возвращения ему этого права: «...постарайся увидеть Никиту Всеволожского, лучшего из минутных друзей моей минутной

- 404 -

младости. Напомни этому милому, беспамятному эгоисту, что существует некто А. Пушкин, такой же эгоист и приятный стихотворец. Оный Пушкин продал ему когда-то собрание своих стихотворений за 1000 р. ассигн<ациями>. Ныне за ту же цену хочет у него их купить. Согласится ли Аристип Всеволодович?..» (XIII, 101). С этого времени начинаются активные и настойчивые хлопоты Пушкина по выкупу его рукописи у Всеволожского, поскольку сохранение за ним права на ее издание препятствовало осуществлению нового замысла, приобретавшего уже вполне конкретные очертания. Дело шло не только о поэтическом престиже Пушкина, но и о материальных соображениях. «И тебе, — писал Пушкину Вяземский, — не худо хлопотать о грошах или денежках на черный день <...>. Собери все свои элегии и пришли мне их; можно их отдельно напечатать. Потом три поэмы. Там отрывки из „Онегина”; а уж под конец полное собрание. Вот тебе и славная оброчная деревня! А меня наряди своим бурмистром!..» (XIII, 118).

Вяземский, таким образом, предлагал расширенный план издания, включающего в себя наряду со стихотворениями (в данном случае только элегиями) также и произведения крупного жанра; Пушкин же по-прежнему ориентировался на отдельное издание «мелких стихотворений». Отвечая Вяземскому, он сообщал ему о положении с Всеволожским, а также писал о ситуации, сложившейся вокруг предполагаемого издания: «Между тем принужден был бежать из Мекки в Медину, мой Коран пошел по рукам — и доныне правоверные ожидают его. Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись, и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси» (XIII, 125). В дело, таким образом, вновь был включен Л. Пушкин, который затем (вместе с П. А. Плетневым и Жуковским) окажется причастным к редактированию «Стихотворений Александра Пушкина», о подготовке к изданию которых практически и идет уже речь. Оставалось снять последнее препятствие — уговорить Всеволожского вернуть рукопись и вместе с нею право на ее издание. В конце сентября 1824 г. через брата, уезжавшего из Михайловского в Петербург, Пушкин направляет Всеволожскому письмо (сохранившееся в черновике) с просьбой об этом; напоминая о себе и об истории с переданной ему тетрадью, поэт писал: «Я раскаялся, но поздно — ныне решился я исправить свои погрешности, начиная с моих стих<ов>, большая часть оных ниже посредственн<ости> и годится только на соверш<енное> уничтожение, некоторых хочется мне спасти. Все<воложский> ми<лый> <...>, продай мне назад мою рукопись, — за ту же цену 100<0> (я знаю, что ты со м<ной> спорить не станешь; даром же взять не захочу) <...> Передумай и дай ответ». (XIII, 115). Хлопоты затянулись вплоть до начала 1825 г., пока, наконец, в марте «тетрадь Всеволожского» была возвращена и 13 марта оказалась в руках Пушкина. Уже зная о ее возвращении, но еще не получив рукописи, поэт писал брату: «Перешли же мне проклятую мою рукопись — и давай уничтожать, переписывать и издавать <...> Элегии мои переписаны — потом послания, потом смесь, потом, благословясь, и в цензуру» (XIII, 151). Возвращение «тетради Всеволожского» открывало путь к изданию давно задуманного сборника; ожидая ее, Пушкин включился уже в работу по его непосредственной подготовке: «Тотчас займусь новым собранием и перешлю тебе», — едва получив долгожданную рукопись, сообщает он брату (XIII, 152). С работой над «новым собранием»

- 405 -

связано составление уже другой, так называемой «капнистовской тетради».15 «Капнистовская тетрадь» представляла собой рукопись, имевшую чисто прикладное значение: «что-то среднее между письмом и списком стихотворений».16 Она содержала в себе, помимо переписанных текстов, ряд соображений по поводу состава задуманного сборника, расположения в нем стихотворений, замечания редакционного и библиографического характера и т. д. В ней в основном намечено такое композиционное решение, которое ляжет в основу «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г.: разделы «Элегий», «Подражаний древним», «Посланий» (большая часть этого раздела в рукописи была утрачена), «Смеси», наконец, «Эпиграмм, надписей и прочего». Для первого раздела, переписанного еще до возвращения «тетради Всеволожского», последняя оказалась практически ненужной, поскольку Пушкин почти отказался от более ранних произведений этого жанра: основу его составили элегии, написанные начиная с 1820 г. («Погасло дневное светило...», «Увы! зачем она блистает...», «Простишь ли мне ревнивые мечты...» и др.). В процессе изготовления «капнистовской тетради» возникали новые решения: «Поместить в элегиях», «В элегии» — такие пометы появляются у стихотворений «Гроб юноши», «Сожженное письмо», «Подражание А. Шенье» («Ты вянешь и молчишь...») и др. То же относится и к другим разделам, состав которых тут же и обсуждается; см., например, помету, относящуюся к стихотворениям «К К.» («Кто мне пришлет ее портрет...») и «Дочери Карагеоргия»: «NB. Эти 2 штуки можно поместить и в Смеси. Твоя воля» (замечание обращено к брату).

В отличие от «тетради Всеволожского» композиционное решение нового сборника претерпело изменения; выдвижение на первый план элегий отразило реальное положение этого жанра в поэзии Пушкина первой половины 1820-х гг., в составе которой элегии заняли преобладающее место. Более определенными оказались и жанровые приметы элегий, позволившие четко выделить круг произведений, которые были отнесены к данному разделу. «Подражания древним» («или как хотите», — добавил здесь Пушкин, не настаивавший, таким образом, именно на этом обозначении) включали в себя антологические стихотворения («Дориде», «Нереида», «Муза», «Ночь» и др.), по своему характеру примыкавшие к элегиям, но в отличие от них лишенные жанровой определенности. Образцом для Пушкина послужили аналогичные поэтические опыты Батюшкова, воссоздававшего характер и формы греческой антологии в русской поэзии. Впрочем, Пушкин не ставил перед собой задачи формального следования античной поэзии, и понятие «древние» выступает у него сначала как определенная эстетическая мера, на которую сориентированы свободные «подражания» им. Стилистическое же решение стихотворений опиралось на элегические принципы.

Раздел «Посланий», предусмотренный «капнистовской тетрадью», совпадал в основном, видимо, с тем, как он представлен в сборнике 1826 г., — отсутствие соответствующих страниц в рукописи, бывшей в свое время в распоряжении

- 406 -

ученых, не позволяет судить о нем более определенно. Для «Смеси» в «капнистовской тетради» имелся лишь перечень подлежавших включению в него стихотворений, причем в ходе его подготовки возникает мысль об отказе от предполагавшегося вначале заголовка: «Заглавие Смесь не нужно», — замечает Пушкин в конце относящихся к этому разделу указаний.

По точному замечанию Б. В. Томашевского, «именно тетрадь Капниста дает представление о том, в каком виде Пушкин хотел печатать свои стихи» и что только она «дает нам возможность представить себе лирический облик Пушкина в 1825 году так, как он сам себе его представлял».17 Подчеркнуть это необходимо потому, что в опубликованном позднее сборнике 1826 г. схема, намеченная «капнистовской тетрадью», была нарушена, причем возможность ее разрушения предусматривалась указаниями самого Пушкина, видимо, не придававшего намеченному расположению безусловного значения и настаивавшего лишь на «разнообразии» как определяющем композиционном принципе будущего издания: «Дай всему этому порядок, какой хочешь, но разнообразие!» (ср. выше: «Вообще в расположении пиес должно наблюдать некоторое разнообразие»).

В ходе работы над «капнистовской тетрадью», начатой еще до возвращения «тетради Всеволожского», последняя оказалась необходимой для подготовки разделов, следовавших за «Элегиями» в той их части, которая совпадала с планом нового сборника (сама эта тетрадь, видимо, была переслана в Петербург с Дельвигом, посетившим Пушкина в Михайловском в апреле 1825 г.). В «тетради Всеволожского» выделяются два слоя поправок, относящихся именно к 1825 г.: один пушкинский и другой, связанный с работой Л. Пушкина и Жуковского. На основе полученных от поэта материалов была составлена писарская копия, посланная затем Пушкину для просмотра. Переписка Пушкина с братом и Плетневым обнаруживает большую заинтересованность в той редакционной работе, которую по его поручению они осуществляли вместе с Жуковским; он старается не упустить даже мелких подробностей, касающихся оформления будущей книги, но одновременно предоставляет издателям большую свободу действий. Еще в письме от 15 марта 1825 г., адресованном обоим («Брат Лев и брат Плетнев!»), сообщая им об отсылке им «новых и старых стихов», Пушкин писал: «Я выстирал черное белье на скоро, а новое сшил на живую нитку. Но с вашей помощью надеюсь, что барыня публика меня по щекам не прибьет, как непотребную прачку. Ошибки правописания, зн<аки> препинания, описки, бессмыслицы — прошу самим исправить — у меня на то глаз недостанет. — В порядке пиэс держитесь также вашего благоусмотрения. Только не подражайте изданию Батюшкова — исключайте, марайте с плеча. Позволяю, прошу даже» (XIII, 153). В письме же Л. Пушкину 27 марта 1825 г., в котором поэт спрашивал его: «Получил ли ты мои стихотворенья?», — он снова возвращается к неограниченным полномочиям, предоставленным им своим помощникам. Размышляя о том, в каком из разделов сборника следовало бы поместить несколько стихотворений («Послание к Овидию», «Друзьям» и «Море»), он замечает: «...да и вообще можно переменить весь порядок» (XIII, 158). Имея такие полномочия, издатели «Стихотворений Александра Пушкина» и пошли на существенные

- 407 -

композиционные перестановки, исказившие намеченный в «капнистовской тетради» порядок.

Что же касается круга произведений, включенных в сборник, то он претерпевал ряд изменений; Пушкин то вспоминал о некоторых своих стихотворениях,18 то обнаруживал колебания относительно целесообразности их включения в свой сборник.19 Важным эпизодом в ходе этого обсуждения явился вопрос о «Воспоминаниях в Царском Селе». В цитированном письме брату 27 марта 1825 г. Пушкин вписывает: «Не напечатать ли в конце Воспоминания в Ц<арском> С<еле> с Notoй, что они писаны мною 14<-ти> лет — и с выпискою из моих Записок (об Державине) ась?» Но тут же зачеркивает эту фразу, заменяя ее решительным «Нет» (XIII, 159). Вскоре, однако, поэт меняет свое решение и в письме брату от первой половины мая 1825 г. дает ему новое распоряжение: «Тиснуть Царское Село и с Нотой» (XIII, 175). Л. Пушкин понял это так, будто у брата есть ряд «прелюбопытных примечаний» к стихотворению, и Плетнев, ссылаясь на него, просил поэта прислать их (см. XIII, 234—235). Издатели выполнили пожелание Пушкина, поставив «Воспоминания в Царском Селе» первым в разделе «Разных стихотворений», заменившем «Смесь»; однако стихотворение так и не было напечатано. Пушкин снял его в последний момент, руководствуясь, видимо, теми соображениями, о которых говорилось ранее.

Таким образом, Пушкин внимательно следил за подготовкой своего сборника, принимая, насколько это позволяло расстояние, отделяющее его от Петербурга, активное участие в ней. «Что делают мои Разн<ые> Стих<отворения>? <...> От Плетнева не получаю ни единой строчки», — писал поэт Дельвигу в начале июня 1825 года (XIII, 181). Дело с подготовкой сборника явно затягивалось, главным образом, по вине Л. Пушкина, медлившего с работой, но зато широко читавшего в обществе предназначенные для него стихи. «Чтеньебесие» брата, о котором он получал известия из Петербурга, крайне возмущало Пушкина, и Плетнев, стараясь загладить его вину, брал на себя заботу о примирении братьев: «Он, может быть, по молодости лет и рассеян, но тебя очень любит. Твое ожесточение огорчило бы его <...> Напиши ему просто, чтобы он скорее кончил переписку Разн<ых> Стих<отворений>» (XIII, 189). Поведение брата раздражало Пушкина не только потому, что он заранее знакомил публику с его еще не напечатанными стихотворениями, но и потому, что замедление в работе над сборником отдаляло время его выхода в свет и, следовательно, задевало материальные интересы поэта. В письме Дельвигу 23 июля 1825 г. он очень резко говорит о поведении Л. Пушкина: «С братом я в отношения входить не намерен. Он знал мои обстоятельства и самовольно затрудняет их. У меня нет ни копейки денег в минуту нужную, я не знаю, когда и как я получу их. Беспечность и легкомыслие эгоизма извинительны только до некоторой степени» (XIII, 191—192); о том же крайне сухо пишет он и самому брату (письмо от 28 июля 1825 г.); «Словом, мне нужны деньги или удавиться. Ты знал это и обещал мне капитал прежде году — а я на

- 408 -

тебя полагался. Упрекать тебя не стану — а благодарить ей Богу не за что» (XIII, 194). Резкость Пушкина, по-видимому, возымела действие; дело пошло быстрее, и в конце сентября 1825 г. Плетнев отсылает автору для просмотра оглавление готового для печати сборника. Сличение его с «капнистовской тетрадью» обнаруживает результаты той работы, которая была проделана весной и летом 1825 г.; отдел элегий вместо пятнадцати заключал двадцать стихотворений, «Смесь» пополнилась девятью, а «Эпиграммы и надписи» пятью стихотворениями. На этом, однако, работа не была закончена; из присланного Плетневым оглавления Пушкин вычеркивает элегии: «К ней», «Уныние» и «Я видел смерть...», а позднее, когда им была получена рукопись сборника, уже прошедшая цензуру, еще пять стихотворений, относящихся к лицейскому периоду, в том числе и «Воспоминания в Царском Селе». Возможны и некоторые цензурные изъятия — ими, скорее всего, объясняется исчезновение стихотворения «К Н. Я. П<люсковой>», о котором говорилось ранее: Пушкин едва ли мог быть заинтересован в его исключении. Кроме того, несколько стихотворений 1825 г. были, вероятно, в последний момент добавлены в состав «Стихотворений Александра Пушкина» («Если жизнь тебя обманет...», «Ex ungue leonem» и «Юноша»).

Так определился состав «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. Заглавие это появляется на поздней стадии работы над сборником. В письме 26 сентября 1825 г. Плетнев излагал мотивы его изменения: «Я назову всю книгу просто: Стихотворения Ал<ександра> Пуш<кина> для того, чтобы второй разряд можно было назвать: Разные Стихотворения. Если же книгу всю назвать: Разн<ые> Стихотв<орения>, то не обойдешься во втором разряде без Смеси, которой ты не жалуешь» (XIII, 235). Проходит еще немного времени, и в самом конце 1825 г. книга стихотворений Пушкина появляется в петербургских книжных лавках, начиная свой путь к читателю.

2

29 декабря 1825 г. «Северная Пчела» оповещала своих читателей: «В нынешнюю среду, то есть 30 декабря, поступит в продажу на сих днях отпечатанная книга под названием «Стихотворения Александра Пушкина. Получить ее можно будет у всех здешних <петербургских> книгопродавцев по 10 р., а с пересылкою 11 р.». Книга, таким образом, появилась вскоре после событий 14 декабря, и обеспокоенный Н. М. Карамзин, одним из первых получивший в подарок от имени Пушкина его сборник,20 с тревогой откликается на предпосланный ему латинский эпиграф из Проперция («Aetas prima canat veneres, extrema tumultus»).21 «Что же вы это сделали! Зачем губит себя молодой человек!» Однако Карамзина удалось успокоить объяснением, что, мол, имеются в виду смятения душевные.22 Все, впрочем, обошлось благополучно: на эпиграф не обратили

- 409 -

внимания. Вместе с тем он очень знаменателен и отражает одну из главных идей пушкинского сборника — идею развития творчества поэта, положенную, хотя и не прямо, в основу его составления.

«Стихотворения Александра Пушкина» были отпечатаны обычным для того времени тиражом в 1200 экземпляров; причем сам Пушкин отказался от большего тиража, опасаясь, по-видимому, что он не будет распродан. Опасения были напрасными: сборник имел несомненный читательский успех, и книгопродавцы не могли жаловаться на его распространение. Уже 27 февраля 1826 г. Плетнев сообщал поэту: «Стихотворений Александра Пушкина у меня уже нет ни единого экземпляра, с чем его и поздравляю. Важнее того, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего получить» (XIII, 263). Это было несколько неожиданно для того времени: книги обычно расходились тогда гораздо медленнее. Пушкин был доволен своим изданием: «Душа моя, — писал он Плетневу около 25 января 1826 г., — спасибо за Стих<отворения> Ал<ександра> П<ушкина>, издание очень мило; кое-где ошибки, это в фальшь не ставится. Еще раз благодарю сердечно и обнимаю дружески» (XIII, 256). Книга принесла поэту и существенный доход; Плетнев сообщал ему 18 января 1827 г.: «Из 1130 экз. Стихотворений А<лександра> Пушкина, поступивших в действительную продажу, ни одного уже не осталось, и за них получены деньги сполна 8.040 руб. Следственно, общий приход твоих денег был 15.017 руб.» (XIII, 318). Оплатив издержки и долги, Плетнев отправил Пушкину, вслед за ранее посланной тысячей, еще 2885 рублей, сумму по тому времени весьма значительную. Успех сборника заставил задуматься и о новом издании, на котором настаивал Плетнев; характерна, однако, его оговорка: в случае нового издания «Стихотворений...», писал он Пушкину, «надобно что-нибудь прибавить; потому что в другой раз некоторых пиес уже не пропустят» (XIII, 264) — усиление цензурных строгостей после 14 декабря 1825 г. делало этот прогноз вполне обоснованным. «„Монах” 23 и „Смерть Андрея Шенье” перебесили нашу цензуру», — писал Е. А. Баратынскому А. А. Дельвиг,24 объясняя поэту причины цензурных мытарств, выпавших и на его долю. Отвечая на письмо Плетнева, Пушкин предпочел отклонить его предложение: «Ты говоришь, мой милый, что некоторых пиэс уже цензор не пропустит: каких же? А. Шенье? итак, погодим с новым изданием: время не уйдет, всё перемелется — будет мука — тогда напечатаем второе, добавленное, исправленное изд<ание> (однако, скажи: разве были какие-нибудь неудовольствия по случаю моих Стихотв<орений>? или это одни твои предположения?)» (XIII, 266). Замысел «второго добавленного, исправленного издания» «Стихотворений Александра Пушкина», таким образом, откладывался, — он был реализован только в 1829 г., и издание это уже решительно отличалось от сборника 1826 г.

Что же представляли собой «Стихотворения Александра Пушкина» 1826 г.? Сборник включал в себя 99 стихотворений, по традиции расположенных по четырем жанровым отделам; исключение составляли «Подражания Корану», вынесенные в конец книги вне жанровых рубрик. Пушкин, таким образом, пошел

- 410 -

по проторенному пути, опираясь на опыт своих предшественников, Жуковского и Батюшкова прежде всего. История русского авторского стихотворного сборника во всех подробностях еще не изучена; поэтому ее можно представить лишь в самых общих чертах.25 Но представление это необходимо, так как Пушкин несомненно учитывал традицию прежде всего русского стихотворного сборника, внимательно присматриваясь к изданиям других поэтов. Следуя за ними, он тем не менее улавливал и те новые тенденции, которые пробивали себе дорогу в русском стихотворном сборнике первой четверти XIX в.

Жанровое построение стихотворного сборника было данью традиционным эстетическим представлениям, восходящим к эпохе классицизма; однако в поэзии первых десятилетий XIX в. незыблемость жанровых канонов была уже сильно подорвана, что, естественно, сказалось и на эволюции авторских поэтических сборников этого времени. Не случайно поэтому, что наряду с внешним следованием традиции возникают и сборники, практически от нее отступающие и формирующиеся по новой, более свободной системе.26 Пушкин несомненно был знаком и с подобными книгами И. М. Долгорукова, и А. Х. Востокова.27  Произведениями первого поэт интересовался еще в Кишиневе (его сын, П. И. Долгоруков, сослуживец Пушкина, в своем дневнике 12 марта 1822 г. записал: «Пушкин присылал ко мне сегодня просить батюшкиных сочинений»28); четыре части «Бытия сердца моего» сохранились и в его библиотеке; находилось в ней и издание стихотворений Востокова 1821 г. Поэтому нет ничего невероятного в предположении, что в процессе подготовки своих поэтических сборников Пушкин мог обращаться к некоторым аналогичным изданиям своих предшественников.29

Но, конечно, наиболее важным для него при формировании «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. оказались издания стихотворений Жуковского и особенно Батюшкова, «Опыты в стихах» которого были к этому времени «структурным эталоном поэтического сборника»,30 ориентированным и на русскую, и на французскую традицию. Как и «Стихотворения Василия Жуковского», «Опыты...» Батюшкова были построены по традиционному жанровому принципу. Обращение прежде всего к опыту Жуковского и Батюшкова для Пушкина совершенно естественно: авторитет этих поэтов в русской поэзии в то время был

- 411 -

особенно высок. Собрания их стихотворений обнаруживали, что, несмотря на утрату классицизмом прежних позиций, жанровое мышление не исчезло, хотя сама жанровая система заметно трансформировалась, видоизменилась и иерархия жанров. Предромантизм, а тем более романтизм вырабатывают новую жанровую систему, в которой на первый план выдвигаются периферийные для классицизма жанры: элегии и послания прежде всего.

