119

Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная.

Пушкин.

ПРИМЕЧАНИЯ

ПИСЬМА № № 392–560

1831-1833 гг.

120

121

392. H. A. Полевому. 1-го января 1831 г. (стр. 3). Впервые напечатано, в виде факсимиле, в приложении к издававшемуся Н. И. Гречем журналу «Русский Вестник» 1842 г., № 2; подлинник неизвестно где находится. Как новинка, было опубликовано гр. Г. А. Милорадовичем по снимку, принятому за подлинник, в «Новом Времени» 1898 г., 1 янв., № 7847, стр. 6.

– Телеграф – издававшийся Н. А. Полевым с 1825 г. журнал «Московский Телеграф», запрещенный в 1834 году. Об отношении Пушкина к этому изданию (в котором он сотрудничал в 1825, 1826 и 1829 гг.) и последнего к Пушкину см. выше, в т. I, стр. 129, 132, 139, 149 и др., 391, 393, 421–422, 422, 440, 457, 481, 516, и т. II, стр. 12, 20, 52, 74, 80, 111, 113, 237, особенно стр. 371–372, 373, 385, 389, 474, 505, 507–508, на которых приведены указания и на личные отношения Пушкина и Полевого, сперва бывшие дружественными, но затем испортившиеся, особенно после отзывов Пушкина об «Истории Русского Народа» Полевого, которою поэт не переставал возмущаться, можно сказать, до последнего дня жизни (см. «Пушкин и его современники», вып. XIII, стр. 32–33). В рецензии на последние томы посмертного издания сочинений Пушкина, приведенной нами в выдержке, в т. II, на стр. 507–508, Полевой сказал несколько слов о своих отношениях к Пушкину как человеку и, упомянув лишь вскользь о происшедшем между ними охлаждении (см. по этому поводу Записки Кс. Полевого, 1888, стр. 312–318), писал: «не льстил я Пушкину при жизни его, а чувство уважения к нему, чувство сознания его высоких дарований хранил я и тогда постоянно в душе моей; сии чувства пережили Пушкина и, как отголосок души моей на всё прекрасное, я сохраню их до конца моей жизни» («Русск. Вестн.», 1842 г., т. V, отд. 3, стр. 38); о тех же чувствах к Пушкину писал он и 1 января 1831 г., отвечая на письмо Пушкина: «Милостивый Государь Александр Сергеевич. Верьте, верьте, что глубокое почтение мое к Вам никогда не изменялось и не изменится. В самой литературной неприязни, Ваше имя, вы, всегда были для меня предметом искреннего уважения потому, что вы у нас один и единственный. Сердечно поздравляю вас с новым годом и желаю вам всего хорошего. – С совершенною преданностию есмь и буду Ваш, Милостивого Государя, покорнейший слуга Николай Полевой» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 206–207). Несмотря на эти заверения, Пушкин недоумевал: «Знаешь ли ты, какие подарки получил я на новый год?» – спрашивал он кн. П. А. Вяземского 2 января: «Билет на

122

Телеграф, да билет на Телескоп – от издателей в знак искреннего почтения. Каково? И в Пчеле предлагают мне мир» (см. письмо № 394). Следов дальнейших отношений между Пушкиным и Полевым мы не имеем, кроме слов некролога поэта, написанного Полевым в феврале 1837 г. для журнала «Библиотека для Чтения» (т. XXI, отд. I, стр. 181–198; в неискаженном виде перепечатана в «Очерках русской литературы» Полевого, ч. I, С.-Пб. 1839, стр. 211–219, где перепечатана также, на стр. 145–210, и восторженная статья Полевого из «Московского Телеграфа» 1833 г., о Пушкине и его сочинениях, написанная по поводу «Бориса Годунова») и представляющего панегирик поэта (в котором, однако, кн. В. Ф. Одоевский видел коварное намерение автора содействовать «задушению мертвого Пушкина» – «Русск. Стар.» 1880 г., № 8, стр. 805; П. Н. Сакулин, «Кн. В. Ф. Одоевский», т. I, ч. 2, М. 1913, стр. 328, примеч.); ибо смерть Пушкина «поразила» его и «давно не плакал он так горько, как услышавши об его смерти» (см. письмо Полевого к О. И. Сенковскому – «Старина и Новизна», кн. IX, стр. 326). Свой восторг к Пушкину-поэту высказал Полевой и в обзоре русской литературы за 1837 г. («Сын Отеч.» 1838 г., т. I, стр. 45–48), в котором с горечью говорил о смерти Пушкина-«соловья» и хвалил его «Современник», а также в «Обозрении Русской Литературы» за 1838 и 1839 гг. («Сын Отеч.» 1840 г., т. I, кн. 2, стр. 43), – наконец, через несколько лет, – в заметке о нем, помещенной в книге «Столетие России с 1745 до 1845 г.» (ч. II, С.-Пб. 1846, стр. 178 и 185). Заметку о Полевом и Пушкине и их отношениях по поводу презрительного упоминания имени Полевого в «Дневнике» поэта за март 1834 г. см. в московском издании «Дневника» (М. 1923, стр. 308–314, М. Н. Сперанского); отметим кстати, что известная эпиграмма «Нет подлее до Алтая Полевого Николая» и т. д., приписывавшаяся часто Пушкину, не принадлежит ему («Старина и Новизна», кн. VIII, стр. 37). О запрещении «Московского Телеграфа» в 1834 г. см. в «Дневнике» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, Пгр. 1923, стр. 12, 13, 14, 128–130.

– «Борис Годунов» вышел из печати в Петербурге и поступил в продажу 23 декабря 1830 г. (о поступлении его в продажу в магазине А. Ф. Смирдина 23 декабря было напечатано сообщение в № 153 «Северной Пчелы» от 23 декабря, пропущенном цензурою 22 декабря), – следовательно, в Москве мог быть числа 26–27 декабря (см. выше, т. II, стр. 124 и 499); он печатался в Типографии Департамента Народного Просвещения, и слухи о близком выходе его в свет ходили еще в августе; по крайней мере Н. М. Языков 28 августа писал брату из Москвы: «Годунов на-днях выйдет» («Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 530). Переписку об издании трагедии см. в изд. «Дела III Отделения об А. С. Пушкине», C.-Пб. 1906, и статью Н. К. Замкова в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIX – XXX, стр. 67–68.

393. П. Я. Чаадаеву. 2 января [1831 г.] (стр. 3). Впервые напечатано М. Н. Лонгиновым в некрологе П. Я. Чаадаева в «Современнике» 1856 г., т. LVIII, № 7, июль, отд. 5, стр. 5–8 (ср. Сочинения М. Н. Лонгинова, т. I, М., изд. Л. Э. Бухгейма, 1915, стр. 70), со следующим объяснением: «За несколько дней до смерти Чаадаева я был у него и списал следующие французские строки Пушкина, написанные им [карандашом] на первом

123

листе экземпляра «Бориса Годунова», который был послан к нему поэтом. Замечательно, что под ними подписано: «2 Janvier»; следственно, драма была послана к нему в Москву на другой день после отпечатания, которое кончилось 1 января 1831 г. [это неверно: см. выше, стр. 122. Б. М.]. Вот эти строки [далее идет текст записки]. Я давно знал о существовании этой надписи; не знаю, почему мне пришло на мысль переписать ее именно в этот раз. Предосторожность моя была основательна. Чрез несколько дней, 13 апреля, вечером, я простился с Чаадаевым в последний раз...» После смерти Чаадаева (14 апреля 1856 г.) экземпляр «Бориса Годунова» с надписью Пушкина перешел к известному библиофилу и библиографу С. Д. Полторацкому (см. о нем т. II, стр. 247–248), а затем поступил в Московский Румянцовский Музей (ныне Библиотека СССР имени В. И. Ленина), где хранится под шифром F°/255 (ср. Соч. Пушкина, изд. Литературного Фонда, т. III, С.-Пб. 1887, стр. 85).

Перевод: «Вот, мой друг, то из моих произведений, которое я люблю больше всего. Вы прочтете его, так как оно написано мною, и скажете мне свое мнение о нем. А пока обнимаю Вас и поздравляю Вас с новым годом».

– О Чаадаеве и отношениях его и Пушкина см. т. I, стр. 200, 205 и др., т. II, стр. 443–444 и др., а также, ниже, стр. 330–336.

– По меткому выражению П. В. Анненкова, «Борис Годунов», любимое произведение Пушкина, «составляло, так сказать, часть его самого, зерно, из которого выросли почти все его исторические и большая часть литературных убеждений» («Материалы», изд. 1855 г., стр. 131).

– Судя по тому, что 1 января, как видно из письма Пушкина к Полевому (№ 392), он еще не имел экземпляров «Бориса Годунова» (хотя они и были уже в Москве – см. т. II, письмо № 391), а 2 января уже послал книгу Чаадаеву, следует полагать, что он отправил ее немедленно по получении с почты или от книгопродавца, – так велико было желание поэта доставить свое любимое произведение на суд старшего друга. Однако мнение Чаадаева о «Борисе Годунове» нам неизвестно: или он не отозвался совсем, или высказал свое суждение при свидании, на словах, или письмо его до нас не сохранилось.

394. Кн. П. А. Вяземскому. 2 января 1831 г. (стр. 3–4). Впервые напечатано в «Русском Архиве» 1874 г., кн. I, ст. 445–447. Подлинник (на почтовой бумаге большого формата с водяными знаками: А. Г. 1829) был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева; ныне в Центрархиве в Москве. Письмо Пушкина служит ответом на следующую записку к нему Вяземского от 1 января 1831 г., из подмосковного Остафьева: «Милости просим, приезжай, да прошу привезти с собою Полиньяковское Шампанское. Пришли Бориса. Вот стихи, которые прошу прочесть и отдать Максимовичу. Пришлю ему и прозы малую-толику. Узнай, будет-ли у него в Альманахе что Полевого? Если нет, то дам ему статейку на него. С новым годом не поздравляю:

Впредь утро похвалю, как вечер уж наступит.

Который Киреевский в Москве? Наш-ли? Привези его с собою, если он. До свидания. Воля твоя, Мартиньяк и я правы, а ты и Камера депутатов

124

не правы» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 207). Живя в Остафьеве и скрываясь там от холеры, Вяземский считался по службе, в качестве члена Общего Присутствия Департамента Внешней Торговли, командированным (с 9 августа 1830 г.) в Москву, членом Комитета для устройства там Выставки Российских изделий.

– Стихи, которые послал Вяземский Пушкину и которые поэт называет «прелестью», – предназначались для альманаха «Денница. Альманах на 1831 год», собиравшегося Михаилом Александровичем Максимовичем, который в предыдущем году издал уже такой же сборник («Денница. Альманах на 1830 год»), с участием, между прочим, Вяземского и Пушкина. Стихи эти были: «Зимние каррикатуры. (Отрывки из журнала зимней поездки в степных губерниях)», состоявшие из четырех отдельных остроумных пьес: «Русская луна», «Кибитка», «Мятель» и «Ухабы. Обозы» (стр. 41–51; ср. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 25–31). «Поросята» и «бригадир» упоминаются в последнем стихотворении («Ухабы. Обозы») из которого приводим соответствующий отрывок, понравившийся Пушкину:

....Обозы, на Руси быть зимним судоходством 1
Вас Русский бог обрек – и милость велика:
Помещики от вас и с деньгой, и с дородством,
Но в проезжающих болят от вас бока.

Покажется декабрь, – и тысяча обозов
Из пристаней степных пойдут за барышом,
И путь, уравненный от снега и морозов,
Начнут коверкать непутем.

Несут к столицам ненасытным
Что́ целый год росло, а люди в день съедят:
Богатства русские под видом первобытным
Гречихи, ржи, овса и мерзлых поросят.

И сельских прихотей запас разнообразный,
Ко внукам бабушек гостинцы из села
И городским властям невинные соблазны:
Соленые грибы, наливки, пастила.

Как муравьи они копышатся роями,
Как муравьям, им счета не свести;
Как змии длинные, во всю длину пути
Перегибаются ленивыми хребтами.

То разрывают снег пронзительным ребром,
И застывает след, прорезанный глубоко,

То разгребают снег хвостом,
Который с бока в бок волочится широко.

Уж хлебосольная Москва
Ждет сухопутные флотильи,
В гостеприимном изобильи
Ее повыбились права.

125

Всю душу передав заботливому взору,
К окну раз десять в день подходит бригадир,
Глядит и думает: придет-ли помощь в пору?
Задаст-ли с честью он свой имянинный пир?

С умильной радостью, с слезой мягкосердечья,
Уж исчисляет он гостей почетных съезд,

И сколько блюд, и сколько звезд
Украсят пир его в глазах Замоскворечья.

Уж предначертан план, как дастся сытный бой,
Чтоб быть ему гостей и дня того достойным;

Уж в тесной зале стол большой
Рисуется пред ним покоем беспокойным.

Простор локтям! изрек Французской кухни суд,
Но нам он не указ: благодарим покорно!
Друг друга поприжав, нам будет всем просторно, –

Ведь люди в тесноте живут...

и т. д. еще пять строф. 7 января Вяземский писал М. А. Максимовичу из Остафьева: «Извините, милостивый государь Михаил Александрович, что не успел отвечать вам в след за обязательным письмом вашим; по крайней мере, поспешил я отправить к вам через Пушкина мой оброк, что мог собрать и изготовить» («Записки Имп. Акад. Наук», т. XXXV, 1879, стр. 198–199; то же – «Сборн. Отдел. Русск. яз. и слов.», т. XX, № 5, 1880, стр. 152–153). Пушкин не замедлил исполнить поручение своего друга, и 9 января Максимович писал Вяземскому в Остафьево: «Благодарю Вас покорнейше за ваш поэтический подарок моей Деннице, который сейчас получил от Пушкина: в вашей «Кибитке» и по раздольным ухабам накатаешься до сыта... Извините меня, а я еще раз изъявляю мое сильное желание вашей прозы, хоть несколько строк: она так действительна была в прошлом году, а у меня так мало в прозе замечательного; на Пушкина уже потерял я надежду прозаическую» («Старина и Новизна», кн. IV, С-Пб. 1901, стр. 188, 189) – прибавлял Максимович; однако, кроме стихотворений: «Песня» («Пью за здравие Мери»), «Цыганы» («Над лесистыми брегами») и эпиграммы на Булгарина (без подписи) – «Не то беда, Авдей Флюгарин...», в «Деннице» на 1831 г. был напечатан и прозаический «Отрывок из рукописи Пушкина (Полтава)», хотя без подписи, но с примечанием издателя: «Рукопись, из которой взят сей отрывок, содержит весьма любопытные замечания и объяснения Пушкина о поэмах его и некоторых критиках. Из оной видно, что Поэт не опровергал критик потому только, что не хотел». «Денница» была пропущена цензурой 20 января, а в свет вышла около 25 февраля (Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати. 1814–1837», М. 1914, стр. 101).

– Дльгу – бар. Антону Антоновичу Дельвигу, для его «Литературной Газеты». Подобные сокращения см. в черновых тетрадях Пушкина, например № 2366, л. 33 («Русск. Стар.» 1884 г. № 5, стр. 335).

– Яковлев – по всей вероятности, Павел Лукьянович (род. 5 января 1796, ум. в Москве 9 июня 1835), старший брат лицейского товарища Пушкина – Михаила Лукьяновича. Н. А. Гастфрейнд в своей биографии

126

M. Л. Яковлева не решился утверждать, к которому из братьев относится упоминание Пушкина о намерении издать альманах «Блин» (Товарищи Пушкина по имп. Царскосельскому Лицею», т. II, С.-Пб. 1913, стр. 259), между тем как П. О. Морозов не сомневаясь отнес его к Михаилу Яковлеву; однако в то время, как М. Л. Яковлев в 1830–1831 гг. жил в Петербурге и, по сообщениям Е. А. Энгельгардта его товарищам, как раз в этот период своей жизни сделался необычно серьезным, занимался только служебными кодификационными работами и отошел от интересов литературы (Н. Гастфрейнд, о. с., стр. 234), Павел Яковлев, состоя в те годы старшим ревизором для ревизии межевых контор при Московской Межевой Канцелярии (потом, до конца дней, он был членом этой Канцелярии) проживал в Москве (где доживал свой век и его отец, Л. Я. Яковлев), постоянно предаваясь литературным занятиям в излюбленной им области бытовой сатиры и нравоописательных рассказов и очерков преимущественно в форме бойкого, легкого фельетона; племянник баснописца А. Е. Измайлова, он с 1819 г. деятельно участвовал в издании его «Благонамеренного», а также в «Невском Зрителе», «Сыне Отечества», «Вестнике Европы», в 1826–1827 гг. был сотрудником А. Е. Измайлова в издании альманахов «Календарь Муз»; его «Рассказы Лужницкого Старца» (в «Благонамеренном»), его «Чувствительное путешествие по Невскому проспекту» (М. 1828, – пародия на «Письма Русского путешественника» Карамзина), «Рукопись покойного Климентия Акимовича Хабарова, содержащая рассуждение о русской азбуке и биографию его, самим им писанную, с присовокуплением портрета и съемка с почерка сего знаменитого мужа» (М. 1828 г. – пародия-мистификация, заключающая в себе составленный Хабаровым – этим предтечею Козьмы Пруткова – план преобразования русской орфографии и азбуки, с упразднением некоторых букв, ср. сб. «Пушкин в мировой литературе», Лгр. 1926, стр. 170, 379; «Пушкин. Статьи и материалы», под ред. М. П. Алексеева, Одесса, 1926, вып. II, стр. 75), наконец, его «Записки Москвича» (3 ч., М. 1828, 1829 и 1830), содержавшие собрание его бойких сатирических статеек о различных бытовых явлениях Москвы, Петербурга и провинции, – всё это дает право предположить именно в Павле Лукьяновиче Яковлеве возможного издателя альманаха «Блин», уже самое название которого соответствует сатирико-юмористическому умонаправлению Яковлева; слова Пушкина об «отменной храбрости» Яковлева и готовности его «намазать свой блин жиром Булгарина и икрою Полевого» и вызов к Вяземскому о посылке Яковлеву «сатирических статей» напоминают об одной из излюбленных тем фельетонных очерков П. Л. Яковлева – о литераторах, журналистах и невежественных критиках. В выведенном им в одном из очерков «Записок Москвича» журналисте – «нашем Еразме Роттердамском», или о невежественном критике, судящем о чем угодно – о языке, о стихах, делающем переводы о древностях, о старине, ругающем почтенных авторов, рекламирующих за взятки от книгопродавцев книги и т. д., – ясно виден Булгарин с его наглостью, легкомыслием, хвастовством дружбою и связями с литераторами и поэтами («Записки Москвича», ч. I, стр. 133–135; «Чувствительное путешествие по Невскому проспекту», стр. 85–86), а в другом журналисте, «о всем говорящем свысока, во всем находящем центральное

127

влечение, воздушное давление, эффект, отвлеченные идеи», наводняющих свои писания набором слов мистических и философских, сквозь который ничего не видно, – нельзя не узнать Полевого («Записки Москвича», ч. III, стр. 35). Однако альманах «Блин» не состоялся. Да и Вяземский врядли отозвался на призыв Пушкина, так как он не симпатизировал Яковлеву за его нападки на Карамзина. С Пушкиным П. Л. Яковлев был лично знаком еще издавна: приехав в Петербург, на службу в Коллегию Иностранных Дел, в 1818 г., Яковлев, – вероятно, при посредстве брата Михаила, познакомился с Дельвигом, Пушкиным, Кюхельбекером, Баратынским и кружком их друзей и товарищей. [К 1819 г. относится запись Пушкина в альбом Яковлева стихотворения: «Я люблю вечерний пир...» (см. «Рукою Пушкина», под редакцией М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского и Т. Г. Зенгер, Л. 1935, стр. 641–642, а также «Литературное Наследство», № 16–18, стр. 821). Ред.] «Пушкин любил это веселое общество и, говорят, посещал его ежедневно вплоть до отъезда своего в Михайловское. Да и по возвращении в Петербург поэт, как известно, не порывал дружеских связей с только что названными молодыми людьми; между прочим сохранилось известие, что Дельвиг и П. А. Яковлев провожали поэта-изгнанника до Царского Села, когда тот собирался в Кишинев» («Русск. Стар.» 1903 г., № 6, стр. 632, и «Современник» 1854 г., т. XLIII, № 1, отд. III, стр. 7, – сообщ. М. Л. Яковлева В. П. Гаевскому); два любопытных анекдота о Пушкине П. Л. Яковлев сообщил А. Е. Измайлову в своей рукописной газете-дневнике «Хлыновский Наблюдатель» (1828 г.): они опубликованы И. А. Кубасовым в «Русск. Стар.» 1903 г., № 7 стр. 214; сообщение Яковлева о Пушкине в письме к А. Е. Измайлову от 23 марта 1827 г. из Москвы (где он встречался тогда с поэтом) приведено нами в т. II, на стр. 233–234; там же, на стр. 260, приведен и нелестный отзыв Вяземского о «Календаре Муз» 1827 г., изданном Измайловым и П. Л. Яковлевым и, несомненно, бывшем в руках Пушкина, который, надо полагать, был знаком и с «Записками Москвича» и с вышедшим в Москве в 1831 г. романом Яковлева «Удивительный человек», о котором Дельвиг поместил хвалебную заметку в № 1 «Литературной Газеты» 1831 г., предуведомляя читателей о выходе этого произведения П. Л. Яковлева, «сочинителя многих сатирических и юмористических статей, отличающихся верностью взгляда, непритворною веселостью, остроумием и приятным, легким слогом».

Несомненно П. Л. Яковлеву принадлежит небольшой восторженный отзыв о «Борисе Годунове» (подписанный просто: Яковлев), помещенный в № 2 «С.-Петербургского Вестника» за 1831 г. (стр. 62–64), в котором читаем: «Предоставим литературным Хавроньям открывать в этом творении недостатки; скажем, что поэзия «Бориса Годунова» должна проникнуть наслаждением душу благородную, чуждую щепетильных расчетов зависти». Знаком был, конечно, Пушкин и со многими другими сочинениями Яковлева, создавшими ему столь прочную известность литератора, что имя его попало в число писателей, обещавших свое сотрудничество нарождавшейся «Библиотеке для Чтения» (1834), а кончина вызвала некролог в «Северной Пчеле». «Его оригинальный роман», – читаем здесь по поводу смерти Яковлева, – «повести, рассказы, записки и некогда деятельное участие

128

во многих журналах и альманахах соделывают утрату сию для русской литературы чувствительной. В покойном П. Л. Яковлеве соединялись многие отличные качества: живой, наблюдательный ум, отличное благородное сердце и редкое прямодушие. Он был деятельный и полезный гражданин, хороший писатель; примерный супруг и отец, отличный родственник и – что̀ всего важнее – добрый человек» (1835 г., № 166). Живой очерк жизни и литературной деятельности П. Л. Яковлева написан И. А. Кубасовым («Русск. Стар.» 1903 г., № 6, стр. 629–641, и № 7, стр. 195–214); см. его же статью о Яковлеве в «Русском Биографическом Словаре», т. Я – Ѳ., стр. 97, а также книгу Н. А. Гастфрейнда «Товарищи Пушкина», т. II, стр. 265–268; см. еще стр. 325–326, 327, 341; портрет его – в «Каталоге русских портретов» А. В. Морозова, т. 4, М. 1913, табл. 478.

– «Девичий сон» – стихотворение кн. П. А. Вяземского – вошло также в «Денницу на 1831 г.» Максимовича (стр. 139; Полн. собр. соч., т. IV, стр. 123–124).

– О билете на право бесплатного получения в 1831 г. журналов Н. А. Полевого «Московский Телеграф» и Н. И. Надеждина – «Телескоп» (1831–1836) см. выше, стр. 121–122. Во 2-й январьской книжке «Московского Телеграфа» помешена была библиографическая заметка о «Борисе Годунове», в которой трагедия Пушкина называлась «великим явлением нашей Словесности, шагом к настоящей Романтической Драме, шагом смелым, делом дарования необыкновенного», и говорилось, что «Пушкин становится им [т. е. «Борисом Годуновым»], уже решительно и бесспорно выше всех современных Русских поэтов», что «имя его делается после сего причастно небольшому числу великих поэтов, доныне бывших в России, и между ими горит оно яркою звездою» (стр. 245), хотя и делались Пушкину упреки за рабское подражание Карамзину (стр. 246). О Надеждине и отношениях его и Пушкина в это время см. в т. II, по указателю (особенно стр. 441–442). В № 1 «Телескопа», вышедшем в свет 7 января 1831 г., помещено было Погодиным, без подписи автора, стихотворение Пушкина «Герой», присланное поэтом из Болдина в начале ноября 1830 г., а в июле и августе уже сам Пушкин отдал в «Телескоп» две полемические статьи свои: «Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов» и «Несколько слов о мизинце Г. Булгарина и о прочем». О Надеждине, как издателе «Телескопа» см. статью Н. К. Козмина в «Журнале Минист. Народн. Просвещ.», 1910 г., № 10, отд. 2, стр. 272–360; там же – о личных отношениях Пушкина и Надеждина и о сотрудничестве Пушкина в «Телескопе» стр. 277–279, и его же книгу: «Н. И. Надеждин», С.-Пб., 1912, стр. 362–457 и 367–369.

– Говоря, что в «Северной Пчеле» Булгарина ему предлагают мир, Пушкин имел в виду напечатанную в № 155 «Северной Пчелы», от 27 декабря 1830 г., статью «О Русской Журналистике» (стр. 3–4), не подписанную никем, но принадлежащую, несомненно, самому Булгарину или его alter-ego Гречу; после указания на изобилие альманахов, а также журналов, объявленных на новый 1831 год, автор старался подчеркнуть благородство «Северной Пчелы» и полное отсутствие у нее зависти к конкурировавшим и намеревающимся конкурировать с нею изданиям: «Северная Пчела неоднократно доказывала на опыте, что она радуется

129

успеху даже своих жесточайших противников, если они заслуживают благодарность своими трудами. Северная Пчела никогда и никому не завидовала, как то желали представить ее недоброжелатели; напротив того, всегда готова была услуживать и помогать Литераторам в их благих начинаниях. Северная Пчела разгневалась бы за одно только, а именно, если б кто захотел перенесть головы ее Издателей на плечи других Гг. Журналистов. Но как это невозможно, то Пчела работает преспокойно в своем улье, делится сотами с каждым трудолюбивым Литератором, и если иногда, хотя весьма редко, встречает неблагодарных, которые за это бросают в нее камнями, то и тогда погневается да и перестанет, не думая о мести и не питая ни к кому вечной вражды, которою гордятся некоторые, добровольно посвящая себя в жрецы Немезид, вместо того, чтоб быть жрецами Муз. У Пчелы есть жало, но оно не ядовито». Говоря далее о том, что вряд ли большинство объявленных вновь журналов может рассчитывать на успех, – за неимением материалов, авторов и читателей, – автор, останавливаясь на объявлении «Телескопа», имеющего издаваться лицом, беспощадно бранившим, под разными псевдонимами, в «Вестнике Европы» всё, что выходило из-под пера издателей «Пчелы» и «Сына Отечества», – писал: «Невзирая на это, справедливость заставляет Издателей «Пчелы» сказать, что объявление о «Телескопе» написано толково, и что они ожидают хорошего от своего жестокого противника. Хвалить «Московский Телеграф» Издатели «Пчелы» почитают излишним, ибо он уже заслужил доверие публики и ежегодно улучшается: итак Москва должна служить нам примером в благоразумии, представляя на будущий год только два литературных журнала, которым мы желаем жить между собою в мире, любви и согласии, для пользы общей. Право, есть над чем повостриться, не нападая на людей трудолюбивых и полезных Словесности, каков, например, Г. Полевой, Издатель «Телеграфа»! – Что же касается до «Пчелы» и до «Сына Отечества», то они не станут обращать ни малейшего внимания на брань, на щепетильный крик, намеки, эпиграммы и остроты других Журналов. Употребляя время на доставление Журналам своим занимательности, по мере потребности нашей публики, не углубляясь в ученые теории и не принимая на себя роли преобразователей, судей и наставников, Издатели будут только стараться, чтоб их Журналы доставляли здоровую пищу уму, приятное и полезное препровождение времени, и были только указателями, а не строгими Менторами на пути к просвещению. Молодые Литераторы всегда находили и будут находить помощь и совет у Издателей «Северной Пчелы» и «Сына Отечества», заслуженные мужи в Словесности – уважение; сочинители плохих книг – беспристрастное, строгое, но не бранчивое поучение, а противники, гордящиеся неумолимою враждою и вечным мщением – в Журналах не найдут для себя ничего, а в сердцах Издателей найдут одно сожаление!»