Важно и другое. Несмотря на очевидную ориентацию на традиционное жанровое построение авторского стихотворного сборника, оба поэта — и Жуковский, и Батюшков — не совсем безразличны и к идее движения своего творчества как конструктивному принципу издания их стихотворений. Правда, проявляется это по-разному. Жуковский, начиная с первого издания своих стихотворений, хотя и не совсем последовательно, но датирует включенные в сборники произведения, не придавая этому, по-видимому, принципиального значения: даты создания произведений выступают у него как лишь дополнительная, но все же имеющая определенное значение информация о них. Современный исследователь объясняет их появление в сборнике воздействием Байрона, у которого даты служат демонстрации личностного характера его поэзии.31 Так или иначе, наличие дат позволяло читателю, минуя жанровое расположение стихотворений, выстроить их в определенный хронологический ряд, проследив, таким образом, эволюцию творчества поэта. Подобную возможность имели в виду и «Стихотворения Александра Пушкина» 1826 г. Еще в процессе их подготовки, обсуждая характер предполагавшегося предисловия к сборнику, Пушкин предложил ввести в него указание на эволюцию его творчества, которая дополнила бы заложенное в композицию представление о его жанровом составе. В переписке Пушкина, касающейся подготовки сборника, есть любопытное письмо, адресованное брату (27 марта 1825 г.); в нем поэт в шутливой форме высказывает свои соображения относительно содержания предисловия к сборнику: «Вот в чем должно состоять предисловие: многие из сих стихотворений — дрянь и недостойны внимания россейской публики — но как они часто бывали печатаны Бог весть кем, черт знает под какими заглавиями, с поправками наборщика и с ошибками издателя — так вот они, извольте-с кушать-с <...> 2) Мы (сиречь Издатели) должны были из полного собрания выбросить многие штуки, которые могли бы показаться темными, будучи написаны в обстоятельствах неизвестных или малозанимательных для почтеннейшей публики (россейской) или могущие быть занимательными единственно некоторым частным лицам, или слишком незрелые, ибо г. Пшк. изволил печатать свои стишки в 1814 году (т. е. 14<-ти> лет), или как угодно <...> 4). Всё это должно быть выражено романтически, без буфонства. Напротив. Во всем этом полагаюсь на Плетнева» (XIII, 157—158).

Речь, таким образом, идет прежде всего о том, как должен быть объяснен отбор стихотворений, включенных в сборник: отбрасывались, во-первых, стихотворения «домашние» — этот критерий был еще значим для Пушкина, хотя реально с середины 1820-х гг. границы между ними и общезначимой лирикой в его поэзии уже подвергались разрушению; во-вторых же, к исключению предназначались

- 412 -

произведения «слишком незрелые», прежде всего относившиеся к раннему периоду творчества поэта. Характерно, что Пушкин подчеркивает дату своей первой публикации — 1814 г.; она предстает как точка отсчета в развитии его поэзии (предполагая, как уже говорилось, включить в «Стихотворения Александра Пушкина» «Воспоминания в Царском Селе», в «ноте» к ним поэт также хотел подчеркнуть 14-летний возраст их автора). И хотя в окончательный состав сборника стихотворения 1814 г. так и не вошли и вообще лицейская лирика подверглась весьма решительному сокращению, Пушкину все же было важно сохранить хотя бы немногие юношеские стихотворения, для того чтобы не прерывать связь с ранним периодом его творчества. Идея его эволюции, как видно, явно просматривается в пушкинском проекте предисловия; сам поэт отказался написать его, предоставив Плетневу реализовать его план. Плетнев уловил мысль Пушкина, и хотя предисловие «От Издателей», предпосланное пушкинскому сборнику, не вполне учло всех пожеланий поэта, положение о развитии его творчества, отраженном в составе «Стихотворений Александра Пушкина», сохранилось в нем. Вот это предисловие:

«Собранные здесь стихотворения не составляют полного издания всех сочинений А. С. Пушкина. Его поэмы помещены будут со временем в особенной книжке. Мы теперь предложили только то, что не могло войти в собрание собственно называемых поэм.

В короткое время автор наш успел соединить голоса читателей в пользу своих поэтических дарований. Мы считаем себя вправе ожидать особенного внимания и снисхождения публики к нынешнему изданию его стихотворений. Любопытно, даже поучительно будет для занимающихся словесностию, сравнить четырнадцатилетнего Пушкина с автором „Руслана и Людмилы” и других поэм. Мы желаем, чтобы на собрание наше смотрели, как на историю поэтических его досугов в первое десятилетие авторской жизни.

Многие из сих стихотворений напечатаны были прежде в периодических изданиях. Иные, может быть, нами и пропущены. При всем том это первое в некотором порядке собрание небольших стихотворений такого автора, которого все читают с удовольствием. Как издатели мы перед ним и публикою извиняемся особенно в том, что, по недосмотрению корректора, остались в нашей книжке значительные типографские ошибки. Для предварительной поправки, выписываем замеченные нами».32

Наряду с суждением о том, что «мелкие стихотворения» поэта соотносятся с его поэмами, пушкинская мысль о развитии его творчества явно прослеживается в предисловии «От Издателей»; упоминание о «четырнадцатилетнем Пушкине» также восходит к предложенному автором проекту предисловия. Проследить это развитие читатель мог, обратившись к оглавлению сборника, в котором, подобно «Стихотворениям Василия Жуковского», почти все стихотворения (за исключением раздела «Эпиграмм и надписей») были датированы, и хотя размещены они были по жанрам, вне хронологической последовательности, выстроить их в определенный ряд по времени создания не составляло большого труда. В этом отношении читатели «Стихотворений Александра Пушкина» имели очевидное

- 413 -

преимущество перед читателями «Опытов в стихах» Батюшкова: принципиальный отказ от какой-либо хронологии отличал это издание от пушкинского и затруднял решение поставленной в предисловии к нему задачи.

Правда, мысль о датировке произведений, включенных в сборник, принадлежала не самому Пушкину, но была, скорее, внушена ему Плетневым; сам поэт даже сомневался поначалу в целесообразности этого: «Годы везде назначены, но думаю, что это лишнее», — заметил он в «капнистовской тетради».33 Плетнев, однако, настаивал на своем: «Я страстен аккуратностью, — писал он Пушкину 26 сентября 1825 г., — хотел бы, чтобы ты выставил годы против каждой уж пиесы, даже самой маленькой. Это будет удовлетворительнее для читателя и красивее для оглавления» (XIII, 234). Речь, конечно, пока не идет о признании принципиальной важности хронологии произведений; однако забота Плетнева об интересах читателя указывает на ее значение для лучшего понимания эволюции творчества поэта, идея которой закладывалась в пушкинский сборник и была прокламирована в предисловии к нему. Приняв доводы Плетнева, Пушкин внимательно отнесся к его просьбе, проверив и уточнив даты своих произведений, далеко, правда, не всегда соответствовавшие реальному времени их создания; отчасти это объясняется тем, что даты нередко проставлялись по памяти, иногда умышленно искажались (особенно показательно это для стихотворений 1824 г. на крымскую тему, передатированных в соответствии с их содержанием на 1820 г.). Тем не менее сама последовательность датировок придавала им существенное значение, а в перспективе открывала путь к отказу от традиционной композиции поэтического сборника. Так пробивало себе дорогу то «влияние века», которое, по словам Б. В. Томашевского, «перевесило классические навыки».34 Сборник 1826 г. предвещал уже в известной мере «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г.

Произведения, помещенные в «Стихотворениях Александра Пушкина» 1826 г., определили затем и содержание первой и частично второй части нового сборника; пополненное немногими позднее опубликованными произведениями, стихотворения были повторены в них, составив хронологические рубрики 1815—1824 гг. и отчасти 1825 г. Но, разумеется, жанровый характер первого сборника способствовал иному восприятию его как целого. В одном из первых откликов печати на появление «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. отмечалось: «В сей книжке собраны почти все, до сего года помещенные в разных повременных изданиях и Альманахах отдельные стихотворения А. С. Пушкина, и к ним присовокуплено много нового...»35 Действительно, многое из вошедшего в сборник было уже хорошо известно читателям, а некоторые стихотворения, как например «Черная шаль», приобрели уже шумную известность. И все же это не лишало пушкинский сборник ощущения новизны. Около половины помещенных в нем стихотворений, не считая напечатанных ранее не под полным именем автора, вообще не были известны читателям; кроме того, собранные под одной обложкой, все они создавали возможность общего взгляда на лирическую поэзию Пушкина

- 414 -

в ее целостности и отчасти о ее эволюции. Еще раз подчеркнем, что жанровая композиция «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г., будучи данью традиции, обнаруживала определенную непоследовательность. Уже Плетнев обращал внимание Пушкина на некоторые «странности» в композиционном решении сборника: «Отчего, напр<имер>, К Лицинию в Посланиях, а к Овидию в Раз<ных> Стих<отворениях>, отчего Усы в Эпигр<аммах> и Надп<исях>, а к Прелестнице в Посланиях?» (XIII, 234). Подобные несообразности не единичны и свидетельствуют лишь о том, что твердость границ, свойственная жанровой системе классицизма, была поколеблена и не представлялась уже обязательной для поэта. Пожалуй, только раздел Элегий, демонстрируя наиболее актуальный для читателя поэтический облик Пушкина, обнаруживал бо́льшую устойчивость в этом отношении. Собранные вместе, пушкинские элегии широко представляли свойственную этому жанру гамму поэтических эмоций и создавали определенное единство, мотивированное авторским образом. Но произведения этого жанра отнюдь не складывались в единый лирический сюжет, как это склонны иногда усматривать, видя в этом результат целенаправленной редактуры Жуковского.36

Другим важнейшим разделом сборника оказались несомненно Послания; отодвинутые в результате изменения первоначальной композиции37 почти в самый конец сборника раздел этот тем не менее наряду с Элегиями определял основное его содержание (с Элегиями тесно связан и раздел Подражаний древним, содержавший в себе антологические стихотворения Пушкина). При определении стихотворений в Послания был взят во внимание внешний признак адресованного стихотворения; раздел этот объединил разные виды посланий, «высокого» и дружеского прежде всего (ср., например, такие стихотворения, как «Лицинию», «Ч<аадае>ву», 1821 и «Кривцову», «Алексееву»); некоторые же из помещенных здесь стихотворений («Прелестнице», «Дочери Карагеоргия») лишь внешне соотнесены с жанром послания — обращение к адресату здесь, скорее, только повод для развития определенной лирической темы. Все это, естественно, лишало этот раздел строгости и единства; композиционная свобода демонстрирует в нем общие особенности сборника в целом.

Наиболее интересен в этом отношении раздел Разных стихотворений; пушкинское требование «разнообразия», декларированное в его обращении к издателям «Стихотворений Александра Пушкина»,38 наглядно выступает здесь как конструктивный принцип. Обозначение Разные стихотворения связывает его как с представлением о стихотворениях разных жанров (главным образом не выделенных в самостоятельные рубрики, как например, баллада — «Русалка», «Песнь о вещем Олеге» и др., — но отчасти соотносимых с элегиями и посланиями: «Певец», «Друзьям» и т. п.), так и с разными стихотворениями в собственном смысле слова, т. е. произведениями, лишенными жанровой определенности (например, «Фонтану Бахчисарайского дворца», «К морю», «Телега

- 415 -

жизни» и др.). Подобную же тенденцию обнаруживают и Эпиграммы и надписи, включающие наряду с произведениями традиционных малых жанров и небольшие стихотворения, жанровая приуроченность которых трудно определима: например, «Веселый пир», «Птичка» и некоторые другие.

Создавалось, таким образом, впечатление внутренней немотивированности сцепления включенных в Разные стихотворения (и отчасти в Эпиграммы и надписи) произведений; в результате возникала весьма пестрая картина, призванная, как, впрочем, и весь сборник (не случайно первоначальное название «Разные стихотворения» предназначалось именно для него), представить пушкинскую поэзию в ее богатстве и многообразии. Все это придавало первому пушкинскому сборнику исключительное значение; создавались условия для цельного восприятия поэзии Пушкина как сложного единства. Этому впечатлению не могло уже помешать традиционное жанровое деление. По справедливому замечанию Н. В. Измайлова, само распределение произведений по разделам обнаруживало, «что уже в это время формальное понятие жанра не имело для Пушкина существенного и решающего значения».39

Традиционная композиция лишь оттеняла новизну пушкинского подхода, но она явно становилась тесной для поэта. Требовалось по-новому организовать «разнообразие» его поэзии, и эту задачу призваны были решить «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г.

3

Сведений о замысле «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. и о работе над новым пушкинским изданием немного, и это повышает значение тех материалов, которые характеризуют процесс подготовки и издания прежнего сборника стихотворений Пушкина — в известной мере они позволяют вообще судить о принципах реализации издательских планов поэта. Вопрос о новом издании впервые возник непосредственно после выхода в свет «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г., но поэт, как уже отмечалось, не торопился с его осуществлением. Не способствовала этому и критическая реакция на сборник, контрастировавшая его читательскому успеху. Кроме простых сообщений о его появлении, сопровождавшихся самыми общими замечаниями о нем, русские журналы никак не откликнулись на «Стихотворения Александра Пушкина». «Дамский Журнал», например, практически свел свой отзыв лишь к перепечатке предисловия «От Издателей» — «чтобы дать обстоятельное понятие о сем издании».40

Тем временем продолжали одна за другой выходить книги Пушкина, и это позволило ему поставить вопрос о собрании сочинений, в котором «мелкие стихотворения» заняли бы подобающее им место. «Он по возвращении своем из Грузии, — писал В. Л. Пушкин Вяземскому 21 марта 1829 г. о своем племяннике,

- 416 -

— будет печатать все свои сочинения».41 Плетнев, однако, отнесся к этому плану скептически. В письме Пушкину 29 марта 1829 г. он писал: «Проект твой нового издания хорош, только не выгоден ни для публики, ни для тебя: для публики потому, что ей нет никакой причины снова тратиться на первые два тома, которые она у себя уже имеет; а для тебя потому, что ты сбудешь один третий том» (XIV, 41). Имеется в виду том «мелких стихотворений», которому предшествовали бы два тома недавно выпущенных отдельными книгами поэм. Пушкин прислушался к совету Плетнева; задуманное издание не состоялось, и вместо него появляются две части «Стихотворений Александра Пушкина». Работа над сборником, очевидно, была начата уже раньше, только первоначально он мыслился как составная часть собрания сочинений, лишь потом от него отпочковавшаяся. Пушкин несомненно принял активное участие в подготовке издания. До нас дошли списки произведений, относящиеся к этому изданию; они датируются начиная с 1827 г.

Первый список42 датируется апрелем—августом 1827 г.; он не мог быть составлен позднее, поскольку включал в себя «Песни о Стеньке Разине», о запрещении которых Пушкин узнал из письма Бенкендорфа 22 августа 1827 г.43 Список включает в себя перечень стихотворений 1816—1826 гг., не вошедших в первый пушкинский сборник; из этого явствует, что последний был принят за основу при подготовке нового собрания. Бо́льшая часть перечисленных произведений вошла затем в «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г.

Перешли они и в следующий список, относящийся к концу мая — июню 1828 г.44 Составляя его, Пушкин, очевидно, держал перед глазами первый список, дополняя и корректируя его.

Список этот значительно расширен по сравнению с первым; он включает в себя уже 53 стихотворения (в первом их было 30); большинство их вошло в состав сборника 1829 г. Несколько стихотворений, обозначенных в списке 1827 г., в новый список не было включено, помимо исключенных по цензурным причинам «Песен о Стеньке Разине» (1826), это «Графу Олизару» (1824), «К Зине» (1826), «К Родзянке» (1825). Первое из стихотворений, к тому же окончательно не отделанное, могло быть также снято из автоцензурных соображений; что же касается двух последних, затем не печатавшихся, то их исключение могло быть вызвано их «домашним» характером (особенно это касается «К Родзянке»). Однако сама мысль о возможности их включения в сборник, хотя и отвергнутая поэтом, свидетельствует о его колебаниях, очень показательных для второй половины 1820-х гг. Некоторые стихотворения, заглавия которых введены в список 1828 г., не были затем включены в состав первых двух частей «Стихотворений Александра Пушкина». Из не вошедших в издание 1829 г. стихотворений два (послание к Языкову 1824 г. и стансы 1828 г. — «Дар напрасный, дар случайный...») были помещены затем в раздел «Разных годов» третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» (1832), некоторые («К

- 417 -

Щербинину», 1819; «Ф. Глинке», 1822; «Кипренскому», 1827) так и остались неопубликованными, другие же («К Каверину», 1817; «К. А. Тимашевой», 1826; «Русскому Геснеру», 1827; «К Морфею», 1816; «Желание», 1816) были в разное время напечатаны. Мотивировать отказ Пушкина от включения этих стихотворений в состав издания 1829 г. можно лишь гипотетически; что касается ранних, особенно лицейских, стихотворений, то их исключение могло быть вызвано стремлением не перегружать ими корпус печатаемых в сборнике произведений.

Примечательной особенностью списка 1828 г. является система условных знаков, которыми отмечены многие стихотворения; Б. В. Томашевский связал их с расчетами, сделанными на первом списке, но относящимися уже ко времени работы над вторым. Значки соотносят отмеченные ими стихотворения с определенной жанровой рубрикой, на которые разбиты стихотворения списка: «элегии», «капитальные пиэсы», «лирические», «послания», «мелочи», «перевод». Хотя они не вполне совпадают с разделами «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г., все же очевидно, что поэт и в новом своем издании поначалу хотел сохранить прежнюю, жанровую композиционную систему. В основу ее, как и прежде, положены элегии и послания, «мелочи» могут быть соотнесены с «Эпиграммами и надписями». К «капитальным пиэсам» отнесены большие стихотворения, такие как «19 октября» (1825), «Жених», «Сцена из Фауста», «Череп» («Послание Дельвигу») и «Свод неба мраком обложился...» (отрывок из неоконченной поэмы «Вадим»). Определение «лирические» соотносится уже не с произведениями «высокого» плана, но с теми, которые в сборнике 1826 г. были отнесены в раздел «Разных стихотворений»; наконец, «перевод» — это «Сто лет минуло, как Тевтон...», в списке 1828 г. обозначенное «Из Мицк<евича>». Таким образом, указания на жанровые рубрики в основном соответствуют принципам систематизации, принятым в первом сборнике, и при формировании нового пушкинского сборника могли быть соотнесены с ними; а вновь включаемые стихотворения, предусмотренные составленным Пушкиным списком, были бы, таким образом, вмонтированы в прежнюю жанровую структуру, может быть, с некоторыми поправками. Этого, однако, не произошло — Пушкин отказался от жанрового расположения и перешел на новую, хронологическую систему композиции.

Составленные Пушкиным списки произведений, предназначенных для нового издания «мелких стихотворений», — будь то том задуманного собрания сочинений или же самостоятельный сборник — показывают характер и степень участия поэта в его подготовке. Его активное участие в этой работе продолжалось до конца марта 1829 г., когда Пушкин уехал из Петербурга в Москву, откуда в начале мая отправился в поездку на закавказский театр военных действий. До этого, очевидно, было принято решение, отказавшись от идеи собрания сочинений, сосредоточиться на подготовке «Стихотворений Александра Пушкина», непосредственное осуществление которой взял на себя, как обычно, Плетнев. Пушкин, однако, не ограничился определением того, чем должно быть пополнено новое издание; им несомненно были снова просмотрены и «Стихотворения Александра Пушкина» 1826 г., в текст которых были внесены некоторые редакционные изменения. Сличение обоих изданий позволяет установить характер этих изменений — они касаются в основном деталей пунктуации и правописания, замены отдельных слов, пополнения или сокращения текстов и т. д. Наиболее значительным

- 418 -

оказалось изменение текста стихотворения «Жуковскому» (1818), в котором были сняты заключительные семнадцать стихов.

Говоря о тексте пушкинских стихотворений в издании 1829 г. по отношению к первому сборнику, Б. В. Томашевский замечал: «Мы находим здесь значительные изменения, иной раз коренную переработку отдельных произведений».45 Тезис этот, не подтвержденный конкретными примерами, может, на первый взгляд, вызвать недоумение, если ограничиться тем, что обычно связывается с представлением о вариантах текста, т. е. преимущественно лексическими изменениями, которых в издании 1829 г. очень немного. И все же ученый был прав. Очевидно, он имел в виду менее бросающиеся в глаза и, как правило, не учитываемые в разделе вариантов изменения, затрагивающие пунктуационную и стоящую за ней интонационную систему поэтических текстов; именно здесь действительно можно заметить подчас даже «коренную переработку текста», о которой в 1925 г. справедливо писал Б. В. Томашевский. Внимательное сличение «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 и 1829 гг. дает впечатляющую картину изменений, которым подвергся текст помещенных в них стихотворений. Первое, что бросается в глаза, — это отказ во многих случаях от восклицательных знаков, к которым Пушкин прибегал ранее довольно часто и которые были в основном сохранены в издании 1826 г. Правда, в 1930-е гг. Б. В. Томашевский, обративший внимание на это обстоятельство, склонен был считать, что Пушкин восстанавливал свойственную ему пунктуационную систему, нарушенную издателями его первого сборника. Отметив, что «в издании 1829 года Пушкин упорно и последовательно истреблял обильные восклицательные знаки, расставленные в издании 1826 года», он пришел к выводу: «По-видимому, расставлены они были не Пушкиным».46 Мнение это может быть оспорено, тем более что даже наблюдение, от которого отправлялся ученый, позволяет прийти к иным выводам. Б. В. Томашевский обратил внимание на то, что в элегии «Погасло дневное светило...» в издании 1826 г. «появилось несколько лишних против автографа восклицательных знаков»; однако, за исключением одного стиха (21-го), все восклицательные знаки в пушкинском стихотворении полностью совпадают с их расстановкой в первопечатном тексте и, следовательно, соответствуют общей интонационной тенденции, свойственной лирике Пушкина романтического периода. Сопоставление с первопечатными текстами произведений, помещенных в «Стихотворениях Александра Пушкина» 1826 г., вообще показывает, что расстановка восклицательных знаков в них совпадает, хотя и наблюдаются некоторые колебания в ту или иную сторону. В целом же характер их употребления в сборнике 1826 г. не противоречит представлению о поэтической манере Пушкина, как она складывалась до середины 1820-х гг.; поэтому отказ от многих восклицательных знаков в издании 1829 г. может быть объяснен, скорее, не освобождением от чужеродных вкраплений, но ограничением сферы их употребления, вызванным изменением в художественной системе поэта к рубежу 1830-х гг., когда появляются «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г.

- 419 -

Как бы широки ни были полномочия, предоставленные поэтом издателям «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г., едва ли они пошли бы на радикальную переделку его текстов; в своей работе над ними они опирались прежде всего на его рукописи и первопечатные тексты. И хотя полной уверенности в принадлежности той или иной формы написания слова или определенного знака препинания именно Пушкину в отношении к его первому сборнику у нас быть не может, общая тенденция, в том числе и в расстановке знаков препинания, не противоречит его замыслу, насколько об этом можно судить, сличая разные издания пушкинских текстов и рукописи поэта там, где они сохранились. Поэтому есть все основания утверждать, что отказ от многих восклицательных знаков в процессе подготовки «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. связан не с восстановлением нарушенной пунктуации, но, напротив, имел отношение к изменениям в поэтической системе, к которым приноравливались теперь ранее созданные произведения. Несомненно и то, что изменения эти вносились самим Пушкиным; их природа, последовательность и системность указывают на их творческий характер, и трудно поэтому допустить, что они вносились кем-то другим, тем более без ведома автора. Проведенное нами совместно с Т. В. Тополевской исследование47 позволило прийти к выводу, что, подготавливая к изданию свой новый сборник, Пушкин стремился, не меняя лексического состава прежних текстов, придать им характер, более соответствующий тем художественным принципам, которые складывались в его лирике рубежа 1830-х гг.; поэт явно старался «приглушить» в них романтический пафос, не соответствовавший уже его теперешнему мироощущению, но все же не настолько, чтобы его произведения утратили связь с тем временем, в которое они были созданы, и с теми принципами, на которых они в свое время основывались. Историзм, стоявший за хронологической структурой нового издания, препятствовал бы такому решению. Таким образом, изменения в интонационной системе лирических стихотворений Пушкина, перенесенных в «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г. из предыдущего сборника, вполне соответствовавшего эстетическим принципам поэта первой половины 1820-х гг., приблизили их к новой пушкинской поэтике, не меняя при этом их словесного облика.

Касается это, конечно, и нового композиционного решения, заменившего прежний жанровый принцип. К сожалению, отсутствуют какие-либо сведения о том, когда и как было принято это решение, принципиально менявшее характер репрезентации пушкинской поэзии, хотя идея ее эволюции и была заложена уже в первом сборнике. Некоторый свет на это обстоятельство проливает ретроспективное высказывание Плетнева в его статье «Александр Сергеевич Пушкин» (1838): «...в 1829 г. вышло новое издание разных мелких его стихотворений в двух томах. Издатели, не держась классификации в их размещении, редко правильной и еще реже для всех удовлетворительной, поместили их в хронологическом порядке, что теперь заставляет дорожить особенно этим изданием. Оно, обнимая вдохновенные заметки мгновенных ощущений поэта в продолжение

- 420 -

первых пятнадцати лет его авторства, доставляет приятное удобство при чтении книги следовать за всеми изменениями идей его, языка и самого вкуса в выборе предметов».48 Обращает на себя внимание критика Плетневым жанровой системы, утратившей свое прежнее значение, и указание на достоинства издания 1829 г., заставляющие «дорожить» им как единственным в своем роде (оно оставалось таким вплоть до издания сочинений Пушкина, осуществленного в 1855 г. П. В. Анненковым, «посмертное издание» 1838 г. вернулось к жанровому расположению лирики Пушкина). Действительно, хронологическое расположение стихотворений позволило воочию представить творческий путь поэта в движении, наглядно проследить изменения, которые претерпевала его поэзия на протяжении относительно длительного времени.

Состав нового сборника (две первые части «Стихотворений Александра Пушкина» включили в себя 157 стихотворений, из них семнадцать не входили в список 1828 г., значительная часть их была написана уже после его составления) давал, таким образом, представление о развитии пушкинской лирики с 1815-го по 1829 г. (Пушкин успел внести во вторую часть одно стихотворение, относящееся к 1829 г.). Только отрывок из неоконченной поэмы «Вадим» («Свод неба мраком обложился...») и еще отчасти «Жених» не имели прямого отношения к лирике поэта. Хронологическое расположение не распространялось на раздел «Разных годов», завершавший вторую часть «Стихотворений Александра Пушкина»; в его основу легли «Эпиграммы и надписи» сборника 1826 г.: они не были датированы и там, поэтому их размещение по хронологическим рубрикам требовало бы дополнительных изысканий, не всегда, по-видимому, легко осуществимых даже для самого автора. Композиционно раздел был значительно перестроен и к нему добавлены еще четыре стихотворения малых жанров, помещенные в самом конце «Разных годов». «Годовые» подборки стихотворений 1815—1825 гг. составлялись из произведений, перенесенных из сборника 1826 г., в некоторых случаях к ним добавлялись и другие стихотворения. Внутри «годовых» рубрик хронология уже не соблюдалась (это было бы трудно осуществимо даже для самого Пушкина); расположение стихотворений диктовалось в значительной мере соотнесенностью со «Стихотворениями Александра Пушкина» 1826 г.: сперва обычно шли произведения, ранее в них опубликованные, причем в том же порядке. В качестве примера можно привести любую из «годовых» рубрик, например 1819 г.: ее открывает элегия «Увы, зачем она блистает...» (III позиция в разделе элегий, открывавшем сборник 1826 г.); за ней следуют «Русалка», «Стансы Толстому», «Уединение» (отрывок из «Деревни»), «Домовому» (они взяты из второго раздела сборника 1826 г. «Разные стихотворения», в котором занимали соответственно II, XIII, XIV и XVI позиции), далее идут стихотворения «Всеволожскому», «Кривцову» и «N. N.» («Я ускользнул от Эскулапа...») (II, VI и XI позиции в разделе «Посланий», в сборнике 1826 г., следовавшем за «Эпиграммами и надписями» и «Подражаниями древним»), а завершают рубрику два стихотворения, опубликованные после 1826 г. и впервые включенные в пушкинский сборник, — «Недоконченная картина» и «Возрождение». Подобная композиция соблюдается довольно последовательно (исключение составляет раздел

- 421 -

«Разных годов», последовательность размещения стихотворений в котором существенно изменена в сравнении с «Эпиграммами и надписями» сборника 1826 г.). В этом в значительной мере случайном распределении стихотворений в сборнике 1829 г. Б. В. Томашевский справедливо увидел «смесь между распределением по жанрам и случайным распределением по времени включения в сборник».49 Стихотворения последующих годов, не входившие в состав сборника 1826 г., по мнению Б. В. Томашевского, расположены уже вне определенного принципа; исключением является лишь то, что «год всегда начинается с наиболее значительного стихотворения (1826-й — «Пророк», 1827-й — стансы «В надежде славы и добра», 1828-й — «Чернь»). Одновременно он отметил, что «первым стихотворением первой части, вопреки порядку 1826 г., является «Лицинию», а «вторая часть, опять вопреки механическому порядку, начинается со стихотворения «Андрей Шенье», и в этих отступлениях, по мнению ученого, «ясно выражается либерализм Пушкина».50 Он допускает также, что с последним обстоятельством связано и помещение «Птички» в начале раздела «Разных годов».

Распространив подмеченный Б. В. Томашевским принцип и на первую часть «Стихотворений Александра Пушкина» («годовые» рубрики открываются здесь стихотворениями: 1815-й — «Лицинию», 1817-й — «Торжество Вакха», 1820-й — «Погасло дневное светило...», 1822-й — «Песнь о вещем Олеге»), Н. В. Измайлов пришел к выводу, что в «Стихотворениях Александра Пушкина» 1829 г. наряду с «почти механически проведенным хронологическим расположением стихотворений по годам» «проведена, хотя и непоследовательно, другая система, основанная на идейно-тематическом значении важнейших, определяющих и опорных произведений, выделенных почти в каждом году», и эта «обдуманная система» «не имеет ничего общего с прежним и традиционным распределением стихотворений по формальному жанровому признаку».51

Новаторство пушкинского решения сразу же было замечено современниками. Рецензируя первую часть «Стихотворений Александра Пушкина», критик «Московского Телеграфа» отмечал: «Изданная ныне часть Стихотворений особенно любопытна потому, что в ней стихотворения сии помещены по годам сочинения оных <...> Это история впечатлений нашего Поэта. Здесь можно наблюдать, что, когда и как поражало и волновало его. Наслаждение удивительное — наблюдать ход человека, отмеченного гением!»52 Лирика Пушкина, таким образом, воспринималась теперь не как сумма произведений различных жанров, но как единое движение в пределах определенного периода его творчества, что и создавало возможность по-новому оценить ее.

Две части «Стихотворений Александра Пушкина» вышли в свет одна за другой в мае и июне 1829 г. Гриф на обороте титульного листа — «С дозволения Правительства» — заменял снабженное датой обычное цензурное разрешение (он связан с особым путем прохождения пушкинских произведений в соответствии с

- 422 -

волей Николая I); из дел III Отделения известно, что разрешение на выпуск в свет первой и второй частей дано соответственно 25 мая и 25 июня 1829 г.

В книжных магазинах Петербурга и Москвы первая часть появилась в конце мая — начале июня, вторая — в начале июля. Цена каждой части была определена в 10 рублей (с пересылкой — 11), тираж по-прежнему составлял 1200 экземпляров. Точных сведений о распространении «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. и доходах, полученных за них автором, не сохранилось; исследователям пришлось ограничиться приблизительными данными.53 Отзывы критики, хотя снова немногочисленные, свидетельствовали об успехе издания; оценка поэта была в высшей степени комплиментарной: «Стихотворения Пушкина красноречиво говорят сами за себя, и потому мы удерживаемся от всяких суждений и похвал, которые прежде и часто были повторяемы нашему Поэту»;54 «Не говорим о прелести сих сочинений: кому неизвестны они? Читатели не найдут здесь ничего незнакомого им, но найдут одну из тех книг, которую можно уподобить другу: чем более мы узнаем его, тем сильнее привязываемся к нему».55

Интерес к новому пушкинскому сборнику был обусловлен и новизной подачи помещенных в нем стихотворений. Так, рецензент «Северной Пчелы» писал: «...кажется нам гораздо лучше придумано: стихотворения помещены в нем по годам, в которых написаны Поэтом; благодаря этому новое собрание позволяет увидеть «постепенный ход таланта Пушкина».56 В рецензии «Московского Телеграфа» главное внимание было сосредоточено на мысли об эволюции творчества Пушкина: «Какой шаг сделал он сам и заставил сделать других со времени своего появления на литературном поприще! Говорят, что в первых своих стихотворениях он так же хорош, как в последних; касательно стихосложения, это некоторым образом и справедливо. Природа наградила Пушкина такою гармоническою душою, что с самых юных лет своих он не мог писать дурных стихов. Но поэтический дар его, его взгляд на предметы, его обзор во время пятнадцатилетней службы Музам увеличился удивительно. Живая, пламенная душа его, глубокая проницательность ума, необыкновенная способность и ненасытимое стремление его к учению оправдывают Русскую поговорку, что человек может, по крайней мере нравственно, расти не по годам, а по часам. Пушкина можно назвать ныне одним из просвещеннейших людей в России, и вместе первым Поэтом своего народа».57

Появление «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. закрепило, таким образом, поэтическую славу их автора, свидетельствуя о масштабах и значении его творчества. Издание это подводило итоги творческому развитию Пушкина-лирика в 1820-е гг., создавая условия для восприятия его поэзии в ее целостности. Современники восприняли пушкинский сборник как «полное собрание мелких стихотворений Пушкина»,58 «собрание всех его поэтических произведений, кроме

- 423 -

тех, кои, по объему своему, напечатаны особыми книжками».59 Разумеется, это далеко не так, однако задача, которую преследовал поэт, обозначена вполне справедливо.

Существует, правда, представление, исходя из которого «Стихотворения Александра Пушкина» 1829—1835 гг. — не что иное, как случайное собрание произведений. Полемизируя с Б. В. Томашевским, придававшим пушкинским сборникам важное значение для последующей практики издания сочинений Пушкина, Г. О. Винокур задавался вопросом: «Можно ли с уверенностью утверждать, что композиция этих сборников есть композиция художественно подлинная?» Отвечая на него, он негативно оценивал их значение. По мнению Г. О. Винокура, Пушкин не работал над своими стихотворными сборниками «как над особой художественной формой». В составленных поэтом списках предназначенных для них произведений он видел лишь «записи припоминаемого, а не действительно художнического отбора». На основании этих заключений Г. О. Винокур и делал вывод о том, что пушкинские сборники «ни в какой мере не отражают действительного лирического наследства Пушкина и лишены той внутренне закономерной композиции, которая заставляла бы считаться с ними как с законченной и цельной формой».60

Все это едва ли справедливо, в особенности в отношении к «Стихотворениям Александра Пушкина» 1829 г. Конечно, отвергая то или иное произведение, Пушкин не всегда мог руководствоваться чисто художественными соображениями (об этом говорит хотя бы вынужденный отказ от «Песен о Стеньке Разине»); чем далее, тем более должен он был считаться и с возможной реакцией критики, наконец, не исключена и доля случайности в пропуске тех или иных стихотворений, — в целом, однако, отбор, осуществленный поэтом, заключал в себе определенный художественный смысл, и его значение для представления о корпусе лирической поэзии Пушкина, выносимой им на суд читателей, едва ли может быть оспорено.

По подсчетам М. А. Цявловского, «если исключить из числа стихотворений, составивших обе части издания 1829 г., лицейские стихотворения 1815—1816 гг., а также одно стихотворение 1829 г., то мы получим сто сорок семь стихотворений 1817—1828 гг., включенных Пушкиным в издание, в то время как за эти годы им было написано по крайней мере двести восемьдесят два стихотворения. Таким образом, лишь немногим больше половины из числа всех написанных поэтом стихотворений он счел достойными быть включенными в собрание стихотворений».61 Строгость эта диктовалась разными соображениями, учесть которые в полной мере не представляется теперь возможным. Решая вопрос о принципах пушкинского отбора, нельзя избежать известной доли гипотетичности. М. А. Цявловский не случайно исключил из своих подсчетов лицейскую лирику: здесь отбор был особенно строгим; к тому же Пушкин менее всего стремился к репрезентации своей юношеской лирики, относящиеся к ней стихотворения необходимы ему лишь для того, чтобы обозначить юношеский период его поэзии,

- 424 -

представить его как исходный пункт его творческой эволюции. То же в значительной мере относится и к его раннему творчеству вообще: 1815— 1819 гг. представлены лишь немногими избранными образцами, и только начиная с 1820 г. их отбор приобретает более репрезентативный характер, хотя и здесь многое, даже опубликованное недавно Пушкиным, исключается. Например, Пушкин не включает в свой сборник эпиграмму 1827 г. на А. Н. Муравьева «Лук звенит, стрела трепещет...» («Эпиграмма. Из Антологии»), незадолго до того напечатанную в «Московском Вестнике» (1827. Ч. 2. № 6). Важнее, однако, не определение значения каждого конкретного случая, но оценка содержания пушкинского сборника с точки зрения того, что осталось за его пределами, т. е. соотношения не опубликованной в нем части лирических стихотворений Пушкина с составом сборника 1829 г. Определяя производившийся Пушкиным отбор, мы остановимся лишь на произведениях с 1825-го по 1828 г., поскольку в процессе непосредственной подготовки «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. он производился преимущественно на стихотворениях, написанных в это время; остальное его содержание совпадало в основном со сборником 1826 г.; «годовые» рубрики 1815—1824 гг. были пополнены лишь немногими вновь включенными в состав пушкинского сборника произведениями.

В основном, исключая отношение к ранней лирике, принципы отбора произведений для «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. немногим отличались от тех, которыми поэт руководствовался в период подготовки нового собрания своих «мелких стихотворений». Прослеживая эти принципы в отношении к стихотворениям 1825—1828 гг., можно прежде всего убедиться в том, что при отказе от произведений, несомненно важных для автора, решающую роль играли внешние причины, главным образом цензурные (и автоцензурные). Так обстояло дело со стихотворениями, связанными с декабристской темой: ни «Во глубине сибирских руд...», ни послание И. И. Пущину («Мой первый друг, мой друг бесценный...») заведомо не предназначались для публикации, и вопрос об их включении в сборник 1829 г. вообще не мог стоять. Сложнее обстоит дело с «Арионом», позднее, в 1830 г., напечатанным Пушкиным, а затем, как увидим, предназначавшимся для третьей части «Стихотворений Александра Пушкина». Отклоняя его, поэт, разумеется, не мог иметь в виду художественных соображений: по-видимому, он просто считал, что время для его публикации еще не пришло. Нежеланием задевать своих друзей-декабристов, вероятно, вызвано и то, что Пушкин не счел возможным включить в свой сборник такие произведения, как «Ода его сият. гр. Дм. Ив. Хвостову», задевавшая Кюхельбекера, и эпиграмма на Ф. Глинку («Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах...»).

Заведомо не могли предназначаться для печати, хотя и по разным соображениям, такие стихотворения, как «К**» («Ты богоматерь, нет сомненья...») или «Рефутация г-на Беранжера» и «Сводня грустно за столом...» Прямому цензурному вмешательству подверглось важное для Пушкина стихотворение «Друзьям», определявшее его позицию по отношению к власти в первые годы после восстания декабристов: запрет на его публикацию наложил Николай I (см. в письме Бенкендорфа Пушкину 5 марта 1828 года: «Что же касается стихотворения Вашего под заглавием „Друзьям”, то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано»; XIV, 6).

- 425 -

Все эти случаи, таким образом, совершенно очевидны и не нуждаются в подробном обосновании. Столь же очевидно и отсутствие в сборнике 1829 г. стихотворений Пушкина, оставшихся в рукописях и не доведенных до окончательной обработки. Таких случаев немало; среди подобных стихотворений есть и такие, которые современное читательское сознание привыкло совмещать с представлением о бесспорных вершинах пушкинской лирики и воспринимает их как вполне законченные произведения. Таковы, например, «Храни меня, мой талисман...», «Рифма, звучная подруга...», «В прохладе сладостной фонтанов...», «С португальского...», «Лишь розы увядают...» К этим стихотворениям Пушкин более не возвращался; естественно, что вопрос об их публикации заведомо не ставился. Трудно в каждом конкретном случае мотивировать причины отказа поэта от дальнейшей работы над подобными произведениями: они могли иметь и творческий, и психологический, иногда и тактический характер. Например, важное для автора в первые последекабрьские годы стихотворение «Мордвинову» позднее, по-видимому, утратило для него свою злободневность, и Пушкин, перебелив написанное, все же отказался от мысли доводить работу над ним до конца.62

Показателен также отказ Пушкина от публикации тех его произведений, которые воспринимались им как сугубо «домашние» (к ним можно отнести и стихотворения, включенные как составная часть в письма поэта, например известный итинерарий в письме С. А. Соболевскому: «У Гальяни иль Кольони...»). Опять-таки независимо от того, как воспринимает их современное читательское сознание, необходимо считаться с этим существенным для поэта критерием. Другое дело, что в реальной поэтической практике Пушкина второй половины 1820-х гг. критерий этот размывался (в этом отношении характерны прослеженные выше колебания поэта при составлении списков 1827 и 1828 гг.). Тем не менее он несомненно существовал, чем и может быть объяснено отсутствие в сборнике 1829 г. таких стихотворений, как «Признание», «Ее глаза» (без разрешения Пушкина опубликовано в 1829 г. «альманашником» М. А. Бестужевым-Рюминым в «Северной Звезде»), «Н. Д. Киселеву», «За Netty сердцем я летаю...», «Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной», «Цветы последние милей...» (в копии, сделанной адресатом стихотворения П. А. Осиповой, оно было озаглавлено: «Стихи на случай в позднюю осень присланных цветов к П. от П. О.») и других подобных, не говоря уже о произведениях, заведомо невозможных для печати в силу их сугубой интимности, вроде обращенных к А. Н. Вульф стихотворений «Хотя стишки на именины...», «Увы! напрасно деве гордой...» и т. п. Относится это и к некоторым альбомным стихотворениям, хотя сам этот жанр и не исключался Пушкиным из его общезначимой лирики и ряд подобных стихотворений был включен в его поэтические сборники. Их отсутствие в них может подчас объясняться тем, что у поэта не сохранилось автографов, а альбомы, в которые они были вписаны, оказывались для него недоступными. Некоторые из них он мог и запамятовать. Таковы, например, обращенные к Ек. Н. Ушаковой стихотворения «Когда бывало в старину...» и «В отдалении от

- 426 -

вас...», альбомные стихи А. П. Керн, «В альбом П. П. Вяземскому» и т. п. Подобными же причинами может объясняться и отсутствие среди вошедших в сборник 1829 г. стихотворений записанного в альбом С. Н. Карамзиной стихотворения «Три ключа», хотя оно и не относится к собственно альбомному жанру.