Пушкин правильно понял, на кого намекали приведенные в начале и конце сделанной нами выписки тирады: конечно, они метили прежде всего в Пушкина, затем в Дельвига и «Литературную Газету» с кругом ее сотрудников – Вяземским, Сомовым и др. – Вяземский по получении письма с известием о статье «Пчелы» писал 3 января из Остафьева А. Я. Булгакову:

130

«Присылай мне «Северную Пчелу». Там, говорят, есть что-то про меня и Пушкина» («Русск. Apx.» 1879 г., кн. II, стр. 115).

После появления в в «Северной Пчеле» от 7 августа 1830 года «Второго письма из Карлова на Каменный Остров», принадлежавшего перу Булгарина и содержавшего известную выходку против Пушкина и его предка Ганнибала (см. т. II, стр. 466), и ответа Пушкина, заключенного в Р. S. «Моей родословной», распространившейся в рукописях, – в «Северной Пчеле» о Пушкине ничего не было писано, а с 1831 года тон отзывов и упоминаний о поэте становится явно благожелательным и постепенно вновь переходит в хвалебный (П. Н. Столпянский, «Пушкин и Северная Пчела» – «Пушкин и его соврем.», вып. XIX – XX, стр. 176, 180, 189–190, вып. XXIII – XXIV, стр. 172), несмотря на статьи Пушкина – Косичкина (см. статью А. Г. Фомина, «Пушкин и журнальный триумвират 30-х годов» – в Сочинениях Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. V, стр. 467–472).

– Немезида – мифологическая богиня мщения.

– О пропусках, сделанных в «Борисе Годунове» цензурою, – т. е. о сцене III (Девичье Поле) и отдельных местах из других сцен (в сцене в корчме и в речах Маржерета) см. Соч. Пушкина, Акад. изд., т. IV, примеч., стр. 81, 146–147, а также книгу «Дела III Отделения об А. С. Пушкине», С.-Пб. 1906, стр. 22, 23–33, 41, 92–93, 96, 99, 100, 112–114, 117–119.

– «Северные Цветы на 1831 год», разрешенные цензурою 18 декабря 1830 г. (цензор Н. Щеглов), вышли в свет 24 декабря. В них из стихотворений Пушкина были напечатаны стихотворения: «Поэту (Сонет)», «Ответ Анониму», «Монастырь на Казбеке», «Отрывок» («На холмах Грузии ...») и «Обвал»; кроме Пушкина, в отделе Поэзии приняли участие: Е. А. Боратынский, В. Е. Вердеревский, П. Г. Волков, кн. П. А. Вяземский («Осень 1830 года», «Святочная шутка», «Эпиграмма», «Леса», «Родительский дом», «К журнальным благоприятелям», «К А. О. Р***»), Ф. Н. Глинка, Н. И. Гнедич, М. Д. Деларю, И. И. Козлов, П. А. Плетнев, Н. В. Станкевич, Д. Ю. Струйский (Трилунный), Е. П. Сушкова (Д .... а, т. е. гр. Ростопчина), В. Г. Тепляков, Е. А. Тимашева, В. И. Туманский, С. П. Шевырев, Н. И. Ш – б – в (Шибаев), В. Н. Щастный, Н. М. Языков и несколько анонимов и псевдонимов; в отделе Прозы – кн. З. А. Волконская, Ф. Н. Глинка, Гоголь (за подписью 0000. – Глава из Исторического романа), кн. В. Ф. Одоевский, О. М. Сомов, Д. Ю. Струйский (Трилунный), В. Г. Тепляков и В. П. Титов (Тит Космократов). Сам Дельвиг, кроме десятка критических статей для редактированной им «Литературной Газеты» и нескольких мелких стихотворений, действительно, ничего в 1830 году не написал, а последние два месяца этого года под влиянием неприятностей, обрушившихся на него в то время (см. выше, т. II, стр. 491–493), впал в апатию и равнодушие ко всему. «Он почти оставил литературные занятия, – ни в «Газете» в последние месяцы 1830 года, ни в «Северных Цветах» на 1831 год не явилось ни одной строки Дельвига. Он даже не принимал участия в хлопотах по этим изданиям, несмотря на то, что Пушкин, еще не знавший о происшедшем, обещал ему свое деятельное участие в обоих изданиях» («Современник», 1854 г., т. XLVII, № 9, стр. 56, в статье В. П. Гаевского).

131

– Пушкин исполнил обещание и посетил кн. Вяземского в Остафьеве: 12 января 1831 г. Вяземский писал П. А. Плетневу: «Пушкин был у меня два раза в деревне, всё так же мил и всё тот же жених. Он много написал у себя в деревне» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов.», 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 93); в первый раз Пушкин был у Вяземского, по возвращении из Болдина, 17 декабря 1830 г. (см. выше, т. II, стр. 491), и к этому приезду относится, кроме двух записей самого кн. П. А. Вяземского (Соч. т. I, стр. LI, и т. IX, стр. 152, и «Стар. и Нов.», кн. XX, стр. 224), воспоминание кн. П. П. Вяземского («Пушкин по документам Остафьевского архива» – сб. «Пушкин», П. И. Бартенева, в. II, М. 1885, стр. 47–48, и другие издания этой статьи); вторая поездка была осуществлена 4 января. Накануне Д. В. Давыдов писал Н. А. Муханову: «Завтре с Пушкиным мы едим к Вяземским ровно в 10 часов утра. Слышешь ли? Ровно в 10 часов. Не хочешь ли и ты так же завтре туда же пуститься – если хочешь то будь у Пушкина [в гостинице «Англия»] завтре в 91/2 часов утра: там наше сборище. Денис Давыдов» («Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина», ч. IX, М. 1901, стр. 319); 6 января, из Остафьева, Вяземский писал А. Я. Булгакову: «Жаль мне, что ты не был у нас в воскресение. У нас был уголок Москвы, но он был бы еще краснее тобою. Был Денис Давыдов, Трубецкой, Пушкин, Муханов, Четвертинские; к вечеру съехались соседки, запиликала пьяная скрипка, и пошел бал балом. Только мазурку я не позволил танцовать: c'est une danse séditieuse» («Русск. Арх.», 1879 г., кн. II, стр. 115); в Дневнике своем Вяземский записал 7 января: «4-го приезжали в Остафьево Денис Давыдов, Пушкин, Николай Муханов, Николай Трубецкой. Элиза говорила о себе: que ma destinée est singulière – si jeune encore et deux fois veuve».1 (Соч. т. IX, стр. 155.)

– О шампанском, проигранном Пушкиным в пари с Вяземским о судьбе герцога Полиньяка и о последнем см. в т. II, стр. 107, 109, 115, 457, 467–468, 471, 479, 499, а также «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, по указателю. Арестованный вместе с другими министрами и доставленный в Венсенский замок в ночь с 26 на 27 августа 1830 г., Полиньяк 27 и 28 сентября с тремя товарищами (Пейроне, Шантелоз и Гернон-Раквиль) были обвинены Палатою Депутатов в государственной измене; но перед тем как разойтись, 8 октября, Палата решила смягчить свое постановление, приняв адрес королю, где содержалось пожелание об отмене смертной казни по политическим преступлениям. Этим Палата хотела спасти министров от казни, которой требовали революционно настроенные народные массы. Но адрес вызвал возмущение 17 и 18 октября: толпа требовала выдачи министров, осаждая Венсенский замок, где они были заключены, и Пале-Рояль, местопребывание короля. Министерству Гизо пришлось выйти в отставку, и во главе нового министерства стал Лафит (3 ноября). Процесс министров происходил в Люксембургском дворце

132

с 15 по 21 декабря (н. с.), и министры были приговорены Палатою Пэров к лишению чинов, орденов и достоинства и пожизненному заключению (а Полиньяк, сверх того, и к гражданской смерти) и переведены еще до окончания процесса, во избежание насилия со стороны волновавшейся около дворца толпы, в Венсенскую тюрьму, а затем оттуда отправлены 29 декабря в замок Гам, в Пикардии. Таким образом Пушкин проиграл свое пари. В библиотеке Пушкина сохранилась книга: Polignac, «Considérations politiques sur l'époque actuelle, adressées à l'auteur anonyme de l'ouvrage, intitulé Histoire de la Restauration par un Homme d'Etat Bruxelles», 1832 (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 312).

– Говоря о вторичном заключении Полиньяка в Венсене, Пушкин имеет в виду эпизод из биографии Полиньяка, относящийся к 1804 году, когда он был заключен в Венсенский замок за участие в заговоре вандейца Жоржа Кадудаля против Наполеона, тогда первого консула.1

– Защитниками министров перед судом Палаты Пэров были виднейшие адвокаты, во главе же защиты был Мартиньяк, предшественник Полиньяка по министерству.

– Ламенне – Félicité de Lamennais (род. 1782, ум. 1854), упоминаемый ниже, в письме Пушкина к Е. М. Хитрово от 26 марта 1831 г. (№ 411), – французский публицист и богослов. Сначала крайний защитник теократических принципов, он со временем сделался горячим сторонником и проповедником республиканских идей и идей социальной справедливости. После Июльской революции, 16 октября 1830 г., при его деятельном участии была основана газета «L'Avenir». Говоря, что один Ламенне в состоянии был бы «aborder bravement la question» (т. е. «смело подойти к вопросу»), Пушкин имел в виду, вероятно, резкость и прямоту, с которой Ламенне ставил политические вопросы и «горячность», с которой он отстаивал свои мнения. О нем см. в статье Б. В. Томашевского в «Письмах Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 346–349. Скажем кстати, что в библиотеке Пушкина сохранилось издание «Seconds melanges» Ламенне, 1835 г., которое Пушкин, повидимому,

133

просматривал (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 267).

– О Польше – т. е. о Польском восстании см. в т. II, стр. 494 (о начале его) и статью М. Д. Беляева в изданном Пушкинским Домом сборнике «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 257–300: «Польское восстание по письмам Пушкина к Е. М. Хитрово»; в статье этой изложены взгляды Пушкина на революцию в Польше 1830–1831 г. суждения его друзей по этому вопросу, а также ход событий от первого момента восстания 17 ноября 1830 г. до взятия Варшавы штурмом 25 августа 1831 г. и история издания стихотворений Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» (стр. 286–299).

– Чичерин – вероятно, Александр Петрович, узаконенный сын генерал-адъютанта (некогда адъютанта вел. кн. Константина Павловича, Петра Александровича Чичерина (род. 10 февраля 1778, ум. 27 декабря 1848) от связи его с Александрой Алексеевной Салтыковой, рожд. княжной Куракиной (род. 1788, ум. 1819); родился около 1809 г., воспитывался в Пажеском корпусе, оттуда, будучи камерпажом, был выпущен в 1827 г. в корнеты Литовского уланского полка, из которого вскоре переведен был в л.-гв. Подольский кирасирский полк (Ф. Фон-Фрейман, «Пажи за 185 лет», С.-Пб. 1898, стр. 865; Месяцеслов на 1830 г., изд. Акад. Наук, ч. I, стр. 230); в составе своего полка, стоявшего в Варшаве, он был свидетелем всех волнений и участником опасностей, грозивших русской кавалерии со стороны восставших 17 ноября, а 18 ноября в составе гвардейской кавалерии под командою вел. кн. Константина Павловича отошел к Мокотову, а затем переправился через Вислу и Буг на русскую территорию; при обратном вступлении русской армии в Польшу 25 января 1831 г. Подольский полк вошел в состав гвардейского отряда под командою вел. кн. Константина Павловича, составлявшего резерв главной армии фельдмаршала гр. Дибича, и затем участвовал во многих боях (А. Туган-Мирза-Барановский, «История л-гв. Кирасирского его величества полка», С.-Пб. 1872, стр. 72–78); переведенный затем, 3 декабря 1831 г., корнетом в л.-гв. Конный полк, Чичерин умер в мае 1835 г., будучи поручиком («Полный список шефов, полковых командиров и офицеров л.-гв. Конного полка с 1731 по 1866 г.», С.-Пб. 1886, стр. 316). Его отец, П. А. Чичерин, бывший в 1830 г. начальником легкой гвардейской кавалерийской дивизии, 20 декабря был назначен командовать сводным кавалерийским корпусом на театре военных действий; легко можно предположить, что Чичерин-сын писал из похода отцу о первых своих впечатлениях и предположениях (в том числе, что «il y a lieu d'espérer que tout finira sans guerre», т. е. «есть основание надеяться, что всё кончится без войны»), – и письмо его, как представлявшее животрепещущий интерес, ходило по рукам и дошло до Москвы (может быть через А. Я. Булгакова) и до Пушкина. В августе 1830 г. П. А. Чичерин был в Москве («Русск. Арх.», 1901 г., кн. III, стр. 501, 503, 504, 506).

– V.C.P. – марка шампанского «Veuve Cliquot Ponsardin», упоминаемая Пушкиным в «Онегине» (гл. IV, стр. XCV); ср. еще в письме к Л. С. и О. С. Пушкиным от 27 июля 1821 г. (т. I, стр. 22 и 229), где Пушкин вспоминает о V.C.P. Никиты Всеволодовича Всеволожского.

134

– Денис – Денис Васильевич Давыдов, поэт и партизан (о нем см. т. I, стр. 260–261, 430, 464 и др.). Давыдов после появления холеры в Симбирской губернии из своего Сызранского имения Маза переселился с семьею в свою подмосковную («Русск. Стар.», 1896 г. № 6, стр. 561, и «Сборник старинных бумаг, хранящихся в Музее П. И. Щукина», ч. IX, М. 1901, стр. 341–346), где и узнал о начавшемся Польском восстании; в подавлении его он, будучи тогда не у дел, решил принять участие (там же, стр. 347, 348), и исполнил свое намерение, отправившись на театр военных действий, где с отличием командовал отдельною частью. Записки его о кампании 1831 г. см. в его «Воспоминаниях о Польской войне 1831 года» (Сочинения, изд. 1893 г., т. II, стр. 200–328, о них – там же, т. I, стр. IX). Как мы упоминали выше (стр. 131), Давыдов 4 января 1831 г. ездил с Пушкиным и другими в Остафьево к кн. Вяземскому, у которого в 20-х числах января опять встретился с поэтом, причем беседа шла о Польских делах («Русск. Арх.», 1902 г., кн. I, стр. 49); 11 февраля Погодин встретил Давыдова у Пушкина, причем поэт спорил с ним «до хрипу» о Борисе Годунове перед Д. Давыдовым (Н. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 247; М. А. Цявловский, «Пушкин по документам Погодинского архива» – «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 112), а 17 февраля, накануне свадьбы поэта, Давыдов был у него на «мальчишнике» (см. ниже стр. 210); к этому же времени относится, вероятно, и участие Пушкина в написании стихотворения Давыдова «Люблю тебя, как сабли лоск...», к которому поэт прибавил одну строфу (Н. О. Лернер, «Стихотворная складчина Пушкина и Дениса Давыдова» – «Пушкин и его соврем.», вып. XXXV, стр. 21–25; автограф этой пьесы с припискою Пушкина ныне в Пушкинском Доме).

– Eloge Раевского – т. е. «Похвальное слово» генералу Николаю Николаевичу Раевскому (умершему еще в сентябре 1829 г.; см. о нем т. I, стр. 207–208 и др., и т. II, стр. 366–367 и др.), известное в печати под названием «Замечания на некрологию Н. Н. Раевского»; последняя была написана зятем Раевского, генералом М. Ф. Орловым, некогда «Арзамасцем» (см. тт. I и II, по указателю) и вызвала хвалебную заметку Пушкина в «Литературной Газете», 1830 г., № 1 (ср. «Архив Раевских», под ред. Б. Л. Модзалевского, изд. П. М. Раевского, т. I, С.-Пб. 1908, стр. 162, 170, 178, 184, 201, 418, 485, 486). «Замечания» Дениса Давыдова были изданы в Москве лишь в 1832 г., под заглавием «Замечания на Некрологию Н. Н. Раевского, изданную при «Инвалиде» 1829 г., с прибавлением его собственных записок на некоторые события войны 1812 г., в коих он участвовал» (см. Соч., изд. 1893 г., т. III, стр. 109–127). Совета друзей написать «Жизнь» Раевского, т. е. подробную биографию этого человека, который привлекал к себе пристальное внимание Пушкина, Давыдов не собрался исполнить, хотя и думал о подобной работе, на которую подбивал его между прочим кн. П. А. Вяземский (см. «Старина и Новизна», кн. XXII, стр. 39–41). Пушкин еще в сентябре 1820 г., путешествуя с Раевским по Кавказу и Крыму, писал о нем брату: «Я не видел в нем Героя, славу Русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасною душою; снисходительного попечительного друга, когда-то милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского

135

века, памятник 12 года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества» (см. т. I, стр. 13), а в январе 1830 г., выступая перед Бенкендорфом ходатаем в пользу вдовы Раевского, называл его «героем 1812 года, великим человеком, жизнь которого была столь блестяща, а смерть столь печальна» (см. т. II, стр. 73). Быть может, именно под влиянием разговоров в дружеском кругу о необходимости написать биографию Раевского, Пушкин впоследствии внес в свою так называемую «Table-talk» запись о Раевском, содержащую несколько любопытных о нем анекдотов (частью с его собственных слов) и о его характере.

– Киреевский наш – Иван Васильевич (род. 22 марта 1806, ум. 12 июня 1856), старший брат известного собирателя русских песен Петра Васильевича Киреевского (род. 11 февраля 1808, ум. 26 октября 1856); он отправился из Москвы в заграничное путешествие 21 января 1830 г. и проездом через Петербург (где он останавливался у родственного ему Жуковского) видался с Пушкиным (см. выше, т. II, стр. 357, 361), с которым был лично знаком с сентября 1826 г., когда присутствовал на первом чтении «Бориса Годунова» в Москве, у Соболевского («Русск. Арх.», 1885 г., кн. I, стр. 117–118; см. также выше, т. II, стр. 199). Прожив в Берлине, а затем довольно долгое время в Мюнхене, он, напуганный известиями о страшной холере в Москве, не поехал дальше, как предполагал, а поспешил вернуться на родину и прибыл 16 ноября 1830 г. в Москву (Сочинения, т. I, М. 1911, стр. 55, 56, 57, 58; «Русск. Арх.», 1894 г., кн. II, стр. 336; «Старина и Новизна», кн. IV, стр. 189), где вскоре свиделся с Пушкиным, приехавшим в начале декабря из Болдина. 17 февраля он был, в числе немногих приглашенных друзей поэта, на его «мальчишнике», о котором до конца дней сохранил живое воспоминание («Русск. Арх.», 1904 г., № 1, обл.). Лев Арнольди сообщает в воспоминаниях своих о Гоголе, будто бы Киреевский «ничего не смыслил в изящной литературе и поэзии»: «он остановился на Водопаде Державина и дальше не пошел; даже Пушкина не любит, – говорит, что стихи его звучны, гладки, но что мыслей у него нет, и что он не произвел ничего замечательного» («Русск. Вестн.», 1862 г., № 1, стр. 86–87). Воспоминания эти относятся уже к 1850 г., – и мы не знаем, насколько они верны; в конце же 1820-х годов Киреевский был горячим поклонником Пушкина и в своем известном «Обозрении Русской словесности за 1829 г.» (в альманахе Максимовича «Денница на 1830 год») с восторгом писал о «Полтаве», которую, как известно, большинство приняло холодно; столь же восторженна была и статья Киреевского в «Московском Вестнике» 1828 г. (ч. VIII, за подп.: 9. 11): «Нечто о характере поэзии Пушкина»; поэт, в свою очередь, питал расположение к «доброму и скромному» Киреевскому (см. ниже, в письме к И. И. Дмитриеву от 14 февраля 1832 г., № 494), и когда последний, в конце 1831 г., задумал издавать журнал «Европеец»,1

136

Пушкин, благодаря Киреевского за письмо, писал Языкову 18 ноября 1831 г.: «Поздравляю всю братию с рождением Европейца. Готов с моей стороны служить Вам чем угодно прозой и стихами, по совести и против совести» (см. ниже, № 474), а когда журнал Киреевского был запрещен после второго его номера, негодовал и досадовал (об этом см. ниже, в примечаниях к № 483 и 502). Полное собрание сочинений И. В. Киреевского, с материалами для его биографии и письмами его, издано, под редакцией М. О. Гершензона, в Москве, в 1911 г., в двух томах. [Черновую заметку Пушкина по поводу упомянутого выше «Обозрения» словесности в «Деннице» Максимовича см. в Соч. Пушкина, изд. Акад. Наук, т. IX, ч. 1, стр. 113–114 и ч. 2, стр. 325. Ред.].

– Лиза голинькая – Елизавета Михайловна Хитрово, о ней см. выше, т. II, стр. 249–252, где приведено и приписываемое Пушкину шутливое стихотворение «Лиза в городе жила», в котором Хитрово называется «Лизой голенькой»; «отчаянное политическое письмо» ее к Пушкину, – конечно, по поводу событий, развертывавшихся в это время в связи с Польским восстанием, – до нас не дошло (см. статью Н. В. Измайлова в сборнике «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 178); Хитрово, как известно, держала Пушкина в курсе политической жизни Европы и России (там же, стр. 193–195, и «Русск. Арх.», 1899 г., кн. II, стр. 85).

– П. Б – ое – т. е. Петербургское; желание Пушкина-жениха съездить в Петербург, чтобы узнать о положении дел от Хитрово и других высокопоставленных знакомых своих, не осуществилось.

– Танюша – известная своим голосом и искусством московская красавица-цыганка Татьяна Демьяновна (род. в 1810). Пушкин однажды, в письме к Нащокину от 26 июня 1831 г. (№ 430) передавал ей поклон вместе с другими цыганками, но ошибся в отчестве. – Сохранился в передаче некогда известного романиста Б. М. Маркевича рассказ ее (1875 г.) о знакомстве с нею Пушкина (около 1829 г.?): «Поздно уже было, час двенадцатый, и все мы собирались спать ложиться, как вдруг к нам в ворота постучались, – жили мы тогда... на Садовой, в доме Чухина. Бежит ко мне Лукерья, кричит: «Ступай, Таня, гости приехали, слушать хотят». Я только косу расплела и повязала голову белым платком. Такой и выскочила. А в зале у нас четверо приехало, – трое знакомых (потому наш хор очень любили, и много к нам езжало): Голохвастов Александр... Протасьев-господин и Павел Войнович Нащокин, – очень был он влюблен в Ольгу, которая в нашем же хоре пела. А с ним еще один, небольшой ростом, губы толстые и кудлатый такой... И только он меня увидел, так и помер со смеху, зубы-то белые, большие, так и сверкают. Показывает на меня господам: «Поваренок! – кричит – поваренок!» А на мне, точно, платье красное ситцевое было и платок белый на голове, колпаком, как у поваров. Засмеялась и я, только он мне очень некрасив показался. И сказала я своим подругам по-нашему, по-цыгански: «Дыка, дыка, на не лачо, таки вашескери» – «Гляди, значит, гляди, как нехорош, точно обезьяна!» Они так и залились. А он – приставать: «Что̀ ты сказала?» «Что̀ ты сказала?» – «Ничего, говорю, – сказала, что вы надо мною смеетесь, поваренком зовете». А Павел Войнович

137

Нащокин говорит ему: «А вот, Пушкин, послушай, как этот поваренок поет!» А наши все в это время собрались; весь-то наш хор был небольшой, всего семь человек, только голоса отличные были... Романсов мы тогда мало пели, всё больше русские песни, народные. Стеша, покойница, – было мне всего 14 лет, когда померла она, – так та, бывало, как запоет: «Не бушуйте вы, ветры буйные», или «Ах, матушка, голова болит», – без слез слушать ее никто не мог, даже итальянская певица была, Каталани, так и та заплакала. Однако, когда я уже петь начала, были в моде сочиненные романсы. И главный был у меня: «Друг милый, друг милый, сдалека поспеши!» Как я его пропела, – Пушкин с лежанки скок! – он, как приехал, так и взобрался на лежанку, потому на дворе холодно было, – и ко мне. Кричит: «Радость ты моя, радость моя, извини, что я тебя поваренком назвал, – ты бесценная прелесть, не поваренок!» И стал он с тех пор часто к нам ездить – один даже частенько езжал, – и как ему вздумается: вечером, а то утром приедет. И всё мною одною занимается, петь заставит, а то просто так болтать начнет, и помирает он, хохочет, по-цыгански учится. А мы все читали, как он в стихах цыган кочевых описал. И я много помнила наизусть и раз прочла ему оттуда и говорю: «Как это вы хорошо про нашу сестру-цыганку написали!» А он опять в смех: «Я, говорит, на тебя новую поэму сочиню!» А это утром было, на маслянице, и мороз опять лютый, и он опять на лежанку взобрался. – «Хорошо, говорит, тут, – тепло, только есть хочется». А я ему говорю: «Тут поблизости харчевня одна есть, отличные блины там пекут, – хотите, пошлю за блинами?» Он с первого раза побрезгал, поморщился. «Харчевня, говорит, – грязь». – «Чисто, будьте благонадежны, говорю, – сама не стала бы есть». – «Ну, хорошо, посылай», – вынул он две красненькие, «да вели кстати бутылку шампанского купить». Дядя побежал, всё в минуту спроворил, принес блинов, бутылку. Сбежались подруги, – и стал нас Пушкин потчевать: на лежанке сидит, на коленях тарелка с блинами, – смешной такой, ест да похваливает: «Нигде, говорит, таких вкусных блинов не едал!», шампанское разливает по стаканам... Только в это время в приходе к вечерне зазвонили. Он как схватится с лежанки: «Ахти мне, кричит, радость моя, из-за тебя забыл, что меня жид-кредитор ждет!» Схватил шляпу и выбежал, как сумасшедший. А я Ольге стала хвалиться, что Пушкин на меня поэму хочет сочинять. Ей очень завидно стало: «Я, говорит, скажу Нащокину, чтобы он просил его не на тебя, а на меня беспременно написать». Нащокин пропадал в ту пору из-за нее, из-за Ольги... Нащокина дела очень плохи были, и Пушкин смеялся над ним: «Ты, говорит, возьми коромысло, два ведра молока нацепи на на него и ступай к своей Ольге под окно: авось она над тобою сжалится». А Нащокин очень нашелся ответить ему на это: «Тебе, говорит, легко смеяться – напишешь двадцать стихов, – столько же золотых тебе в руки, а мне каково? Действительно, говорит, одно остается – нацепить себе ведра на плечи». Однако тут он вскорости поправился как-то, и Ольга... склонилась к нему и переехала жить с ним на Садовую. Жили они там очень хорошо, в довольстве, и Пушкин, как только в Москву приедет, так сидьмя у них сидит, а брат его, Лев Сергеевич, так тот постоянно и останавливался у них на квартире. Я часто к ним хаживала, меня все

138

они очень ласкали и баловали за мой голос, – да и смирна я была всегда, обижать-то меня будто никто и не решался, – не за что было!» («С.-Петерб. Ведом.», 15 мая 1875 г., № 131, с подп. В. П.; то же – Сочинения Б. М. Маркевича, т. XI, С.-Пб. 1885, стр. 132–134; ср. В. Вересаев, «Пушкин в жизни», вып. III, изд. 2, М. 1927, стр. 8–9). Татьяна Демьяновна прославила в своем исполнении популярный с тех пор романс Алябьева «Соловей»: кн. А. В. Мещерский в своих воспоминаниях рассказывает, как прекрасно романс этот исполнялся «знаменитою цыганкой Танюшей» («Русск. Арх.», 1901 г., кн. I, стр. 113). В своем стихотворении (август 1831 г.) «Цыганский табор» гр. Е. П. Ростопчина так описывает выход Татьяны и ее пение:

...Но вот гремящий хор внезапно умолкает,
И Таня томная одна меж них слышна,
И голос пламенный до сердца проникает,
И меланхолию вселяет в нем она.
Бледна, задумчива, страдальчески-прекрасна,
Она измучена сердечною грозой,
На ней видна печать любови нежной, страстной,
И все черты ее исполнены тоской.
О, как она мила!.. ее как грустно пенье!
Как сильно трогает, как нравится она!
Душа внимает ей в безмолвном наслажденье,
Как бы предчувствием нежданных благ полна.
Но если запоет она вам повесть страсти,
Но если о любви твердят ее слова...
О, сердцу слабому напевы те – беда!
Не избежит оно заразы их и власти,
Не обойдут его тревога и тоска!