Не всегда, по-видимому, психологически возможна была для Пушкина публикация стихотворений, относящихся к его любовной лирике, хотя некоторые из них, обращенные, например, к А. А. Олениной, были включены им в его сборник. Сложнее обстоит дело со стихотворением «Портрет» («С своей пылающей душой...»): оно было напечатано среди целого ряда других стихотворений Пушкина в «Северных Цветах» на 1829 г., и все они, в том числе и стихотворение «Наперсник», тематически близкое к названному произведению и связываемое обычно с именем той же женщины (А. Ф. Закревской), были затем включены в состав «Стихотворений Александра Пушкина». Отсутствие среди них «Портрета» трудно объяснимо; не исключено, что это могло быть вызвано и случайными обстоятельствами. Маловероятно, что оно связано с художественными критериями отбора, которыми может быть объяснен отказ от некоторых других ранее или позднее опубликованных стихотворений («Нравоучительные четверостишия», «К. А. Тимашевой» и т. п.); критерий этот, скорее, применялся к более ранним стихотворениям Пушкина, опубликованным не всегда с согласия поэта во второй половине 1820-х гг. («Романс», 1814; «К живописцу», 1815, и др.).

Сопоставление включенных в «Стихотворения Александра Пушкина» 1829 г. произведений со всем написанным поэтом в 1825—1828 гг. в области лирики показывает, что нельзя говорить о случайном и немотивированном отборе стихотворений для сборника; практически все самое значительное вошло в него и, если не считать стихотворений, публикация которых исключалась по цензурным и другим внешним соображениям, можно утверждать, что относящиеся к этим годам рубрики вполне объективно представляют объем и характер пушкинской лирической поэзии этого времени. Можно, правда, еще назвать несколько не печатавшихся ранее стихотворений Пушкина, публикация которых по разным причинам была отложена: «К Языкову» (1824), «Зимний вечер» (1825), «19 октября, 1827», «Дар напрасный, дар случайный...», «Каков я прежде был, таков и ныне я...», «Анчар» (все три — 1828), — все они были затем включены в раздел «Разных годов» третьей части «Стихотворений Александра Пушкина». Два из них — «Зимний вечер» и «Дар напрасный, дар случайный...» появятся в печати уже через несколько месяцев после выхода второй части пушкинского сборника в «Северных Цветах» на 1830 г. Едва ли их отсутствие в «Стихотворениях Александра Пушкина» 1829 г. позволяет говорить о недостаточной представительности соответствующих «годовых» рубрик — у поэта могли быть свои причины отложить на некоторое время их публикацию.

Таким образом, можно с уверенностью говорить о том, что сборник 1829 г. вполне точно репрезентировал пушкинскую лирику 1820-х гг.; отдельные исключения субъективного, а тем более объективного свойства не противоречат этому выводу. Две части «Стихотворений Александра Пушкина» давали в руки современному читателю книги, представляющие лирическое творчество поэта

- 427 -

таким, каким он хотел его представить, — отзывы критики закрепили это представление, образ Пушкина как «первого поэта своего народа» приобрел четкие и полные очертания.

4

В начале 1832 г. из печати выходит третья часть «Стихотворений Александра Пушкина». В отличие от двух первых она сопровождалась уже цензурным разрешением (к этому времени произведения Пушкина, помимо цензуры III Отделения, должны были проходить и общую цензуру), датированным 20 января 1832 г. В свет книга выходит в конце марта и тогда же появляется в книжных магазинах. Внешнее оформление книги (отпечатанной в той же типографии Департамента народного просвещения, что и первые две) и ее композиция полностью соответствовали «Стихотворениям Александра Пушкина» 1829 г., таким образом, третья часть сборника естественно воспринималась как продолжение первых двух. И это действительно было так, хотя все же новый сборник заметно отличался от предыдущих. Во-первых, книга представляла собой не ретроспективу всей лирической поэзии Пушкина, но была локализована, если не считать раздела «Разных годов», несколькими последними годами (1829—1831); во-вторых, он не был уже, как его аттестовал Вяземский, «томом мелких стихотворений Пушкина»;63 значительное место в нем занимали и крупные произведения — две «маленькие трагедии» («Пир во время чумы» и «Моцарт и Сальери») и «Сказка о царе Салтане» (только на «Сказку» приходилась почти четвертая часть всего объема книги). Правда, включение этих произведений не противоречило заглавию книги: в пушкинское время слово «стихотворение», помимо обозначения небольшого поэтического произведения, относилось вообще к произведениям, писанным стихами, и в этом смысле и драматические произведения в стихах, и стихотворная сказка вполне соответствовали этому понятию. И все же включение этих произведений в третью часть «Стихотворений Александра Пушкина» существенно видоизменяло прежний план сборника, лишая его прежнего лирического содержания. По-видимому, диктовалось это прежде всего соображениями объема: нужно было примерно уравновесить новый сборник с двумя предыдущими, поскольку отобранных для этого стихотворений не хватало для его заполнения (появление среди «мелких стихотворений» Пушкина его крупных произведений расценивается Д. П. Якубовичем как «несомненно временная мера»);64 отразилась в этом и новая литературная ситуация, в которой оказался Пушкин в начале 1830-х гг. Состав сборника в известной мере предвещал уже то полное размывание первоначального замысла, которое продемонстрирует последняя, четвертая, часть «Стихотворений Александра Пушкина» (1835).

Появлению третьей части сборника предшествовали новые планы собрания сочинений Пушкина, в которых «мелкие стихотворения» входили бы как его

- 428 -

составная часть.65 Первый из планов, относящийся ко времени не позднее начала мая 1830 г., мог возникнуть и в более раннее время и даже предшествовать появлению «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. (в таком случае именно его мог иметь в виду Плетнев в цитированном выше письме Пушкину 29 марта 1829 г.); однако, скорее всего, под «мелкими стихотворениями» имелось в виду содержание двух первых частей пушкинского сборника, незадолго до того вышедших в свет. Наряду с поэмами и «Евгением Онегиным» собрание должно было включать в себя также и «Бориса Годунова», к тому времени еще не опубликованного, и лирические стихотворения Пушкина. Последующие планы конкретизируют этот замысел. Список, датируемый серединой мая 1830 г., подразделяет предполагаемое издание уже на четыре части (первоначально предполагалось деление на пять частей): две части отводились стихотворному эпосу (поэмам и «Евгению Онегину»), третья — «Борису Годунову» («трагедия с Notaми и предисловием»), четвертая — «мелким стихотворениям». Примечательна форма записи содержания четвертой (первоначально пятой) части задуманного издания: «IV (V). Мелкие стихотворения. 2 разговор поэта». Последнее разумеет, конечно, «Разговор книгопродавца с поэтом», первоначально изданный вместе с первой главой «Евгения Онегина» (в том числе и во втором ее издании 1829 г.). Пушкин, очевидно, отказывался уже от мысли сохранить стихотворение в составе текста «романа в стихах», как это и было затем осуществлено в первом полном его издании (1833), и хотел включить его в собрание лирических стихотворений. Неясно, однако, означает ли указание на него введение «Разговора книгопродавца с поэтом» в соответствующую хронологическую рубрику или же публикацию его, как полагал Д. П. Якубович, в качестве эпилога к «мелким стихотворениям».66 Стихотворение не было включено в третью часть «Стихотворений Александра Пушкина», возможно потому, что Пушкин еще колебался в своем решении, и только после выхода в свет «второго издания» «Евгения Онегина» (1833) он включает «Разговор книгопродавца с поэтом» в четвертую часть «Стихотворений Александра Пушкина».

Несколько позднее, в начале июня 1830 г., появляется еще один план собрания сочинений, дополненный затем в сентябре—октябре 1831 г. Наиболее существенным его отличием от предыдущего оказывается то, что «мелкие стихотворения» объединены здесь с «Борисом Годуновым» («Трагедия»), открывавшим план заключительного третьего тома (кроме того, «Евгений Онегин» введен здесь в общий ряд поэм, предшествуя «Полтаве», вместе с которой он должен был составить второй том). Однако, дополняя план в 1831 г., Пушкин включил в него наряду с «Домиком в Коломне» («Окт<авы>») еще и «Сказску» (т. е. «Сказку о царе Салтане»), и «Сцены», под которыми разумеются написанные ранее в Болдине «маленькие трагедии» (слово это написано дважды: и в общем перечне, и в ряду с произведениями третьего тома, в котором теперь предполагалось объединить «мелкие стихотворения» не только с одним «Борисом Годуновым», но вообще с драматическими произведениями Пушкина). Из этого можно

- 429 -

заключить, что, отказавшись пока от замысла издания собрания сочинений, Пушкин принимает решение включить ранее неопубликованные им произведения (кроме «Домика в Коломне» и двух «маленьких трагедий») в состав третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» в соответствующих «годовых» рубриках 1830 (VI. «Пир во время чумы» и XIV. «Моцарт и Сальери») и 1831 г. (IV. «Сказка о царе Салтане...»). Наконец, в промежутке между двумя слоями предыдущего плана (ноябрь 1830 г. — июль 1831 г.) был намечен еще один план четырехтомного собрания сочинений Пушкина, отличавшийся от рассмотренного выше в основном тем, что им предполагалось выделение «Евгения Онегина» в самостоятельный, четвертый том (третий по-прежнему должен был объединять драматические произведения и «мелкие стихотворения» поэта). Позднее, в 1833 г., вернувшись к этому плану, Пушкин приписал к нему написанные к тому времени эпические произведения в стихах: поэму «Анджело» и три сказки (имелись в виду, кроме «Сказки о царе Салтане», еще «Сказка о рыбаке и рыбке» и «Сказка о мертвой царевне», вскоре вошедшие в четвертую часть «Стихотворений Александра Пушкина»).

Все эти планы, однако, остались на уровне проектов; реализуется пока лишь замысел новой части «Стихотворений Александра Пушкина» как продолжения вышедших в 1829 г. первых частей издания. С осуществлением этого замысла связан уже список, начатый поэтом в 1830 г. (на обороте чернового письма родителям 12 или 13 апреля). Работа над ним велась в несколько приемов до начала сентября 1831 г. (тогда же, в первой половине сентября, составлена и беловая копия списка).67 Таким образом, еще не оставив совсем мысли о собрании сочинений, Пушкин начинает обдумывать состав новой части своих «Стихотворений...» Судя по спискам предназначенных для нее произведений, Пушкин тщательно отбирает их для будущего сборника. В отличие от первых частей «Стихотворений Александра Пушкина» третья их часть включала, не считая немногих произведений, составивших раздел «Разных годов», только недавно написанные поэтом стихотворения, и это во многом определило то авторское пристрастие, которое угадывается в противоречивых решениях его относительно некоторых из них: они то включались, то исключались из состава задуманного сборника. В первом списке зачеркнутыми оказываются четыре стихотворения, обращенные к Дельвигу: помимо вошедшей затем в третью часть пушкинского сборника надписи «Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы...», это, по-видимому, остававшееся неотделанным стихотворение 1830 г. «Мы рождены, мой брат названый...», а также, вероятно, два ранее не публиковавшиеся послания 1815 и 1821 гг. — «К. А. Тимашевой» («Из радуги», т. е. альманаха «Радуга» 1830 г., в котором это стихотворение 1826 г. было напечатано) и «Ее глаза» («Глаза 1828») — стихотворение «оленинского цикла», отвергнутое, как, впрочем, и предыдущее, при подготовке сборника 1829 г. Ко времени составления нового списка оно было опубликовано, хотя и без ведома Пушкина, под произвольным заглавием «К приятелю, сравнивавшему глаза одной девицы с южными звездами»; видимо, это обстоятельство позволило Пушкину снова включить его в список. Наконец, в списке появляется и «Герой» — стихотворение

- 430 -

принципиального значения, но опубликованное в начале 1831 г. строго анонимно в «Телескопе»; вычеркнув его, Пушкин, по-видимому, не желал нарушать эту анонимность. Дело, однако, не ограничивается тем, что Пушкин вычеркивает некоторые произведения; перебеляя свой список, поэт не внес в него и те, которые в первом списке оставались незачеркнутыми. Два из них все же вошли в сборник 1832 г.: «В часы забав иль праздной скуки...» («Филарету») и «Дорожные жалобы» («Дорожные стихи»). Из белового списка исчезает послание 1817 г. «К Каверину», снова, как и при подготовке сборника 1829 г., отвергнутое Пушкиным. Исключена и поэма «Домик в Коломне» («Октавы»), предусмотренная первым списком; это придавало беловому списку как проекту собрания именно «мелких стихотворений» поэта бо́льшую однородность (затем эта однородность была нарушена включением в сборник «маленьких трагедий» и «Сказки о царе Салтане»). Но и беловой список стихотворений, предназначенных для третьей части «Стихотворений Александра Пушкина», не только в этом отношении не соответствует вполне ее содержанию: только сорок четыре стихотворения из пятидесяти шести, предусмотренных списком, вошли в это издание (в первоначальном списке их было шестьдесят шесть); несколько было добавлено: помимо крупных произведений и восстановленных стихотворений первого списка, это: «К Языкову» («Издревле сладостный союз...»), предполагавшееся еще для сборника 1829 г., «Калмычке», «На перевод Илиады» и «Узник». Вероятные мотивы, которыми руководствовался Пушкин, отказываясь от ряда включенных в беловой список произведений, подробно проанализированы Н. В. Измайловым.68 К некоторым из его соображений мы еще вернемся; пока же остается отметить, что, судя по спискам, раздел «Разных годов» мыслился более обширным: помимо уже упомянутых стихотворений «К Каверину», «К. А. Тимашевой», «Ее глаза», они включали еще «Аквилон» (1824) и «Арион» («Нас было много») (1827); незадолго до составления второго списка опубликованный в «Литературной Газете» (1830. 30 мая. Т. 2. № 43). «Аквилон» будет напечатан Пушкиным незадолго до его роковой дуэли (Литературные прибавления к Русскому Инвалиду. 1837. 2 янв.). По справедливому предположению Н. В. Измайлова, отказ от их помещения в третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» мог объясняться тем, что «Пушкин, по-видимому, не хотел вводить в сборник, где были и «Анчар», и «19 октября 1827», еще два произведения, которые бы могли вызвать подозрения властей напоминанием о пережитых политических бурях».69

Сохранилась также цензурная рукопись третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» — оригинал, с которого после прохождения цензуры набиралась книга.70 Она представляет собой сшитую из разрозненных листов тетрадь, в которую входят в основном писарские копии стихотворений Пушкина (некоторые из копий принадлежат руке О. М. Сомова, вместе с Плетневым принимавшего участие в издании), вырезанные из различных изданий печатные тексты произведений, а также немногие автографы поэта. Рукопись завизирована цензором

- 431 -

В. Н. Семеновым, давшим разрешение на ее издание; содержатся в ней и указания наборщикам. Наблюдения над цензурной рукописью приоткрывают некоторые особенности редакторской работы: помимо Пушкина, ее осуществлял Плетнев. Первоначально все произведения, предназначенные для третьей части «Стихотворений Александра Пушкина», были датированы поэтом: в большинстве случаев им были проставлены карандашные пометы, затем, очевидно после того, как произведения были размещены в определенной последовательности по годам, зачеркнутые Плетневым. Зачеркнуты были и даты, проставленные под стихотворениями, отнесенными в раздел «Разных годов», кроме тех, которые, согласно замыслу автора, стали составной частью текста стихотворения, функционально заменяя подчас отсутствующее заглавие. В автографе, например, стихотворение «Каков я прежде был, таков и ныне я...» предварялось заглавием «Отрывок из Андрея Шенье», сопровождавшимся датой (1828); и то и другое было сперва зачеркнуто рукой Плетнева. В печатном тексте, однако, дата в форме, предложенной Пушкиным, была сохранена как помета над текстом, заглавие же в качестве подзаголовка перенесено в оглавление сборника. Подобным же образом помечены стихотворения «Дар напрасный, дар случайный...» и «Анчар», не говоря уже о «лицейской годовщине» 1827 г., в которой дата является заглавием стихотворения.

Наибольший интерес в цензурной рукописи третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» представляют, естественно, случаи авторской правки, свидетельствующие о непосредственном участии Пушкина в редактировании его текстов перед сдачей их в печать. Чаще она встречается в заменяющих наборную рукопись вырезках из печатных изданий; такова, например, карандашная поправка в «Дорожных жалобах», видоизменяющая ст. 27—28:

Об отставке, об невесте
О деревне помышлять!

(взамен слов «отставке», «О деревне» на поля выносится новое чтение: «деревне», «На досуге»). В «анфологической эпиграмме» «Рифма» изменяется, по-видимому, ошибочно напечатанное слово «приняла» на «прияла» («Ее прияла сама Мнемозина»); несколько поправок внесено в печатный текст, изъятый из брошюры «На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина» (СПб., 1831): в «Бородинской годовщине» изменено чтение ст. 31 (вместо «Кто уступил, тот невредим» — «В бореньи падший невредим»); в ст. 38, 46, 61 заменены эпитеты: «хладного [лица]» на «гневного»; «измученный [колосс]» на «расслабленный»; «буйный [шум]» на «бурный»; в ст. 83 «И встрепетала тень его» начало заменяется на «Вострепетала»; наконец, в начале ст. 60 «Святыни» исправляется на «Святыню», но оставлена без внимания досадная опечатка в конце стиха («градов» вместо «гробов»), так и перешедшая в текст сборника 1832 г. (см. примеч.).

Существенный интерес представляет и правка, осуществленная в тексте «Сказки о царе Салтане» — частично Пушкиным, частично Плетневым; они подтверждают вынужденный характер изменений ст. 5—6 и 48—49 сказки. В первом случае это возвращение к исправленному Пушкиным первоначальному чтению: сперва поэт в ст. 5 («То сама на весь бы мир») зачеркивает слова «сама»

- 432 -

и «бы» и надписывает чернилами слово «крещеный» («То на весь крещеный мир»); затем рукой Плетнева прежний текст восстанавливается и заодно зачеркивается «б» в ст. 6; Пушкин снова настаивает на своем: зачеркнув правленный Плетневым стих, он снова надписывает: «То на весь крещеный мир» и восстанавливает «б» в следующем стихе; Плетнев же в конце концов возвращается к исходному чтению. Что стоит за этим: эстетический спор или сопротивление цензуре, которой уступает Плетнев? Трудно сказать, но очень вероятно именно вмешательство цензуры, которому пытался сопротивляться Пушкин, но вынужден был подчиниться Плетнев, видимо, конечно, с ведома и согласия автора. Следы же прямого цензурного вмешательства несут на себе ст. 48—49 «Сказки о царе Салтане»: они подчеркнуты карандашом и отчеркнуты на полях в сопровождении дважды подчеркнутого знака NB.71 Плетнев зачеркивает ст. 48 и начало 49-го («Дела вдаль не отлагая, С первой ночи...»), вписав вместо них новый текст:

«Обещанье исполняя,
С той же ночи понесла», —

исполняя, таким образом, требования цензора-пуриста. И эти изменения, если не прямо принадлежат Пушкину, то, вероятно, санкционированы им. Осуществлены Пушкиным и некоторые другие замены в тексте «Сказки о царе Салтане»: в ст. 27 («Вы ж невестушки-сестрицы») слово «невестушки» заменяется на «голубушки»; в ст. 30 слово «женой» исправляется на «сестрой» («Вслед за мной и за сестрой») и т. д.72 Следует также отметить и случаи отказа от некоторых стихов. Так, после ст. 168 зачеркнуты четыре стиха:

Кличет лебедь безотрадно...
Стало жалко и досадно
Моему богатырю —
Я те, лебедь, подарю!

Зачеркнуты, но уже рукой не Пушкина, а Плетнева (по-видимому, по указанию автора) также и три стиха после ст. 353:

Там у берега морскова
Опустился он и снова
Князем стал из комара, —

а также на полях значками 2) и 1) переставлены местами ст. 723—724 (первоначально читались: «На носу вскочил волдырь Нос ужалил богатырь»).

Нет необходимости отмечать все случаи частных изменений текста, осуществленных самим Пушкиным или по его указанию; многие из них отражены в примечаниях. В целом цензурная рукопись представляет существенный интерес тем, что создает возможность воочию увидеть некоторые подробности редакционной работы над пушкинским изданием, в других случаях невосстановимые. Можно было бы указать и еще на некоторые частности; например, на незначительные

- 433 -

разночтения отдельных автографов Пушкина с печатным текстом (в основном это описки, исправленные в процессе печатания), отказ от ряда заглавий и подзаголовков, перенесенных затем в оглавление или видоизмененных (первоначальное заглавие «Анчара» — «Анчар, древо яда» — было расчленено и вторая его часть перенесена, по-видимому Плетневым, в подстрочное примечание), и т. д. Достаточно лишь создать общее представление о редакторской работе, осуществлявшейся в процессе подготовки книги к изданию, что и позволяет сделать случайно сохранившаяся цензурная рукопись третьей части «Стихотворений Александра Пушкина».