(Стихотворения, ч. I, С.-Пб. 1841, стр. 45). Упомянутый выше Б. М. Маркевич передает дальнейший рассказ Тани о том, как после страшной холеры 1830 г. Пушкин опять стал посещать цыган: «Только реже стал езжать к нам в хор. Однако нередко я видала его попрежнему у Павла Войновича и Ольги. Стал он будто скучноватый, а всё-же попрежнему, вдруг оскалит свои большие белые зубы, да как примется вдруг хохотать. Иной раз даже испугает просто, право! Тут узнала я, что он жениться собирается на красавице, – сказывали, – на Гончаровой. Ну и хорошо, подумала, – господин он добрый, ласковый, дай ему бог совет да любовь! И не чаяла я его до свадьбы видеть, потому говорили, всё он у невесты сидит, очень в нее влюблен. Только раз вечерком, – аккурат два дня до его свадьбы оставалось, – зашла я к Нащокину с Ольгой. Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили, и в сени вошел Пушкин. Увидал меня из саней и кричит: «Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!», поцеловал меня в щеку и уселся на софу. Сел и задумался, да так будто тяжко, голову на руку опер, глядит на меня: «Спой мне, говорит, Таня, что-нибудь на счастие; слышала, может быть, я женюсь?» – «Как не слыхать, говорю, дай вам бог, Александр Сергеевич!» – «Ну, спой мне, спой!» – «Давай, говорю, Оля, гитару, споем барину!» Она принесла гитару, стала я подбирать, да и думаю, что̀ мне спеть. Только на сердце у меня у самой невесело было в ту пору... Запела я Пушкину песню, она хоть и подблюдною

139

считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому она будто, сказывают, не к добру:

Ах, матушка, что̀ так в поле пыльно?
Государыня, что̀ так пыльно?
– Кони разыгралися... – А чьи-то кони, чьи-то кони?
– Кони Александра Сергеича...

Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую – и голосом то же передаю, и уж как быть, не знаю, глаз от струн не подыму... Как вдруг слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребенок плачет...» Потом Таня видала Пушкина уже женатым, – и он всегда был к ней ласков и внимателен (I. с., стр. 135–136–139).

[Упомянутая выше в рассказе цыганки Тани песня имеется в печатных сборниках М. Д. Чулкова (ч. III, с Прибавлением 1773, № 34, стр. 27–28) и Ивана Прача (1790, стр. 157) и во многих других песенниках; она начинается обычно так:

– Матушка, что̀ во поле пыльно,
Сударыня моя, что̀ во поле пыльно?
– Дитятко, кони разыгрались,
Свет милое мое, кони разыгрались!
– Матушка, на двор гости едут...

и обычно без стиха:

– А чьи-то кони, чьи-то кони?

Этот и последующий стихи находим у И. П. Сахарова («Песни русского народа», ч. III, С.-Пб. 1839, стр. 389, № 5):

– Матушка, чьи же эти кони?
– Дитятко, свет Алексеевы кони...

(вместо последнего стиха цыганка Таня подставила имя Пушкина). Таким образом, Таня знала русские песни в лучших, более полных редакциях, чем те, которые мог находить Пушкин в печатных песенниках. Песня эта свадебная, поется в то время, когда мать благословляет невесту к венцу. Напев ее, как и всех свадебных песен этого момента обряда, очень печальный. Содержание песни в данном случае обращает на себя особое внимание. Молодая девушка, не считающая себя невестой, но в действительности уже просватанная (без ее ведома), смущена признаками свадьбы: едут кони, идут в дом гости, садятся за стол. Мать все время ее успокаивает словами: «Дитятко, не бойсь, не выдам!» Только в самый последний момент, когда «со стены образ снимают», мать решительно заявляет дочери о ее замужестве: «Дитятко, господь бог с тобою!» Эта яркая картина подневольного брака не была очень далека от положения невесты Пушкина и его самого. Он разрыдался, слушая эту песню, не только от чужого страха и горя, прекрасно переданных талантливою певицей, но и от своих собственных переживаний перед женитьбой, вызванных текстом песни. Сообщено редакции В. И. Чернышевым.]

О «прославленной покойным Пушкиным Тане» упоминалось в 1838 г. и в «Северной Пчеле» («Столица и Усадьба», 1915 г., № 48, стр. 14, в

140

статье Н. О. Лернера «Пушкин и цыганы»); вдова Нащокина – Вера Александровна – также вспоминала в 1899 г. о том, как «Пушкин любил цыганское пение, особенно пение знаменитой в то время Тани» («Новое Время,» 1898 г., иллюстр. прилож. к № 8122; [см. «Письма женщин к Пушкину», под ред. Л. П. Гроссмана, М. 1928, стр. 231. Ред.]). Наконец, большой любитель и знаток цыганского пения, гр. Л. Н. Толстой, рисуя в «Детстве» портрет своего отца (гл. X), говорит про него, что он «любил музыку, певал, аккомпанируя себе на фортепьяно, романсы приятеля своего А[лябьева], цыганские песни и некоторые мотивы из опер», но «ученой музыки не любил» и откровенно сознавался, что «не знает лучше ничего, как «Не будите меня молоду», как ее певала Семенова, и «Не одна», как певала цыганка Танюша...» Одним словом, это была в полном смысле «знаменитность» своего рода. Некто И. К. Кондратьев, выведя в довольно бесталанной «лирической сцене» «Пушкин у Яра» (М. 1887) цыганку Таню и ее песню на голос «Приехали Сани»:

Давыдов с ноздрями,
Вяземский с очками,
Гагарин с усами,
Девок испугали
И всех разогнали, –

которую подхватывает хор:

Девки наши хваты,
Да плохи солдаты!
Ходят точно бабы,
Квакают, что жабы, и т. д.

(стр. 19), пишет: «Цыганка Таня – лицо не вымышленное. Это была известная певица в то время и красавица, Татьяна Демьяновна, голосом которой и красотой восхищались не только любители цыган, но и приезжие знаменитости артистического мира. Так ее слушала всемирная известность, певица Каталани, и – в жару увлечения – сорвала с своих плеч драгоценную шаль и накинула на плечи цыганки.1 Вся тогдашняя молодежь, посещавшая цыган, сходила по ней с ума. В числе влюбленных в цыганку был и поэт Языков. В честь ее он написал два прекрасных стихотворения, из которых одно – известное «Блажен, кто мог на ложе ночи». Демьяновна, проживая в Москве, на Бронной, умерла в 1876 году. Нам лично пришлось видеть эту, некогда знаменитую певицу и красавицу цыганского мира. На расспросы о Пушкине и других литературных знаменитостях того времени, посещавших ее, она, слабая памятью, могла рассказать только кое-что. Между прочим, она передала, что сама составляла песни. Песня-пародия «Давыдов с ноздрями» составлена ею по просьбе кого-то из Пушкинского кружка и производила тогда необыкновенный

141

фурор; но она запомнила из нее только пять первых строчек» (стр. 23–24). На самом деле Языков посвятил Татьяне Демьяновне не два, а три страстных стихотворения, написанных в 1831 г.: «Весенняя ночь», «Перстень», и «Элегия»; каждое из них имеет подзаголовок-посвящение: «(Т. Д.)», т. е. «Татьяне Демьяновне», и содержит восторженные строки о красавице-цыганке, которую он называет «разгульная», «чудо красоты», «желанная и добрая моя», «мой лучший сон, мой ангел сладкопевный, Поэзия московского житья», «мой ангел черноокий» и т. д.

Во мне душа трепещет и пылает,
Когда, к тебе склоняясь головой,
Я слушаю, как дивный голос твой,
Томительный, журчит и замирает,
Как он кипит, веселый и живой!
Или когда твои родные звуки
Тебя зовут – и буйная, летишь,
Крутишь главой, сверкаешь и дрожишь,
И прыгаешь, и вскидываешь руки,
И топаешь, и свищешь, и визжишь! и т. д.

(Стихотворения, изд. Суворина, 1898, т. I, стр. 207–210; Сочинения Б. М. Маркевича, т. XI, стр. 136–139). О ней есть еще статья В. В. Никольского «Пушкин и цыганка» – в «Костромском Листке», 1899 г., № 56. В «Словаре гравированных портретов» Д. А. Ровинского (т. II, С.-Пб. 1889, ст. 1647–1648) указывается портрет «знаменитой» Танюши с гитарой на литографированной группе «Цыганы» (изд. в Москве, ценз. дозв. 4 мая 1833 г., литогр. Ястребилова) во главе с начальником московского цыганского табора Ильею Соколовым; П. А. Ефремов сообщает еще (Сочинения Пушкина, изд. Суворина, т. VII, С.-Пб., 1903, стр. 412), что литографом Сандомури был налитографирован, одновременно с прекрасным портретом Пушкина (с Кипренского), и портрет Пушкинской цыганки, – под пару Пушкину (ср. Альбом Пушкинской Выставки в Москве, М. 1899, каталог, стр. 12, № 263). [Конечно, рассказы Тани о Пушкине должны восприниматься с поправкой на то, что они записаны были через пятьдесят лет после описанных в них происшествий. Ред.]

[ – Настоящая Татьяна-пьяная. – Очевидно, и Пушкин и Вяземский слыхали от цыган в выразительном исполнении следующую старинную московскую разгульную песню, до нашего времени не дошедшую, героиней которой была пьяная Татьяна:

Покровские девки 1
Гульливые были,
       Ягода моя, виноградная! 2
Гульливые были,
По рынкам гуляли × 2;
Горелку скупали × 2;
Татьяну поили × 2;
И спать положили × 2;
Рогожей покрыли.

142

Проснулася к свету,
Рубашечки нету.
Ах! Как-то мне быти,
Домой-та придтити!
Дороженька пыльна,
Домой итти стыдна.
Зальюся слезами,
Пойду за водами.
Пришла домой смела,
Середь двора села;
Взошла на крылечко,
Молвила словечко:
Сестрица, Параша,
Подай мне рубашку × 2;
Хоша альненую × 2;
Хоша камчатную.

(«Новейший Российский всеобщий песенник или Собрание лучших старых и новейших песен...», М. 1803, ч. II, стр. 56, № 29). Сообщено редакции В. И. Чернышевым.]

– «Приехали сани» – народная песня, – масляничная величальная песня гостям; текст ее [в одном варианте, не вполне совпадающем по размеру с песнею цыган. Ред.] известен по записи Е. И. Резановой, сделанной в Обоянском уезде Курской губернии и напечатанной в «Курском Сборнике», вып. III, ч. II, стр. 41, № 63 (изд. 1902 г.). [Цыгане, очевидно, пародировали одну из подобных песен, т. е. вариант песни «Приехали сани», известный им и Пушкину с его друзьями, и на голос ее пели свою пародию. Такое пародирование, по отзыву В. И. Чернышева, вполне в народном духе и очень распространено на праздниках. Ред.]

– «Давыдов с ноздрями» – Митюша, как объясняет ниже сам Пушкин, – т. е. Дмитрий Александрович, тогда уже пожилой человек (род. 26 мая 1786– ум. 11 мая 1851); с 1801 по 1808 г. он служил в Коллегии Иностранных Дел юнкером и переводчиком, а с начала Отечественной войны поступил волонтером в военную службу и, состоя при генерале гр. Остермане-Толстом, был в кампании от Поречья до Тарутина; 31 октября 1812 г. был зачислен штаб-ротмистром в Изюмский гусарский полк, с отличием участвовал в делах заграничной кампании 1813 г. и за отличие при взятии Касселя в качестве волонтера в отряде А. И. Чернышева переведен был в л.-гв. Гусарский полк (8 октября 1813 г.); в марте 1814 г. назначенный дежурным штаб-офицером легкого корпуса ген. Чернышева, он участвовал во взятии Парижа и 17 ноября 1814 г. назначен адъютантом к генералу Ф. П. Уварову. Выйдя в отставку 15 января 1816 г., он провел не у дел более шести лет. В 1821 г. он намеревался поступить на службу под начальство гр. В. П. Кочубея («Остаф. Арх.», т. II, стр. 211), пока не определился, 26 апреля 1822 г., по особым поручениям к московскому военному генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну и 24 марта 1824 г. произведен в чин коллежского советника. После восстания 14 декабря 1825 г. он едва не оказался запутанным в дело декабристов, так как, по показанию некоторых членов Тайного Общества, он принадлежал к числу членов Союза Благоденствия; но так как выяснилось из тех же показаний, что он уклонился от Союза, то он и не был привлечен к следствию

143

(«Алфавит декабристов», под ред. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса, Лгр. 1925, стр. 76 и 311–312). Из декабристов упоминает о нем в «Записках» своих И. Д. Якушкин, по словам коего Давыдов, некогда блестящий и храбрый офицер, «принимал участие во всех увеселениях Москвы» («Записки», М. 1905, стр. 57). Выйдя снова в отставку 2 февраля 1827 г., Давыдов с 13 июня 1832 по 8 мая 1846 г. опять служил при московском военном генерал-губернаторе; в 1850 г. был статским советником, помещиком сельца Дубровки, Клинского уезда, в 80 верстах от столицы (см. «Московский Наблюдатель», 1835 г., кн. II, стр. 444).

Имя Д. А. Давыдова часто упоминается в переписке Вяземского с А. И. Тургеневым («Ост. Арх.», т. I – III), с которыми он был близко знаком, особенно с Вяземским («Остаф. Арх.», т. V, вып. 1 и 2; «Стар. и Новизна», кн. VIII и XXII), равно как и с Жуковским, Пушкиным (см. «Дневник» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, Пгр. 1923, стр. 190–191), Денисом Давыдовым и братьями Н. А. и А. А. Мухановыми. Давыдов был женат (с 1815 г.) на княжне Елизавете Алексеевне Шаховской (род. 1798– ум. 1860) и имел многочисленное семейство (см. о его сватовстве в письме М. А. Волковой к В. И. Ланской – «Вестник Европы» 1874, № 12, стр. 662–663 и «Русск. Архив», 1900, кн. II, стр. 465); младшая дочь его, Ольга Дмитриевна (род. 25 декабря 1824– ум. 31 июля 1893), была замужем за генеалогом, автором «Российской Родословной Книги» и впоследствии эмигрантом, кн. Петром Владимировичем Долгоруковым (ум. 1868).

– Вяземский с очками – адресат письма, кн. Петр Андреевич.

– Гагарин с усами – зять кн. П. А. Вяземского, кн. Федор Федорович (род. 1786, ум. 6 сентября 1863), брат кн. Веры Федоровны Вяземской. Сын убитого в Варшаве в 1794 г. кн. Федора Сергеевича («Русск. Арх.», 1897 г., кн. I, стр. 331) и жены его Прасковьи Юрьевны, рожд. кн. Трубецкой (по второму браку Кологривовой), он провел детство и отрочество в Москве, с конца 1804 г. служил в Петербурге, будучи зачислен 20 декабря портупей-прапорщиком в л.-гв. Семеновский полк. С 1805 года началась боевая деятельность Гагарина, продолжавшаяся вплоть до 1814 г., в рядах Семеновского и Кавалергардского (с 24 августа 1806 г.) и лейб-кирасирского и Павлоградского (с 25 января 1813 г.) полков, состоял при Беннигсене и других генералах – гр. Остермане-Толстом, гр. Гудовиче, кн. Багратионе, Дохтурове. Отличаясь беззаветной храбростью, он с отличием участвовал во всех крупных сражениях эпохи и на разных театрах войны – при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гейльсберге, под Эриванью, под крепостью Ловчей, при Бородине, Дрездене, Кульме, при крепости Бреда (в Голландии), за что получил орден Георгия 4-й степени при взятии Реймса. В воспоминаниях современников сохранилось много рассказов и анекдотов о Гагарине, о его молодечестве и различных проделках, – что дало повод Герцену в «Былом и Думах» [изд. «Academia», 1933, по указ. Ред.] поставить его имя рядом с Денисом Давыдовым и другими подобными удальцами. (Об этом см. «Русск. Стар.» 1880, т. XXIX, стр. 992; «Сборник биографий кавалергардов», т. III, стр. 135).

Повидимому, однако, страсть к выходкам и полковые интересы не играли исключительной роли в жизни Гагарина, по крайней мере в годы

144

молодости. Из показания его, данного в 1826 г. Следственному Комитету,1 видно, что он был масоном («Сборник биографий кавалергардов», т. III, С.-Пб. 1906, стр. 136–137). В «Алфавите декабристов» о нем записаны следующие данные, обнаруженные следствием по делу о 14 декабря, к которому он был привлечен, будучи полковником Клястицкого гусарского полка: «При допросе показал, что в 1817 году, по предложению Александра Муравьева, он два раза посещал собрание членов общества, где слышал разговоры о представительном правлении, но участия в том никакого не принимал. В начале 1818 года слышал от Артамона Муравьева, что и он принадлежит к сему же Обществу, но с того времени никаких сношений с членами не имел и о самом существовании Общества ничего не слыхал. По изысканию Комиссии оказалось, что Гагарин принадлежал к военному обществу, предшествовавшему Союзу Благоденствия, но в сей последний он не поступил, не принимал никакого участия и не знал о существовании тайных обществ, возникших с 1821 года. По болезни содержался с 21-го генваря в Военно-Сухопутном Гошпитале. – По высочайшему повелению, вследствие доклада Комиссии 2-го февраля 1826 г., освобожден» («Алфавит декабристов», под ред. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса, Лгр. 1925, стр. 61; более подробные сведения о показаниях Гагарина и о Гагарине по делу о принадлежности его к Тайному обществу см. в «Сборнике биографий кавалергардов», т. III, стр. 136). Командуя Гродненским (с 1824 г. – Клястицкий) полком с 23 октября 1819 г., Гагарин 6 декабря 1827 г. был произведен в генерал-майоры с состоянием по кавалерии, а 4 октября 1829 г. назначен командиром 1-й бригады 2-й гусарской дивизии, состоявшей из Павлоградского и Изюмского полков, с подчиненными офицерами обращался как с товарищами и они были очень преданы своему бригадному командиру. В 1831 г., с марта (ср. «Старина и Новизна», кн. VI, стр. 335), он принял участие, со своей бригадой, в войне с поляками вплоть до штурма Варшавы, за отличие в коем награжден был орденом; в феврале – мае 1832 г. он был в Москве («Русск. Арх.» 1902, кн. I, стр. 277 и 284–285). В 1833 г., 19 февраля, Гагарин был назначен командиром 1-й бригады 2-й конно-егерьской дивизии, но менее чем через два месяца, по случаю переформирования армейской кавалерии, уволен был от должности, а 30 декабря 1835 г. – совсем от службы. Проживая в Москве, Гагарин играл видную роль в московском обществе, был постоянным посетителем дома П. В. Нащокина («Русск. Стар.» 1880, т. XXIX, стр. 992, 994), но, по словам биографа, основанным на воспоминаниях гр. С. Д. Шереметева («Старина и Новизна», кн. VI, стр. 336), «с годами постепенно превратился из лихого кавалериста в раздражительного старого холостяка, сделался мало доступен, постоянно брюзжал, относясь ко всему порицательно, и единственным удовольствием для него сделалось курение трубки». Его, по словам гр. М. Д. Бутурлина, часто можно было видеть и на публичных московских гуляньях, ходившего всегда пешком и в статском уже платье; он у многих сохранял свое прозвище «Фединьки», хотя ему было уже за 50 лет («Русск. Арх.» 1897 г., кн. II, стр. 547). Он был

145

знаком с А. И. Тургеневым («Остаф. Арх.», pass.), Чаадаевым («Русск. Стар.» 1887 г., № 10, стр. 221), гр. В. А. Соллогубом, который в мае 1836 г. намерен был просить Гагарина быть его секундантом в несостоявшейся дуэли Соллогуба с Пушкиным («Воспоминания гр. В. А. Соллогуба», М. 1866, стр. 33 [и изд. «Academia», 1931, стр. 525. Ред.]); знакомство его с Пушкиным не выходило, вероятно, за пределы «приятельских» отношений, хотя поэт, без сомнения, не без интереса наблюдал незаурядную личность бреттера Гагарина; в ноябре и декабре 1833 г. он упоминал о нем и посылал ему поклон через общего друга Нащокина (см. ниже, письма № 553 и 558), а 10 мая 1836 г., в бытность свою в Москве, ужинал у него и вернулся от него в четыре часа утра – «в таком добром расположении, как бы с бала» (письмо к жене от 11 мая 1836 г.); наконец, в августе этого года кн. Вяземский сообщал Пушкину, что Гагарин был у него в Остафьеве (Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 365–366).

395. М. П. Погодину. [3-го января 1831 г.] (стр. 5). Впервые напечатано, до слов: «Выдавайте ж Марфу», в «Москвитянине», 1842 г., ч. V, № 10, стр. 465; полнее – у Н. Барсукова, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 245; полностью – в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 216–217, с неточною датировкою («первая половина января»), которую можно уточнить на основании записи дневника Погодина, в котором он отметил под 3 января: «Получил Бориса от Пушкина с рукоположением» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 111; ср. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», т. III, стр. 245). Подлинник на одном листе бумаги обыкновенного почтового формата, с вод. знаком: «А... 1...», в Библиотеке им. В. И. Ленина, в архиве Погодина (№ 3518, письма 1831 г., л. 2).

– Никодим Надоумко – псевдоним Николая Ивановича Надеждина, издателя нового выходившего два раза в неделю «Журнала современного просвещения» – «Телескоп», с еженедельным приложением: «Молва. Журнал мод и новостей». См. выше, стр. 128.

– Говоря о переворотах или переоборотах, Пушкин имел в виду, во-первых, политические события эпохи (Июльскую революцию во Франции и Польскую революцию), а также ту перемену, которая произошла во взаимных отношениях его и Надеждина, из резко враждебных сделавшихся к 1831 г. не только терпимыми, но и доброжелательными (см. т. II, стр. 94, 441–442 и др.).

– Кто писал Пушкину из Петербурга об успехе «Бориса Годунова» – неизвестно, так как писем к поэту за время конца декабря 1830 г. до нас не дошло ни одного. Правда, по сообщению «Литературной Газеты» (1831 г., № 1, стр. 9), в первое же утро по выходе книги было раскуплено до четырехсот экземпляров, – но это свидетельствовало лишь об интересе к новому произведению Пушкина, давно ожидаемому; судя же по современной переписке других лиц, дошедшие до Пушкина сведения об успехе драмы по существу не были верны; так, Погодин отметил в своем дневнике около 20 января, что в Москве «все бранят Годунова» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 112); в то же время А. В. Веневитинов писал Погодину, что и в Петербурге «Годунова» «не понимали» (Н. Барсуков, 1. с., стр. 245). Не говоря о давнем враге Пушкина – Каченовском, который еще в 1830 г. печатно советовал ему сжечь «Бориса

146

Годунова» («Денница на 1831 г.», стр. XXXV), Катенин (см. ниже, стр. 152), Кюхельбекер, В. Каратыгин, Олин, М. А. Бестужев-Рюмин, В. Т. Плаксин, Н. Полевой и другие лица – друзья и враги Пушкина 1 – отрицательно или враждебно отнеслись к произведению Пушкина, так что в июле бар. Е. Ф. Розен, подводя итоги отзывам о нем, писал С. П. Шевыреву: «Кривые толки, косые взгляды, шиканье, дурацкий смех – вот чем приветствовали Годунова, творец коего во времена Петрарки и Тасса был бы удостоен торжественного в Капитолии коронования» («Русск. Арх.» 1878 г., кн. II, стр. 47). То же говорила и «Северная Пчела», утверждавшая, что «сие замечательное произведение», «к сожалению, не произвело того действия в публике, какого ожидали, когда стоустая молва объявила России о существовании сего сочинения, а Альманахи и Журналы познакомили своих читателей с лучшими отрывками из оного» (1831 г., № 266), а в одной заметке, уже 1833 г., свидетельствовавшая, что «Бориса Годунова ждали, как ясного дня после непогоды. И что же вышло? Борис Годунов как будто ночью проехал через поле нашей словесности! Не многие заметили его появление, между тем как эта поэма едва ли не перевешивает всего, что было написано Пушкиным до сих пор» (№ 108). О том же впоследствии, едва ли не с наибольшей определенностью, писал и известный М. М. Попов («Русск. Стар.» 1874 г., № 8, стр. 706–707). Но на ряду с людьми, не понявшими драмы Пушкина, были и такие читатели, которые давали о ней и положительные и даже восторженные отзывы, принадлежавшие преимущественно единомышленникам и почитателям Пушкина: Дельвиг, кн. Шаликов, С. Глинка, Погодин, Надеждин, И. Киреевский, В. Д. Комовский и А. М. Языков («Истор. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 530–532) и другие сумели оценить «Бориса Годунова» и указать достоинства нового произведения Пушкина. (См. напр. отзыв Боратынского в «Татевском Сборнике С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 13 и 44). Были довольны им и Николай I (М. Сухомлинов, «Исследования и статьи», т. II, С.-Пб. 1889, стр. 232) и В. А. Ушаков, и Греч, не говоря о тех, кто слышал трагедию в чтении автора (см. выше, т. II, стр. 188–189). Подробности см. в IV томе Соч. Пушкина, изд. Академии Наук, примеч., стр. 149–166; в статье Ф. Д. Батюшкова о «Борисе Годунове» в Соч. Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. II, стр. 306–307; у Анненкова в «Материалах», изд. 1873 г., стр. 136–137; в комментарии Н. В. Измайлова в «Письмах Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 95–100.

– Марфа – трагедия Погодина «Марфа Посадница Новгородская»; о ней см. выше в т. II, стр. 90, 92, 111, 383, 431, 438, 474 и 487–488; там же и отзывы Пушкина об этом произведении Погодина, значение и достоинства которого поэт преувеличивал со свойственным ему благожелательством. Законченная в июле 1830 г. («Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 157) и пропущенная цензурою еще 26 августа 1830 г., она тогда же была напечатана, но в свет вышла значительно позже, так как высшей полиции казалось нежелательным выпускать ее «до перемены нынешних смутных обстоятельств»

147

(см. письмо Бенкендорфа к С. Т. Аксакову от 10 марта 1831 г., № 1301– «Русск. Арх.» 1873 г., кн. III, ст. 02299–02300), и лишь в декабре 1831 г. последовало разрешение на выпуск трагедии (см. Н. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 245–247, 358–359 и др.; «Русск. Арх.» 1873 г., кн. III, ст. 02299–02300; Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 245, 300 и 380, и ниже – письма № 412, 433 и 503). Пушкин, как известно, написал разбор трагедии Погодина и отдал его Погодину, который напечатал его впоследствии в «Москвитянине» (1842 г., № 10, стр. 462–465; ср. статью «О драме» в изд. «Просвещения» Соч. Пушкина, т. VI, стр. 302–305), [а также в изд. Акад. Наук, т. IX, ч. 1, стр. 127–130 и ч. 2, стр. 350–394. Ред.].

396. П. А. Плетневу. 7 января [1831 г.] (стр. 5–6). Впервые напечатано в Сочинениях Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 359–360; подлинник на бумаге большого почтового формата, с водяными знаками: А. Г. 1829; письмо проколото в карантине; подлинник – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук.

– Плетнев «бранил» Пушкина за письмо от 31 августа 1830 г. из Москвы (см. т. II, № 366), а 9 сентября поэт писал ему из Болдина, что «мрачные мысли его порассеялись» (там же, № 369); между тем он получил письмо Плетнева (до нас не сохранившееся) и 29 сентября, из Болдина же, пенял Плетневу за то, что ни он, ни Дельвиг, ни Жуковский не поняли причин его хандры (там же, № 370).