План сборника 1832 г. вполне складывается к середине сентября 1831 г., и, по-видимому, уже в это время ведется интенсивная подготовка его к печати. В беловом списке почти все произведения снабжены датами, и хотя расположены они не в хронологическом порядке, выстроить их в соответствующей последовательности не составляло большого труда. В процессе подготовки сборника к печати его состав претерпел некоторые изменения; сопоставляя его с напечатанным Пушкиным и написанным им в 1829—1831 гг., а также с беловым списком предполагавшихся для него произведений, можно увидеть некоторые особенности осуществленного поэтом отбора. Общая тенденция его во многом совпадает с отбором произведений для сборника 1829 г., однако только отчасти. Время, отделяющее 1832 г. от того, когда собирались предыдущие части «Стихотворений Александра Пушкина», коренным образом изменило литературную ситуацию вокруг Пушкина, и это не могло не сказаться на его новом сборнике. Конец 1820-х гг. и особенно год 1830-й прошли для поэта в интенсивной полемике с противниками пушкинского круга писателей, в ходе которой не только поляризовались позиции ее участников, но и изменилась существенно литературная репутация Пушкина и его окружения. Сгустилась намеченная уже в баталиях вокруг «Полтавы» и в других критических отзывах второй половины 1820-х годов атмосфера глубокого непонимания путей, которыми отныне шло развитие пушкинского творчества. И в этих условиях поэт должен был проявить бо́льшую избирательность, представляя свои произведения читателям. Это и определило во многом содержание третьей части «Стихотворений Александра Пушкина». Число отвергнутых в процессе ее подготовки к печати напечатанных или завершенных Пушкиным стихотворений по-прежнему не очень велико; пробелы нередко могут быть объяснены внешними, главным образом цензурными, причинами. Пушкин не смог опубликовать «Мою родословную», стихотворение, которому он придавал принципиальное значение, поскольку оно затрагивало важнейшие для него и мировоззренческие, и полемические аспекты, отражавшие атмосферу накаленной литературной борьбы, которая окружала поэта в 1830 г. Суждение Николая I («Для чести его пера и особенно его ума будет лучше, если он не станет распространять их <стихи>»; XIV, 247, 443; оригинал по-франц.) закрывало возможность печатания этого стихотворения, впрочем, широко ходившего в списках. Возможно, цензурными причинами объясняется и отсутствие в сборнике стихотворения «Жил на свете рыцарь бедный...» Посланное Дельвигу для помещения в «Северных Цветах» на 1830 г. (под псевдонимом А. Заборский), оно не вошло в число стихотворений Пушкина, опубликованных в этой книжке альманаха. Точные причины его отсутствия в ней неизвестны; не исключено, что

- 434 -

оно могло быть не пропущенным светской или духовной цензурой. Правда, после смерти Дельвига Пушкин запрашивал назад свою рукопись, надеясь «что-нибудь из этого сделать» (XIV, 194). Это могла быть и автоцензура. В письме Бенкендорфу в октябре 1831 г. Пушкин писал: «Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором...» (XIV, 234). Вероятно, автоцензурными или цензурными соображениями объясняется отказ от включения в сборник 1832 г. стихотворения 1829 г. «К бюсту завоевателя» («К портрету Зав<оевателя>»), содержавшего нелицеприятную оценку Александра I.

Более существенными для Пушкина были другие соображения, оставившие за пределами сборника ряд написанных им стихотворений. Прежде всего он отказался от ряда эпиграмм, возникших в пылу литературной борьбы 1829—1830 гг., не желая, по-видимому, сосредоточивать вновь на ней внимание. Отбрасываются предусмотренные списком эпиграммы на Булгарина: «Видок Фиглярин», «Булгар<ин>» в первом и «Видок Ф<иглярин>(2)» во втором списке («Не то беда, что ты поляк...», «Не то беда, Авдей Флюгарин...»), несколько эпиграмм на Каченовского и Надеждина (вероятно, «Там, где древний Кочерговский...», «Журналами обиженный жестоко...», «Мальчишка Фебу гимн поднес...», ранее напечатанные Пушкиным, или же остававшиеся не напечатанными «Надеясь на мое презренье...» и «притча» «Сапожник», позднее опубликованная в «Современнике» в 1836 г.), а также отдельно обозначенная эпиграмма «Седой Свистов, ты царствовал со славой...» («Седой Хв<остов>» в списках). При изменившихся литературных отношениях Пушкина с Надеждиным как издателем «Телескопа», в котором стал публиковаться поэт, эпиграммы на него утратили свою прежнюю актуальность.

Как и ранее, в рукописях Пушкина оставался ряд не доведенных до завершения стихотворений, публикация которых поэтому не представлялась возможной. Их отсутствие в сборнике, конечно, существенно видоизменяло картину творчества поэта, особенно имея в виду столь привычные для нас и важные для понимания пушкинской лирики стихотворения, как «Воспоминания в Царском Селе» (1829), «Еще одной высокой важной песни...», «В начале жизни школу помню я...», «Два чувства дивно близки нам...», «Чем чаще празднует Лицей...» и некоторые другие, не существовавшие как законченные и подготовленные к печати произведения, и уже поэтому вопрос об их включении в сборник вообще не вставал. Другое дело, что сам отказ от завершения по крайней мере некоторых из них имел отношение к тем соображениям, которые заставляли Пушкина не печатать и некоторые свои законченные произведения, и представляется поэтому вполне симптоматичным.

Н. В. Измайлов особо обратил внимание на отсутствие в сборнике 1832 г. стихотворений, названных им «прощальными». Это написанные Пушкиным в Болдине «Прощание», «Заклинание» и «Для берегов отчизны дальной...» Все они упомянуты в списках произведений, предназначенных для третьей части «Стихотворений Александра Пушкина»: в первом из них прямо названо только «Заклин<ание>»; однако Б. В. Томашевский высказал правдоподобное предположение, что под заглавием «К EW» (инициалы раскрываются как Elise Woronzoff) скрывается стихотворение «Прощание», в беловом списке обозначенное

- 435 -

по первому стиху («В последний раз <твой образ милый...>»).73 Об особом значении, которое Пушкин придавал этим стихотворениям, говорит и то, что все они в беловом списке передатированы: «Прощание» обозначено 1829-м, а «Заклинание» и «Для берегов отчизны дальной...» даже 1828 г. (В списке первый стих последнего стихотворения приведен в первоначальной редакции: «Для берегов чужбины &»). «Эти ложные даты, — отметил Н. В. Измайлов, — затушевывают происхождение и значение стихотворений...»74 И тем не менее даже под произвольными датами стихотворения в сборнике не появляются и вообще (за исключением, быть может, «Прощания», переложенного на музыку А. Н. Есауловым75) остаются неизвестными современным Пушкину читателям. Их исключение, конечно, существенно изменяет облик болдинской лирики Пушкина, тем более что, видимо, по аналогичным соображениям (т. е. из-за интимности чувств, выраженных в стихотворениях) в сборник 1832 г. не попадает также и болдинская «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье...»), впрочем (но уже вне своего контекста), помещенная затем в четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина» (в списках «Элегия» обозначена по началу одного из ключевых стихов — «Я жить хочу <чтоб мыслить и страдать>»).

Среди опубликованных Пушкиным в сборнике 1832 г. произведений мы не находим и одного из важнейших, имеющих программное значение стихотворение болдинской осени 1830 г. — «Румяный критик мой, насмешник толстопузой...» По убедительному предположению Н. В. Измайлова, именно оно было предусмотрено списками 1830—1831 гг. под обозначением «Осень 1 окт.» и «Осень в деревне». Вопрос этот имеет свою историю. Исследуя упомянутые списки, Б. В. Томашевский и М. А. Цявловский полагали, что речь идет о стихотворении «Осень», «первые октавы» которого поэт и предполагал будто бы включить в третью часть «Стихотворений Александра Пушкина».76 Этому противоречит, однако, то, что отсутствуют какие-либо следы работы Пушкина над этим стихотворением ранее 1833 г., которым датируются все известные его рукописи. В то же время дата 1 окт<ября><1830> проставлена над текстом стихотворения «Румяный критик мой...», что и позволило Н. В. Измайлову связать именно с ним пушкинские записи в списках (обозначение «Осень в деревне» вполне соответствует и содержанию этого стихотворения). Все это и позволяет принять гипотезу Н. В. Измайлова, а также и его соображения о вероятных мотивах отказа Пушкина от включения этого стихотворения в сборник: мотивируя отказ поэта, ученый указывал на резкую полемичность и вызывающую нетрадиционность стихотворения «Румяный критик мой...»; они действительно могли вызвать нежелательную реакцию критики, и поэт отказывается от мысли о публикации своего программного стихотворения.77 Менее вероятны цензурные соображения, на возможность которых тут же указывает Н. В. Измайлов; скорее,

- 436 -

именно обстановка, сложившаяся вокруг Пушкина в начале 1830-х гг., делала нежелательным обнародование этого острого по смыслу стихотворения. Обозначение «Осень в деревне» появляется и спустя ряд лет в одном из поздних списков предназначавшихся, по-видимому, для печати стихотворений (1836). Вполне вероятно, что и здесь имеется в виду стихотворение «Румяный критик мой...».78 Литературная ситуация 1836 г. делала вполне вероятным замысел его публикации. Пока же Пушкин воздерживается от его обнародования, и это вполне укладывается в прослеживаемую тенденцию: поэт не хочет делиться с отказывающей ему в понимании публикой наиболее сокровенными, важными для него и в психологическом, и в литературном плане произведениями. Подобные мотивы отчетливо прослеживаются в таких опубликованных в сборнике 1832 г. стихотворениях, как «Поэту», «Ответ анониму» и «Эхо». Впоследствии тенденция эта закрепляется. По верному замечанию Н. В. Измайлова, «отказ от печатания стихотворений важнейшего значения — как общественного, так и чисто личного — становится для Пушкина правилом».79 Связаны с этой тенденцией, конечно, и отказ от окончания некоторых стихотворений такого рода (даже тогда, когда оставалось провести лишь немногие завершающие штрихи). Не случайно, например, среди болдинских стихотворений, не вошедших в третью часть «Стихотворений Александра Пушкина», не находим мы и «Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы», в то время еще остававшихся в черновой рукописи, хотя и доведенной почти до завершенного текста. Пушкин вернется к ним в конце своей жизни, задумается над возможностью их опубликования, но и тогда стихотворение так и останется в рукописи.

Таким образом, репрезентация лирической поэзии Пушкина 1829—1831 гг. в сборнике 1832 г. связана с более существенными утратами, чем при подготовке «Стихотворений Александра Пушкина» 1829 г. В целом, по крайней мере количественно, она создавала достаточно широкое и объективное представление о пушкинской лирике, и все же представление далеко не полное. Тем не менее изъятия, на которые пошел Пушкин, готовя свой новый сборник, пока еще не имели решающего значения, оставаясь, скорее, исключениями, чем правилом. Правилом они станут потом, и это скажется на составе четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина», в которой немногие «мелкие стихотворения», да и то более эпического, нежели лирического характера, ни в какой мере не отразят уже состояния лирики поэта.

С проявлением новых тенденций в организации поэтического сборника связана и композиция третьей части «Стихотворений Александра Пушкина». С одной стороны, ее хронологическое построение вполне соответствовало конструкции двух первых частей сборника: с другой же, — в отличие от них, расположение стихотворений внутри «годовых» рубрик тяготело уже к некоторой, хотя и непоследовательной, систематизации. Тяготение к ней, по наблюдениям Н. В. Измайлова, наметилось уже при составлении белового списка произведений, предназначенных для сборника 1832 г.80 Хронологическое расположение внутри сборника

- 437 -

неизбежно разрушало намечавшиеся связи; однако в «годовых» рубриках при их видимой бессистемности расположения по крайней мере некоторые стихотворения объединяются в тематические группы. Особенно это относится к стихотворениям так называемого «кавказского цикла», явно создававшимся с ориентацией на их последующее объединение:81 семь из них открывают рубрику 1829 г., создавая определенное единство (к ним примыкает и напечатанное под восьмым номером стихотворение «Олегов щит»); по наблюдению Н. В. Измайлова, стихотворения II — VII следуют одно за другим, «почти точно воспроизводя этапы путешествия поэта в армию».82 Объединение это, однако, проведено непоследовательно — связанные с путешествием на Кавказ стихотворения «Дорожные жалобы» и «Калмычке» помещены значительно ниже, занимая XVII и XVIII позиции, но тоже рядом одно с другим. Не случайно внутри той же рубрики соединены и стихотворения «Зима, Что делать нам в деревне? Я встречаю...» и «Зимнее утро», связанные не только психологически, но и по их происхождению, а также упомянутые выше эпиграммы на Каченовского (XV, XVI), объединенные к тому же и с предшествующим стихотворением «Счастлив ты в прелестных дурах...», связанным с ними, хотя и не прямо, общностью сатирической и литературно-полемической направленности. Завершается ряд стихотворений 1829 г. стансами «Брожу ли я вдоль улиц шумных...», подводящими, по словам Н. В. Измайлова, «философский итог тридцатого года жизни поэта...».83 Философский же смысл стихотворения «В часы забав и праздной скуки...» (первого за 1830 г.), вне зависимости от его происхождения (см. примеч.), поддерживает тему раздумий над жизнью, способствуя, таким образом, возникновению связи и между смежными годовыми рубриками. Соотношение это протягивается и далее — к разделу «Разных годов», в котором помещено стихотворение «Дар напрасный, дар случайный...». С последним прямо связана полемика между Пушкиным и митрополитом Филаретом. Связь эту мог ощутить и читатель, не знакомый с обстоятельствами возникновения стихотворения. Н. В. Измайлов справедливо соотносил смысл стихотворения «В часы забав иль праздной скуки...» с темой назначения поэта.84 В сборнике 1832 г. она представлена в «годовых» рубриках 1830 г. («Поэту», «Ответ анониму» — оба стихотворения поставлены рядом, занимая III и IV позиции, — а также «Моцарт и Сальери») и 1831 г. («Эхо»). Тематически соотнесены помещенные рядом (V, VI) произведения «Пью за здравие Мери...» и «Пир во время чумы». Позиции IX—XIII в рубрике 1830 г. занимают «анфологические эпиграммы» Пушкина, уже ранее опубликованные им в «Северных Цветах» на 1832 г. в качестве единого цикла под общим заглавием. Последнее в сборнике 1832 г. снимается, но сохраняется их единство и последовательность. Только между двумя стихотворениями, замыкавшими цикл («Рифма» и «Труд»), помещается еще одна «анфологическая эпиграмма» — «На перевод Илиады». Зато «Три сонета 1830», обозначенные в беловом списке как

- 438 -

единое целое, в «Стихотворениях Александра Пушкина» разделены, занимая в рубрике 1830 г. III, VII и XVIII позиции (сонет «Мадона» завершает собой «годовую» рубрику, подчеркивая, по словам Н. В. Измайлова, «завершение целого периода в жизни поэта».85 В рубрике 1831 г. центральное место занимают два стихотворения так называемого «польского цикла», связанные по происхождению и по предшествующей публикации (см. примеч.).

Конечно, все это не может рассматриваться как универсальный принцип, превращающий сборник 1832 г. в объединение стихотворений, складывающееся в определенное единство; тем не менее как тенденция принцип этот прослеживается достаточно очевидно. Хронологический принцип, также последовательно проведенный в сборнике, совмещается здесь с тенденцией к определенной упорядоченности входящих в него текстов как внутри «годовых» рубрик, так и между ними. Этим третья часть «Стихотворений Александра Пушкина» отличается от предыдущих, расположение произведений в которых не давало оснований для подобных наблюдений. Речь, таким образом, может идти о некоторой эволюции пушкинского стихотворного сборника при сохранении, однако, определенного единства трех частей «Стихотворений Александра Пушкина» как целого. Внешне это единство подчеркнуто не только сохранением объединяющего их хронологического расположения материала, но и дополнением его произведениями, вынесенными за пределы «годовых» рубрик; как и вторая часть сборника 1829 г., третья часть «Стихотворений Александра Пушкина» завершается разделом «Разных годов». Он невелик (девять стихотворений против двадцати пяти) и принципиально отличается от соответствующего раздела сборника 1829 г. тем, что объединяет не стихотворения малых жанров, но произведения либо по времени их создания, либо по другим соображениям, выведенные за пределы общего хронологического ряда. Три стихотворения этого раздела: «Подъезжая под Ижоры», «Собрание насекомых» и «Приметы» относятся к 1829 г., представленному в сборнике, причем все они включены в оба предварявшие его состав списка и, таким образом, легко могли быть введены в соответствующую «годовую» рубрику. Пушкин, однако, соединяет их с ранее написанными стихотворениями, и, хотя последовательность их размещения в разделе определяло время их создания, отсутствие дат при стихотворениях 1829 г. (не датированы также «Узник» и «Зимний вечер») скрывало от читателя эту композиционную особенность. Н. В. Измайлов, как кажется, несколько преувеличил обдуманность композиции раздела «Разных годов»; несомненно, однако, что поставленное в конец его стихотворение «Приметы» позволяет соотносить его с другими произведениями, помещенными в сборнике, —

Мечтанью вечному в тиши
Так предаемся мы, поэты... —

закрепляя, таким образом, общее тяготение его к композиционной упорядоченности и организованности. Не следует только преувеличивать эту тенденцию, настаивая на «циклической организации сборника», позволяющей якобы поэту

- 439 -

«создать эпический контекст для малых лирических жанров», а также объявлять третью часть «Стихотворений Александра Пушкина» «книгой-циклом стихотворений», в которой «сочетаемость стихотворений в большом лирическом контексте рождает „надсмысл” подборок и сборника в целом».86 Подобные утверждения не подкрепляются реальным содержанием пушкинского сборника; тенденции, заключенные в нем, все же не позволяют выводить столь категоричные и далеко идущие заключения.

Немногочисленные критические отзывы на сборник 1832 г. отличались большей основательностью и глубиной, нежели отзывы на первые части «Стихотворений...», но их содержание вытекало из того непонимания художественных исканий зрелого Пушкина, которым отмечено преимущественно критическое восприятие его творчества в конце 1820-х—1830-х гг. Правда, это не исключало и положительной оценки. В частности, интерес вызвала новинка пушкинского сборника — «Сказка о царе Салтане», представлявшая новую сторону поэзии Пушкина, невольно проецируемую на ее начало — поэму «Руслан и Людмила». Сказка Пушкина, отмечалось в рецензии «Русского Инвалида», рассказана «с тою свободою и прелестью стиха, с тем знанием Русского сказочного тона, с тем счастливым даром применяться к вымыслам, поверьям и быту народных наших рассказов, коими читатели Русские любовались в эпилоге к Руслану и Людмиле и во многих местах самой сей поэмы».87 Но если в приведенной оценке сказка 1831 г. отождествлялась с ранней пушкинской поэмой, то автор помещенной в «Северной Пчеле» рецензии, барон Е. Ф. Розен, литератор, близкий к пушкинскому кругу писателей, видит в «Сказке о царе Салтане» нечто новое, сопоставимое разве что с прежними достижениями Пушкина в русской балладе: «Дабы все области Поэзии были возделаны нашим Поэтом, он обратился к простонародной сказке, доказав уже прежде своею народною балладою: Наташа,88 до какой степени он освоился с Русским духом».89 Что же касается оценки сборника, то в этих рецензиях, хотя и вполне сочувственных, она сводится к самым общим суждениям, как например следующее восклицание: «Истинный подарок любителям чтения к Светлому празднику!»90 (в 1832 г. Пасха приходилась на 10 апреля) или замечание о впечатлении, которое производят стихотворения Пушкина, будучи изъятыми из контекста, в котором они впервые появились, и собранные вместе: «...мы убеждаемся на опыте, что они и здесь не только имеют равное прежнему действие, но и от совокупности своей еще получают новую прелесть».91 Значительную часть статьи бар. Розена занимают еще приуроченные к смерти Гете рассуждения о нем и о сходстве его и Пушкина поэтической судьбы.

Но не эти, достаточно бесцветные, отзывы определили восприятие третьей части «Стихотворений Александра Пушкина». Она явилась предметом серьезного разбора в «Летописях отечественной литературы» журнала «Телескоп». Автор

- 440 -

статьи, издатель «Телескопа» Н. И. Надеждин, рассматривает ее вместе с последней главой «Евгения Онегина» и книгой стихов В. Г. Теплякова как наиболее заметные явления литературной продукции 1832 г., свидетельствующие, однако, не об успехах русской словесности, но о ее очевидном бесплодии. Статья «Телескопа» чрезвычайно симптоматична как одно из проявлений того нового взгляда на Пушкина, который в начале 1830-х гг. преобладал в критических отзывах на его произведения. Если еще недавно, в 1831 г., Надеждин приветствовал появление «Бориса Годунова» как надежду на изменение направления пушкинского творчества, им не одобрявшегося, то и последняя глава «Евгения Онегина» и особенно «Стихотворения Александра Пушкина» вызывают в нем глубокое разочарование: «В самом внутреннем их достоинстве обнаруживается крайняя бедность поэтической жизни, не радостная для патриотов Русской словесности», — пишет он в начале статьи.92 Читательское восприятие Пушкина оценивается как путь от неумеренных восторгов до полного равнодушия, которым встречаются последние произведения поэта: «Произведения Пушкина являются и проходят почти неприметно». Третья часть «Стихотворений Александра Пушкина», пишет он далее, «скромно, почти инкогнито, прокрадывается в газетных объявлениях, наряду с мелкою рухлядью цехового рифмоплетного рукоделья; — и ( о верх унижения) между журнальными насекомыми».93 Для самого критика рецензируемая им книга «оставалась единственною опорою, к коей мы хотели приковать наши зыблющиеся надежды <...> и потому с жаром ухватились за собрание новых, последних его произведений, дабы найти в них приятное оправдание нашим мечтаниям. И к сожалению, с тою же искренностию, должны мы теперь сознаться, что мечтания сии оказались не сбывшимися».94 Разочарование критика тем более велико, что мелкие стихотворения поэта для него — важнейшая, значительнейшая часть его творчества. Применительно к Пушкину это новый взгляд, поскольку слава поэта базировалась в основном на восприятии крупных произведений, бывших в глазах читателей, да и самого поэта, фундаментом его поэтического творчества. По мысли же Надеждина, именно мелкие стихотворения являются «самыми важными документами для изучения постепенного образования художнической жизни поэта <...> мелкие стихотворения, вырывающиеся небрежно из души, в минуты поэтического наития, трепещут свободною, безыскусственною, неподдельною жизнию минуты, их породившей. Следовательно, в них собственно должно изучать внутреннюю историю поэта». Применяя эту мысль к Пушкину, критик отмечает: «Кто хочет вызвать <вызнать?> истинную глубину его таланта, тот должен вслушаться в его могучую беседу с Морем, или в вещую думу о Наполеоне. Посему-то <...> мы особенно надеялись на Третью Часть его стихотворений».95 Она, однако, вызвала разочарование критика; последние три года поэзии Пушкина, итоги которых представлены в сборнике, показались ему «печальной лествицей ощутительного упадания поэта».96 Мысль об «упадании» таланта Пушкина, превращавшаяся в расхожий штамп

- 441 -

критики 1830-х гг., таким образом, разделяется и Надеждиным. Исходя из нее, он оценивает содержание пушкинского сборника 1832 г.: «...не оскудевая в силах, талант Пушкина ощутительно слабеет в силе, теряет живость и энергию, выдыхается», — заключает он и продолжает: «Напрасно привычным ухом вслушиваешься в знакомую мелодию его звуков: они не отзываются уже тою неподдельно-естественною свободою, которая в прежних стихотворениях его увлекала за собой непреодолимым очарованием. Как будто резвые крылья, носившие прежде вольную фантазию поэта, опали; как будто тайный и враждебный демон затянул и осадил рьяного коня его».97

Подтверждение этому Надеждин находит в поэтических декларациях самого Пушкина: стихотворения «Цыганы» и «Приметы» («заключающие, — говорит он о последнем стихотворении, — как бы нарочно сию третью часть стихотворений, третий том жизни Пушкина»)98 упоминаются как свидетельство несоизмеримости прошлого и настоящего пушкинской поэзии. «Сказка о царе Салтане», на которую, как на новинку, подобно другим, обращает внимание и критик «Телескопа», не является для него исключением; в ней он видит «одно принужденное усилие, tour de force <напряжение> могущественного, но безжизненного искусства», воспроизводящего лишь «наружные формы старинной Русской народности». «Всё произведение, — заключает он, — носит на себе печать механической подделки под старину, а не живой поэтической ее картины».99 «Сказка о царе Салтане», по мнению Надеждина, проигрывает даже в сравнении с «Русланом и Людмилой»: «Там конечно меньше истины, меньше верности и сходства с Русской стариной в наружных формах: но зато какой огонь, какое одушевление!»100

Таким образом, сравнение с прошлым пушкинской поэзии и здесь оказывается не в пользу новых произведений поэта: «...в Третьей части стихотворений Пушкина мы увидели ряд неудачных попыток таланта, разочарованного в юношеских своих мечтах и не умеющего найти опоры для своих зрелых помыслов и вдохновений».101 Безрадостный итог Надеждина в оценке пушкинского сборника подкрепляется и его отзывом о стихотворениях Теплякова; хотя в целом он и более благосклонен к нему, нежели к Пушкину, произведения обоих подтверждают его общий взгляд на состояние современной литературы: «Поэзия наша решительно не двигается вперед, но, обращаясь в одном и том же круге, только что повторяет сама себя в более и более тускнеющих отражениях».102 Такое состояние продолжится до тех пор, «пока Русский дух не обратится внутрь себя, не отыщет в самом себе источника новой, самобытной жизни!..Но как приняться, как начать это великое дело?..» — меланхолически вопрошает критик.103

Статья Надеждина выгодно отличается от других отзывов на «Стихотворения Александра Пушкина» тем, что подходит к их оценке серьезно, исходя из

- 442 -

принципов, которых придерживался критик, и не ограничиваясь пустыми похвалами или порицаниями. И хотя он проглядел пути обновления русской поэзии там, где они реально обозначались, критика им Пушкина вызвана искренним стремлением указать на то, что, по его мнению, мешало поэту твердо стать на путь создания «своей, Русской, народной поэзии»,104 как он ее понимал. Тем не менее общий вывод критика был безрадостен, и его статья могла показаться Пушкину еще одним доказательством непонимания его поэтического развития. Поэт несомненно читал статью Надеждина; страницы принадлежавшего ему экземпляра «Телескопа» разрезаны именно на ней, и она, естественно, не могла порадовать его. Не исключено, что холодный прием третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» повлиял на последний план собрания сочинений Пушкина (1833—1834): «мелкие стихотворения» в нем снова объединены с «Борисом Годуновым» (другие драматические произведения почему-то опущены, «едва ли не по ошибке»);105 причем поставленные столбиком цифры I, II могут, по мнению М. А. Цявловского, означать, что поэт предполагал не перепечатывать стихотворения из сборника 1832 г.;106 впрочем, Д. П. Якубович полагал, что «лирика» просто «разделена на два отдела», и допускал даже, что там же могли быть повторены и две ранее напечатанные «маленькие трагедии».107 Вопрос, таким образом, остается открытым, тем не менее, если догадка М. А. Цявловского верна, последний пушкинский план собрания сочинений свидетельствует о том, насколько глубоко задевало Пушкина неприятие критикой его зрелой лирики. Реализация плана собрания сочинений намечалась на первую половину 1834 г.; в начале декабря 1833 г. Пушкин сообщал Нащокину: «...думаю весной приступить к полному собранию моих сочинений» (XV, 99). Вместо него, однако, в 1835 г. почти одновременно появляются два других издания: «Поэмы и повести Александра Пушкина» и четвертая часть «Стихотворений Александра Пушкина». Последняя, однако, разительно отличалась от предшествовавших частей.

5

Заключительная часть «Стихотворений Александра Пушкина» тесно связана с ситуацией, в которой оказался поэт в начале 1830-х гг. Сборник 1832 г. был последним крупным выступлением Пушкина-лирика перед читателями. С этого времени публикация его «мелких стихотворений» резко идет на убыль. Лишенный дружественных периодических изданий (выпущенная в конце 1831 г. книжка «Северных Цветов» на 1832 г., посвященная памяти Дельвига, завершила издание основанного им альманаха; еще ранее прекратила существование и «Литературная Газета»), поэт в течение 1832 и 1833 гг. не напечатал ни одного стихотворения (появлялись лишь перепечатки ранее изданных произведений), и только в 1834—начале 1835 г. он снова начинает публиковать их в новом журнале

- 443 -

«Библиотека для чтения», издававшемся известным книгопродавцем А. Ф. Смирдиным, с которым у Пушкина установились в это время тесные деловые отношения. Из его стихотворных произведений в журнале появляются «Гусар», «Сказка о мертвой царевне», «Будрыс и его сыновья», «Воевода», «Красавица», «Подражания древним», «Элегия», вступление к «Медному Всаднику» («Петербург. Отрывок из поэмы»), «Песни западных славян», «Сказка о Золотом петушке» и «Сказка о рыбаке и рыбке». Легко увидеть, что эти произведения (за исключением отрывка из «Медного Всадника») и явились ядром четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина», оказавшейся в сущности (если не считать «Разговора книгопродавца с поэтом») сборником перепечаток из «Библиотеки для чтения». Поскольку издание пушкинского сборника также взял на себя Смирдин, получилось, что, по словам Н. П. Смирнова-Сокольского, «в течение одного года он дважды уплатил Пушкину гонорар за одни и те же произведения».108 Состав сборника определил совершенно новый его характер. Даже внешне четвертая часть «Стихотворений Александра Пушкина» не напоминала прежних частей: книга была отпечатана в типографии Академии Наук,109 изменены были и обложка, и шрифт; это в общем случайное обстоятельство лишний раз подчеркивало, что новый сборник лишь формально продолжал предыдущие.

У Пушкина был уже опыт составления подобного сборника. Еще в начале 1832 г., незадолго до выхода третьей части «Стихотворений Александра Пушкина», им была выпущена книжка «Стихотворения А. С. Пушкина. (Из Северных Цветов 1832 года)», содержавшая в себе, как это явствует из заглавия, подборку произведений, незадолго до того опубликованных в редактированном Пушкиным последнем выпуске издававшегося покойным Дельвигом альманаха. Обстоятельства появления этой книжки довольно загадочны и едва ли не связаны с тактическими соображениями.110 В продажу она, скорее всего, не поступала, поэтому является сейчас величайшей библиографической редкостью (сохранились всего два ее экземпляра); вместе с тем это не отдельный оттиск, сделанный для нужд автора, но заново набранное самостоятельное издание. «Стихотворения А. С. Пушкина. (Из Северных Цветов 1832 года)» интересны как опыт объединения произведений, прежде напечатанных в одном издании и представляющих некое единство. Возможно, этот опыт был учтен Пушкиным при составлении его сборника 1835 г. Правда, в отличие от первого, в котором все произведения расположены строго в той же последовательности, в какой они были разрозненно напечатаны в поэтическом отделе альманаха (от «Моцарта и Сальери» до «Бесов»), расположение произведений в сборнике 1835 г. (к тому же пополненного «Разговором книгопродавца с поэтом») несколько отклоняется от реальной последовательности их появления в «Библиотеке для чтения». Расположение их произвольно и не связано ни с жанровой принадлежностью, ни с хронологической последовательностью.

- 444 -

Три баллады («Гусар», «Будрыс и его сыновья» и «Воевода») разделены «Сказкой о мертвой царевне»; сказки о Золотом петушке и о Рыбаке и рыбке разделяют лирические стихотворения Пушкина, и только завершающие сборник «Песни западных славян» предстают как единый поэтический цикл (в отличие от публикации «Библиотеки для чтения» они были воссоединены с отдельно напечатанной в ней «сербской песней» «Конь» и дополнены предисловием и общими примечаниями). Не соблюдена и хронология: если четыре первых произведения относятся к 1833 г., то следующее за ними стихотворение «Красавица» датируется 1832 г.; нарушена хронологическая последовательность помещенных одна за другой сказок о Золотом петушке и о Рыбаке и рыбке (1834 и 1833); относящийся еще к 1820-м гг. «Разговор книгопродавца с поэтом» вклинивается между ними и написанными в 1833 г. «Подражаниями древним»; идущая следом за ними «Элегия» написана болдинской осенью 1830 г. Датированы лишь три первых произведения: «Гусар», «Сказка о мертвой царевне» и «Будрыс и его сыновья» (все — 1833 г.). Указание на время их создания производит впечатление случайности, кажется данью оставленному хронологическому принципу. Далее автор как бы спохватывается и уже не сообщает читателям дат возникновения помещенных в сборнике произведений.

Что же произошло? Почему был отвергнут недавно, казалось бы, прочно утвердившийся в пушкинском издании хронологический принцип? (Кстати, он сохранил свое значение в параллельно изданных «Поэмах и повестях Александра Пушкина»). И является ли расположение произведений в четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина» совершенно хаотическим? Вероятно, сошлось много причин, заставивших поэта решительно изменить композицию его нового сборника. Прежде всего в отличие от предыдущих частей, включая и третью, «мелкие стихотворения» уже не составляли его основы. Отказавшись почти от публикации новых своих лирических стихотворений, Пушкин не счел нужным размещать произведения в хронологической последовательности. Кроме 1833 года, к которому относится большинство помещенных в нем произведений (к нему, кроме трех баллад, двух сказок и «Подражаний древним», относится, вероятно, и большинство «Песен западных славян»; см. примеч.), 1832-м годом датируется только «Красавица», 1834-м — «Сказка о Золотом петушке», а два остальных стихотворения относятся к более раннему времени: (1824 г. — «Разговор книгопродавца с поэтом» и 1830 г. — «Элегия»). Выстроив содержание сборника в хронологический ряд, Пушкин столкнулся бы с очевидной диспропорцией, искаженно представлявшей динамику его творчества 1832—1834 гг., и это несомненно было одной из важнейших причин, заставивших его изменить принятому им в прежних сборниках хронологическому порядку расположения стихотворений.

Содержание четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина» делает ненужным и сопоставление его с реально напечатанным и написанным поэтом в годы, отделявшие ее от предыдущей, третьей части. К тому же сборник 1835 г. практически исчерпал все то, что было за это время опубликовано Пушкиным: еще одно стихотворение, «Туча», было напечатано в «Московском Наблюдателе» (1835. Ч. 2. Кн. 2) уже после того, как было получено цензурное разрешение на печатание пушкинского сборника. Практически все лирическое творчество Пушкина

- 445 -

в силу называвшихся ранее причин оказывалось теперь за пределами печатаемого поэтом. Даже те немногие стихотворения, которые вошли в состав четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина», оказались изолированными от контекста, в котором они появились. Стихотворение «Красавица», например, вместе со стихотворением «Нет, нет, не должен я, не смею, не могу...» образовывали некоторое единство: они завершали любовную лирику Пушкина, переводя тему в новый план — утверждение эстетической сущности женской красоты, любование ею как своего рода замещение любовного чувства, самоограничение в любви.

                  ...Ужель не можно мне,
Любуясь девою в печальном сладострастье,
Глазами следовать за ней и в тишине
Благословлять ее на радость и на счастье...

(III, 288)

(Подобные мотивы можно обнаружить и в альбомных стихотворениях 1832 г.: «В альбом кнж. А. Д. Абамелек», «Гонимый рока самовластьем...», «Долго сих стихов заветных...»). В свою очередь «Подражания древним» связаны с рядом поэтических опытов Пушкина 1832—1833 гг., отразивших новый подход его к античной поэзии: непосредственное обращение к античным источникам (хотя бы и в переводе) определяло стремление по-иному, чем прежде, передать ощущение классической древности (ср. «Мальчику. Из Катулла», «Бог веселый винограда...», «Юноша! Скромно пируй, и шумную Вакхову влагу...», «Вино» (Ион Хиосский); часть из них восходит к тому же источнику, что и опубликованные Пушкиным стихотворения). Вырванные из поэтического контекста, с которым они связаны, эти стихотворения лишь обозначали направление художественных исканий Пушкина первой половины 1830-х гг., не раскрывая их, в отличие от предшествовавших сборников, более подробно.

Другой причиной, побудившей Пушкина пересмотреть избранный им ранее хронологический принцип, могла оказаться тенденция, определившая развитие русского стихотворного сборника после отказа от традиционной жанровой системы. Путь, избранный Пушкиным, не был поддержан другими поэтами, и хронологический принцип в том виде, как он представлен в «Стихотворениях Александра Пушкина» (ч. 1—3), оказался неповторенным. Впрочем, и у Пушкина он, вероятно, не имел самодовлеющего значения. Как отмечал Б. В. Томашевский, «расположение стихотворений по годам было лишь приемом нейтрализации традиционных классических жанров»; «внутри годов Пушкин не чуждался эстетических мотивов объединения стихов».111 Поэтому в условиях преодоления прежней традиции принцип этот утрачивал свою обязательность. Четвертая часть «Стихотворений Александра Пушкина» при всей видимой хаотичности ее построения в какой-то мере напоминает композиционный принцип авторских поэтических сборников конца 1820-х — начала 1830-х гг., с тем, правда, различием, что пушкинский сборник 1835 г. не является уже совокупностью «мелких стихотворений» по преимуществу. «Эстетические мотивы объединения стихов» возобладали в изданиях 1830-х гг.; в них был принят

- 446 -

принцип свободного расположения стихотворений, не лишенного, правда, трудно уловимой для читателя логики.

Так были построены, например, «Стихотворения барона Дельвига» (1829) и второй сборник Е. А. Баратынского («Стихотворения Евгения Баратынского», 1835). Оба поэта отправлялись от традиционного жанрового принципа — именно он был положен в основу первого издания стихотворений Баратынского (1827), включавшего в себя три «книги» элегий, «Смесь» и раздел посланий. Дельвиг же, свободно расположив стихотворения внутри сборника, систематизировал их по жанрам в оглавлении («Идиллии», «Песни и романсы», «Сонеты», «Разные стихотворения»), предложив, таким образом, компромисс между традиционной и нетрадиционной структурой авторского сборника. Даже тогда, когда стихотворения в сборниках датировались, пусть и непоследовательно (см., например, «Стихотворения Дениса Давыдова», 1832 или «Стихотворения Николая Языкова», 1833), наличие дат лишь подчеркивало независимость расположения произведений от хронологии. В новом композиционном решении авторского поэтического сборника находят свое воплощение как поэтическое сознание, свойственное романтизму, так и реалистические тенденции. В первом случае, как справедливо отмечает современный исследователь, бессистемность «выражает особый род единства»; она демонстрирует «цельность поэтического мира, то, что создает единство сборника и является условием единства авторской личности», во втором — «разноречивое собрание стихотворений мыслилось <...> как правдивое отражение действительности, а не произвольное создание романтического духа».112 Результатом обеих тенденций оказывается возникновение стремления к циклизации поэтических произведений. Можно предположить, что в четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина» поэт отдает некоторую дань подобной «бессистемности», хотя происхождение его сборника и невольное самоограничение, которое он на себя накладывает, не позволяют говорить о принципиальном характере сделанного им выбора.

Поэтому и анализ построения сборника 1835 г. не дает увидеть в нем сколько-нибудь определенной системы113 — выявить ее, по-видимому, не представляется возможным. Сам Пушкин, представляя Бенкендорфу 28 ноября 1834 г. проект своей будущей книги, писал: «Книгопродавец Смирдин хочет издать в одну книгу мои уже напечатанные стихи...» (XV, 201). И поскольку почти все они были опубликованы именно в «Библиотеке для чтения», то, естественно, четвертая часть «Стихотворений Александра Пушкина» оказалась по преимуществу собранием извлеченных из нее произведений поэта, что и определило во многом случайный характер ее состава.

- 447 -

Мы не знаем подробностей работы над составлением и редактированием пушкинского сборника 1835 г. Никаких сведений об этом не сохранилось. Вероятно, по-прежнему комиссионером Пушкина был Плетнев, хотя и об этом никаких положительных сведений не имеется. В большинстве случаев текст произведений Пушкина совпадает с опубликованным в «Библиотеке для чтения»; во всяком случае в стихотворениях поэта существенных разночтений не наблюдается. Иначе обстоит дело со сказками. Их текст, помещенный в «Стихотворениях Александра Пушкина», разительно отличается от того, который был опубликован в журнале. Обнаруживаются в нем и некоторые недочеты, свидетельствующие о небрежности корректуры сборника, не досмотревшей ряда досадных опечаток. По-видимому, в том, как сказки Пушкина были напечатаны в «Библиотеке для чтения», сказалось характерное для редакции журнала бесцеремонное отношение к текстам публикуемых в нем произведений. По словам Н. В. Гоголя, «распорядитель» «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковский «стал переправлять и переделывать все почти статьи, в ней печатаемые, и любопытно то, что он объявлял об этом сам довольно смело и откровенно <...> Многие писатели начали опасаться, чтобы публика не приняла статей <...> за их собственные и потому начали отказываться от участия в издании сего журнала».114 В числе этих «многих писателей», надо полагать, оказался и Пушкин. Хотя в своем вызванном тактическими соображениями «Письме к издателю А. Б.», напечатанном в «Современнике», он и относил подобную практику Сенковского к «домашним, так сказать, распоряжениям книгопродавца Смирдина» (XII, 95), как автор он все же едва ли мог остаться к ней вполне равнодушным. Сенковский-редактор и стоявший за ним Смирдин как издатель «Библиотеки для чтения» вызывали раздражение Пушкина: «Сенковский такая бестия, — писал он Нащокину в начале января 1836 г., — а Смирдин такая дура, — что с ними связываться невозможно» (XVI, 73). В числе мотивов, которыми руководствовался поэт, отказываясь от участия в «Библиотеке для чтения», главным было, конечно, неприятие того направления, которое придавал журналу Сенковский, однако и чинимый им редакторский произвол играл, по-видимому, не последнюю роль в принятии этого решения. Правда, Сенковский, как правило, избегал применять свои редакторские приемы к произведениям Пушкина; однако, не вмешиваясь в содержание пушкинских произведений и не производя в них обычных для него произвольных сокращений или композиционных перестановок, он все же не смог удержаться от довольно заметных вторжений в представленный Пушкиным текст его сказок. Хотя прямых доказательств, что дело обстояло именно так, у нас нет, трудно иначе объяснить многочисленные и порой весьма существенные разночтения в тексте пушкинских сказок в «Библиотеке для чтения» и «Стихотворениях Александра Пушкина». Они тем более неожиданны, что между их публикацией в обоих изданиях прошло совсем немного времени. Например, книжка журнала, в которой была напечатана «Сказка о Золотом петушке», вышла 1 апреля 1835 г., а уже 25-м апреля датируется подписанное А. В. Никитенко цензурное разрешение на выпуск четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина».

- 448 -

Обратившись к своду печатных вариантов в примечаниях, читатель легко убедится как в множественности имеющихся разночтений, так и в их характере. Можно предположить, что, готовя рукопись сборника 1835 г., издатели возвратились к пушкинским автографам. Не все они дошли до нас; однако сличение полной беловой рукописи «Сказки о Золотом петушке» с текстом «Стихотворений Александра Пушкина» показывает, что именно с нее он и печатался. (Точнее, с нее, вероятно, была изготовлена наборная рукопись). Текст сказки в сборнике сохраняет все ее особенности вплоть до описок. В «Библиотеке для чтения» мы имеем дело, скорее всего, с ее искажением. Достаточно отметить, что, например, изобилие восклицательных знаков, расставленных в тексте сказок в «Библиотеке для чтения», явно вступало в противоречие с пунктуационными навыками Пушкина; как уже отмечалось, начиная с рубежа 1830-х гг., поэт резко ограничил сферу их применения, и вполне вероятно, что в журнальном тексте мы имеем дело с произвольным искажением пушкинской пунктуации. Очевидно, этим и вызвано решение отказаться от простой перепечатки сказок. Их набор для «Стихотворений Александра Пушкина» производился, по-видимому, по копии, составленной в полном соответствии с пушкинской рукописью. Заметив в журнальном тексте большие расхождения с оригиналом, Пушкин должен был остаться недовольным изменениями, внесенными в журнальный текст. Поэтому он, по-видимому, и настоял на том, чтобы в его сборнике сказка была напечатана в точном соответствии с тем, как он ее написал. История со сказками Пушкина дает хоть какое-то представление о редакторской работе над четвертой частью «Стихотворений Александра Пушкина», в других деталях не известной.