– Деньги (2000 рублей), – за издание «Бориса Годунова», от книгопродавца Смирдина (ср. ниже – письма № 403 и 443 и примечания к ним).

– Изданием «Бориса Годунова» заведывал Плетнев, которому принадлежал и выбор шрифтов, и формата, и бумаги, и наблюдение за печатанием книги в Типографии Департамента Народного Просвещения; он же, по отпечатании книги, принял из типографии все ее экземпляры («Дела III отделения об А. С. Пушкине», С.-Пб. 1906, стр. 117).

– Послание к Гнедко (так в кругу Жуковского называли Николая Ивановича Гнедича) – пространное стихотворение Плетнева «К Гнедичу»; оно напечатано в отделе Поэзии, на стр. 57–61, только что вышедшего альманаха Дельвига «Северные Цветы на 1831 год», с примечанием редакции: «Это послание за несколько лет перед сим напечатано было в одном из С.-П.бургских журналов.1 Отрывок из ответа на него помещен во втором издании Учебной книги Рос. Слов. Н. И. Греча [1830 г.].2 Получив от автора полный экземпляр сего ответа, мы надеялись доставить удовольствие читателям своим, соединив в нашем альманахе оба послания, как нечто целое»; «К П. А. Плетневу. Ответ на его послание», Н. И. Гнедича, напечатан на стр. 61–66 «Северных цветов на 1831 год». Вот начало проникнутого истинным чувством послания Плетнева, заключающего в себе много автобиографических черт:

Служитель Муз и древнего Омера,
Судья и друг поэтов молодых!

148

К твоим словам в отважном сердце их

Есть тайная, особенная вера.
Она меня зовет к тебе, поэт:

Дай искренний совет,

Как жить тому, кто любит Аполлона.
Завиден мне счастливый жребий твой:
С какою ты спокойною душой
На высоте опасной Геликона!
Прекрасного поклонник сам и жрец,
Пред божеством своим в мольбе смиренной,
Забыл ты свет и суд его пременной,
Ты пренебрег минутный в нем венец,
Отдав свой труд единому потомству.
А я, как раб, страстям моим служу

И только ощупью брожу:
Пленясь хвалой, я вероломству
Младенчески, как дружбе отдаюсь
И милые делю с ним сердца тайны [и т. д.]
..............................

Мне нравится то гул трубы военной,
То нежный звук свирели пастухов,

То цитры глас уединенной,

Ласкающий стыдливую любовь,

И часто грозного Ахилла
(Когда в живых твоих стихах
За ним стремлюсь) в моих мечтах
Сменяет резвая Людмила... [и т. д.]

Приводим и начало значительно слабейшего, местами довольно тяжелого, «Ответа» Гнедича:

Мой друг! себе не доверять –

Примета скромная питомца Муз младого.
Так юные орлы, с гнезда слетев родного,
Полета к солнцу вдруг не смеют испытать;
Парят, но по следам отцов ширококрилых,
Могучих гениев дерзая по следам,

Вверялся ты младым еще крилам;

Но в трубных опытах не постыдил их силы [и т. д.]

Говоря, что он не прочел ответа Гнедича, Пушкин хотел, быть может, показать, что ответ этот и не заслуживает прочтения.

– Петербургским военным генерал-губернатором в 1831 г. был генерал-от-инфантерии Петр Кириллович Эссен, известный, между прочим, своею крайнею ненаходчивостью и ограниченностью. Говоря о запрещении Плетневу переписываться с Пушкиным, последний вспоминал тот случай со своим другом, когда в 1826 году высшая полиция обратила внимание на «связи учителя Плетнева с литератором Пушкиным», вследствие чего о Плетневе был сделан запрос его начальству и, несмотря на вполне благоприятный о нем отзыв, было приказано «усугубить всевозможное старание узнать достоверно, по каким точно связям знаком Плетнев с Пушкиным и берет на себя ходатайство по сочинениям его и... иметь за ним ближайший надзор» (см. выше, т. II, стр. 150–151). Об этом распоряжении, конечно, было известно и Плетневу, и Пушкину, так как, по сообщению П. И. Бартенева (без сомнения, со слов самого Плетнева), «Петербургский Генерал-Губернатор П. В. Голенищев-Кутузов призывал

149

к себе Плетнева и сделал ему выговор за то, что он переписывается с находящимся под гневом властей сочинителем» («Русск. Арх.» 1869 г. ст. 2069, примеч.). Ср. еще ниже, в письме № 412, и примеч. к нему, стр. 225.

– Цветы – «Северные Цветы на 1831 г.», изданные Дельвигом (цензурное разрешение цензора Н. П. Щеглова –18 декабря 1830 г.) при участии писателей, щедро давших Дельвигу свои произведения для альманаха, который принес ему хороший доход, но в котором сам Дельвиг, действительно, не напечатал ничего, кроме одного редакционного примечания, – см. выше, стр. 130.

– Странная вещь, непонятная вещь – слова, которыми оканчиваются строфы стихотворения Ф. Н. Глинки под заглавием «Непонятная вещь», напечатанного в упомянутых «Северных Цветах на 1831 г.», стр. 17–18 и посвященного изображению непостоянства человеческих желаний; Пушкин несколько раз повторяет эти слова Глинки в своем письме (см. ниже). Вот это стихотворение:

Странная вещь!
Непонятная вещь!
От чего человек так мятежен?
От чего он грустит,
И душою болит,
От чего так уныл, безнадежен?

Странная вещь!
Непонятная вещь!

И в тиши шалаша
Суетится душа,
И в пустыне он часто расстроен,
И богач, во властях,
В тех же гибнет страстях
И в палатах, в пирах непокоен.

Странная вещь!
Непонятная вещь!

Зной и холод в крови:
Он алкает любви.
И, в мечтах, он, несытый летает
И желает, желает, желает...
Получил, что̀ желал –
И задумчивым стал
И о чем-то еще воздыхает!...

Странная вещь!
Непонятная вещь!

Федор Николаевич Глинка (о нем и Пушкине см. в т. I, стр. 228–229, 393; отзыв Пушкина о Глинке, как о поэте, – см. в рецензии его на «Карелию» Глинки – «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 9–10) отличался чрезвычайною поэтическою плодовитостью, помещая свои стихи одновременно в нескольких изданиях, причем бо̀льшая часть их отличалась мистическим настроением, превыспренностью и истерическою восторженностью, делавшими мысль их неясною и сумбурною. Так среди семи стихотворений, помещенных в «Северных Цветах» на

150

1831 г., кроме приведенной «Непонятной вещи», было помещено стихотворение «К синему небу» (стр. 52), а на странице же 73-й напечатано стихотворение «Бедность и утешение», из которого Пушкин готов был заключить, что Глинка рехнулся, так как в нем он намеревался пригласить себе в кумовья самого бога:

Не плачь, жена! мы здесь земные постояльцы;
Я верю: где-то есть и нам приютный дом!
        Подчас вздохну я, сидя за пером;
        Слезу роняешь ты на пяльцы:
Ты всё о будущем полна заботных дум;
Бог даст детей?... Ну, что жь? Пусть он наш будет Кум!

Стихотворение это тем более было странно, что Глинка еще и женат тогда не был: только весною 1831 г. он женился на поэтессе Авдотье Павловне Голенищевой-Кутузовой. Детей у них никогда не было («Пушкин и его соврем.», вып. XXIX – XXX, стр. 88).

– Нащокин – Павел Войнович; о нем см. тт. I и II по указателю, – особенно т. II, стр. 483–485.

– Покойник Царь – Александр I.

– О мнимом успехе «Бориса Годунова» см. выше, стр. 145–146.

– О Вальтер Скотте и широком влиянии его в эту эпоху на читающую публику и на писателей см. в статьях Д. П. Якубовича: «Предисловие к Повестям Белкина и повествовательные приемы Вальтер Скотта» в сб. «Пушкин в мировой литературе», Лгр. 1926, стр. 160–187 и 376–383, и «Реминисценции» из Вальтер Скотта в «Повестях Белкина» в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVII, стр. 100–118, и во II статье самого Пушкина о Полевом (см. «Литер. Газета» 1830 г., № 12, стр. 96) и в заметке, опубликованной в сб. «Атеней», кн. I – II, 1924, стр. 6–7 и 13–14.

– Под криком друзей своих Пушкин подразумевает те восторженные отзывы о «Борисе Годунове», которые были вызваны чтением его самим Пушкиным в Москве, в сентябре 1826 г., а затем и в следующие годы в разных кружках, равно как и отзывы об отдельных сценах трагедии, напечатанных в 1827, 1828 и 1830 гг. (в «Московском Вестнике», «Невском Альманахе», «Северных Цветах на 1828 г.» и в «Деннице. Альманахе на 1830 г.» М. А. Максимовича).

– Мнение двора – отзыв Николая I о трагедии, сообщенный Пушкину в письме Бенкендорфа от 9 января 1831 г. (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 212), на которое поэт отвечал благодарственным письмом от 18 января (см. ниже № 399 и черновое к нему).

– Трагедия Виктора Гюго «Cromwell», изданная в декабре 1827 г. и имевшая большой успех среди сторонников романтизма; она сопровождалась знаменитым в летописях французской литературы предисловием, в котором Гюго высказывал свои взгляды на романтическую драматургию; предисловие это считалось как бы манифестом французского романтизма. Этим предисловием Гюго как бы «нанес последний удар классицизму», как выражался у нас молодой педагог В. И. Кречетов, «приходивший», по свидетельству И. И. Панаева, «в неистовый энтузиазм от этого предисловия и всюду носившийся с Кромвелем» («Воспоминания», под ред. Р. В. Иванова-Разумника, Лгр. 1928, стр. 49). Драма эта вызвала

151

впоследствии очень резкий отзыв Пушкина: «Драмма Кромвель была первым опытом романтизма на сцене Парижского Театра. Виктор Гюго почел нужным сразу уничтожить все законы, все предания французской драмы, царствовавшие из-за классических кулис. Единство места и времени, величавое однообразие слога; стихосложение Расина и Буало, – всё было им ниспровергнуто: однако, справедливость требует заметить, то В. Гюго не коснулся единства действия [и единства занимательности (intérêt)]: в его трагедии нет никакого действия и того менее занимательности» (сб. «Неизданный Пушкин», Пгр. 1922, стр. 195, прим. 6). «Этот отзыв», – по словам Б. В. Томашевского, – «как сравнительно поздний, относящийся к эпохе, когда романтический театр уже приходил в упадок и недолговечность этого театра окончательно выяснилась, отражает более резкие взгляды Пушкина, чем те, которые он исповедывал в 1830 году» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 209, прим.). «Упрек в подражании «Кромвелю» Виктора Гюго», – справедливо говорит Н. В. Измайлов, – «означал бесповоротно и безнадежно неудачу Пушкина. Трагедия его пролежала пять лет в рукописи – по обстоятельствам, вне его лежавшим, – и при самом появлении оказалась уже устарелой и ненужной, лишь простым подражением в глазах той «сволочи», по выражению Пушкина, которая, по его глубокому убеждению, далеко не доросла до его понимания» (там же, стр. 100). Любопытно отметить, что когда в 1832 г. Хомяков познакомил друзей со своей трагедией «Димитрий Самозванец» (издана в 1833 г.), раздались голоса, что «она далеко превосходит «Бориса» Пушкина» – Боратынский готов был этому суждению верить («Татьевский Сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 44).

– «Стихи без рифм – не стихи»: некогда сам Пушкин не считал белые стихи стихами; известна его пародия на стихотворение Жуковского «Тленность»:

Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит мысль: что̀ если это проза,
          Да и дурная?

«В. А. Жуковский от души смеялся над пародией молодого человека, но предрекал ему время, когда он переменит мнение свое о белом стихе» – свидетельствует Анненков («Материалы», изд. 1873 г., стр. 42). Ср. выше, т. I, стр. 133, 250, 444, 504–505. См. заметку Г. В. Маслова в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXVIII, стр. 96–98.

– «Жду переводов и суда Немцев», – переводов Пушкин дождался скоро: уже 10 июня 1831 г. ревельская цензура пропустила перевод, сделанный размером подлинника и исполненный Карлом фон-Кноррингом для второго выпуска издававшейся им «Русской Библиотеки для немцев» («Russische Bibliothek für Deutsche», Zweites Heft, Reval, 1831), с небольшим историко-критическим предисловием (о нем см. Сочинения Пушкина, изд. Академии Наук, т. IV, примеч., стр. 163–164); другой перевод был исполнен еще раньше бароном Егором Федоровичем Розеном (о нем см. ниже, письмо № 468 и примечания, стр. 426): «Известный наш Поэт, Барон Е. Ф. Розен, – сообщалось в «Литературной Газете» от 26 мая

152

1831 г., – перевел вполне на Немецкий язык драматическую поэму А. С. Пушкина «Борис Годунов». Некоторые опыты преложений Барона Розена на Немецкий язык (стихотворений Пушкина и Б. Дельвига), помещенные в Ревельской Газете Эстона, служат надежною порукой за верность и поэтическое достоинство сего нового перевода» (№ 30, стр. 246). Сам Розен в письме к Пушкину от 27 июня 1831 г. писал, что «приготовляет все нужное для перевода «Бориса»; и, как скоро можно будет, приедет» в Царское Село, где проводил лето поэт (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 261), а 19 июля уже писал С. П. Шевыреву: «Я перевел его т. е. «Бориса Годунова»] на Немецкий язык, с рукописи автора, и заслужил его восторженную благодарность и хвалу Жуковского» («Русск. Арх.» 1878 г., кн. II, стр. 47); перевод Розена издан, однако, не был; возможно, что и переведена им была не вся трагедия (см. Сочинения Пушкина, изд. Акад. Наук, т. IV, примеч., стр. 164). – Что касается «Суда немцев», то Пушкин его не дождался, но «отзыв наших Шлегелей» предугадал верно: лишь немногие, избранные, друзья и единомышленники, отнеслись к трагедия с пониманием и восторгом.... Многочисленные же отзывы критики были разноречивы, растеряны, не знали, как отнестись к произведению Пушкина: считать ли его трагедией или поэмой, подражанием или самостоятельным творчеством. – Большая часть отнеслась к нему отрицательно, и даже статьи хвалебные (например, Полевого) видели в нем подражание, всецело зависимое от Карамзина... Уже через год после выхода трагедии, в начале 1832 г., Ив. Киреевский так суммировал отношение к ней публики и критики: «Такого рода трагедия, где главная пружина не страсть, а мысль, по сущности своей не может быть понята большинством нашей публики... Таково состояние нашей литературной образованности. Я говорю это не как упрек публике, но как факт, а более всего как упрек поэту, который не понял своих читателей. Конечно, в Годунове Пушкин выше своей публики; но он был бы еще выше, если бы был общепонятнее. Своевременность столько же достоинство, сколько красота» («Европеец» 1832 г., № 1, стр. 113–115); ср. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 100. О знаменитом немецком критике Шлегеле см. выше, т. I, стр. 410, и др.

– Пушкин очень высоко ставил и ценил суждения Павла Александровича Катенина (см. тт. I и II, по указателю), большого знатока теории и практики драматического искусства; но, воспитанный на произведениях французской классической школы, Катенин и сам писал по ее правилам и не мог понять и оценить «Бориса Годунова». Вот как, в письме (от 1 февраля 1831 г. из своего имения Шаева) к одному из своих соседей-приятелей, спрашивавшему у него обстоятельного разбора произведения Пушкина, он резюмировал свое о нем мнение: «Самое лучшее в нем слог. Погрешности, небрежности, обмолвки водятся там и сям, но их стоило бы только приятелю (кабы у Пушкина был толковый) карандашом заметить, а ему в одно утро выправить... Во многих подробностях есть ум без сомненья, но целое не обнято; я уж не говорю – в драматическом смысле: оно не драма отнюдь, а кусок истории, разбитый на мелкие куски в разговорах; и в этом отношении слишком многого недостает... Первое появление царя сухо, а второе, шесть лет спустя, уже тоскливое:

153

в летописях более поэзии. Патриарх рассказывает чудо, сотворенное новым угодником Углицким, и курсивом напечатано: «Годунов несколько раз утирается платком»: Немецкая глупость! Мы должны видеть смуту государя-преступника из его слов или из слов свидетелей, коли сам он молчит, а не из пантомимы в скобках печатной книги. Наставленья умирающего сыну длинны и lieux communs [общие места]; важнейшее дело: препорученье молодого наследника усердию духовенства, бояр, воевод etc. взятие с них обещания клятвенного, – а это-то и скомкано. Женский крик, когда режут, – мерзость; зачем ему быть слышным? В тишине совершённое злодейство еще страшнее и не гадко. Самозванец не имеет решительной физиономии; опять лучшая, по истории, сцена, где он, больной, на духу солгал и выдал себя за Димитрия, пропущена; пособия, полученные в Польше, не показаны, всё темно, всё недостаточно; признанье Марине в саду – глупость без обиняков. Если Пушкин полагал, что̀ нельзя было ей не знать всей правды, ни Отрепьеву ее обмануть (что̀  вероятно), сцену должно было вести совсем иначе, хитрее: Марине выведывать, Самозванцу таиться; наконец, она бы умом своим вынудила его личину сбросить, но, как властолюбивая женщина, дала слово молчать буде он обещает всем, что̀ есть святого, на ней жениться, сделавшись царем: и к истории ближе, и к натуре человеческой, а как оно у Пушкина – ни на что̀ не похоже. Курбского хотел он выставить юным героем с чистой душой; но хорошо-ли так радостно восклицать: Отчизна! я твой etc., входя в нее с войной, готовясь огнем и мечом ее опустошить? Дело, слезам подобное, и тут Самозванец лучше чувствует: этого терпеть нельзя. Важная измена Басманова не приготовлена, не изложена, похожа как бы на женскую причуду. Словом, всё не достаточно, многого нет, а что̀ и есть, так esquissé [лишь набросано], – что надобно наперед историю прочесть, а кто давно не читал и позабыл, – драмою сыт не будет: большой порок, ибо всякое сочинение должно быть само собой удовлетворительно, – эдакое обещает нечто дополнительное и историческим сказаниям и слова не держит. Комическая примесь не дурна, но опять скажу: бедна; народ, сперва обожающий Бориса, понемногу охладевший, перекинувшийся на сторону врага его, – большая картина для мастера, но где же она? Сцена иностранцев меня рассмешила, но это шалость: не забудь, что вся соль ее существует только для такого читателя, кто знает все три языка. Вообще, по напечатанному для образчика в журнале разговору Пимена и Григория я ожидал (конечно, не трагедии, которой и в помине нет), а чего-то, если не для изящного чувства, по крайней мере для холодного рассудка более значительного, нежели, что вышло; надеялся на творение зрелое, а теперь оно мне кажется ученическим опытом: мало достоинств, большой красоты ни одной, плана никакого, даже недосмотры: царь не знает ничего о самозванце до вести Шуйского, что он уже у Сигизмунда, и тут учреждает заставы, а мы их видим учрежденные до побега Гришки, NB по указу царя. Есть смелые намеки на обязанность господ держать дурных слуг и наушников правительства: «les bleux» [«голубых», т. е. жандармов]»... «Рассказ о прозрении пастуха точно хорош, он и беседа инока летописца с Григорием, по моему мнению, только и возвышают книгу над «Баррикадами 1830 года» – брошюркой,

154

не знаю чьей, где в лицах последняя революция Парижская, и которая вероятно в три дня написана; о Пушкине же провозглашают, что он шесть лет пересматривал ... Возвращаясь к «Борису», желаю спросить: что от него пользы белому свету? qu'est-ce qu'il prouve? [что̀ он доказывает?] На театр он нейдет, поэмой его назвать нельзя, ни романом, ни историей в лицах, ничем; для которого из чувств человеческих он имеет цену или достоинство? Кому будет охота его читать, когда пройдет первое любопытство? Я его сегодня перечел в третий раз – и уже многое пропускал, а кончил, да подумал: 0 [т. е. нуль]» («Помощь голодающим. Научно-литературный сборник. Издание Русских Ведомостей», М. 1892, стр. 254–257). Таким образом Катенин, которого Пушкин готов был, по знанию вопроса, поставить наряду со Шлегелем, отнесся к «Борису Годунову» совершенно отрицательно и оценил его как полный нуль... Суждение его поэту, вероятно, осталось неизвестно; по крайней мере до нас не дошел отзыв его, сообщенный Пушкину, если он вообще решился сообщить ему свое мнение.

– В числе «прочих» критиков, мнение которых Пушкин сравнивал с бессознательными криками попугаев или сорок, говорящих с чужого голоса, оказался, между прочим, знаменитый актер-трагик В. А. Каратыгин, который в письме к своему учителю П. А. Катенину писал 5 марта 1831 г.: «Недавно вышел в свет Борис Годунов Пушкина; какого роду это сочинение – предоставляется судить каждому; он сам не назвал его ни трагедией, ни поэмой; по-моему это галиматья в шекспировском роде» («Библиогр. Записки» 1861 г., ст. 600; то же – «Русск. Арх.» 1871 г., кн. I, ст. 0243). Как образчик кривотолков приведем еще суждения образованного литератора Н. А. Мельгунова, который, в свою очередь, писал С. П. Шевыреву: «Спрашиваю, что̀ нового открыл Пушкин после Карамзина в своем Борисе? Это – Карамзин в звучных, превосходнейших стихах, но с тем же неверным историческим взглядом, с теми же несообразностями в характерах, если еще не с большим, с тем же, если также не с бо̀льшим недостатком единства в целом и вдобавок с анахронизмами (Борис говорит об утраченной молодости, Лжедмитрий – о высоком сане поэта по случаю латинских стишонков какого-то рифмоплета). Погодин, один из твоих педантов-изыскателей, право, лучше Пушкина-поэта понимает этот период нашей истории» («Русск. Стар.» 1898 г., № 11, стр. 316). Поэт Языков 11 февраля писал брату: «Годунов раскупается слабо. Пушкин ... издал его слишком и слишком поздно. Добро бы хоть он в эти пять лет поправил его, а то всё прежнее и всё вообще не то, чего ожидать следовало» («Вестн. Европы» 1897 г., № 12, стр. 603, и «Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 531); приятель Языкова и брат лицейского товарища Пушкина – В. Д. Комовский – также находил, что «в Борисе Годунове нет драматического или, лучше сказать, театрального интереса. Пушкин не проник в глубокое значение той исторической эпохи, которую предпринял изобразить, не постиг ее идею и не изобразил ее со всею живой очевидностью и стройным единством в многообразии, не раскрыл в полноте и с совершенством душу человека и характеры исторические, но набросал прекрасные очерки, провел перед нами беглые сцены, показал нам на̀скоро отрывки великого события, если можно так

155

сказать, предоставив нам самим дополнить многое недостающее» (там же, стр. 531).

– Говоря о попугаях и сороках Инзовских, Пушкин вспоминает своего бывшего начальника в Кишиневе – Главного попечителя и председателя Попечительного Комитета о колонистах Южного края России генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова (ум. 27 мая 1845; см. выше, т. I, по указателю, [а также статью Ю. Г. Оксмана «К истории высылки Пушкина из Петербурга» в сборнике статей «Памяти П. Н. Сакулина», М. 1931, стр. 161–165. Ред.]). Инзов жил в Кишиневе в доме боярина Донича, на отдельном от города холме, получившем впоследствии название «Инзовской горы». Дом этот нанимался для наместников Бессарабии на городские средства. Он представлял собою довольно большое двухэтажное здание. Вверху помещался сам Инзов, внизу – двое или трое из его чиновников, – в том числе и Пушкин, занимавший две небольшие комнаты. При доме находился виноградный и фруктовый сад; там же находился птичий двор со множеством канареек и других птиц, до которых Инзов был большой охотник (С. Потоцкий, «Инзов, Иван Никитич. Биографический очерк», Бендеры, 1904, стр. 47–48, 53). В обучении инзовских птиц принимал участие сам Пушкин. По крайней мере Вигель, рассказывая о привязанности друг к другу Пушкина и Инзова и трогательных и забавных их взаимных отношениях, пишет: «Веселый, острый ум Пушкина оживил, осветил пустынное уединение старца [Инзова]. С попечителем своим, более, чем с начальником, сделался он смел и шутлив, никогда не дерзок; а тот готов был всё ему простить. Была сорока, забавница целомудренного Инзова: Пушкин нашел средство выучить ее многим неблагопристойным словам, – и несчастная тотчас осуждена была на заточение» (Записки Ф. Ф. Вигеля, ч. VI, М. 1893, стр. 152; ср. ibid, стр. 145, а также «Воспоминания А. М. Фадеева, Одесса, 1897, стр. 91– характеристики Инзова). Этот рассказ об одной из инзовских сорок П. И. Бартенев передал в статье своей «Пушкин в Южной России» в «Русск. Арх.» 1866 г., ст. 1129 (отд. изд., М. 1862, стр. 49). И. П. Липранди в своих заметках на статью Бартенева вносит поправку к рассказу Вигеля и говорит, что хотя у Инзова на балконе действительно жили две сороки, каждая в особой клетке, но анекдот случился с серым попугаем, который стоял в клетке на том же балконе: «Пушкин выучил его одному бранному молдаванскому слову. Я был свидетелем, как в первый раз узнал об этом Иван Никитич. В день Пасхи 1821 года преосвященный Димитрий (Сулима) был у генерала; в зале был накрыт стол, установленный приличными этому дню блюдами; благословив закуску Димитрий вошел в открытую дверь, на балкон, за ним последовал Инзов и некоторые другие. Полюбовавшись видом, Димитрий подошел к клетке и что-то произнес попугаю, а тот встретил его помянутым словом, повторяя его и хохоча. Когда Инзов проводил преосвященного, то, встретив меня и других, также удаляющихся, в числе которых был и Пушкин, Иван Никитич, с свойственной ему улыбкой и обыкновенным тихим голосом своим, сказал Пушкину: «Какой ты шалун! преосвященный догадался, что это твой урок». Тем всё и кончилось» («Русск. Арх.» 1866 г., ст. 1264–1265). Судя по комментируемому месту письма Пушкина, можно

156

думать, что он обучил непристойным словам и попугаев и сороку Инзова, так что правы и Вигель и Липранди...

– Поэма Боратынского – «Наложница» (во 2-й части его «Стихотворений», изд. 1835 г., напечатана под заглавием «Цыганка»); она вышла в свет в Москве весною 1831 г. (ценз. разр. 20 марта 1831 г.), отрывки же из нее были напечатаны в «Деннице на 1830 г.», «Альционе» 1831 г. и «Северных Цветах на 1831 г.». Так как Пушкин дает отзыв о всей поэме, надо думать, что он познакомился с нею в рукописи автора, – на что есть указание в одной (недатированной) записке Боратынского к И. В. Киреевскому: «Я буду у тебя завтра. Давно с тобой не виделся от того, что занят был Пушкиным... Написал-ли ты повесть? Моя готова...» («Татевский Сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 8). Восторженный отзыв Пушкина в сущности был исключением, лишний раз свидетельствуя о его чревычайном благожелательстве вообще и о некотором пристрастии к Боратынскому в частности, доходившем до того, что, по свидетельству С. П. Шевырева, «про Боратынского стихи при нем нельзя было и говорить ничего дурного» (Л. Майков, «Пушкин», стр. 331; еще вспомним, что к 1830–1831 г. относится оставшаяся незаконченною статья Пушкина о Боратынском, начатая еще в 1827 г.); был доволен «Наложницей» и кн. Вяземский, писавший Плетневу 31 января 1831 г.: «Боратынский готовится печатать свою поэму и написал к ней замечательное предисловие, в котором разбирает, что̀ это за нравственность, о которой толкуют Булгарины и прочие нравственные писатели его покроя. Боратынского ум с каждым днем становится светлее и разбирательнее» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. I, стр. 95–96). «Что̀ скажете и что̀ скажут у Вас и у нас о «Наложнице»? Как много в ней хорошего! А предисловие? Мастерское произведение: невозможно умнее и убедительнее ничего сказать в пользу этого запроса» – писал он 21 апреля Плетневу же (там же, стр. 96). Между тем, отзывы других лиц, знавших «Наложницу» и по рукописи, и по печатному изданию, было гораздо сдержаннее, а были отзывы и вполне отрицательные (см. свод этих суждений в издании Сочинений Боратынского, под ред. М. Л. Гофмана, т. II, Пгр. 1915, стр. 256–264; отзыв Соболевского – в брошюре В. И. Саитова: «Соболевский, друг Пушкина», изд. Парфенон, С.-Пб. 1922, стр. 38); из них приведем лишь отзыв Е. М. Хитрово, в котором упоминается имя Пушкина; 21 мая 1831 г. она писала П. А. Вяземскому: «Нет, я не могу восхищаться «Наложницей», и я в том покаялась Пушкину. Я даже вовсе не нашла в ней автора «Бала». Всё это бесцветно, холодно, без энергии и особенно без всякого воображения. Герой – дурак, никогда не покидавший Москвы. Я не могу его себе иначе представить, как в дрянном экипаже или в грязной передней» («Русск. Арх.» 1884 г., кн II, стр. 418; Сочинения кн. П. П. Вяземского, C.-Пб. 1893, стр. 531). Свод суждений Пушкина о Боратынском см. в Сочинениях Боратынского, под ред. М. Л. Гофмана, т. II, Пгр. 1915, стр. 326–327; об их взаимных отношениях – в сб. Б. А. Садовского: «Ледоход», Пгр. 1916, стр. 108–110.

397. Кн. П. A. Вяземскому. [12–13-го января 1831 г.] (стр. 6). Впервые напечатано в «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, ст. 447–448 (без даты) и в изд. Сочинений Пушкина 1882 г., т. VII, стр. 56, с отнесением к

157

январю 1831 г ; в Акад. изд. Переписки (т. II, стр. 203) неправильно отнесено, вслед за Н. О. Лернером (см. «Историч. Вестн.» 1905 г., № 6, стр. 959), ко второй половине декабря 1830 г., как ответ на письмо кн. П. А. Вяземского к Пушкину от 19 декабря 1830 г., из Остафьева, в котором Вяземский писал поэту: «Я третьего дня и позабыл попросить тебя побывать у князя Юсупова и от меня поразведать его о Ф. Визине. Вижу по письмам, что они были знакомы. Не вспомнит-ли К. каких-нибудь анекдотов о нем, острых слов его? Нет-ли писем его? Поразведай его также о Зиновьеве, бывшем Министре нашем в Мадрите, и Мусине-Пушкине, нашем после в Лондоне: они были общие приятели Ф. Визину. Узнай, кто говорил: chez nous mieux.1 Скажи Князю, что я сам не адресуюсь к нему, чтобы не обеспокоить письмом. На словах легче будет переспросить и отвечать. Пожалуйста, съезди и пришли мне протокол твоего следственного заседания. Прости... Нет ли у Князя на памяти чего-нибудь о Стакельберге, бывшем в Варшаве, о Маркове? Все это из Ф Визинской шайки». – Однако, служить ответом на это письмо Вяземского письмо Пушкина № 397 не может, так как в конце его поэт пишет, что «Максимовичу отдал обозы», а эти стихотворения Вяземский послал Максимовичу через Пушкина, писавшего о них Вяземскому 2 января. Максимович же писал Вяземскому об их получении от Пушкина лишь 9 января 1831 г. (см. выше, стр. 125). Наконец, на наше письмо Вяземский отвечал Пушкину письмом от 14 числа – очевидно, января 1831 г.; что это так, ясно видно из содержания этого последнего письма Вяземского (см. его ниже, стр. 166). – Подлинник письма № 397 на бумаге с водяными знаками: А. Г. 1829, – был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева и нам остался недоступен.

– «Взять отпуск» – у невесты, которую Пушкин покидал уже 17 декабря 1830 г. и 4 января 1831 г., для поездок к князю Вяземскому в его подмосковную Остафьево, в Подольском уезде, в 27 верстах от Москвы. В любопытном рукописном журнале «Момус», выпускавшемся с начала 1831 г. кружком нескольких студентов Московского Университета, среди которых были поклонники Н. Н. Гончаровой, появились стихи и очерк «Два разговора об одном предмете», относящиеся к ней и к Пушкину. Стихотворение следующее:

Элегия.

Мне предпочла она другого!
Другой прижмет ее к груди!...
Былое возвратися снова
И сердцу счастье возврати!
Нет! невозвратно... Боже! боже!
Не мне судьба ее хранит:
Другой ей пояс в брачном ложе
От груди полной отрешит;
Она другого в час желанья
Рукой лилейной обовьет
И с стоном, с пламенным лобзаньем
Души любимцем назовет!...

158

A я? Меня пожрет страданий пламень! ...
Быть может, раннею весной,
Гуляя с ним, она отыщет камень –
Друзья! могильный камень мой ...

                  Эраст Фаев.

2 генваря 1831.

Гранатный переулок.

Вслед за «Элегией» идет очерк, в котором под прозрачными псевдонимами выведены Н. Н. Гончарова (Изразцова) и Пушкин (Фузеин):

ДВА РАЗГОВОРА ОБ ОДНОМ ПРЕДМЕТЕ.

(Лето. Бульвар. Фарсин подбегает к Иксину.)

Фарсин. Видел ты ее?

Иксин.   Кого?

Фарсин. Профан! Ее: Надежду Изразцову?

Иксин.   Видел. Что же дальше?

Фарсин. Не правда-ли, что она более, нежели божественна?

Иксин.   Неправда. Она хороша и только.

Фарсин. Вандал! Готтентот! Можно-ли так относиться о лучшем произведении природы! О перле всего прекрасного, существующего на этой уродливой глыбе! Самый идеал красоты не может стоять выше Надежды. Ежели этот идеал чужд твоего воображения, обратись к творениям Тициана, которыми он стяжал себе бессмертие; смотри на них... Впрочем, они так далеки от совершенства: портреты кухарок, прачек... А моя Надежда? О! Какое сравнение!

Иксин.   Фарсин! Фарсин! Ты ли это? Что за энтузиазм! Растолкуй ради бога!

Фарсин. Ты просишь многого, но так и быть: я люблю Надежду – и она меня любит.

Иксин.   А! Теперь понимаю.

(Семейство Изразцовых приближается; к ним подходит Фузеин.)

Иксин.   Фузеин знаком с Изразцовыми?

Фарсин. Да, они его принимают. И есть за что: он вчера читал новую свою поэму – чудо! Все поэты от Музея и до Мицкевича включительно ничто перед Фузеиным.

Иксин.   Ежели ты решил импровизировать панегирики всем и каждому, то не забудь о добром Увыхалкине, который так много страдал от тебя!

Фарсин. Теперь не до него: спешу к ней. Прощай. (Уходя) Ах! Как она прекрасна!

(Зима. Гулянье на набережной. Фарсин и Иксин.)

Иксин.   Вот и семейство Изразцовых. Фузеин рядом с Надеждой. Правда-ли, что он на ней женится?

Фарсин (протяжно). Говорят... (со смехом). Поддели молодца!..

Иксин.    Как хочешь думай обо мне, Фарсин, а я по-старому не нахожу ничего сверхъестественного в особе Надежды Петровны.

159

Фарсин. Признаюсь тебе, – я сам то же думаю.

Иксин.   Например, что̀ за глаза, что̀ за колорит.

Фарсин. О! Что до глаз, так они просто косые; лицо же спорит с цветом светло-оранжевой шляпки ее возлюбленной сестрицы.

Иксин.   Ну, а Фузеин-то – каков?

Фарсин. Сатир! Обезьяна!

Иксин.   Зато любимец Феба.

Фарсин. Прочти-ка его новую трагедию, посвященную Изразцовым, – не то заговоришь. Это – нелепость невиданная, неслыханная! Планы трагедий Сумарокова гораздо сноснее, версификации Тредьяковского благозвучнее!

(Налетевшая пара бешеных лошадей, помешала разговаривать.)

Простодушный.

Опубликовавший «Момус» П. Е. Щеголев правильно замечает по поводу «Двух разговоров» и «Элегии», что они «рисуют нам ту атмосферу, в которой протекала девичья жизнь Гончаровой, атмосферу обычного... флирта, ухаживаний; показывает тот уровень, на котором находилась барышня Гончарова в тот момент, когда она готовилась стать на всю жизнь подругой великого поэта. Соперниками Пушкина были молодые студенты – обожатели Натальи Николаевны» («Историч. Вестн.» 1904 г., № 4, стр. 216–219 [и П. Е. Щеголев, «Из жизни и творчества Пушкина», Л. 1931, стр. 310. Ред.]). Принимая во внимание, что среди кружка лиц, близких к «Момусу», был В. Давыдов и что сам Пушкин среди обожателей Натальи Николаевны называет некоего Давыдова (см. выше, т. II, стр. 116, 481), можно думать, что именно В. Давыдов имеется в виду и в «Элегии» и в «Двух разговорах», – в последнем под именем Фарсина.

–15 января праздновался день преподобного Павла Фивейского, а 16 января – апостола Петра, и Пушкин мог думать, что в эти дни были именинники кн. Вяземский и сын его – кн. Павел Петрович, – не зная, что они праздновали свои именины в один день, а именно – на память апостолов Петра и Павла, 29 июня (см., например, «Архив братьев Тургеневых», вып. 6, Пгр. 1921, стр. 34). Может быть, впрочем, что Пушкин собирался праздновать в Остафьеве именины своего ближайшего друга Дельвига, которые приходились на субботу 17 января (И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», С.-Пб. 1903 стр. 135). – Приехать в Остафьево Вяземский приглашал одновременно с Пушкиным также и своего приятеля А. Я. Булгакова, которому 14 же января 1831 г. писал: «Теперь, что̀ ты разлакомил нас обещанием Субботним, прошу сдержать свое слово. Пускай эта Суббота будет для нас Лазаревым Воскресеньем. Так скажи и Лазареву, от которого получил сегодня записку и обещание побывать у нас до отъезда своего в армию: пожалуйста, приезжайте. В деревне обманутое ожидание дорогих гостей нестерпимо» («Русск. Арх.» 1879 г., кн. II, стр. 116). «Мы съездили весело и благополучно в Остафьево с Лазаревым; хотели в Субботу же к вечеру воротиться, но нельзя было Вяземскому отказать остаться у него ночевать... Очень нам были рады! Съехались соседи (одних уже Окуловых большая семья), была музыка, пенье и пляска. Лазарев во

160

всех родах отличался. Дети Вяземского ужасно переросли. Он занимается теперь жизнеописанием Дениса Ивановича Фон-Визина, получил от наследников все его бумаги, между коими были и батюшкины письма к нему. Я читал их с большим удовольствием, – наполнены дружбы, ума и остроты и адресованы к сочинителю «Недоросля»; одно мне особенно понравилось, – попрошу списать и пришлю тебе. – Вяземский за карантинами не едет еще в Петербург; в Москве не живет, чтобы не было сказано у вас, что веселится в Москве, а к должности не едет. Мне было очень приятно такое суждение, и вообще поэт наш сделался спокойнее и осторожнее. Очень радуюсь этому, потому что он прекраснейшей души человек. Княгиня делает по порядку вещей противное детям своим: то растут, а она стареет, а хохочет всё по-старому, и не без проказ было у нас» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 47–48). Судя по этому письму, надо полагать, что поездка Пушкина в Остафьево на этот раз не осуществилась, так как Булгаков, вероятно, назвал бы его имя среди имен гостей Вяземского; по крайней мере, когда 21 января он встретился с Пушкиным в Английском Клубе, он не преминул написать о том брату: «К нам подсел поэт Пушкин и всё время обеда проболтал, однако-же прозою, а не в стихах» (там же); или, через несколько дней (25 января), сообщал: «В supplément du Journal de St.-Pétersbourg есть Дибичевы прокламации к Полякам; мне особенно понравилась та, что адресована армии Польской. У Вяземского [приехавшего на несколько дней в Москву] собрались Денис Давыдов, поэт Пушкин, – ну, и все хвалили пьесы сии» (там же, стр. 49).

– Брат – Лев Сергеевич Пушкин; вернувшись с Кавказа, где он служил в войсках гр. Паскевича-Эриванского, Лев Пушкин весною 1830 г. был в Петербурге (см. выше, т. II, стр. 408, и ниже, в примечаниях к письму № 411); в июне и июле он был также там и видался с Вяземским (Сочинения Вяземского, т. IX, стр. 125, 127), 20 июля отправился в Москву (причем брат-поэт снабдил его рекомендательным письмом к своей невесте – см. выше, т. II, стр. 98 и 447); намереваясь, повидимому, снова ехать в Грузию («Старина и Новизна», кн. XI, стр. 49), так как срок его четырехмесячного отпуска давно истек; однако, 23 августа он был всё еще в Москве, приняв участие в похоронах своего дяди, В. Л. Пушкина (см. Л. Майков, «Пушкин», стр. 80–81); еще в октябре 1830 г. Дельвиг сообщал кн. П. А. Вяземскому: «Левушка в Москве. Он живет с Нащокиным» («Старина и Новизна», кн. V, стр. 39), а в конце декабря А. Н. Вульф, бывший в Польше, получил письмо от сестры своей, А. Н. Вульф, в котором та сообщала: «Пушкин всё еще не женат, а брат его Лев уверяет, что если Гончарова не выдет замуж за Александра Сергеевича, то будет его невесткою» («Пушкин и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 150), т. е. что он сам женится на Наталии Николаевне: повидимому, он был также «огончарован», как и его старший брат. 18 февраля 1831 г. Лев Пушкин расписался в качестве поручителя по женихе на брачном обыске брата (Невзоров, «К биографии Пушкина», С.-Пб. 1899). О хлопотах последнего и Е. М. Хитрово за Л. С. Пушкина раннею весною 1831 г. по поводу перевода его в войска на театр военных действий в Польше в Финляндский драгунский полк, см. ниже, в письмах

161

№ 411, 413 и 442. – Князь П. А. Вяземский, знавший Л. С. Пушкина  еще ребенком и питавший к нему дружеские чувства, написал о нем теплые строки в своей Старой записной книжке по поводу смерти Л. Пушкина в 1852 г. (о чем он узнал лишь 16 июня 1853 г.): вот как он характеризует этого своего знакомца: «Пушкин [поэт] иногда сердился на брата за его стихотворческие нескромности, мотовство, некоторую невоздержанность и распущенность в поведении; но он нежно любил его родственною любовию брата, с примесью родительской строгости... Лев Пушкин, храбрый на Кавказе против Чеченцев, любил иногда и сам, в мирном житии, гарцовать Чеченцем и нападать врасплох на обычаи и условия благоустроенного и взыскательного общества. Пушкин старался умерять в младшем брате эти порывы, эти избытки горячей натуры, столь противоположные его собственной аристократической натуре... Лев, или, как слыл он до смерти, Лёвушка, питал к Александру некоторое восторженное поклонение. В любовь его входила, может быть, и частичка гордости. Он гордился тем, что был братом его,1 и такая гордость не только простительна, но и естественна и благовидна. Он чувствовал, что лучи славы брата несколько отсвечиваются и на нем, что они освещают и облегчают путь ему. Приятели Александра: Дельвиг, Боратынский, Плетнев, Соболевский 2 скоро сделались приятелями Льва. Эта связь тем легче поддерживалась, что в нем были некоторые литературные зародыши. Не будь он таким гулякою, таким гусаром коренным или драгуном, которому Денис Давыдов не стал бы попрекать, что у него на уме всё Жомини да Жомини, – может быть и он внес-бы имя свое в летописи литературы. А может быть, задерживала и пугала его слава брата, который забрал весь майорат дарования. Как бы то ни было, но в нем поэтическое чувство было сильно развито. Он был совершенно грамотен, вкус его в деле литературы был верен и строг. Он был остер и своеобразен в оборотах речи, живой и стремительной. Как брат его, был он несколько смуглый Араб, но смахивал на белого Негра. Тот и другой были малого роста, в отца. Вообще в движениях, в приемах их было много отцовского. Но Африканский отпечаток матери видимым образом отразился на них обоих. Другого сходства с нею они не имели... После смерти брата, Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и вызвать на роковой поединок барона Геккерена, урожденного Дантес; но приятели отговорили его от этого намерения»... («Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, стр. 1341–1345; то же – Сочинения кн. Вяземского, т. VIII, стр. 236–239).

– Толстой – по всей вероятности, граф Федор Иванович, «Американец», принимавший участие весною 1829 г. в сватовстве Пушкина (см. выше, в тт. I и II, по указателю; особенно т. II, стр. 64, 77, 395 [и в книге

162

С. М. Бонди, «Новые страницы Пушкина», М. 1931, стр. 130–144. Ред.]), и бывший в приятельских отношениях с кн. П. А. Вяземским.

– Князь Юсупов – Николай Борисович (род. 15 октября 1750– ум. 15 июля 1831), член Государственного Совета, сенатор, действительный тайный советник, главноначальствующий Экспедиции Кремлевского Строения и Мастерской Оружейной Палаты в Москве. Раннею весною 1829 г. он пригласил Пушкина, находившегося тогда в Москве и озабоченного своим сватовством на H. H. Гончаровой, посетить его в знаменитом красотою местоположения и художественными сокровищами подмосковном селе Архангельском, где князь тогда проживал. Не имея тогда возможности воспользоваться сделанным ему предложением, поэт ответил Юсупову знаменитым посланием «К Вельможе» (написано 23 апреля 1829 г.), обещая «приветливому потомку Аристиппа» приехать к нему несколько позже, «лишь только первая позеленеет липа». Но, огорченный неудачею сватовства, он через неделю уехал на Кавказ, так и не приведя в исполнение своего намерения. Впоследствии Пушкин говорил М. А. Максимовичу, что князю Юсупову хотелось от него стихов – и затем только он угощал его в Архангельском. – «Но ведь вы его изобразили пустым человеком» – сказал Максимович. «Ничего, не догадается» – возразил Пушкин («Русск. Арх.» 1887 г., кн. III, стр. 455). По словам П. И. Бартенева, «покойный С. А. Соболевский любил вспоминать о своей поездке в прекрасное Архангельское вместе с Пушкиным. Они ездили раннею весною, верхами, – и просвещенный вельможа Екатерининских времен встретил их со всею любезностью гостеприимства» («Русск. Арх.» 1899 г., кн. II, стр. 90); принимая во внимание, что Соболевский в январе 1829 г. уехал за границу, покинув Москву и Россию на несколько лет, следует предположить, что поездка эта, если она была весною, состоялась в 1827 г. (весною 1828 г. Пушкин был в Петербурге) и что, следовательно, приглашение 1829 г. было уже не первое. Послание «К Вельможе» появилось в «Литературной Газете» (№ 30, от 26 мая, стр. 240–241). Зимою Юсупов жил в своем доме в Москве, на Никитской. «Человек умный, любитель искусств, женщин и шутов», он, по словам гр. Ф. В. Ростопчина, «только и делал, что бегал, чтобы ускользнуть от скуки; обладал большим богатством, имел множество слуг, ненужных любовниц, попугаев и обезьян» («Русск. Стар.» 1889 г., № 12, стр. 664; характеристика относится к 1812 г.). Вспоминая о Юсупове и послании к нему Пушкина, неизвестный современник высказывал удивление, что Пушкин обратился с политическими в нем рассуждениями «к человеку, оставившему по себе память одного из неисправимых представителей времен регентства (du bon vieux temps), которому в голову, вероятно, никогда не входили этакие отвлеченности. Мне осталось памятно представление меня кн. Н. Б. Юсупову... в 1824 году... Помню эти огромные залы, убранные во вкусе Людовика XV, множество картин и статуй, множество грубой челяди; наконец, кабинет сибарита, его пресыщенную, сонную фигуру, белый шлафор и церемонию его пудрения головы. Странно, что Пушкин не нашел в России, к кому обратиться с прекрасными своими стихами» («Русск. Стар.» 1892 г., № 7, стр. 9) Скажем, кстати, что появление этого стихотворения послужило поводом

163

к большим неприятностям для Пушкина: некоторые журналы и представители высшего света обвинили его в низкопоклонстве, а H. А. Полевой в приложении к «Московскому Телеграфу» напечатал на Пушкина и Юсупова «плоский и злой» (по выражению кн. Вяземского) пасквиль, за пропуск которого цензор С. H. Глинка был уволен от службы (см. статью Б. Л. Модзалевского: «Послание К Вельможе А. С. Пушкина» – в «Художественных Сокровищах России» 1907 г., № 6 [перепечатана в книге Б. Л. Модзалевского «Пушкин», Л. 1929, стр. 399–410. Ред.], а также «Русск. Арх.» 1899 г., кн. II, стр. 83–90). По словам Максимовича, Пушкин, однако, смеялся над Полевым, усмотревшим низкопоклонство в «Послании к Вельможе» («Русск. Арх.» 1887 г., кн. III, стр. 455). Сохранилось указание, что Юсупов был на балу у Пушкина 21 февраля 1831 г., через три дня после свадьбы поэта, и, когда все танцовали, говорил: «Et moi j'aurais dansé, si j'en avais la force» («Русск. Арх.» 1902 г. кн. I, стр. 56).

– О Фонвизине Вяземский просил Пушкина расспросить Юсупова запискою от 19 декабря (см. выше, стр. 157), так как в это время усердно занимался монографиею о нем (см. выше, т. II, стр. 478–479), с которою познакомил Пушкина, когда тот в 1830 г., по возвращении из Болдина, посетил Вяземского 17 декабря: «Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем с авторитетом писателя опытного и критика меткого, строгого и светлого. Вообще более хвалил он, нежели критиковал. Между прочим находил он, что я слишком живо нападаю на фон-Визина за мнения его о французах и слишком горячо отстаиваю французских писателей. При всей просвещенной независимости ума Пушкина в нем иногда пробивалась патриотическая щекотливость и ревность в отношении суда его над чужестранными писателями. Этого чувства я не знаю. Как бы то ни было, день, проведенный у меня Пушкиным, был для меня праздничным днем: скромный работник получил я от мастера-хозяина одобрение, т. е. лучшую награду за свой труд» (Сочинения, т. I, стр. LI).1 Кроме изучения литературы и материалов, собранных лет десять тому назад, Вяземский собирал сведения и от остававшихся тогда в живых современников Фонвизина – вроде П. В. Мятлева, кн. H. Б. Юсупова или И. И. Дмитриева («Русск. Арх.» 1868 г., ст. 615, 643, 644, 645); обращался он и к сыну сверстника и приятеля Фонвизина, Я. И. Булгакова: «Пожалуйста, выкопай что-нибудь из Юсупова о... фон-Визине, – писал он ему 27 ноября: – Мне сказывали, что он был с ним в связи: нет ли у него писем от Ф. Визина? О ком рассказывает он, то есть Юсупов, анекдот: Chez nous mieux?» («Русск. Арх.» 1879 г., кн. II, стр. 105; ср. ibid., стр. 104). Отрывок (введение) из труда Вяземского был напечатан в № № 2, 3 и 40 «Литературной Газеты» Дельвига за 1830 г., а вся книга вышла в свет отдельным изданием лишь в 1848 г. Отзыв Пушкина об этом сочинении Вяземского см. ниже, в письме № 414.

164

– Beaumarchais – знаменитый французский писатель Бомарше (Pierre-Augustin Caron de Beaumarchais, род. 1732, ум. 1799), автор «Севильского Цырульника» и «Свадьбы Фигаро», славившийся своим остроумием; Фонвизин, по словам кн. Юсупова, «был второй Бомарше в разговорах». Сочинения Бомарше в шеститомном парижском издании 1828 г. сохранились в библиотеке Пушкина (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 155). Ср. выше, т. I, стр. 8 и 195.

– Майков – Василий Иванович (род. 1728– ум. 17 июня 1778), писатель, автор хорошо знакомой Пушкину, с лицейской еще поры, шуточной поэмы «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771 г.) и трагедий «Агриопа» (изд. 1775 г.; в первый раз представлена на придворном театре в 1769 г.) и «Меропа» (изд. 1775 г.) и многих других произведений (см. выше, т. I, стр. 50–52, 272–273). По словам его биографа, Л. Н. Майкова, «o знакомстве Майкова с Фонвизиным есть известие из конца шестидесятых и начала семидесятых годов; они встречались в Петербурге в доме П. В. Мятлевой» (Л. Н. Майков, «Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий», С.-Пб. 1889, стр. 265, прим. О В. И. Майкове см. рассказ кн. П. А. Вяземского в его «Сочинениях» т. V, стр. 157–158, [а также в новейшей работе Б. В. Томашевского «Ирои-комическая поэма», Л. 1933, стр. 91–98. Ред.]). Анекдота, сообщенного Пушкиным в письме, со слов Юсупова, Вяземский привести в труде своем не решился.

– О «Телескопе», журнале Н. И. Надеждина, см. выше, стр. 128. В его № 1, вышедшем в Москве 7 января, было помещено стихотворение Пушкина «Герой». Несмотря на нелестный отзыв о «Телескопе» Пушкин в 1831 г. поместил в нем: в № 13– статью «Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов», а в № 15– «Несколько слов о мизинце Г. Булгарина и о прочем».

– Салаев – Иван Григорьевич (ум. 24 августа 1858), известный московский книгопродавец и издатель, приобревший у П. П. Бекетова принадлежавшее тому право на издание сочинений Фонвизина («Русск. Арх.» 1904 г., кн. III, стр. 47). Кроме Вяземского, который предполагал было свою монографию о Фонвизине дать при четырехтомном издании его Сочинений, выпущенном Салаевым в 1830 г., но не успел закончить работу, и издатель обещал выдать ее подписчикам в виде отдельно отпечатанной брошюры (см. «Литер. Газета» 1830 г., № 22, стр. 178), с ним были в деловых сношениях еще Боратынский (см. «Татевский Сборник», С.-Пб. 1899, стр. 9 и 15) и Денис Давыдов, которому Салаев казался «человеком честным и благонамеренным» («Старина и Новизна», кн. XXII, стр. 45, 48; Соч. Д. В. Давыдова, т. III, С.-Пб. 1893 г., стр. 182, 189). Рецензия на Салаевское издание Фонвизина была помещена в № 22 и 40 «Литературной Газеты»; издание это сохранилось в библиотеке Пушкина (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 110)

– Статья Вяземского о Пушкине – некролог Василия Львовича Пушкина, умершего 20 августа 1830 г. («Русск. Арх.» 1874 г., кн. II, ст. 448, примеч.); статья эта, предназначавшаяся для «Литературной Газеты»  Дельвига и написанная по вызову последнего (29 октября 1830 г. Дельвиг писал князю: «Вы были при похоронах Василия Львовича. Что бы

165

о нем сказать что-нибудь!» – «Старина и Новизна», кн. V, стр. 39), – в ней  появилась, быть может, потому, что через несколько дней Пушкин узнал о смерти Дельвига и вернул рукопись автору. Почему поэт отнес Дельвига к «чужим» и кого разумел под «своими» – не догадываемся.