В продажу сборник 1835 г. поступил в октябре, и вскоре же появились критические отзывы на него. Откликнулась на новый пушкинский сборник и «Библиотека для чтения». По словам ее рецензента, он «заключает собою, в сочинениях Пушкина, особый ряд томов, которого не должно смешивать с другим рядом, носящим заглавие «Поэмы и повести». Последний состоит доселе из двух частей».115 Замечание это интересно тем, что представляет «Стихотворения Александра Пушкина» как издание (наряду с собранием поэм), замещающее несуществующее собрание сочинений Пушкина. Что же касается оценки содержания сборника, то, поскольку почти все включенные в него произведения прежде были напечатаны в «Библиотеке для чтения», рецензент журнала от нее воздержался, ограничившись несколькими замечаниями о «Песнях западных славян» в их отношении к Мериме, отрывок из письма которого из предисловия к циклу здесь и перепечатывается. «Песни западных славян» рассматриваются в ряду «тех прелестных подражаний народным поэтическим преданиям отечественного и иностранного происхождения, которые под пером Пушкина обновляют угасающую жизнь свою, чтобы продлить свое существование еще на несколько столетий».116

Иной характер имела рецензия В. Г. Белинского в «Молве» (газетном приложении к «Телескопу»). Еще в первом своем крупном критическом выступлении, «Литературных мечтаниях», молодой критик, присоединяясь к расхожему мнению об упадке пушкинской поэзии, писал: «Теперь мы не узнаем Пушкина:

- 449 -

он умер или, может быть, только обмер на время. Может быть, его уже нет, а может быть, он и воскреснет, это вопрос, это гамлетовское быть или не быть скрывается во мгле будущего».117 Основным аргументом для него служат сказки Пушкина и другие произведения, публиковавшиеся в «Библиотеке для чтения» (а также в альманахе Смирдина «Новоселье», особенно поэма «Анджело»), т. е. именно тот круг произведений, который составил содержание четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина». Естественно поэтому, что на тех же представлениях основывается и отзыв Белинского о пушкинском сборнике 1835 г.: «Вообще очень мало утешительного можно сказать об этой четвертой части стихотворений Пушкина. Конечно, в ней виден закат таланта, но таланта Пушкина; в этом закате есть еще какой-то блеск, хотя слабый и бледный...».118 Снисхождение критика вызывают отчасти «Песни западных славян», которым, опираясь на «подложные» песни Мериме (с ними Белинский ошибочно связывает все 16 стихотворений цикла), придан был «колорит славянский <...> Кто что ни говори — а это мог сделать только один Пушкин».119 Решительно не одобряя сказок Пушкина, Белинский все же готов выделить среди них «Сказку о рыбаке и рыбке», заслуживающую внимания «по крайней простоте и естественности рассказа, а более всего по своему размеру чисто русскому».120 В целом же сказки Пушкина подвергаются самому решительному осуждению («они, конечно, решительно дурны, конечно, поэзия и не касалась их»), хотя он и оговаривается при этом, что «всё-таки они целою головою выше всех попыток в этом роде других наших поэтов».121 «Не без достоинств», считает Белинский, и баллады Пушкина, особенно «Воевода»: «Здесь есть чувство; но прочее по большей части показывает одно уменье владеть языком и рифмою, уменье, иногда уже изменяющее, потому что нередко попадаются стихи, вставленные для рифмы, особенно в сказках, стихи, в которых отсутствует даже вкус, видно одно savoir faire (умение), и то нередко с промахами!..»122

В сборнике Пушкина Белинский выделяет лишь два произведения: «Разговор книгопродавца с поэтом» и особенно «Элегию». В первом он видит напоминание о «золотом времени поэзии Пушкина»: «Да, прекрасное то было время! Но что нам до времени? Оно прошло, а прекрасные плоды его остались, и они всё так же свежи, так же благоуханны!..123 Противопоставляя нового Пушкина прежнему, Пушкину-романтику, Белинский трактует реплики Поэта стихотворения как прямое лирическое излияние автора («как говорит он сам о себе в этой пьесе — Всё волновало нежный ум...» и т. д.),124 ошибочно воспринимая их как манифест пушкинского романтизма — аберрация, характерная для восприятия стихотворения Пушкина многими современниками. Об «Элегии» Белинский отзывается восторженно; ее он выделял и среди всех опубликованных в «Библиотеке для

- 450 -

чтения» стихотворений еще и в «Литературных мечтаниях», видя в этом стихотворении залог возможного возрождения поэзии Пушкина: «Вы, верно, были потрясены глубоким чувством, которым дышит это создание? Упомянутая «Элегия», кроме утешительных надежд, подаваемых ею о Пушкине, еще замечательна и в том отношении, что заключает в себе самую верную характеристику Пушкина как художника:

  Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь.

<...> Я верю, думаю, и мне отрадно верить и думать, что Пушкин подарит нас новыми созданиями, которые будут выше прежних...».125 Так и теперь, рецензируя «Стихотворения Александра Пушкина», в «Элегии» Белинский готов видеть искупление всех неудач поэта: «Но в четвертой части стихотворений Пушкина есть одно драгоценное перло, напомнившее нам его былую поэзию, напомнившее нам былого поэта; это „Элегия”». И далее, приведя целиком пушкинское стихотворение, критик восклицает: «Да! такая элегия может выкупить не только несколько сказок, даже целую часть стихотворений!..»126

Завершив на этой мажорной ноте свою рецензию, Белинский, таким образом, поддерживает те надежды, которые были высказаны еще в «Литературных мечтаниях». Осудив последнюю книгу «Стихотворений Александра Пушкина», он тем не менее не теряет надежды на возможное возрождение поэта (ни в «Библиотеке для чтения», ни в сборнике 1835 г. «Элегия» не была датирована, и Белинский мог по времени связать ее с основной частью опубликованных в них произведений Пушкина). Общий вывод тем не менее был неутешителен — отрицание поздней поэзии Пушкина в рецензии Белинского выступало как симптом времени. Надо, однако, заметить, что пушкинский сборник 1835 г. в отличие от прежних его частей не давал сколько-нибудь точного представления о характере поздней поэзии Пушкина, особенно лирической, и, создавая впечатление случайного подбора произведений, если и не поддерживал представления об упадке дарования поэта, то и не противоречил мысли об исчерпанности по крайней мере его лирики, до того составлявшей основу «Стихотворений Александра Пушкина», а в четвертой их части как бы растворенной среди эпической поэзии. Вынужденный к этому обстоятельствами Пушкин, таким образом, подливал масла в огонь. Негативная оценка Белинского лишь усугубила драматический финал «Стихотворений Александра Пушкина».

1836 г. изменил возможности публикации произведений Пушкина. Возникновение собственного журнала открывало перспективу регулярного их появления в печати. Наряду с другими произведениями Пушкина в «Современнике» публикуется ряд его стихотворных произведений, в том числе и лирических, печатание которых в середине 1830-х гг. почти прекратилось. Первый том журнала открывался принципиально важным стихотворением «Пир Петра Первого» (1835). В нем же помещены «Скупой рыцарь» (1830) и стихотворение «Из А. Шенье» («Покров, упитанный язвительною кровью...» 1835). В третьем томе

- 451 -

появляются «Родословная моего героя» (1836), «Полководец» (1835) и «Сапожник. Притча» (1829). Во втором и четвертом томах «Современника» стихотворения Пушкина помещены не были. В последнем, однако, в составе статьи Пушкина «Объяснение» (по поводу стихотворения «Полководец») опубликована значительная часть стихотворения, входившего в «польский цикл» 1831 г., — «Перед гробницею святой...». Подпись Пушкина под статьей раскрывала авторство «Полководца», напечатанного, как и другие стихотворения издателя «Современника», анонимно («Скупой рыцарь» был подписан латинской литерой: Р.). Вряд ли, однако, авторство Пушкина не было разгадано читателями его журнала, тем более что произведения других поэтов, как правило, обозначались именами авторов или их инициалами, и это способствовало выделению произведений издателя «Современника» из общего ряда помещенных в нем стихотворений. Таким образом, благодаря пушкинскому журналу читатель знакомился уже с целым рядом стихотворных произведений Пушкина, ранее ему не известных, причем большинство их относилось к 1835 г., представляя новейший этап творчества поэта. Разумеется, они не исчерпывали его. Кроме того, еще одно стихотворение 1835 г. «На выздоровление Лукулла. Подражание латинскому» было напечатано в «Московском Наблюдателе» (1835. Ч. 4. Сентябрь. Кн. 2). Тем не менее их появление создавало условия для более обстоятельного знакомства со зрелой лирикой Пушкина. Еще дальше в этом отношении шли некоторые замыслы поэта, очевидно связанные с «Современником»: в частности, создание так называемого «лирического («каменноостровского») цикла» 1836 г., впервые описанного Н. В. Измайловым и ставшего с того времени предметом пристального внимания исследователей.127 Бесспорно, в него входят стихотворения «Отцы пустынники и жены непорочны...», «Подражание италиянскому», «Мирская власть» и «Из Пиндемонти», имеющие соответственно номера II, III, IV и VI; гипотетически к нему относят еще «Напрасно я бегу к сионским высотам...» (I), «Когда за городом, задумчив, я брожу...» (V) и «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (I). Три из них: «Когда за городом, задумчив, я брожу...» («Кладбище»), «Отцы пустынники и жены непорочны...» («Молитва») и «Из Пиндемонти» («Не дорого ценю я громкие права...») включены Пушкиным в небольшой список стихотворений, также, вероятно, предназначенных для «Современника», и включающий, помимо того, ряд стихотворений, объединяемых, по словам Н. В. Измайлова, по признаку их медитативности, сочетанию «глубоко личного начала с широкими обобщениями философского, этического, общественно-политического содержания».128 Это «Странник» («Из Bunyan»), «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы» («Мне не спится»), «Вновь я посетил...» («Сосны») и «Аквилон». Кроме того, под обозначением «Осень в деревне» может скрываться либо «Осень. Отрывок» (1833), либо стихотворение «Румяный

- 452 -

критик мой, насмешник толстопузой...» (см. выше). За исключением более раннего «Аквилона» (1824), все это стихотворения 1830—1836 гг., причем преобладают произведения самого последнего времени: 1835 г. («Странник», беловая редакция «Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы») и 1836 г. (стихотворения, относящиеся к «каменноостровскому циклу»). Все это говорит о вероятном преодолении Пушкиным тех настроений, которые еще недавно препятствовали широкому представлению его лирической поэзии, что способствовало искажению прежнего плана «Стихотворений Александра Пушкина». Однако и новая попытка собрания стихотворений Пушкина вынужденно ограничилась прежними рамками.

Перечень стихотворений, о котором говорилось выше, относится к середине или второй половине 1836 г.129 В конце же этого года возникает новый проект сборника стихотворений Пушкина, работа над реализацией которого велась поэтом в последние месяцы его жизни. Речь идет о задуманном издании стихотворений Пушкина, о котором поэт в декабре 1836 г. заключил соглашение с известным петербургским книгоиздателем и книгопродавцем А. А. Плюшаром. Обмен письмами между ними состоялся 23 и 29 декабря 1836 г. Из него следует, что Плюшар брался издать пушкинский сборник очень большим для того времени тиражом в 2500 экземпляров, что косвенно свидетельствует о читательском успехе предыдущего издания («Стихотворения Александра Пушкина» 1829—1835 гг. не превышали обычного тиража стихотворных сборников — 1200 экземпляров). Издатель выговаривал себе при этом исключительное право продажи книги со скидкой 15%. Пушкин немедленно получал аванс в 1500 руб., который предполагалось погасить вместе с другими расходами по изданию за счет «сумм, вырученных за продажу первых экземпляров» (XVI, 204, 402; ориг. по-франц.). В ответном письме Пушкин полностью соглашался на предложенные Плюшаром условия: «Итак, решено, что вы распоряжаетесь отпечатать его в 2500 экземпляров на бумаге, которую сами выберете, что вам одному будет поручена продажа издания с предоставлением 15% скидки и что доход с первых проданных томов пойдет на возмещение всех издержек по изданию, а также и 1500 рублей ассигнациями, которые вы любезно выдали мне вперед» (XVI, 296, 403, ориг. по-франц.). Исследователи расходятся в мнении о том, насколько выгодны были для Пушкина предложенные Плюшаром условия. Если С. Я. Гессен считал 15% в пользу издателя требованием достаточно скромным,130 то Л. Б. Модзалевский, напротив, утверждал, что Пушкин больше терял, чем выигрывал: «Таким образом, кроме полученного аванса, Пушкин не мог рассчитывать на получение каких-либо денежных сумм до тех пор, пока все издание не разойдется и не будет произведен полный расчет с Плюшаром».131 Так или иначе, при той материальной нужде, которую остро испытывал поэт в последние месяцы своей жизни, полученный от

- 453 -

издателя аванс приобретал существенное значение; и Пушкин соглашается на «кабальные», по словам Л. Б. Модзалевского, условия.

Еще ранее, в начале декабря, было получено цензурное разрешение на новое издание. В библиотеке Пушкина сохранился конволют, объединяющий третью и четвертую части «Стихотворений Александра Пушкина», в которых, вычеркнув прежнее цензурное разрешение, цензор П. А. Корсаков поставил свою подпись (вероятно, соответствующим образом были оформлены и две первые части). Это означает, что состав сборника заранее ограничивался и в него могли войти только те произведения, которые были уже напечатаны в «Стихотворениях Александра Пушкина» 1829—1835 гг. Неоднородный характер 1—3-й и 4-й частей издания, выразившийся в отказе в последней из них от хронологического принципа, потребовал новых композиционных решений, и Пушкин, готовя в конце 1835—начале 1837 г. задуманное собрание стихотворений, внешне как бы возвращается к жанровой организации своего первого сборника, повторяя некоторые его разделы: «Подражания древним», «Послания», «Эпиграммы, надписи и пр<очее>», «Разные стихотворения» (заглавие, снова переделанное из «Смеси»). Предполагался несомненно и раздел «Элегий» (он упомянут в относящемся к ноябрю—декабрю 1836 г. плане издания, имеющем отношение к рассматриваемому замыслу).132 О том, что, несмотря на драматические обстоятельства последних месяцев своей жизни, Пушкин все же приступил к непосредственной работе над изданием, свидетельствует подготовленная для него рукопись, состоящая из писарских копий, явно составленных по печатным экземплярам «Стихотворений Александра Пушкина» 1829—1835 гг. (цифра над произведениями, переписанными каждое отдельно, соответствует позиции «годовых» рубрик в 1—3-й частях издания; произведения 4-й части номеров не имеют).133 Рукопись не полна: она или не была закончена или не дошла до нас целиком. Кроме того, и расположение листов, вероятно использовавшихся затем при подготовке так называемого посмертного издания сочинений Пушкина, не позволяет судить ни о задуманном расположении произведений внутри разделов, ни даже об их составе, поскольку содержимое (по крайней мере некоторых из обложек), очевидно, изменялось уже после смерти Пушкина (так, например, надписанная Пушкиным обложка «Сонеты» потом дополнена другой, на которой рукой Жуковского написано: «Песни, стансы, сонеты», хотя «песни предусматривались и в предыдущем разделе «Баллады и песни»; соответственно к трем сонетам Пушкина добавлен ряд стихотворений, изъятых, очевидно, из других разделов). Все это затрудняет сколько-нибудь достоверное суждение о задуманном Пушкиным сборнике, его составе и композиции. К тому же работа над ним была едва начата; немногочисленные поправки, внесенные поэтом, были результатом, вероятно, лишь беглого просмотра писарских копий. В основном это замена нескольких заглавий и уточнение текста отдельных стихотворений: например, в стихотворении «Наполеон» Пушкин восстанавливает изъятый по цензурным соображениям стих: «Померкни, солнце Австерлица!»134 и т. д.

- 454 -

Более или менее достоверно можно судить лишь об обозначении задуманных рубрик, представляющих существенный интерес. Это «Стихотворения лирические»,135 «Подражания Древним», «Послания», «Эпиграммы, надписи и пр<очее>», «Баллады и песни», «Сонеты», «Стихи, сочиненные во время путешествия (1829)», «Песни западных славян», «Вольные подражания восточным стихотворениям» (переделано из «Подражания восточным стихотворениям»), «Простонародные сказки», «Разные стихотворения» и, наконец, не озаглавленная Пушкиным рубрика, включающая драматические произведения из третьей части «Стихотворений Александра Пушкина» (к ним добавлена и «Сцена из Фауста»); она озаглавлена Жуковским «Разг<оворные>».

Внешнее сходство этой классификации со «Стихотворениями Александра Пушкина» 1826 г. привело Л. Б. Модзалевского к заключению, что Пушкин «окончательно отказался от расположения стихотворений в общей хронологической последовательности по годам их написания <...> и вернулся к распределению их по жанрам».136 Тем не менее это не так. Н. В. Измайлов, подробно исследовавший издательский замысел Пушкина, пришел к более точным заключениям. По его мнению, Пушкин все же не возвращается к композиционному решению издания 1826 г., но группирует материал «частично по внутренне-тематическим признакам <...> совпадающим в иных случаях с жанровыми», и лишь некоторые разделы «образованы по жанровому признаку в его классическом, чисто формальном понимании».137 В целом, однако, в новом замысле Пушкина Н. В. Измайлов готов увидеть «странное явление», возврат, «хотя не в полной мере, к устарелой для него и для русской поэзии вообще жанровой классификации».138 Возникновение проекта издания 1836 г. он объясняет исключительно внешними случайными обстоятельствами, например тем, что, ограничив состав сборника лишь произведениями, уже опубликованными в четырех частях «Стихотворений Александра Пушкина», в которых хронологически поэзия прослеживается лишь до 1831 г., поэт не хотел подтвердить расхожее представление об упадке его лирической поэзии.139 Внешние обстоятельства несомненно сыграли свою роль, однако такое объяснение недостаточно для того, чтобы объяснить причины пушкинского выбора. За ним стояло, по-видимому, и признание того, что путь русского авторского стихотворного сборника 1830-х гг. разошелся с хронологическим построением, предложенным тремя частями «Стихотворений Александра Пушкина». В нем, как уже отмечалось, обнаружилось тяготение к иной, более сложной организации материала. Принцип свободного расположения стихотворений, хотя и по-новому систематизированных, доминирует в плане

- 455 -

нового пушкинского издания. Произведения объединены в нем сразу по нескольким признакам. Традиционные рубрики: «Послания», «Эпиграммы, надписи и пр<очее>», «Баллады и песни», как и несомненно предполагавшиеся «Элегии», совмещены здесь с разделами другого рода; «Стихи, сочиненные во время путешествия (1829)» и «Песни западных славян» представляют уже образования, тяготеющие к форме поэтического цикла. Заглавия же такого рода, как «Подражания древним», утрачивают характер чисто жанрового обозначения. Правда, с составом этого раздела нет полной ясности. В соответствующей обложке находятся лишь три стихотворения: «Поэт», «Буря», «Кобылица молодая...» Вряд ли, однако, этим ограничилось бы содержание раздела. Для него, вероятно, предназначались попавшие в обложку «Эпиграммы, надписи и пр<очее>», «Подражания древним» 1833 г., «Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы...», «Анфологические эпиграммы» 1830 г., а также ряд стихотворений из «Подражаний древним» сборника 1826 г. («Дионея», «Муза», «Дева», «Красавица перед зеркалом», «Нереида», «Дориде»). Лишь затем следуют стихотворения из «Разных годов» сборника 1829 г. Можно полагать, что первые попали сюда случайно и предполагались, скорее всего, для раздела «Подражания древним» задуманного сборника 1836 г.140 Если это так, то раздел «Подражания древним» неосуществленного сборника объединил бы антологические стихотворения, примыкающие к элегиям, со стихотворениями 1830-х гг., основанными уже на принципиально ином отношении к наследию античности, как например «Подражания древним» 1833 г., представляющие собой произведения, ориентированные на подлинную античность и имеющие мало общего с романтической антологической лирикой 1820-х гг. Таким образом, заголовок «Подражание древним», обозначивший раздел неопубликованного сборника, в отличие от «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. не указывал уже на жанр стихотворений, но лишь на соотнесенность — в разной мере и по разным признакам — с античной традицией. В еще большей степени нежанровый характер имело и название раздела «Вольные подражания восточным стихотворениям». Как и «Подражания древним», оно указывало бы лишь на объединение произведений, тяготеющих к циклизации преимущественно по тематическому признаку.