– Максимович – упоминавшийся уже выше Михаил Александрович (род. 3 сентября 1804– ум. 10 ноября 1873), адъюнкт ботаники в Московском Университете, в котором получил он естественно-историческое образование под руководством проф. М. Г. Павлова, – талантливый и разносторонне образованный ученый, большой любитель словесности, деятельный сотрудник «Литературной Газеты» Дельвига, издатель альманаха «Денница» на 1830 и 1831 гг.; в 1834 г. назначенный, при содействии Вяземского и Жуковского, профессором русской словесности в Университете св. Владимира в Киеве, он написал много трудов по вопросам украинской археологии и истории. Вслед за изданием «Главных оснований зоологии» (кн. I, М. 1824) и «Списка растений московской флоры» (М. 1826), Максимович, живя в Москве и сотрудничая в «Московском Телеграфе», издал, на средства С. А. Соболевского, сборник «Малороссийских песен» (М. 1827) и, одновременно, статью «О системах растительного царства» и «Основания ботаники» (ч. I, М. 1828), а в 1830–1831 гг. – одновременно с речью «Об участии Московского Университета в просвещении России» (1830) и «Систематикою растений» (кн. 2 «Основания ботаники», (М. 1831) – упомянутые альманахи «Денница» 1830 и 1831 гг. причем во второй книжке поместил «Обозрение русской словесности 1830 года», которое он посылал на редакцию к кн. Вяземскому (см. «Старина и Новизна» кн. IV, стр. 189, 214, и «Записки Имп. Акад. Наук», т. XXXVI, стр. 201 и 201–203, 204). Отзывы о Максимовиче: Кс. Полевого см. в его Записках, С.-Пб. 1888, стр. 130–131 [и в книге «Николай Полевой. Материалы...», под ред. Вл. Орлова, Л. 1934, стр. 177. Ред.] и И. В. Киреевского в «Старине и Новизне», кн. IV, стр. 16; там же на стр. 13–29– очерк о Максимовиче Н. П. Барсукова, а на стр. 187–212 письма Максимовича (15) к кн. П. А. Вяземскому за 1830–1872 гг.; ответные письма Вяземского (17) за 1831–1871 гг. в «Записках Имп. Академии Наук», т. XXXVI). Об участии Пушкина в «Денницах» Максимовича см. выше, стр. 125. Когда П. И. Бартенев начал издавать свой «Русский Архив», он просил Максимовича составить свои воспоминания о знакомстве с Пушкиным, но он так и не собрался и 29 марта 1863 г. писал ему: «Раза три принимался писать для вас о Пушкине, да не клеится») («Русск. Арх.» 1912 г., кн. III, стр. 89); однако в «Сочинениях» Максимовича можно найти несколько слов о Пушкине, знакомство с которым состоялось в конце 1826 г., по поводу «Полтавы» (ср. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 102): «Приятно мне вспомнить, что о «Полтаве» Пушкина я первый (1829) в Атенее писал, как о Поэме народной и исторической. Незабвенно мне, как Мерзляков журил меня за мою статью и как благодарил потом Пушкин, возвратясь из своего Закавказского странствия, где набирался он впечатлений войны под руководством своего друга Н. Раевского. – Тогда же, узнав от Пушкина, что он написал «Полтаву», не читавши еще Кониского, я познакомил его с нашим Малороссийским Историком и подарил ему случившийся у меня список

166

Истории Руссов, о которой он написал потом прекрасные страницы. Кстати, в собрании сочинений Пушкина помещена его полемическая статья о «Полтаве», кажется, по черновому списку. Переписывая набело, Пушкин сделал в ней некоторые поправки, с какими и напечатана она в моей Деннице; автограф сохранился у меня» (Собрание сочинений М. А. Максимовича, т. III, Киев, 1880, стр. 491). В библиотеке Пушкина сохранился экземпляр изданных Максимовичем «Украинских народных песен», 1834 г., с надписью издателя (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 61).

– Об «Обозах», стихотворении кн. Вяземского, см. выше, стр. 124–125.

– Княгиня – Вера Федоровна Вяземская, жена кн. П. А. Вяземского, давнишняя знакомая и приятельница Пушкина (см. выше, т. I и II, по указателю); отзыв о ней А. Я. Булгакова, относящийся к этому времени, см. выше, стр. 160.

– О ходе Польской революции и о развитии восстания, а также о настроениях русского правительства и общества Пушкин узнавал, кроме частных слухов, из петербургских газет – русских и французской («Journal de St.-Pétersbourg»), равно как и из иностранных газет, присылавшихся ему Е. М. Хитрово.

– Веллингтон – английский генерал и государственный деятель Arthur Wellington (род. 1769, ум. 1852), победитель Наполеона при Ватерлоо, крайний консерватор; в 1828 г. стал во главе кабинета, проводившего резко реакционную политику. Время правления Веллингтона было ознаменовано обширными волнениями, охватившими рабочие и крестьянские массы в ряде провинций и городов Англии. Веллингтон был для восстававших масс символом всего того порядка, против которого они боролись. Враждебные демонстрации против него были обычным явлением, но слух о сожжении его дома был неверен. В 1830 году он вынужден был выйти в отставку, в которой оставался до вступления, в 1834 году, министром иностранных дел в кабинет Пиля. До самой смерти Веллингтон оставался главнокомандующим Великобританской армии (с декабря 1826 г.).

– «В Париже тихо. В Москве также» – конечно, шутка, острота которой в самом сопоставлении Парижа, полгода назад пережившего Июльскую революцию, и Москвы, еще не оправившейся от страшной эпидемии холеры и безгласно прозябавшей под ферулой николаевского деспотизма.

– Вяземский отвечал на письмо Пушкина следующим письмом от 14 января: «Хорошо, дай Пушкина Дельвигу, а скажи Максимовичу, что пришлю к нему несколько выдержек из записной книжки. Я уже писал ему, что у тебя есть малая толика прозы моей для него. Отолчись, как умеешь. Постарайся приехать завтра. Что ты выдаешь себя за такого нежного любовника и верноподданного жениха? – Хорош Юсупов, только у него и осталось в голове, что жопа. – Что это за новое дополнение 1

167

к цензуре, что все статьи в журналах должны быть за подписью автора или переводчика. Не смешно-ли видеть Русское самодержавие, которое возится с нашею литерат(или д)урочкою. Ужь и та ее пугает. Как не чувствовать им, что есть Цензура есть и все. Ужь и это не шутка-ли Булгарина против Литтературной газеты, чтобы заставить нас демаскироваться? Иначе растолковать не умею. Булгарину с братьею огласки бояться нечего, а между тем надеются они что нам иногда стыдно будет без маски пройти между ими. – Что-нибудь, а придумать надобно, чтобы вырвать Литтературу нашу из рук Булгарина и Полевого. – Что за разбор Дельвига твоему Борису? Начинает последним монологом его. Нужно будет нам с тобою и Баратынским написать инструкцию Дельвигу, если он хочет, чтобы мы участвовали в его газете. Смешное дело, что он не подписывается ни на один иностранный журнал и кормится сказками Бульи и Петерб. Польскою Газетою. При том нужно обязать его, чтобы по крайней мере через № была его статья дельная и проч. и проч., а без того нет возможности помогать ему. Прости, приезжай-ка завтра! Телескоп я имею. 14-го. Не забудь привезти или прислать шампанское».

398. П. А. Плетневу. 13 января [1831 г.] (стр. 6–7). Впервые напечатано в Сочинениях Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 360–361, а затем во всех изданиях, начиная с издания Литературного Фонда, до Академического и Брокгаузовского, не вполне исправно; у нас печатается по подлиннику (на бумаге большого почтового формата, с водяными знаками: А. Г. 1822), находящемуся в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР.

– Бориса – т. е. «Бориса Годунова», первый экземпляр которого Пушкин получил, вероятно, 2 января (см. выше, стр. 123, в примечаниях к письму № 393).

– Ширяев – Александр Сергеевич (ум. 15 февраля 1841 г.), московский книгопродавец и издатель, купец первой гильдии, затем коммерции советник (с апреля 1834 г.), был много лет комиссионером Московского Университета и содержателем его книжной лавки, состоял членом-сотрудником Московского Общества Истории и Древностей Российских («Месяцослов» на 1834 г., ч. I, стр. 508 и 516), коего был «благотворителем» («Русск. Арх.» 1891, кн. II, стр. 83); по словам Кс. Полевого, «был всемирный злослов, который сам поносил всех и любил ссорить людей» (Записки, С.-Пб. 1888, стр. 258), а Н. Ф. Павлов называл его (1839) даже «грубой и злой скотиной» («Русск. Арх.» 1897 г., кн. I, стр. 457). Он был известен под прозвищем «Штучка» за его привычку всё называть «штучкой»: книгу, дело какое-нибудь, человека, событие (Записки К. А. Полевого, стр. 501). В 1824 г. он купил рукопись «Бахчисарайского Фонтана» за 3000 рублей асс. и издал его («Остаф. Архив», т. III; ср. выше, Письма, т. I, стр. 309, 315, 329, 349, 350, т. II, стр. 21, 26, 43, 191, 224). Его некролог см. в «Москвитянине» 1841 г., № 3, стр. 244–245.

– Сыграть свадьбу в январе Пушкину не удалось из-за разных домашних неурядиц и взбалмошности матери невесты, будущей тещи поэта, Натальи Ивановны Гончаровой. «Пушкин настаивал, чтобы поскорей их обвенчали, – рассказывала впоследствии кн. Е. А. Долгорукова, – но Наталья Ивановна напрямик ему объявила, что у нее нет денег. Тогда

168

Пушкин заложил имение, привез денег и просил шить приданое. Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Ивановны» («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского. М. 1925, стр. 64). Ср. ниже, письмо № 405. Между тем слухи и пересуды по поводу женитьбы Пушкина продолжались. Так А. Н. Вульф, находившийся в это время в Польше, писал своей сестре Анне Николаевне, в ответ на ее сообщение о свадьбе Пушкина и о полученном от него из Болдина письме (см. выше, т. II, № 378), 20 января 1831 г.: «Верно жизнь Пушкина в Нижегородской деревне была очень похожа на Михайловское, когда она ему так живо напомнила последнюю, что он вздумал писать вам. Как может Ушакова [Тверская соседка Вульфов?] знать твое мнение о его женидьбе? Не хотел-ли он сказать только, может быть, что Ушакова одного мнения с тобою об этом предмете, а не то, чтобы она повторяла твои слова: до такой степени я не думаю, что бы вас друг с другом заочно Пушкин познакомил: точно это бы не было лестно ни тебе, ни ей. Теперь когда холера прекратилась в Москве, вероятно и он оставил свое убежище и возвратился к своей прелестнице; к тому же, теперь и самое свободное время года до великого поста» (Б. Л. Модзалевский, «Поездка в Тригорское» – «Пушкин и его соврем.», вып. I, стр. 91–92), – и далее: «По твоим словам, Пушкин должен быть теперь уже женат; но я не столько нетерпелив видеть Госпожу Пушкину, потому что я себя изведал – и смиряюсь. Не знаю, время-ли, или образ жизни причиною, но я приметно хладею» (там же, стр. 94).

– По поводу слов Пушкина: «Здесь живи, не как хочешь – как тетки хотят», И. К. Линдеман пишет нам: «У Пушкина часто встречаются пародии на целые фразы, тексты св. писания, поговорки, пословицы, стихотворения и т. п. Например, в письме к кн. Вяземскому 1822–1823 г. (см. выше, т. I, № 48, стр. 43): «Ты барахтайся в грязи отечественной и думай: «Отечества и грязь сладка нам и приятна»; в письме к Погодину 1832 г. (см. выше, № 509): «Стихотворений помещать не намерен, ибо и Христос запретил метать бисер перед публикой; на то проза-мякина»; в письме к Гнедичу 1823 г. (см. выше, т. I, стр. 50) «delenda est censura»; в письме к Е. М. Хитрово 1831 г. (см. выше, № 404): «delenda est Varsovia». То же самое встречается в «Борисе Годунове», в сцене: «Корчма на Литовской границе»:

Мисаил. Вольному воля, –
Варлаам. А пьяному рай, отец Мисаил.

– Словами «заживу себе мещанином» Пушкин намекает на свое стихотворение «Моя родословная или Русский мещанин», написанное в Болдине 16 октября 1830 г.

– Что̀ скажет Марья Алексевна – слова Фамусова, заключающие «Горе от ума»:

Ах, боже мой! Что̀ станет говорить
Княгиня Марья Алексевна!

– Газета наша – «Литературная Газета» Дельвига; ср. выше, в письме Пушкина к Плетневу же от 7 января (№ 396, стр. 5) и Вяземского к Пушкину от 14 января (см. выше, примечания к письму № 397, стр. 166). Мнение

169

о ее «вялости» было общераспространенным и было известно и самому Дельвигу, который в конце 1830 г. писал: «Несколько журналистов, которым «Литературная Газета» кажется печальною и очень скучною, собираются нанести ей решительный, по их мнению, удар, – они хотят в конце года обрушить на нее страшную громаду брани, доведенной ими до nec plus ultra неприличия и грубости, и тем отбить у нее подписчиков. Издатель «Литературной Газеты», привыкший хладнокровным презрением отвечать на их отчаянные выходки, надеется спокойно выдержать и сей, втайне приготовляющийся бурный натиск. Он не будет отбраниваться даже и тогда, когда, сверх всякого чаяния, демон корыстолюбия им овладеет» (1830 г., № 58, стр. 180). В. П. Гаевский в своей биографии Дельвига также пишет, что, начиная с середины ноября, «Газета видимо клонилась к упадку: полемические статьи почти прекратились, критика потеряла остроту и самостоятельность суждений, произведения известных и лучших писателей являлись реже и реже, газета стала опаздывать выходом (последний номер ее –72-й – вышел в феврале 1831 г.), а потому при подписке на следующий год значительно уменьшилось число ее читателей» («Современник» 1854 г., т. XLVII, № 9, стр. 56).

– С фразою «В России пишет один Булгарин» следует сравнить слова Пушкина из письма его от 9 декабря 1830 г.: «Итак Русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу» (см. выше, т. II, стр. 121). – Булгарин в это время, действительно, преуспевал. В № 2 (от 8 января 1831 г.) «Северной Пчелы» он поместил, за своею подписью, следующее сообщение, начинавшее номер: «Полагая целию всех литературных трудов моих пользу общую, пользу отечества, а лестнейшею за них наградою всемилостивейшее благоволение Государя Императора, обратился я ныне, пред выходом в свет третьего моего романа («Петр Иванович Выжигин»), с просьбою об исходатайствовании высочайшего соизволения на всеподданнейшее поднесение экземпляра оного его императорскому величеству, к г. генерал-адьютанту Александру Христофоровичу Бенкендорфу, в котором всякий благонамеренный человек всегда находит покровителя своим трудам и предстателя у высочайшего престола.1 На письмо мое о сем к его высокопревосходительству удостоился я получить ответ следующего содержания: «Я имел счастие докладывать Государю императору письмо ваше о выходящем вновь в свет Романе вашем под заглавием «Петр Иванович Выжигин», и его величество всемилостивейше соизволяет на принятие оного, почему и прошу вас, милостивый государь, прислать мне сие сочинение для всеподданнейшего представления, как скоро оное выйдет из печати. При сем случае Государь император изволил отозваться, что его величеству весьма приятны труды и усердие ваше к пользе общей, и что его величество, будучи уверен в преданности вашей к его особе, всегда расположен оказывать вам милостивое свое покровительство. Уведомляя вас с особенным удовольствием о сем благосклонном отзыве

170

его императорского величества, с предоставлением права дать оному гласность, имею честь быть и пр. А. Бенкендорф. № 5256. 30 Декабря, 1830» – Осчастливленный сим живительным отзывом, я не только не считаю нарушением скромности обнародование сего письма, по содержащемуся в нем на то соизволению, но полагаю священным долгом сообщить о том читателям своим, коих благосклонности и поощрению обязан я, отчасти, возможностию приобресть сие лестное выражение высокомонаршей милости. За богом молитва, за царем служба не пропадает. Фаддей Булгарин». – Можно легко себе представить, какое впечатление на Пушкина и на его друзей произвело это наглое хвастовство ошельмованного в глазах всех порядочных людей издателя «Северной Пчелы» благоволением, полученным из рук главы жандармов и тайной полиции, и льстивые слова его по адресу Бенкендорфа и читателей, благосклонностью которых Булгарин создавал себе благополучие в то время, когда Пушкин не мог сделать ни шага без разрешения полиции и получал от нее выговоры, а Дельвигу только что было запрещено издавать «Литературную Газету» (см. выше, т. II, стр. 491–492). Сообщая Вяземскому о приведенном нами письме Бенкендорфа, М. А. Максимович 9 января прибавлял: «Пчела» бранит и даже разбирать не хочет «Северных Цветов» потому, что там есть «Наложница» («Старина и Новизна», кн. IV, стр. 189); в ответ Вяземский называл Булгарина «полицейским литератором» и, сообщая Максимовичу замечания на написанное последним для «Денницы на 1831 г.» «Обозрение русской словесности за 1830 год», писал ему между прочим, по поводу слов Максимовича об аристократизме Пушкина и «Литературной Газеты»: «Охота вам держаться терминологии вралей и вслед за ними твердить о литературной аристократии, об аристократии Газеты?.. Брать-ли слово «аристократия» в смысле дворянства, то кто же из нас не дворянин, и почему Пушкин чиновнее Греча или Свиньина? Брать-ли его в смысле не дворянства, а благородства духа, вежливости, образованности, выражения, – то как же решиться от него отсторониться и употреблять его в виде бранного слова, вслед за санкюлотами Французской революции, ибо они составили сей словарь или дали сие значение? Брать-ли его в смысле аристократии талантов, то-есть аристократии природной, то смешно же вымещать богу за то что он дал Пушкину голову, а Полевому лоб и Булгарину язык, чтоб полиция могла достать языка. Обвиняйте «Газету» в бледности, в безжизненности, – о том ни слова: я стою не за нее и нахожу, что во многом вы справедливы. Но мне жаль видеть, что и вы тянете туда же и говорите о знаменитостях, об аристократии. Оставьте это «Северной Пчеле» и «Телеграфу», – у них свой argot, что называется, свой воровской язык; но не принадлежащему шайке их неприлично марать свой рот их грязными поговорками. Если мне не верите, – спросите Киреевского: я уверен, что он будет моего мнения. Вообще, слишком много говорите вы о Булгарине: «Обозрение литературы» у вас – обозрение Булгарина. Дайте ему несколько киселей в жопу и отпустите с богом. У вас он проходит сквозь строй: это утомительно для зрителей» («Записки Имп. Акад. Наук», т. XXXVI, стр. 202–203). Как видим, Вяземский так же, как и Пушкин, замечал, что «в русской литературе говорили под конец об одном Булгарине». За поднесение экземпляра вышедшего

171

в свет романа Николаю I и имп. Александре Федоровне Булгарин получил от них по бриллиантовому перстню (М. Сухомлинов, «Исследования и статьи», т. II, С.-Пб. 1889, стр. 280; «Северная Пчела», 30 марта и 13 апреля 1831 г., № 70 и 82).

– Деньги, деньги: вот главное – ср. по поводу места, отводимого деньгам в Переписке и в Сочинениях Пушкина, гл. 39 в книге В. Ф. Ходасевича, «Поэтическое хозяйство Пушкина», кн. I, Лгр. 1924, стр. 91–98, где приведен ряд выписок из писем и сочинений поэта, в которых он говорит о деньгах, часто с преувеличенным и подчеркнутым цинизмом.

399. А. X. Бенкендорфу. 18 января 1831 г. (стр. 7). Впервые напечатано в «Русской Старине» 1874 г., т. X, стр. 706 (неполно); полностью – в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 218; подлинник – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР, на бумаге большого почтового формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, проколот в карантине, при окуривании; подлинник чернового наброска – там же, в Майковском собрании (№ 23, л. 2) на бумаге с водяным знаком 1830 г.

Письмо служит откликом на следующее письмо Бенкендорфа к Пушкину от 9 января 1831 г. из Петербурга, за № 140: «Милостивый государь Александр Сергеевич! Его величество государь император поручить мне изволил уведомить Вас, что сочинение Ваше «Борис Годунов» изволил читать с особым удовольствием. – Вменяя себе в приятную обязанность уведомить Вас о сем лестном отзыве августейшего монарха, имею честь быть с истинным почтением и преданностию Ваш, милостивый государь, покорнейший слуга. А. Бенкендорф». Письмо это было послано, быть может, для того, чтобы показать, что Николай I благосклонен не к одному Булгарину, опубликовавшему в № 2 «Северной Пчелы» письмо Бенкендорфа с выражением одобрения императора, но и к Пушкину, – а может быть, и с целью принижения Пушкина таким сопоставлением его с Булгариным.

– Говоря об обстоятельствах, в которых всякое другое правительство старалось бы стеснить и сковать книгопечатание, Пушкин имел в виду Июльскую революцию во Франции, Польское восстание и революционные движения в Англии и Бельгии, а также ордонанс французского короля Карла Х об отмене свободы периодической печати.

400. Князю П. А. Вяземскому. [19 января 1831 г.] (стр. 8). Впервые напечатано в «Русском Архиве» 1874 г., ст. 449 (с неправильным присоединением к нему нескольких филологических заметок Пушкина о происхождении слов: Араб, арап, арапник); подлинник (на листе бумаги обыкновенного почтового формата, без водяных знаков) был в Остафьевском Архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне в Центрархиве в Москве. Дата письма устанавливается словами Пушкина в письме к Плетневу от 21 января о том, что весть о смерти Дельвига дошла до него в воскресенье, которое приходилось на 18 января.

– Горестное известие о смерти Антона Антоновича Дельвига получено было Пушкиным, как сказано, 18 января и через день, 20-го числа, дошло до него следующее письмо П. А. Плетнева. «Ночью. Половина 1-го часа. Середа. 14 января, 1831. С.п.бург. – Я не могу откладывать, хотя бы не хотел об этом писать к тебе. По себе чувствую, что должен

172

перенести ты. Пока еще были со мною добрые друзья мои и его друзья, нам всем как то было легче чувствовать всю тяжесть положения своего. Теперь я остался один. Расскажу тебе все, как это случилось. Знаешь ли ты, что я говорю о нашем добром Дельвиге, который уже не наш? Еще в нынешнее Воскресенье он говорил мне, что теперь он по крайней мере совсем спокоен. Начало его болезни случилось во Вторник, за неделю, т. е. 6-го числа. Но эта болезнь, простуда, очень казалась обыкновенною. 9-го числа он говорил со мною обо всем, нисколько не подозревая себя опасным. В Воскресенье показались на нем пятна. Его успокоили, уверив, что это лихорадочная сыпь и потому то он принял меня так весело, сказав, что теперь он спокоен. Понедельник и Вторник, т. е. 12 и 13 он был в беспамятстве горячки. В Середу в 7-ом часу вечера Петр Степановичь приехав ко мне, сказал, что он, по признанию докторов, в опасности. За ним вскоре приехал Гнедичь с Лобановым, которые заезжали туда и слышали, что он близок к разрушению. В 9-м часу я отправил туда человека, который возвратился с ужасною вестию, что ровно в 8-м часов его не стало. И так в три дня явная болезнь его уничтожила. Милой мой, что же такое жизнь?» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 214–215.)

– Смерть Дельвига была полною неожиданностью для всех и вызвала общее сожаление. Биограф Дельвига В. П. Гаевский, рассказав о нравственном потрясении, которое вызвано было в Дельвиге внезапным запрещением ему издавать «Литературную Газету», пишет: «Душевное расстройство Дельвига произвело в нем апатию и равнодушие ко всему... В первых числах 1831 года он занемог простудою. Нравственные беспокойства усиливали развитие болезни, которая скоро сделалась опасною, но Дельвиг перемогался и, не заботясь о себе, находил возможность заботиться о других. За несколько дней до смерти он узнал, что одна бедная дворянка, А. Б. Г., лишилась в короткое время мужа и троих детей и вместе с тем потеряла здоровье и средства к существованию. Дельвиг с М. Д. Деларю издали в пользу ее двести экземпляров стихотворения Деларю «Сон и смерть», напечатанного в «Северных Цветах на 1831 год» (стр. 12–16). В предисловии брошюры, [перепечатанном М. Л. Гофманом в сборнике «Пушкин и его современники», вып. XXI – XXII, стр. 287], сказано, что «издатели почтут себя вполне награжденными за труд свой, если соотечественники примут участие в доставлении дневного пропитания несчастной сироте; лучшую же награду за доброе дело всякий из них вероятно найдет в своей совести». Эти строки были, как сказал Сомов в рецензии на эту книжку («Литературная Газета» 1831 г., т. III, № 4, стр. 33), прощальным отголоском сердца поэта, последним произведением Дельвига, написанным уже в припадках жестокой болезни, за несколько дней до кончины. – Последним произведением Дельвига в «Литературной Газете» был разбор «Бориса Годунова» (1831 г., т. III, № 1 и 2), прерванный мучительной болезнью поэта и писанный за несколько дней до его смерти. Сомов, уже по смерти Дельвига, объявил имя автора этих недописанных статей, оставленных без окончания, «как прекрасное здание, недостроенное по смерти искусного зодчего» («Литературная Газета» 1831 г., т. III, № 4). Дельвиг скончался 14 января 1831 г., в среду, в 8 часов вечера, имея

173

от роду 32 года 6 месяцев и 8 дней... Неожиданная смерть Дельвига произвела тяжелое, грустное впечатление на всех окружающих поэта...» («Современник» 1854, № 9, стр. 56–57). – Барон А. И. Дельвиг, почти член семьи поэта, так передает о последних днях его жизни: «Здоровье Дельвига в ноябре и декабре 1830 г. плохо поправлялось. Он не выходил из дома. Только 5 января 1831 г. я с ним был у Слёнина и в бывшем магазине бумажной фабрики, где Дельвиг имел счета. На этих прогулах он простудился и 11 января почувствовал себя нехорошо. Однако утром еще пел с аккомпаниментом на фортепиано, и последняя пропетая им песня была его сочинения, начинающаяся следующею строфою:

Дедушка, девицы
Раз мне говорили:
Нет-ли небылицы,
Иль старинной были?

Когда в этот день Дельвигу сделалось хуже, послали за его доктором Соломоном, а я поехал за лейб-медиком Арендтом. Доктора эти приехали вечером, нашли Дельвига в гнилой горячке и подающим мало надежды к выздоровлению... 14 января, придя, по обыкновению, в 8 часов вечера к Дельвигу, я узнал, что он за минуту перед тем скончался. Не буду описывать того, до какой степени был я поражен этою смертию... равно страшной скорбью его жены и всех знавших его близко. 17 января, в день именин Дельвига, были его похороны. Встречавшиеся, узнав, кого хоронят, очень сожалели о потере сочинителя песен, которые были тогда очень распространены в публике» («Мои воспоминания», ч. I, стр. 117).

Бывший директор Лицея, Е. А. Энгельгардт, в письме к Ф. Ф. Матюшкину писал: «Вчера мы схоронили бедного певца Лицейского – Дельвига. Он был болен только семь дней желчною гнилою горячкою наведенною ему разными неприятными происшествиями, следствиями журнальной войны между ним и Булгариным, коего Выжигина и Самозванца 1  Дельвиг весьма справедливо критиковал в издаваемой им «Литературной Газете», которая осмелилась доказывать, что эти два сочинения не так-то совершенны и превосходны, как уверяет «Северная Пчела». По разным своим связям Булгарин умел довести до того, что за небольшой довольно плохой, впрочем, французский quatrin, в «Литературной Газете» (весьма не кстати, правда) отпечатанный, Дельвигу запретили издавать далее сию Газету. Это и множество других неприятностей верно много содействовали к его болезни. Как бы то ни было, а нашего Дельвига не стало; не стало певца «Шести лет» и русских песен! Бедная жена осталась с восьмимесячною миленькою дочкою, которую отец обожал. – Жаль Дельвига; при всей своей лености, при всех своих странностях, он был любезной, благородной человек. Жаль Дельвига!» (Н. А. Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина по Лицею», т. II, С.-Пб. 1912, стр. 362). «Ho более всех был поражен смертью Дельвига Пушкин», – говорит В. П. Гаевский. Слух о смерти любимейшего из друзей, его «брата названого», дошел до Пушкина в

174

воскресенье 18 января (ровно за месяц до свадьбы), а на другой день он получил приведенное выше (стр. 171–172) письмо от Плетнева, написанное в самый день кончины Дельвига; письмо это дает точный рассказ о печальном событии, которое сильно поразило и Плетнева, так как он сам нежнейшим образом любил Дельвига, ближайшего, после Пушкина, своего друга. – В дальнейших письмах Пушкина к друзьям (см. № 401, 402, 403, 404, 405, 406, 408) отразилась его скорбь о потере любимого товарища, – он жалуется на тоску, spleen, говорит, что смерть Дельвига есть «единственная тень» его «светлого» (после женитьбы) «существования»... хотя и бодрился и даже старался шутить. Из дальнейшей переписки поэта видно, что ни его, ни Плетнева, ни Вяземского не покидала мысль о составлении биографии Дельвига; Пушкин думал и об издании своей частной переписки с умершим другом (см. выше, письмо № 441); но ничего положительного из этих планов не вышло, – Пушкин не мог долго предаваться губящей душу тоске и рвался к жизни (см. выше, письмо № 443). Но в минуты поэтического сосредоточения мысль его постоянно обращалась к памяти о друге и выливалась во вдохновенные строки; можно сказать, что «своего» Дельвига Пушкин помнил всю жизнь. Так, в стихотворении на Лицейскую годовщину 1831 г. он, с грустью указывая на «шесть мест упра̀здненных» в кругу товарищей по выпуску из Лицея, писал:

И мнится, очередь за мной...
Зовет меня мой Дельвиг милой,
Товарищ юности живой,
Товарищ юности унылой,
Товарищ песен молодых,
Пиров и гордых помышлений,
Туда, в толпу теней родных
Навек от нас ушедший гений...