Все это говорит о том, что композиционная система сборника 1826 г. в плане задуманного в 1836 г. собрания стихотворений претерпела существенные изменения: жанровый принцип сменяется, по определению Н. В. Измайлова, «жанрово-тематическим»,141 тяготеющим к более свободному расположению материала. Справедливо утверждая, что мы не вправе считать план издания 1836 г. последним словом поэта в представлении корпуса его стихотворений, Н. В. Измайлов одновременно преувеличивает случайность происхождения этого замысла, сводя характер задуманного Пушкиным издания к чисто коммерческому расчету. Речь, по-видимому, должна идти о кризисе не только жанрового, но и хронологического

- 456 -

принципа составления авторского поэтического сборника. Не поддержанный дальнейшей эволюцией последнего, такой принцип был признан Пушкиным недостаточным. Принцип организации материала, предполагавшийся замыслом 1836 г., развивает тенденции, проявившиеся в трех первых частях «Стихотворений Александра Пушкина» и способствовавшие разрушению хронологического принципа в четвертой их части. При всей неполноте сведений о проекте издания 1836 г. очевидно, что речь не может идти о реанимации прежней жанровой системы: новый принцип нес в себе новое начало, в значительной мере совпадавшее с эволюцией русского стихотворного сборника в 1830-е гг. Особенно важным представляется предполагавшееся включение в сборник, задуманный Пушкиным, «Стихов, сочиненных во время путешествия» (1829), по-новому, в сравнении с третьей частью «Стихотворений Александра Пушкина», организованных в стихотворный цикл (подобный же характер в составе задуманного сборника приобретали и выделенные в отдельный раздел «Песни западных славян»). Внутри стихотворного сборника, таким образом, появлялся лирический цикл как особая форма организации стихотворного материала. Подобное намечалось уже в составе «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. выделением «Подражаний Корану»; там, однако, их специфика как поэтического цикла нейтрализовалась жанровой композицией сборника. В проекте же 1836 г. цикл «Подражания Корану» мыслился в составе «Вольных подражаний восточным стихотворениям», подчеркивая нежанровую природу этого заголовка. Намечавшаяся трансформация стихотворного сборника Пушкина, совпадавшая во многом с тенденциями, воплотившимися в сборниках других поэтов в 1830-е гг., открывала дорогу для появления таких сборников-циклов, как «Сумерки» Баратынского (1842), предвосхищавших будущий феномен «книги стихов». Как этап эволюции эдиционных приемов Пушкина, сборник, задуманный им в 1836 г., мог стать свидетельством внимания поэта к тенденциям, воплощенным в развитии русского стихотворного сборника первой трети XIX в.; сам его замысел показывает, что пушкинская мысль шла в направлении, предвосхищавшем пути этого развития в дальнейшем. Задуманное в 1836 г. собрание стихотворений Пушкина, несмотря на то что ограничение его состава содержанием «Стихотворений Александра Пушкина» 1829—1835 гг. обрекало его на заведомую неполноту и промежуточный характер, осуществляло, таким образом, попытку по-новому решить проблему представления корпуса его поэтических произведений, поставленную в предшествовавших сборниках. В этом его несомненный интерес и значение.

История «Стихотворений Александра Пушкина», как изданных, так и задуманных, — это история последовательных попыток их автора предстать перед своими читателями в том именно поэтическом облике, в каком он хотел им явиться. Не все удавалось поэту: прижизненный свод его поэзии отразил и литературную судьбу Пушкина, драматически складывавшуюся особенно в последние годы его жизни. Знакомство со «Стихотворениями Александра Пушкина» 1829—1835 гг., стоящими в центре этих попыток и наиболее наглядно и полно вместившими в себя повороты судьбы поэта, дает нам возможность увидеть поэзию Пушкина такой, какой видел ее современник поэта, создает ощущение прямого диалога поэта с читателем. И хотя мы, разумеется, не можем уже отвлечься вполне от

- 457 -

того, что стало достоянием последующих поколений читателей Пушкина, прижизненное издание его стихотворений способно освежить наш взгляд, приблизить к нам поэта. Эту драгоценную особенность прижизненных книг Пушкина и призвано передать — пусть и с неизбежными в современном переиздании утратами — предлагаемый читателю том «Литературных памятников».

Должны существовать разные издания Пушкина: и те, к которым мы привыкли, и те, которые могут показаться нам необычными. Ждет своего продолжения старый спор Г. О. Винокура с Б. В. Томашевским,142 отнюдь не снятый временем. Считая, что «читательские» издания произведений Пушкина (в отличие от «документальных») должны опираться на эдиционный опыт поэта, Б. В. Томашевский в своих ранних и отчасти позднейших изданиях Пушкина стремился следовать плану «Стихотворений Александра Пушкина». Переиздание последних может быть поэтому полезным и для решения современных задач издания сочинений Пушкина. Наконец, приближая к современному читателю прижизненное пушкинское издание и делая его более доступным для него, оно способно активизировать и научный интерес: в истории «Стихотворений Александра Пушкина» немало неисследованного и непроясненного, ожидающего еще внимания ученых.

Сноски

Сноски к стр. 398

   ¹ Все цитаты из Пушкина даются по изданию: Пушкин. Полн. собр. соч. М., 1937—1949. Т. 1—16 и Справочный том (1959) с указанием в скобках римскими цифрами тома и арабскими — страницы.

Сноски к стр. 399

   ² Подробнее о «лицейской тетради» Пушкина см.: Вацуро В. Э. Лицейское творчество Пушкина // Пушкин А. С. Стихотворения лицейских лет. 1813—1817. СПб., 1994. С. 383—403; Цявловский М. А. Источники текста лицейских стихотворений // Пушкин А. С. Стихотворения лицейских лет. 1813—1817. СПб., 1994. С. 460—476. В статье Н. Н. Петруниной «Из истории первого собрания стихотворений Пушкина» (Русская литература. 1990. № 3) «лицейская тетрадь» рассматривается лишь как «свод ненапечатанных его (Пушкина) стихов», не воспринимавшаяся якобы автором «как рукопись будущей книги» (с. 144). Этот вывод, основанный на ряде гипотетических соображений, не представляется убедительным.

   ³ ПД. Ф. 244. Оп. l. № 829.

   ⁴ См.: Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты (далее — РП). М.; Л., 1935. С. 225—228.

   ⁵ Под «лирическими» здесь подразумеваются стихотворения «высокого» плана, ориентированные на одическую традицию. Ср. раздел «Лирические стихотворения» в первой части «Стихотворений Василия Жуковского».

   ⁶ См.: Томашевский Б. В. Пушкин. М., 1990. Т. 1. С. 105—106.

Сноски к стр. 400

   ⁷ Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1899. Т. 1. С. 179.

   ⁸ С. Соболевский вместе с Л. Пушкиным воспитывался в Благородном пансионе при Главном Педагогическом Институте в Петербурге.

   ⁹ Литературное наследство. М., 1934. Т. 16—18. С. 727 (подл. по-французски).

  ¹⁰ Тетрадь Всеволожского (Публ. Б. Томашевского; Комментарии Б. Томашевского и М. Цявловского) // Летописи Гос. Литературного музея. М., 1936. Кн. 1: Пушкин. С. 1—74.

Сноски к стр. 401

  ¹¹ Там же. С. 40.

  ¹² См. там же. С. 71.

Сноски к стр. 402

  ¹³ Там же. С. 37.

Сноски к стр. 403

  ¹⁴ Цит. по: Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799—1826 // Сост. М. А. Цявловский. 2-е испр. и доп. изд. Л., 1991. С. 410.

Сноски к стр. 405

  ¹⁵ Тетрадь названа по имени ее владельца гр. П. И. Капниста; в конце XIX — нач. XX в. она использовалась пушкинистами, один из которых (Л. Н. Майков) описал ее, а другой (П. И. Рейнбот) сделал с нее несколько фотографий. На основе этих и других косвенных материалов исследование этой утраченной тетради осуществил Б. В. Томашевский. Опубликована в РП. С. 228—231.

  ¹⁶ Томашевский Б. В. Материалы по истории первого собрания стихотворений Пушкина // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16—18. С. 843.

Сноски к стр. 406

  ¹⁷ Литературное наследство. Т. 16—18. С. 866, 867.

Сноски к стр. 407

  ¹⁸ См., например, в «Капнистовской тетради»: «NB. Есть у меня еще какая-то Дорида. См. Невский Зритель. Если достойно тиснения, то отыщите ее»; в цит. выше письме Л. Пушкину: «Тиснуть еще стихи к<нягине> Голиц<ыной> — Суворовой, возьми их от нее» (XIII, 158).

  ¹⁹ См. там же: «Телегу жизни напечатать ли?»

Сноски к стр. 408

  ²⁰ См. в письме Плетнева Пушкину 21 января 1826 г.: «Мне Карамзины поручили очень благодарить тебя за подарок им твоих Стихотворений» (XIII, 255).

  ²¹ Первая молодость воспевает любовь, более поздняя — смятения.

  ²² См.: Русский Архив. 1870. Стб. 1366.

Сноски к стр. 409

  ²³ Имеется в виду баллада Пушкина «Русалка».

  ²⁴ Дельвиг А. А. Сочинения. Л., 1986. С. 314.

Сноски к стр. 410

  ²⁵ Постановку вопроса см.: Булкина И. С. Жанр и художественные особенности сборника Е. А. Баратынского «Сумерки» // Пути развития русской литературы: Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1990. С. 20—26. См. также литературу, посвященную сборникам отдельных поэтов: Семенко И. М. Батюшков и его «Опыты» // Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. С. 433—492; Зубков Н. Опыты на пути к славе: О единственном прижизненном издании К. Н. Батюшкова // Свой подвиг свершив... М., 1987. С. 265—350; Фризман Л. Г. Поэт и его книги // Баратынский Е. А. Стихотворения; Поэмы. М., 1982. С. 497—557. и др.

  ²⁶ См.: Карамзин Н. Мои Безделки. М., 1794; Дмитриев И. И мои безделки. М., 1795. Ср.: Карамзин Н. М. Сочинения. М., 1803. Т. 1; Дмитриев И. Сочинения и переводы. М., 1803. Ч. 1—3.

  ²⁷ Бытие сердца моего, или Стихотворения князя Ивана Михайловича Долгорукова. М., 1802; Востоков А. Опыты лирические и другие мелкие сочинения в стихах. СПб., 1805. Ч. 1—2.

  ²⁸ Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1985. Т. 1. С. 370.

  ²⁹ Подробнее см.: Сидяков Л. С. «Стихотворения Александра Пушкина» и русский стихотворный сборник первой трети XIX века // Проблемы современного пушкиноведения: Сб. статей. Псков, 1994. С. 45—49.

  ³⁰ Петрунина Н. Н. Указ. соч. С. 143.

Сноски к стр. 411

  ³¹ См.: Сайтанов В. А. Стихотворная книга: Пушкин и рождение хронологического принципа // Редактор и книга. М., 1986. Вып. 10. С. 135—136.

Сноски к стр. 412

  ³² Пушкин А. Стихотворения. СПб., 1826. С. XI—XII.

Сноски к стр. 413

  ³³ РП. С. 230.

  ³⁴ Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. М., 1990. С. 15.

  ³⁵ Московский Телеграф. 1826. Ч. 7. № 1.

Сноски к стр. 414

  ³⁶ См.: Сайтанов В. А. Указ. соч. С. 146.

  ³⁷ В результате трансформации первоначально задуманной композиции сборника (см. выше) в «Стихотворениях Александра Пушкина» 1826 г. разделы распределены следующим образом: «Элегии», «Разные стихотворения», «Эпиграммы и надписи», «Подражания древним», «Послания», «Подражания Корану». Оглавление сборника см. в «Дополнении» — С. 627—629.

  ³⁸ См.: РП. С. 230, 231.

Сноски к стр. 415

  ³⁹ Измайлов Н. В. Лирические циклы в поэзии Пушкина конца 20-х — 30-х годов // Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 214.

  ⁴⁰ Дамский Журнал. 1826. Ч. 13. № 2. С. 93.

Сноски к стр. 416

  ⁴¹ Литературное наследство. М., 1952. Т. 58. С. 89.

  ⁴² См.: РП. С. 238.

  ⁴³ См.: Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. Л., 1925. С. 111; РП. С. 239.

  ⁴⁴ См.: РП. С. 240—241.

Сноски к стр. 418

  ⁴⁵ Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. С. 17.

  ⁴⁶ Литературное наследство. Т. 16—18. С. 851.

Сноски к стр. 419

  ⁴⁷ См.: Сидяков Л. С., Тополевская Т. В. Интонационные изменения в лирике Пушкина на рубеже 1830-х годов // Пушкин. Исследования и материалы. СПб. Т. 16 (в печати).

Сноски к стр. 420

  ⁴⁸ Плетнев П. А. Статьи; Стихотворения; Письма. М., 1988. С. 44.

Сноски к стр. 421

  ⁴⁹ Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. С. 16.

  ⁵⁰ Там же. С. 16, 17.

  ⁵¹ Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 216, 217.

  ⁵² Московский Телеграф. 1829. Ч. 27. № 11. С. 390.

Сноски к стр. 422

  ⁵³ См.: Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. М., 1962. С. 220—223.

  ⁵⁴ Северная Пчела. 1829. 27 июня. № 77. С. 2.

  ⁵⁵ Московский Телеграф, 1829. Ч. 27. № 11. С. 390—391.

  ⁵⁶ Северная Пчела. 1829. 27 июня. № 77. С. 1

  ⁵⁷ Московский Телеграф. 1829. Ч. 27. № 11. С. 389—390.

  ⁵⁸ Московский Телеграф, 1829. Ч. 28. № 13. С. 101.

Сноски к стр. 423

  ⁵⁹ Северная Пчела. 1829. 2 июля. № 79. С. 1.

  ⁶⁰ Винокур Г. О. Критика поэтического текста // Винокур Г. О. О языке художественной литературы. М., 1991. С. 139.

  ⁶¹ РП. С. 244.

Сноски к стр. 425

  ⁶² См.: Стенник Ю. В. Стихотворение А. С. Пушкина «Мордвинову»: к истории создания // Русская литература. 1965. № 3. С. 172—181.

Сноски к стр. 427

  ⁶³ См. в письме П. А. Вяземского Ю. Н. Бартеневу // Русский архив. 1897. № 10. С. 284.

  ⁶⁴ Якубович Д. П. Пушкинские планы полного собрания его сочинений // Вестник АН СССР. 1934. № 2. С. 43.

Сноски к стр. 428

  ⁶⁵ Пушкинские планы собрания сочинений и комментарий к ним см.: РП. С. 244—256. См. также указ. ст. Д. П. Якубовича.

  ⁶⁶ См.: Якубович Д. П. Указ. соч. С. 45.

Сноски к стр. 429

  ⁶⁷ См.: РП. С. 256—263.

Сноски к стр. 430

  ⁶⁸ См.: Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 225—229.

  ⁶⁹ Там же. С. 226—227.

  ⁷⁰ ПД. Ф. 244. Оп. 1. № 420. См.: Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском доме: Научное описание / Сост. Л. Б. Модзалевский и Б. В. Томашевский. М.; Л., 1937. С. 168—175.

Сноски к стр. 432

  ⁷¹ В данной помете на цензурной рукописи видят подчас руку Николая I. См.: III₂, 1078, 1305—1306 (примеч. А. Л. Слонимского).

  ⁷² См.: Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском доме. С. 172—174.

Сноски к стр. 435

  ⁷³ Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. С. 115, 117.

  ⁷⁴ Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 229.

  ⁷⁵ Там же. С. 229—230 (сноска).

  ⁷⁶ См.: Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. С. 115, 117; РП. С. 259.

  ⁷⁷ Измаилов Н. В. Указ. соч. С. 227—228.

Сноски к стр. 436

  ⁷⁸ Там же. С. 260.

  ⁷⁹ Там же. С. 230—231.

  ⁸⁰ Там же. С. 218—219.

Сноски к стр. 437

  ⁸¹ См.: Слинина Э. В. Лирический цикл «Стихи, сочиненные во время путешествия (1829)» // Слинина Э. В. Лирика Пушкина 1820—1830-х годов: Проблемы становления личности поэта. Псков, 1990. С. 38—48.

  ⁸² Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 221.

  ⁸³ Там же. С. 223.

  ⁸⁴ Там же.

Сноски к стр. 438

  ⁸⁵ Там же. С. 224.

Сноски к стр. 439

  ⁸⁶ См.: Долгова Л. М. Сборник стихотворений 1832 года как тип циклической организации лирики в творчестве А. С. Пушкина // Проблемы литературных жанров. Томск, 1987. С. 49.

  ⁸⁷ Русский Инвалид. 1832. 2 апр. № 86. С. 343.

  ⁸⁸ Имеется в виду «Жених» (1825).

  ⁸⁹ Северная Пчела. 1832. 7 апр. № 81. С. 3.

  ⁹⁰ Русский Инвалид. 1832. 2 апр. № 86. С. 343.

  ⁹¹ Северная Пчела. 1832. 7 апр. № 81. С. 2.

Сноски к стр. 440

  ⁹² Телескоп. 1832. Ч. 9. № 9. С. 104.

  ⁹³ Там же. С. 105.

  ⁹⁴ Там же. С. 110.

  ⁹⁵ Там же. С. 110—111.

  ⁹⁶ Там же. С. 111.

Сноски к стр. 441

  ⁹⁷ Там же. С. 111—112.

  ⁹⁸ Там же. С. 113.

  ⁹⁹ Там же. С. 114.

¹⁰⁰ Там же. С. 115.

¹⁰¹ Там же.

¹⁰² Там же. С. 122.

¹⁰³ Там же. С. 123.

Сноски к стр. 442

¹⁰⁴ Там же. С. 122.

¹⁰⁵ Якубович Д. П. Указ. соч. С. 46.

¹⁰⁶ См.: РП. С. 266.

¹⁰⁷ Якубович Д. П. Указ. соч. С. 46.

Сноски к стр. 443

¹⁰⁸ Смирнов-Сокольский Н. П. Указ. соч. С. 379.

¹⁰⁹ Документы, относящиеся к печатанию сборника 1835 г., опубликованы Л. Б. Модзалевским. См.: Звенья. М.; Л., 1933. Т. 2. С. 244, 245.

¹¹⁰ См.: Смирнов-Сокольский Н. П. Указ. соч. С. 289—303.

Сноски к стр. 445

¹¹¹ Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. С. 22.

Сноски к стр. 446

¹¹² Булкина И. С. Указ. соч. С. 22, 23.

¹¹³ Так, например, не выдерживает критики утверждение Н. П. Смирнова-Сокольского, будто Пушкин в сборнике 1835 г. напечатал «Разговор книгопродавца с поэтом» «как послесловие ко всем четырем частям» (указ. соч. С. 379). Положение стихотворения, помещенного между «Сказкой о рыбаке и рыбке» и «Подражаниями древним», за которыми следовали «Элегия» и «Песни западных славян», никак не способствует убедительности этой мысли. Другое дело гипотеза Н. В. Измайлова о тактическом значении, которое приобретало вновь стихотворение Пушкина в условиях возникновения в середине 1830-х гг. «позднеромантического течения» в русской поэзии (см.: Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 232).

Сноски к стр. 447

¹¹⁴ Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1986. Т. 6. С. 146.

Сноски к стр. 448

¹¹⁵ Библиотека для чтения. 1835. Т. 12. Ч. 2. Отд. 6. С. 17.

¹¹⁶ Там же.

Сноски к стр. 449

¹¹⁷ Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 1. С. 73.

¹¹⁸ Там же. Т. 2. С. 82.

¹¹⁹ Там же.

¹²⁰ Там же (сноска).

¹²¹ Там же.

¹²² Там же. С. 83.

¹²³ Там же. С. 83, 84.

¹²⁴ Там же. С. 83.

Сноски к стр. 450

¹²⁵ Там же. Т. 1. С. 73—74.

¹²⁶ Там же. Т. 2. С. 84.

Сноски к стр. 451

¹²⁷ См.: Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 243—259; Савченко Т. Т. О композиции цикла 1836 г. А. С. Пушкина // Болдинские чтения. Горький, 1979. С. 70—81; Тоддес Е. А. К вопросу о «каменноостровском цикле» // Проблемы пушкиноведения. Рига, 1983. С. 26—44; Фомичев С. А. Последний лирический цикл Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. 1981. Л., 1985. С. 52—66; Давыдов С. С. Последний лирический цикл Пушкина: Опыт реконструкции // Revue des études slaves. 1987. Т. 59. Fasc. 1—2. P. 157—170 и др.

¹²⁸ Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 261.

Сноски к стр. 452

¹²⁹ См.: РП. С. 285—286. Н. В. Измайлов считает наиболее вероятной его датировку сентябрем—октябрем 1836 г. См.: Указ. соч. С. 259.

¹³⁰ Гессен С. Книгоиздатель Александр Пушкин: Литературные доходы Пушкина. Л., 1930. С. 115.

¹³¹ Модзалевский Л. Б. Неосуществленное издание стихотворений Пушкина 1836 г. // Книжные новости. 1936. № 7. С. 19.

Сноски к стр. 453

¹³² См.: Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 266.

¹³³ ПД. Ф. 244. Оп. 1. № 848—858. См.: Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 264—267.

¹³⁴ ПД. Ф. 244. Оп. I. № 848. Л. 5.

Сноски к стр. 454

¹³⁵ Эпитет «лирические» в данном случае снова применен к произведениям «высокого» плана, в частности ориентированным на одическую традицию («Наполеон», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина»). В этом могла сказаться отмеченная Н. В. Измайловым вероятная ориентация Пушкина на четвертое издание «Стихотворений Василия Жуковского», семь томов которых вышли в 1835—1836 гг. (ср. также заглавие раздела «Баллады и песни»). См.: Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 264, 265.

¹³⁶ Модзалевский Л. Б. Указ. соч. С. 20.

¹³⁷ Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 266—267.

¹³⁸ Там же. С. 267.

¹³⁹ См.: Там же. С. 267—268.

Сноски к стр. 455

¹⁴⁰ Косвенным подтверждением этого может служить то обстоятельство, что Пушкин снимает заглавие «Подражания древним», объединявшее стихотворения «Из Афенея» и «Из Ксенофана Колофонского», возможно для того, чтобы не дублировать название всего раздела, для которого они предназначались.

¹⁴¹ Измайлов Н. В. Указ. соч. С. 268.

Сноски к стр. 457

¹⁴² См.: Винокур Г. О. Указ. соч. С. 137—141. Ср.: Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. С. 25—30.