А через пять лет он вспомнил друга-поэта в своем стихотворении «Художнику», написанном после посещения мастерской С. И. Гальберга, исполнившего после смерти Дельвига его бюст:

  ...в толпе молчаливых кумиров
Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет;
В темной могиле почил художников друг и советник.
Как бы он обнял тебя! Как бы гордился тобой!

Необходимо отметить, что Пушкин принимался и за статью о Дельвиге, – года через три после смерти своего друга, – о чем свидетельствует водяной знак 1833 г. на листах бумаги, на которой эта, оставшаяся незаконченной, статья была написана. Мы высказали уже однажды предположение, что статья эта предназначалась для помещения при сборнике стихотворений Дельвига, над которыми Пушкин работал как редактор, подготовлявший рукописи друга-поэта к печати (см. «Сборник Пушкинского Дома на 1923 год», Пгр. 1922, стр. 9. И рукопись статьи Пушкина, о Дельвиге, и рукописи стихотворений последнего с пометками Пушкина находятся в Пушкинском Доме). Смерть Дельвига огорчила всех, кто знал его, как даровитого писателя и как в высокой степени симпатичного человека. См. отзывы: бар. М. А. Корфа («Русск. Стар.» 1904 г., № 6,

175

стр. 551), А. В. Никитенка («Записки и дневник», т. I, С.-Пб. 1905, стр. 206–208), А. И. Кошелева («Записки», Берлин, 1884, стр. 31–32), П. М. де-Роберти («Пушкин и его современники», вып. XVII – XVIII, стр. 265–266), А. Н. Вульфа (ibid., в XXI – XXII, стр. 158–159), В. К. Кюхельбекера и И. И. Пущина (Н. А. Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина», т. II, С-пб. 1912, стр. 363–364), кн. П. А. Вяземского («Русск. Архив» 1879, кн. II, стр. 117), А. Я. Булгакова (ibid., 1902, кн. I, стр. 49), К. Я. Булгакова (ibid., 1903, кн. III, стр. 548), письмо Вяземского к Плетневу (в «Изв. Отд. русск. яз. и слов. Академии Наук» 1897, т. II, кн. 1, стр. 94) и воспоминания его же («Русский Архив» 1876, кн. II, стр. 204–205 и «Сочинения», т. VIII, стр. 442–443, 446).

– Салтыков – Михаил Александрович (род. 1767– ум. 6 апреля 1851), тесть Дельвига, отец его жены – Софьи Михайловны: некогда «природный член Арзамаса» и попечитель Казанского Учебного Округа, в это время сенатор и почетный опекун Московского Опекунского Совета, человек своеобразный и весьма незаурядный. Прямой потомок московских бояр, член многочисленной и оригинальной семьи, – сын и племянник типичных представителей русского передового дворянства XVIII века, – он возрос в среде, проникнутой «вольтерианством», и сам с молодых ногтей пропитался этим миронастроением, которое сохранял до конца своей жизни. Питомец Шляхетного Кадетского Корпуса поры графа Ангальта, он был предан театральным и литературным интересам и сам впоследствии много писал (хотя ничего и не печатал), а читал – еще больше. Отдав дань военной службе, он в 1794 г. был полковником С.-Петербургского драгунского полка и состоял при президенте Военной коллегии, графе Н. И. Салтыкове, своем родиче. Судьба ему улыбнулась: в это время он «попал в случай» у Екатерины II и был даже помещен во дворце, в комнатах фаворита Платона Зубова; но фавор его длился недолго, – со смертью Екатерины он был уволен Павлом I от службы, поселился в Смоленской губернии (вероятно, у вотчима своего, П. Б. Пассека), и лишь при Александре I звезда его вновь засияла: он был сделан камергером, зачислен в службу и вошел в интимный круг друзей молодого государя, с которым был близок еще в предыдущие годы мрачного Павловского царствования. Александр, по воцарении, предлагал ему, по словам Н. И. Греча, какое-то место; но Салтыков отказался от него, «объявив, что намерен жениться и жить в уединении». И, действительно, вскоре он женился на неродовитой, но красивой молодой девушке – Елизавете Францовне Ришар, одной из дочерей швейцарской француженки, Марии Христиановны Ришар, содержавшей известный тогда в Петербурге пансион для девиц, и хотя, по свидетельству того же Греча, брак этот был заключен «по страсти», Салтыков жил с женою «не очень счастливо». Он имел от нее сына Михаила (род. 1804) и дочь Софью (род. 1806); 4 ноября 1814 г. Е. Ф. Салтыкова умерла в Казани, где М. А. Салтыков был с 1812 по 1818 г. попечителем Учебного Округа и Университета. По выходе в отставку Салтыков переселился в Москву, а вскоре затем переехал в Петербург для воспитания дочери и жил здесь не у дел. К этому времени относится характеристика Салтыкова, принадлежащая Д. Н. Свербееву и находящаяся в его «Записках»: «Замечательный умом и основательным

176

образованием, не бывав никогда за границей, он превосходно владел французским языком, усвоив себе всех французских классиков, публицистов и философов, сам разделял мнения энциклопедистов и, приехав в первый раз в Париж, по книгам и по планам так уже знал все подробности этого города, что изумлял этим французов. Салтыков, одним словом, был типом знатного и просвещенного Русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только различием, что он превосходно знал русский язык...» Но отличительною чертою натуры Салтыкова была склонность к ипохондрии. В 1816 г. профессор Броннер откровенно писал ему: «Характер у вас любезный, миролюбивый, мягкий; сердце у вас открытое, искреннее даже в степени большей, нежели сами могли бы вы предполагать это. Вы легко привязываетесь к людям, вас окружающим», – но тут же прибавлял: «Боже избави вас от ипохондрии, – оставьте ее в удел злодеям! С вашим добрейшим характером, невольно привлекающим к вам все сердца, вы всегда найдете возможность окружить себя честными людьми, достойными вашего доверия и которые будут в состоянии ценить ваши достоинства. Если вы хорошенько вдумаетесь в окружающее, вы придете к несомненному заключению, что у двуногих животных, именуемых людьми, имеется в наличности несравненно более слабостей, нежели действительной злобы. Будьте же великодушны и – прощайте им!» – Салтыков отвечал на это Броннеру: «Я стал избегать общества, чтобы не заводить в нем новых связей. Я жажду уединения, и опыт, предпринятый мною минувшим летом, которое я провел в деревне, дал мне ясно убедиться в том, что только на лоне природы мыслимо для меня совершенное счастье, среди деревенских занятий, среди деревенской жизни, чуждой здешних страстей и треволнений», – но, прибавлял он: «откровенно говоря, в моем характере больше застенчивости и нелюдимости, нежели мизантропии; я не ненавижу людей, но только избегаю их, потому что я невысокого, в общем, о них мнения. Вот вам моя душевная исповедь». «Жажда власти, отличий, почестей, – писал он в начале 1817 г. ему же, – является, в большинстве случаев, у людей неутолимою, и они нередко упиваются ими до водянки. Я рано познал скользкость этого пути и тщательно избегал его: яд честолюбия никогда не отравлял моего сердца. Будь у меня достаточные средства и отсутствие забот о будущности моих детей, – я не задумался бы бросить и служебное положение, и призрачные обаяния ранга и происхождения, с тем, чтобы удалиться к жизни свободной и независимой, – жизни под небом более счастливым, среди богаче одаренной природы, среди менее эгоистически настроенного общества, вдали от двора, вельмож, от очага всех бурных страстей. Я счел бы себя счастливым даже в бедной хижине, если бы она в состоянии была обеспечить мне спокойное состояние духа, мир и тишину. Только полное сельское уединение способно еще возвратить мне счастье...» Вигель дает в своих «Записках» подробную и верную характеристику Салтыкова, называя его «человеком чрезвычайно умным, исполненным многих сведений, красивым и даже миловидным почти в сорок лет и тона самого приятного»; по его словам, Салтыков «во время революции [Французской] превозносил жирондистов, а террористов, их ужасных победителей, проклинал; но как в то время у нас не видели большой разницы

177

между Барнавом и Робеспьером, то едва ли не прослыл он якобинцем... Он всегда имел вид спокойный, говорил тихо, умно, красно... С величайшим хладнокровием хвалил он и порицал; разгорался же только – нежностью, когда называли Руссо, или гневом при имени Бонапарте». В этом смысле Салтыков был типичным представителем своей эпохи, – что можно видеть, между прочим, по замечательному портрету современника Салтыкова, нарисованному Л. Н. Толстым в лице «князя Ивана Ивановича» в главе XVIII «Детства»: «Он был хорошо образован и начитан, но образование его остановилось на том, что он приобрел в молодости, то есть в конце прошлого столетия. Он прочел всё, что было написано во Франции замечательного по части философии и красноречия в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Буало, Мольера, Монтеня, Фенелона, имел блестящие познания в мифологии и с пользой изучал, во французских переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им из Сегюра... Несмотря на это французско-классическое образование, которого остается теперь уже так мало образчиков, разговор его был прост, и простота эта одинаково скрывала его незнание некоторых вещей и выказывала приятный тон и терпимость». Приведенные отзывы согласуются с тем впечатлением, которое выносится от знакомства с Салтыковым по письмам его дочери к А. Н. Семеновой (см. их в нашей книжке «Роман декабриста Каховского», Лгр. 1925 [а также в посмертном сборнике статей Б. Л. Модзалевского – «Пушкин», Лгр. 1929, в статье: «Пушкин, Дельвиг и их петербургские друзья в письмах С. М. Дельвиг». – Ред.]) Несомненно, что в общежитии он был человеком с тяжелым характером – меланхолик, брюзга, приходивший в дурное настроение духа от всякого пустяка, мнительный и раздражительный, с большою дозой эгоизма и деспотизма, хотя и сдобренного личиною свободомыслия. К сыну своему относился он с повышенною строгостью и требовательностью держал его «в черном теле» и не всегда был справедлив к нему; дочь любил, но внушал ей страх к себе; очень расположившись сперва к жениху дочери – добродушному Дельвигу, он затем внезапно и без видимой причины изменился к нему, и между ними впоследствии вместо родственной близости создалась, повидимому, взаимная отчужденность; к тому же в конце 1828 г. (7 декабря) Салтыков был назначен сенатором в 6-й (Московский) Департамент Сената и, одинокий, уехал в Москву, где в 1830 г. (10 февраля) назначен был еще почетным опекуном Московского Опекунского Совета. 29 октября 1830 г. Дельвиг писал князю П. А. Вяземскому: «Михайла Александрович пишет к нам через день. Он здоров, но воображение его поражено. Нет подле него человека, который бы развлекал его» («Старина и Новизна», кн. V, стр. 39). Он был членом Московского Английского Клуба, вице-президентом Российского Общества Садоводства с самого его основания в Москве в 1835 г., посещал вечера А. П. Елагиной, был в то же время в приятельских отношениях с Чаадаевым, бывал у И. И. Дмитриева, который однажды, в 1833 году, на вопрос П. А. Вяземского о том, что̀ делает М. А. Салтыков, отвечал: «Всё вздыхает об изменении французского языка...» Следует особенно припомнить,

178

что Салтыков был членом «Арзамаса». Еще в 1812 г. он был дружески знаком с Батюшковым, Дашковым и другими представителями молодого литературного поколения; а когда, в конце 1816 г., основался «Арзамас», – Салтыков был приобщен к числу почетных членов этого содружества с титулами «почетного гуся» и «природного члена»; есть указания что он участвовал и в самых заседаниях «Арзамаса», просуществовавшего, как известно, недолго. Здесь он мог встречаться с юным арзамасцем Пушкиным, который впоследствии относился к Салтыкову с особенным уважением. Так, узнав о помолвке Дельвига, поэт писал своему другу: «Цалую руку твоей невесте и заочно люблю ее, как дочь Салтыкова и жену Дельвига» (см. выше, т. II, стр. 143), или незадолго до свадьбы: «Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю, а из жены – сделай Арзамаску непременно» (см. там же, стр. 165). В начале 1846 г. Салтыков был, по отзыву Плетнева, «довольно еще здоров и даже как будто свеж»; действительно, он прожил после того еще пять лет и умер в Москве 6 апреля 1851 г., года за два до смерти выйдя в отставку; однако, по словам Греча, он под конец жизни «от старости и болезни лишился ума» (см. Б. Л. Модзалевский, «Роман декабриста Каховского», Лгр. 1925, стр. 9–15). Из следующего письма Пушкина, к Плетневу (№ 401), видно, что поэт поехал к Салтыкову не 19 января, как собирался, а 20-го, но «не имел духу» объявить ему, что дочь его овдовела.

– «Адольф» – роман умершего 26 ноября 1830 г. французского писателя Бенжамена Констана «Adolphe, Anecdote trouvée dans les papiers d'un inconnu et publiée par M. Benjamin Constant». Содержание его следующее: Адольф, типичный романтический герой, встречает Элеонору, женщину, совершенно для него неподходящую и принадлежащую другому. Понемногу он ее влюбляет в себя и скоро почти совершенно охладевает, не переставая в то же время удерживать над нею свою власть. Элеонора не может расстаться с Адольфом, а последний вследствие своей слабохарактерности никак не может порвать надоевшую ему связь. После продолжительных страданий Элеонора умирает. История этой связи и составляет сюжет романа. Действия в нем почти нет, а весь интерес сосредоточен на психологии героя и на картине антагонизма между искренними перед собою, но не друг перед другом, людьми («Пушкин и его соврем.», вып. XXIX – XXX, стр. 15). Еще в № 1 «Литературной Газеты», от 1 января 1830 г., в отделе «Смесь» Пушкин поместил небольшую заметку об этом романе: «Князь Вяземский перевел и скоро напечатает славный роман Бенж. Констана. Адольф принадлежит к числу двух или трех романов,

В которых отразился век,
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтаньям преданный безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.1

179

Бенж. Констан первый вывел на сцену сей характер, впоследствии обнародованный гением Лорда Байрона. С нетерпением ожидаем появления сей книги. Любопытно видеть, каким образом опытное и живое перо Кн. Вяземского победило трудность метафизического языка, всегда стройного, светского, часто вдохновенного. В сем отношении, перевод будет истинным созданием и важным событием в Истории нашей Литературы» (ср. «Пушкин и его соврем.», вып. XII, стр. 126–128, и вып. XIII, стр. 175–176, – заметки Н. О. Лернера). В библиотеке Пушкина сохранился на ряду с другими сочинениями Б. Констана и экземпляр «Adolphe» в 3-м парижском издании, 1824 г. (с которого переводил и Вяземский), носящий на себе следы чтения самого поэта, нанесшего, как установлено А. А. Ахматовой, на страницы книги ряд замечаний и отметок (ср. Б. Л. Модзалевский «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 210). По словам Вяземского, в его посвящении своего перевода Пушкину, «Адольф» был их общим «любимым романом», о превосходстве которого они «часто говорили». Вяземский занимался переводом «Адольфа» в 1829–1830 г., живя в Саратовской деревне, с. Мещерском и в Остафьеве, и, когда закончил работу (см. Сочинения Вяземского, т. IX, стр. 120, 131, 133), послал ее, в декабре 1829 г., Боратынскому, который писал Вяземскому: «Благодарю вас за присылку вашей рукописи; я не принесу ей великую пользу, но для меня чрезвычайно любопытен перевод светского, метафизического,1  тонко чувственного Адольфа на наш необработанный язык, и перевод вашей руки. Я еще не успел разглядеть его» («Старина и Новизна», кн. V, стр. 47). 24 января 1830 г. Боратынский вернул Вяземскому рукопись при подробном письме, и «обременив тетрадь замечаниями» на перевод (там же, стр. 48), за которые Вяземский благодарил поэта в своем посвящении «Адольфа» Пушкину. Затем он отослал рукопись для издания в Петербург, к Жуковскому и Дельвигу, прося их взять на себя проведение перевода через цензуру, а затем и издание его. Однако дело это затянулось (см. в письме Вяземского к Жуковскому от 26 октября 1830 г. – «Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 360), а между тем в «Московском Телеграфе» Полевого началось печатание другого перевода «Адольфа», и Вяземский, заволновавшись по этому случаю, обратился уже к П. А. Плетневу, и письмом от 12 января 1831 г. спрашивал его: «Была-ли моя рукопись в цензуре? Вышла-ли? Я совершенно ничего не знаю. Потрудитесь меня уведомить, и если еще не всё сделано, что должно, исхитьте мою сироту из беспечных рук и пустите ее в ход. Возьмите на себя труд сделать нужные приготовления и для печатания. Мне хочется издание красивое, на лучшей бумаге, формата подобного французским романам и если можно во всем сходного с подлинником, который можете моим именем выпросить у Ел. Мих. Хитровой через Сомова... А я между тем пришлю вам на-днях два приложения к переводу моему: письмо к Пушкину [оно при издании датировано: 1829 года, с. Мещерское] и несколько слов от переводчика. Таким образом книга будет как книга. Но вы и до получения моих дополнений можете пустить книгу в печать. Нужно-ли мне

180

выдать вперед деньги на издержки, или можно-ли отложить расчеты с типографиею до конца? Так бы лучше. Еще одна покорнейшая просьба: поверьте с моим переводом перевод Телеграфа. Помилуй боже и спаси нас, если будет много сходного. Я рад всё переменить, хоть испортить, – только не сходиться с ним. Вы видите, что я надеюсь на Вашу приязнь ко мне и общую готовность подавать всем руку помощи. В моем безответном горе тотчас вспомнил я о вас и бросился в ваши объятия, уверенный, что от вас добьюсь по крайней мере ответа и толка... Пожалуйста, поспешите успокоить мою родительскую заботливость и будьте восприемником, опекуном и ангелом-хранителем моего Адольфа. Отрекитесь за него от Жуковского и Дельвига, сей сатанинской двоицы лени, плюньте на перевод Полевого и проч. Обнимаю вас... Пушкин был у меня два раза в деревне, всё так же мил и всё тот же жених. Он много написал у себя в деревне» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 92–93). 17 января Вяземский переслал Пушкину свое посвятительное ему письмо и предисловие от переводчика: «Сделай милость, прочитай и перечитай с бдительным и строжайшим вниманием посылаемое тебе и укажи на все сомнительные места. Мне хочется по крайней мере в предисловии не поддать боков критике. Покажи после и Баратынскому, да возврати поскорее, послав ко мне в дом Демиду. Нужно отослать в Петерб. к Плетневу, которому я уже писал о начатии печатания Адольфа. Надобно-ли в замечании задрать киселем в жопу Адольфа Полевого, или пропустить его без внимания, comme une chose non avenue?» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 217–218). На эту записку Пушкин и отвечал запискою за № 400, в которой извещал о смерти Дельвига. Обещание свое он исполнил и вскоре же вернул Вяземскому присланное им на просмотр, так что 31 января последний уже писал вторично Плетневу: «Вот, любезнейший Петр Александрович, мои приложения к моему Адольфу. Сделайте одолжение, отдайте всё переписать, в цензуру и печать. Печатайте где хотите. Вам и книги в руки. Если однако же Вам не время заняться моим делом, или бездельем, то передайте всё Сербиновичу, бывшему цензору, который не откажется от того. А Вы между тем понадзирайте за ним. Мне хочется, чтобы всё издание было на лучшей бумаге, просто, но красиво, форматом и вообще наружностью похожим на Европейские романы французские или английские. Разумеется, без виньеток» и т. д. («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 94). Но дело издания подвигалось медленнее, чем того хотелось Вяземскому. 21 апреля, из Москвы, он благодарил Плетнева за «реляцию о, типографических действиях» (там же, стр. 96); в июне и в июле, когда Пушкин был в Царском Селе, Вяземский просил и его постараться с Плетневым продать издание «Адольфа» – с таким расчетом, чтобы ему очистилось от 2 до 3 тысяч (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 252, 254, 290; ответ Пушкина – см. ниже, в письме № 437); в конце августа он узнал о выходе «Адольфа» и писал Пушкину: «Родительскому сердцу не терпится обнять его. Напиши Плетневу, чтобы он выслал на мое имя или книгопродавца Салаева экземпляров сто или, по крайней мере, поскорее один мне на показ» (там же, стр. 313–320); две недели спустя, 13 сентября, очевидно, не дождавшись книги, он сам писал (из Москвы) Плетневу

181

и, благодаря его за дружеские хлопоты и уведомление о напечатании «Адольфа», просил прислать ему «на зубок» несколько экземпляров («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр 97–98). Книга напечатана была в Типографии Департамента Народного Просвещения в 12°, и заключала в себе XXXIV+222 страниц, с посвящением Пушкину, долженствовавшим свидетельствовать о взаимной приязни и уважении переводчика «к дарованию, коим радуется дружба и гордится отечество». – Посылая ее упомянутой выше Е. М. Хитрово, Вяземский писал ей 7 октября: «Беру на себя смелость представить Вам моего «Адольфа». Ему подобает возвратиться к Вам по стольким основаниям. Вы любите этот роман, Вы будете довольны тем, что я посвятил его имени, для Вас дорогому, и именно Ваш французский экземпляр послужил мне как бы совещательным образчиком для русского издания. Пусть все эти соображения, подтвержденные всегдашнею Вашею ко мне благосклонностью, побудят Вас милостиво принять мое почтительное приношение» («Русск. Арх.» 1895 г., кн. II, стр. 110, 112; ср. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 168). Конечно Вяземский послал экземпляр книги и Пушкину, но в библиотеке последнего его не сохранилось; зато в Пушкинском Доме сохраняется подлинная рукопись «Адольфа», бывшая в цензуре с посвящением Пушкину, переписанным рукою кн. В. Ф. Вяземской (ср. «Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 96). Об «Адольфе» и переводе Вяземского см. статью Н. Н. Виноградова: «К вопросу о литературных вкусах Пушкина» – в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIX – XXX, стр. 9–17. Перевод Вяземского перепечатан при Х томе Полного Собрания его Сочинений, C.-Пб. 1886, стр. XVI +82. Рецензии на перевод были помещены в «Московском Телеграфе» Полевого (ч. 41, стр. 231–244), в «Северной Пчеле» (1831 г., № 273–275,), в «Телескопе» (1831 г., ч. 5, № 7, стр. 102–104), в «Гирлянде» (1831 г., ч. 1, № 15, стр. 381) и в «Северном Меркурии» (1831 г., № 70). В 1862 г. «Адольф» был дан еще, в переводе, в «Библиотеке для Чтения» (кн. 9), а в 1915 г. «Адольф» вышел в новом переводе Е. Андреевой, в московском издательстве К. Ф. Некрасова (см. рец. H. О. Лернера в «Речи» от 12 января 1915 г.).

401. П. А. Плетневу. 21 января [1831 г.] (стр. 8–9). Впервые напечатано в «Современнике» 1838 г., т. IX, Современные записки, стр. 63, в статье (П. А. Плетнева) «Александр Пушкин» (без адреса и с сокращением имен), откуда перепечатано в книге «Отрывки из прозаических сочинений лучших Российских писателей для постепенных занятий переводами с русского языка на французский и немецкий, составлены И. Бераром и А. Журданом», изд. 3-е, С.-Пб. 1840, стр. 47–48 (как образец писем), затем в статье В. П. Гаевского о Дельвиге в «Современнике» 1854 г. т. XLVII, кн. 9, стр. 58–59, и в «Материалах» Анненкова, изд. 1855 г., стр. 314, и полностью (по подлиннику) в Сочинениях Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 362. Подлинник – на бумаге большого почтового формата, с водяными знаками: А. Г. 1829 (проколот в карантине при окуривании) – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук, в собрании Л. Н. Майкова («Пушкин и его соврем.», вып. IV, стр. 34, № 7); он сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина. На письме

182

позднейшие пометы неизвестною рукою: «№ 2 А. Пушкинъ. Puschkin Alexander. Alexander Puschkin, Dichter, 1799»; это заставляет думать, что письмо ранее было в руках немецкого антиквара или коллекционера. Плетнев предпослал письму в «Современнике» следующие ценные строки: «Немногие хорошо знали Пушкина не-писателя – человека. Судили о нем по сочинениям его и привыкли представлять в его душе только ум, живость и необыкновенный талант. Казалось, и сам он находил удовольствие поддерживать о себе это мнение, особенно в обществе посторонних людей, где он был только или совершенно молчалив, или слишком блистателен. Лучшие движения сердца своего считал он домашним делом, и потому не любил выказывать. Он хранил их для тесного круга друзей, преимущественно для своих Лицейских товарищей, которых любил неизменно. Вот письмо Пушкина, писанное им, когда он извещен был о смерти барона Дельвига. Сколько в нем чувства истинного, глубокого, но в формах совершенно Пушкинских» (1. с., стр. 62–63).

– В начале письма Пушкин сообщает о том, как узнал он о смерти Дельвига: ср. в примечаниях к предыдущему письму, № 400, стр. 173–174; там же, на стр. 171–172– письмо Плетнева к Пушкину, писанное ночью с 14 на 15 января.

– О М. А. Салтыкове, тесте Дельвига, см. выше, стр. 175–178.

– Карамзин был особенно близок Пушкину летом 1816 г., когда историограф жил в Царском Селе и хорошо узнал юного поэта-лицеиста. «Нас посещают здесь питомцы Лицея: поэт Пушкин, историк Ломоносов [С. Г.] и смешат своим добрым простосердечием. Пушкин остроумен» («Старина и Новизна», кн. I, стр. 11; ср. выше, Письма, т. I, стр. 179; «Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 53 и 129). В послелицейские годы Пушкина в Петербурге Карамзин охладел к Пушкину, которого осуждал за образ жизни и за «вольные» стихотворения, однако, принял участие в смягчении участи его, когда Пушкину грозило за них тяжкое наказание в мае 1820 г. (см. выше, т. I, стр. 200, 203, 205–206); свидание с Карамзиным в это время, перед высылкой на Юг было последним, так как Карамзин умер 22 мая 1826 г., когда Пушкин был еще в михайловском заточении. Карамзин под конец стал чужд Пушкину, как человек, уважение же к нему, как к писателю и мыслителю, поэт сохранял до конца дней (Сочинения кн. Вяземского, т. I, стр. 160), считая его «великим писателем во всём смысле этого слова» («Старина и Новизна», кн. I, стр. 316); горько оплакал его кончину, заботился о его биографии (см. выше, т. II, № 210 и стр. 166–169) и уже перед самой своей смертью, приготовив к изданию в своем «Современнике» (1837 г., т. V) отрывок из рукописи Карамзина «О древней и новой России, в ее политическом и гражданском отношениях» сопроводил его следующим примечанием, в котором выразил свои чувства к Карамзину: «Мы почитаем себя счастливыми, имея возможность представить нашим читателям хотя отрывок из драгоценной рукописи. Они услышут если не полную речь великого нашего соотечественника, то по крайней мере звуки его умолкнувшего голоса».

– О любви Пушкина к Дельвигу, известной из рассказов многих современников, лучше всего свидетельствуют эти его слова, что «никто на

183

свете не был ему ближе Дельвига». О близости к Дельвигу Боратынского сохранилось до нас также много показаний; например, А. П. Керн, говоря о любви, которую Пушкин питал к Дельвигу, «другу-поэту», вспоминает: «Он всегда с нежностью говорил о произведениях Дельвига и Боратынского. Дельвиг тоже нежно любил Боратынского и его произведения» («Пушкин и его соврем.», вып. V, стр. 141), или, в другом месте: Пушкин «восхищался... пиесами Дельвига, равно как и поэзией Боратынского. Эти три поэта были связаны глубокой симпатией» (Л. Майков, «Пушкин», стр. 260). См. также свидетельство Н. М. Коншина («Рус. Стар.», 1897, № 2, стр. 278, 279).

Приведем еще довольно меткий отзыв (1828 г.) о друзьях поэтах, принадлежащий молодому дипломату Ф. П. Фонтону: «Пушкин, Боратынский, Дельвиг – каков терцет! Боратынский – плавная река, бегущая в стройном русле. Пушкин – быстрый, сильный, иногда свирепствующий поток, шумно падающий из высоких скал в крутое ущелье. Дельвиг – ручеек, журчащий тихо через цветущие луга и под сенью тихих ив. Боратынского все читали, Пушкина все наизусть знают, и обоих можно знать по их сочинениям. Но Дельвига надобно лично знать, чтобы понять его поэзию» («Воспоминания», т. I, Лейпциг, 1862, стр. 25–26). – Литература об отношениях Дельвига и Боратынского указана в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 221–222, и в сборнике Ю. Н. Верховского: «Е. А. Боратынский», Пгр. 1916, стр. 40, примеч., где перечислены шесть посланий Боратынского к Дельвигу (1819–1827) и шесть пиес Дельвига, имеющих отношение к Боратынскому (1819–1826). Что касается П. А. Плетнева, то он, действительно, был искренно и дружески привязан к Дельвигу и высоко ценил его поэтическое дарование. Редко отдаваясь поэтическому творчеству, он все же два своих стихотворения посвятил Дельвигу, а именно – «К Дельвигу» (1825) и «Анакреон (Дельвигу и Боратынскому)», и упомянул его в своем послании «К Гнедичу и Боратынскому» (см. Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 288, 296–297, 304–305). Однако, кроме небольшого некролога, написанного для «Литературной Газеты» под свежим впечатлением понесенной утраты, Плетнев не собрался написать что-либо бо̀льшее (причину сухости этой статьи Плетнев объяснил Пушкину в письме к нему от 22 февраля 1831 г. – см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 226); но память о друге была всегда дорога и близка ему, – что видно, например, по длинному ряду сердечных упоминаний о Дельвиге в многолетней переписке Плетнева с Я. К. Гротом (тт. I – III); в 1846 г. в своем «Современнике» он поместил известный восторженный отзыв Пушкина об «Идиллиях» Дельвига, предназначавшийся Пушкиным для помещения в «Северных Цветах на 1828 г.», среди других «Отрывков из писем, мыслей и замечаний», но пропущенный Дельвигом, редактором «Северных Цветов», из понятной скромности. Плетнев считал необходимым опубликовать эти строки, «драгоценные по имени Пушкина и замечательные по истине, в них заключающейся».

– Павел Воинович Нащокин (см. о нем выше, т. II, по указателю) в позднейшем письме своем к Н. М. Коншину (1844 г.) вспоминал по поводу встречи своей с Пушкиным после получения вести о кончине Дельвига:

184

«Когда известие о смерти бар. Дельвига пришло в Москву, – тогда, мы были вместе с Пушкиным, – и он, обратясь ко мне, сказал: «Ну, Войныч, держись, – в наши ряды постреливать стали!» («Русск. Стар.» 1908 г., № 12, стр. 762–763).

– Боратынский был связан тесными дружескими узами с Плетневым, который посвятил ему несколько стихотворений (Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 257, 296–297, 304–305, 307). Об их взаимных отношениях см. статью К. Я. Грота в «Русск. Стар.» 1904 г., № 6, стр. 511–522, где опубликовано четыре письма Боратынского к Плетневу.

– Как мы указывали уже выше (стр. 174), Пушкин старался не поддаваться тяжелому настроению по поводу смерти друга. Уже 22 января он обедал в Английском Клубе, на людях, и «всё время обеда проболтал» «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 48), а через два дня посетил приехавшего в Москву кн. Вяземского, где с Д. В. Давыдовым и А. Я. Булгаковым вел разговоры о политике (там же, стр. 49). По поводу этой характеристической черты и заключительного призыва Пушкина, заканчивающего его письмо к Плетневу: «постараемся быть живы», П. В. Анненков писал: «Какая-то особенная бодрость духа не покидала Пушкина в минуты самых тяжелых ударов. Она не изменила ему и в муках смертного одра, как известно, и всегда находила исток болезненному чувству, возбраняя жалобу, уныние и нравственную слабость» («Материалы», изд. 1855 г., стр. 315).

402. Е. М. Хитрово. 21 января [1831 г.] (стр. 9–10). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом сборнике: «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927 г., стр. 14–15; подлинник, – на почтовой бумаге большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; проколот в карантине при окуривании.

Перевод: Вы совершенно правы, упрекая меня за мое пребывание в Москве. Не поглупеть в ней невозможно. Вы знаете эпиграмму на общество скучного человека:

Я не один, и нас не двое...

Это эпиграф к моему существованию. Ваши письма – единственный луч, проникающий ко мне из Европы. – Помните ли Вы то доброе время, когда газеты были скучны? Мы на это жаловались. Поистине, если мы и теперь недовольны, то трудно нам угодить. – Польский вопрос разрешить легко. Ничто не может спасти Польшу, кроме чуда, а чудес не бывает. Ее спасение в отчаянии: una salus nullam sperare salutem, a это бессмыслица. Только судорожный и всеобщий подъем мог бы дать полякам какую-либо надежду. Стало быть, молодежь права, но одержат верх умеренные, и мы получим Варшавскую губернию, что̀ должно было случиться 33 года назад. Из всех поляков меня интересует только Мицкевич. Он был в Риме в начале восстания. Боюсь, как бы он не приехал в Варшаву, – присутствовать при последних судорогах своего отечества. – Я недоволен нашими официальными сообщениями. В них господствует иронический тон, который не приличествует власти. Всё, что хорошо, т. е. чистосердечие, – исходит от императора; всё, что плохо, т. е. хвастовство

185

и грубый задор, – исходит от его секретаря. Нет нужды возбуждать русских против Польши. Наше мнение определилось вполне 18 лет тому назад. – Французы почти совсем перестали меня интересовать. Революция должна бы быть уже окончена; а каждый день бросают новые ее семена. Их король с зонтиком подмышкой слишком уже мещанин. Они хотят республику – и они получат ее, но что скажет Европа, и где они найдут Наполеона? – Смерть Дельвига нагнала на меня тоску. Независимо от его прекрасного таланта, это была отлично устроенная голова и незаурядная душа. Он был лучший из нас. Наши ряды начинают редеть – с грустью приветствую Вас. –21 января. – Письмо Елизаветы Михайловны Хитрово (о ней см. выше, т. II, стр. 249–252, и в указанном сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрова», Лгр. 1927, стр. 143–204, очерк H. В. Измайлова: «Пушкин и Е. М. Хитрово») к Пушкину, о котором он упоминает в начале своего ответа, до нас не сохранилось, как и большинство писем к поэту его поклонницы и почитательницы.

– Эпиграмма на общество скучного человека, один стих из которой цитирует Пушкин, – принадлежит хорошо знакомому ему еще с Лицейской поры поэту-лирику Ecouchard-Lebrun (род. 1729– ум. 1807; см. выше, т. I, стр. 360):

O, la maudite compagnie
Que celle de certain fâcheux
Dont la nullité vous ennuie:
On n'est pas seul, on n'est pas deux,

некогда переложенная Батюшковым:

Всегдашний гость, мучитель мой,
О, Балдус, долго-ль мне дремать с тобой?
Будь крошечку умней или дай жить в покое!
Когда жестокий рок сведет тебя со мной,
                 Я не один и нас не двое.

(«Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 208, в статье Б. В. Томашевского).

– Перевод латинской фразы: «Одно спасение – не надеяться ни на какое спасение» («Энеида» Виргилия, песнь II, ст. 354); в оригинале: «una salus victis nullam sperare salutem». Пушкин опустил слово «victis» (побежденным).

– Адам Мицкевич (см. выше, т. II, стр. 122, 496) в это время находился в Риме, и Пушкин, зная его глубокий патриотизм, опасался, что он спешит на родину, чтобы принять участие в ее борьбе за освобождение, – борьбе, в гибельном исходе которой для Польши Пушкин не сомневался. Опасения эти могли, между прочим, основываться у Пушкина на, может быть, переданном ему М. П. Погодиным известии из письма к последнему С. П. Шевырева, который писал, 13 декабря 1830 г. –1 января 1831 г., из Рима: «у здешнего франц. посл. был приемный вечер: он, узнавши, что здесь много поляков, ко всем разослал приглашения. Ни один не поехал. – Мицкевич очень грустен и даже похудел в эти дни» (см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 263).

– Секретарем, т. е. статс-секретарем Николая I, привлекавшимся к составлению манифестов и других важнейших актов, был в то время

186

Д. H. Блудов; им был составлен манифест от 12 декабря (см. «Русск. Арх.» 1872 г., кн. II, ст. 1296), но, например, воззвание к войскам и народу Царства Польского от 5/17 декабря о начале восстания было составлено не им (там же, ст. 1307), равно как и прибавления к «Journal de St-Pétersbourg» о польских делах были составлены кем-то другим (там же, ст. 1302), хотя, по словам А. Я. Булгакова, они и понравились Пушкину («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 49); манифест же 25 января 1831 г. был снова написан Блудовым («Русск. Арх.» 1873 г., кн. III, ст. 2069).

– Король с зонтиком подмышкой – Луи-Филипп (род. 6 октября 1773), занявший престол французских королей после Июльской революции 1 августа 1830 г. и свергнутый Февральской революцией 1848 г., провозгласившей республику. О его буржуазных привычках и повадках писалось много в газетах; так, например, 12 августа в официозном «Journal des Débats» сообщалось: «Сегодня утром король вышел пешком с зонтиком в руке. Он был узнан и окружен толпой; теснимый рукопожатиями и приветствиями, он принужден был вернуться при единодушных криках: «Да здравствует король Филипп!». Зонтик Луи-Филиппа стал одною из любимых острот по адресу новой монархии (см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 325 и 313 (по поводу слов Пушкина «они хотят республику»).

– О смерти Дельвига см. выше, стр. 171–174; E. M. Хитрово узнала о ней, вероятнее всего, от О. М. Сомова, друга Дельвига, редактора «Литературной Газеты», дававшего уроки русского языка дочери и зятю Хитрово – графине и графу Фикельмон (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 148), а может быть и из газет, – например, из «Северной Пчелы» от 16 января 1831 г., № 12, где на стр. 1-й было сообщено о кончине коллежского асессора барона А. А. Дельвига, «известного в Русской Литературе прекрасными своими стихотворениями».

403. П. А. Плетневу. 31 января [1831 г.] (стр. 10–11). Впервые напечатано в «Современнике» 1838 г., т. X, стр. 45 (отрывок); в «Портретной и биографической галлерее словесности, наук, художеств и искусств в России. I. Пушкин-Брюлов» (портреты Соколова), С.-Пб. 1841, стр. 11 (отрывок); в «Современнике» 1854 г., т. XLVII, № 9, стр 59 (отрывок); в «Материалах» Анненкова, изд. 1855 г. (отрывок); в Сочинениях, изд. 1882 г., т. VII, стр. 290 (отрывок); в Сочинениях П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 362–364 (полностью, с подлинника, но не совсем точно); в Акад. изд. Переписки (то же); у нас печатается точно по подлиннику, находящемуся в ИРЛИ (Пушкинском Доме), на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, проколотой в карантине при окуривании.

– Письмо Плетнева, на которое отвечает Пушкин, до нас не сохранилось.

– О получении 2000 руб. Пушкин уведомлял Плетнева и в письме от 7 января (см. выше, № 396); эти деньги были за «Бориса Годунова» (см. ниже, № 443); из письма Плетнева Пушкину от 22 февраля видно, что «Годунов» был продан за 10 000 руб., которые были израсходованы так: 4000 были посланы Пушкину, 5000 отданы Дельвигу как долг, а 1000 руб. была выдана баронессе С. М. Дельвиг за выкупленный у нее Пушкиным свой портрет работы Кипренского (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 224).

187

– Латинская фраза значит: «Достаточно, господине, достаточно!»

– София Михайловна – баронесса Дельвиг, вдова поэта Антона Антоновича, рожд. Салтыкова (о ней см. выше, т. I, стр. 470–471 и 519 и др. и т. II, стр. 141 и др.). После неожиданной смерти мужа она осталась в очень затруднительном материальном положении, так как на другое же утро по кончине поэта обнаружено было, что из бюро Дельвига, стоявшего в его кабинете, где он и умер, было украдено все его состояние, – по расчету брата С. М. Дельвиг – Михаила Михайловича Салтыкова – и Михаила Лукьяновича Яковлева (лицейского товарища Пушкина и Дельвига), ухаживавших за Дельвигом во время его болезни и проводивших в его доме ночь после его смерти, – исчезло более 60 000 рублей ассигнациями, а именно – часть приданого, полученного Дельвигом за женой в сумме 100 000 руб. ассигнациями, и 5000 руб., полученных «на зубок» дочерью его Елизаветой от деда, М. А. Салтыкова; нашлись же заемные письма разных лиц, коим Дельвиг давал деньги, – на сумму 40 000 руб. – и немного наличными (Бар. А. И. Дельвиг, «Мои воспоминания», т. I, М. 1912, стр. 122–123). Таким образом, Пушкин, у которого, вероятно, были денежные счеты с Дельвигом, поспешил возвратом долга поддержать вдову друга в трудную минуту, пока она не оправится.

– Мысль о том, чтобы «помянуть» Дельвига выпуском новой книжки его альманаха «Северные Цветы» в пользу его семейства, пришедшая, повидимому, Плетневу, была осуществлена в конце 1831 г., когда Пушкин при участии Плетнева выпустил «Северные Цветы на 1832 год» (см. ниже, № 412, 439, 441, 449, 458, 471, 475); экземпляр этого издания еще в 1917 г. мы видели у внука Плетнева, соименного ему Петра Александровича Плетнева [ныне он принадлежит П. П. Щеголеву. Ред.], с надписью Пушкина: «Плетневу от Пушкина. В память Дельвига 1832 15 февр. С. П. Б.» (см. «Пушкин и его соврем.», вып. XVI, стр. 36, примеч. [и факсимиле в «Литературном Наследстве», № 16 –18, стр. 595. Ред.]. 27 января Пушкин «поминал» Дельвига за дружеской трапезой, о которой поэт Н. М. Языков писал брату: «Вчера совершалась тризна по Дельвиге. Вяземский, Боратынский, Пушкин и я, многогрешный, обедали вместе у Яра, – и дело обошлось без сильного пьянства» («Историч. Вестн.» 1883 г., № 12 стр. 530–531).

– Сомов – Орест Михайлович (род. 1793 – ум. 1833; см. о нем выше, т. I, стр. 290 и др., и т. II, стр. 256, 357, 369 и др.), после запрещения Дельвигу издавать «Литературную Газету» ставший ее номинальным издателем и помогавший Дельвигу в ее редактировании, – человек, искренно привязанный к нему, литератор по профессии, никогда нигде не служивший и существовавший только на литературные заработки, что было в те времена явлением исключительным (см. выше, т. I, стр. 62 и 290). Отвечая Пушкину 22 февраля, Плетнев писал ему о Сомове и «Северных Цветах» в память Дельвига: «Ты упоминал об издании Северн. Цветов. Это непременно сделать надобно с посвящением Дельвигу. Сомова можно будет вознаградить из выручки такою же суммою, какая приходилась на его долю и прежде. Я даже полагаю, что для пользы Сомова надобно будет поступать так и с Литературной Газетой. Он ей не

188

придаст живости, без чего она решительно умрет. Не взяться ли тебе с Вяземским за нее.1 Будь в каждом ее номере хоть пять строчек то острых, то умных, то живых, и тем она уж поднимется над братиею своею Вам двоим ничего это не будет стоить, а на будущее время она может сделаться верною ареною, при которой Сомов останется на обыкновенном жалованье» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 225). О том, как поразила его смерть Дельвига и как он о нем горевал, прекрасно свидетельствует следующее письмо его к Боратынскому, от 15 января 1831 года, дающее некоторые любопытные подробности о печальном событии и сохранившееся в бумагах Пушкина, которому Боратынский, очевидно, и передал его: «С чего начну я письмо мое, почтеннейший Евгений Абрамович? Какими словами выскажу вам жестокую истину, когда сам едва могу собрать несколько рассеянных, несвязных идей: милый наш Дельвиг – наш только в сердцах друзей и в памятниках талантов: остальное у бога! Жестокая десятидневная гнилая горячка унесла у нас нашего друга! Бедная вдова – да подкрепит ее бог! покамест сносит ужасную свою потерю с геройским самоотвержением: видит, постигает роковое событие, но всё еще хочет себя уверить обманчивою надеждой, помня и выражая святые обязанности матери. Удар этот рушился над нами вчера, в среду, 14-го янв. в 8-мь часов вечера. Ради бога, постарайтесь видеться с Михаилом Александровичем Салтыковым, если он еще по письму своего сына (о крайне опасном положении Барона) не отправился из Москвы; предупредите его: ибо сия смерть не может не сделаться гласною скоро и в Москве, чрез газеты или чрез письма. Право, мысли мои и все душевные силы растерялись: не знаю, что пишу и что писать. Приготовьте Пушкина, который верно теперь и не чает, что радость его возмутится такою горестью. Скажите Кн. Вяземскому, И. И. Дмитриеву и Михайлу Алексан. Максимовичу – и всем, всем, кто знал и любил покойника, нашего назабвенного друга, что они более не увидят его, что Соловей наш умолк на вечность. – Баронесса сама приказала мне писать к вам и к Сергею Абрамовичу.2 Она тверда, но твердость эта неутешительна: боюсь, чтоб она не слишком круто переламывала себя. Вчерась она плакала, и ей было легче. Малютка здорова; но неспокойна, вероятно, от испорченного молока своей кормилицы-матери. В субботу (17-го в день именин покойника) мы отдадим ему последний братский поцелуй на этом свете. Утрата сия для меня горьче, нежели утрата ближнего родного. Сердце мое сжато и слезы не дают дописать. Весь Ваш О. Сомов» (И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», С.-Пб., 1903, стр. 134–135).

– Написать «Жизнь Дельвига» Боратынский, к сожалению, так и не собрался, хотя и приступил было к этому труду, переехав летом 1831 г. из Москвы в Казанскую губернию, в имение своего тестя, Л. Н. Энгельгардта, – с. Каймары; отсюда он писал П. А. Плетневу: «Потеря Дельвига для нас незаменяема. Ежели мы когда-нибудь и увидимся, ежели еще

189

в одну субботу сядем вместе за твой стол, – боже мой! как мы будем еще одиноки! Милый мой, потеря Дельвига нам показала, что̀ такое невозвратно прошедшее, которое мы угадывали печальным вдохновением, что̀ такое опустелый мир, про который мы говорили, не зная полного значения наших выражений. Я еще не принимался за жизнь Дельвига. Смерть его еще слишком свежа в моем сердце. Нужны не одни сетования, – нужны мысли; а я еще не в силах привести их в порядок» («Русск. Стар.» 1904 г. № 6, стр. 519); вскоре затем он писал И. В. Киреевскому: «Теперь пишу я жизнь Дельвига. Это только для тебя» («Татевский Сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 27). Однако, по словам М. Л. Гофмана, записки Боратынского о Дельвиге, как и многое другое, повидимому бесследно пропали (М. Л. Гофман, «Е. А. Боратынский. Биографический очерк», C.-Пб. 1914, стр. 56).

– Те же мысли о Дельвиге-поэте высказал Пушкин и позже в незаконченной статье своей, предназначавшейся, быть может, для издания собрания стихотворений поэта (см. «Сборник Пушкинского Дома на 1923 г.», Пгр., 1922, стр. 9): он говорит о рано проявившейся живости его воображения, игривости ума, любви к поэзии, о первых опытах его в стихотворстве, в которых уже сказалось «необыкновенное чувство гармонии и той классической стройности, которой никогда он не изменял. Никто не обратил тогда внимания на ранние опресноки столь прекрасного таланта. Никто не приветствовал вдохновенного юношу... Такова участь Дельвига: он не был оценен при раннем появлении на кратком своем поприще; он еще не оценен и теперь, когда покоится в своей безвременной могиле». Опыт оценки произведений Дельвига сделан М. Л. Гофманом в статье приложенной к изданной им книжке: «Дельвиг. Неизданные стихотворения», Пгр. 1922, стр. 7–26. [См. также очерк И. Н. Розанова в его книжке: «Поэты двадцатых годов XIX века», М. 1925, стр. 30–61, и в статьях И. А. Виноградова и Б. В. Томашевского в «Полном собрании стихотворений А. А. Дельвига», Л. 1934, стр. 5–102. Ред.]

– «Он знал почти наизусть Собрание русских стихотворений, изданное Жуковским. С Державиным он не расставался» – свидетельствует Пушкин в упомянутой выше статье о Дельвиге. «Более того, – пишет М. Л. Гофман, – у Дельвига был настоящий культ Державина, и он с волнением ожидал приезда маститого поэта в Царскосельский Лицей, чтобы поцеловать руку, написавшую «Водопад». С меньшим благоговением, но с большею сердечностью, интимностью относился он к поэзии сердечного чувства и воображения Жуковского, на которой, заслушиваясь пленительною сладостью мелодики ее, воспитались и он, и Пушкин, и Боратынский» (назв. соч., стр. 11).

– «Что̀ душу волнует, что̀ сердце томит» – стих из баллады Шиллера «Граф Габсбургский» в переводе Жуковского (1818 г.), у которого, впрочем, стих этот читается:

Что̀ душу волнует, что̀ сердце манит.

– Туманский – Василий Иванович (род. 23 февраля 1800– ум. 23 марта 1860), даровитый поэт, с которым Пушкин познакомился в 1823 г. в Одессе, где Туманский служил, как и Пушкин, в канцелярии новороссийского

190

генерал-губернатора гр. М. С. Воронцова (о нем см. выше в тт. I и II, по указателю). Упоминая о нем по поводу знакомства с ним в Одессе, Вигель пишет про Туманского, что он «почитал себя совершенно равным Пушкину, основываясь на том, что был с ним почти ровесником, в одних чинах и «пописывал стихи», хотя и «преплохие». Стихи не есть еще поэзия, – а ни малейшей искры ее не было в душе Василия Ивановича, принадлежащего к известному в Малороссии по надменности своей роду Туманских. Самодовольствие его, хотя учтивое, делало общество его не весьма приятным; ему нельзя было совсем отказать в уме; но, подобно фамильному имени его, он светился сквозь какой-то туман. Всегда бывал он пристоен, хладнокровен; иногда же, когда вздумается ему казаться веселым, и он захочет сказать или рассказать что-нибудь смешное, никого как-то он не смешил» («Записки», ч. VI, стр. 119–120). [Отзыв Вигеля, несомненно, пристрастен и несправедлив, в особенности в оценке поэтического дара Туманскаго и его отношения к Пушкину. – Ред.] Начав печатать свои стихотворения еще с 1817 г., Туманский в 20-х годах помещал свои произведения во всех главнейших журналах и альманахах, до Пушкинского «Современника» включительно. К Пушкину-поэту он питал восторженное поклонение и однажды, в письме к А. А. Бестужеву, с которым был близко знаком (как и с Рылеевым, Кюхельбекером и др.), назвал его «Иисусом Христом нашей поэзии» («Русск. Стар.» 1888 г., № 11, стр. 319), а в интересном и содержательном письме к Пушкину от 2 марта 1827 г. наименовал его – «мой соловей» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 7–9; другое его письмо к Пушкину, от 12 и 20 апреля 1827 г., там же, стр. 22–23 и 24). Пушкин, из переписки которого с Туманским дошло до нас два письма, – по обыкновению, переоценивал талант Туманского, хотя, в 1824 г., и писал про него: «он славный малый, но, как поэта, я не люблю его» (см. выше, т. I, стр. 70); за то в 1827 г. в наброске статьи об альманахе «Северная Лира», предназначавшейся для «Московского Вестника», он писал, что из стихотворений этого альманаха «Греческая песня, Туманского, к Одесским друзьям,1 его же, отличаются гармонией, точностию слога и обличают решительный талант» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 1). И. В. Киреевский в своем «Обозрении русской словесности за 1829 год» в «Деннице на 1830 год» писал, говоря, что «влияние Итальянское или, лучше сказать, Батюшковское заметно у немногих наших стихотворцев»: «Туманский отличается между ними нежностью чувства и музыкальностью стихов...» Сопоставление лицейских «Стансов» Пушкина («Из Вольтера») и перевода Туманского той же пьесы см. в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIX – XXX, стр. 2–4. О Туманском см. в сб. «Пушкин», под. ред. М. П. Алексеева, вып. III, Одесса, 1927, стр. 90–91. – Назначенный, в 1828 г., состоять при председателе Диванов Молдавии и Валахии гр. Палене, по дипломатической части, Туманский принимал затем участие в редактировании Адрианопольского мирного трактата, а по заключении мира с Турциею состоял при гр. П. Д. Киселеве, управлявшем в то время делами княжеств Молдавии и Валахии, и числился по Азиатскому Департаменту Коллегии Иностранных Дел (Стихотворения

191

В. И. Туманского, С.-Пб. 1881, стр. XXII). О пребывании в Эски-Сарае «Василия Туманского, любезного товарища и поэта», в октябре 1829 г., упоминает в своих письмах Ф. П. Фонтон («Воспоминания. Юмористические, политические и военные письма», т. II, Лейпциг, 1862, стр. 166); в декабре Туманский находился в Бургасе с дипломатическою канцелярией, в компании молодежи Главной квартиры («Тут поют и беседуют; шумное веселье не перестает. Мы часто Беранже, а иногда и «Капитана» Пушкина 1 пропеваем», – там же, стр. 182), лето провел, повидимому, на родине, на Украине (Стихотворения и письма В. И. Туманского, под ред. С. Н. Браиловского, С.-Пб. 1912, стр. 309), а в октябре был в Петербурге, откуда через бар. А. А. Дельвига передавал поклон кн. П. А. Вяземскому, а когда Дельвиг умер, он посвятил ему коротенькую заметку: «Ко гробу бар. Дельвига» («Литературная Газета» 1831 г., т. III, № 4, стр. 32). Затем он, проездом обратно в Яссы, посетил Москву, – повидимому, недели через три после женитьбы Пушкина, и в письме из Орла, от 16 марта 1831 г., сообщил своей кузине, С. Г. Туманской, любопытный рассказ о свидании с молодою четою Пушкиных (там же, стр. 310–311): «Пушкин радовался, как ребенок, моему приезду, оставил меня обедать у себя и чрезвычайно мило познакомил меня со своею пригожею женою» и т. д. Один любопытный случай при встрече Туманского с Пушкиным в Москве в 1828–1829 г. рассказывает А. В. Никитенко в своем «Дневнике» со слов А. С. Норова (Записки и Дневник, С.-Пб. 1906, стр. 240). [О Туманском и Пушкине см. новейшие данные в работе Ю. Н. Тынянова в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 350–356. Ред.]

– Стихи Гнедича, посланные было им в «Северную Пчелу», – его стихотворение «На смерть барона А. А. Дельвига»; не принятые Н. И. Гречем (помощником Ф. Булгарина по редактированию «Северной Пчелы») вследствие враждебных отношений, существовавших между этой газетой и Дельвигом, они появились на стр. 29-й № 4 «Литературной Газеты», перед «Некрологией» поэта, написанной с большим чувством Плетневым (стр. 31–32). Узнав, что Греч отказался напечатать стихи Гнедича и вернул их ему при письме, кн. Вяземский писал Плетневу (31 января 1831 г. из Остафьева): «Надобно напечатать стихи Гнедича вместе с письмом к нему Греча. Если у вас нельзя, то отошлите в Москву в «Телескоп» или в «Денницу», альманах, готовимый Максимовичем. Должно вывести этих негодяев к позорному столбу. Вот епиграмма, которая ходит по Москве, не знаю, чья она, но чья бы ни была, она хороша, потому что дает пощечину кому подобает:

Фиглярин – вот поляк примерный,
В нем истинных Сарматов кровь:
Смотрите, как в груди сей верной
Хитра к отечеству любовь.
То мало, что из злобы к Русским,
Хоть от природы трусоват,
Он бегал под орлом Французским
И в битвах жизни был не рад:

192

Патриотический предатель,
Расстрига, самозванец сей
Уж не поляк, уж наш писатель,
Уж Русский к сраму наших дней.
Двойной присягою играя,
Поляк в двойную цель попал:
Он Польшу спас от негодяя
И Русских братством запятнал!

(«Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 94–95); об этой эпиграмме см. заметку Н. О. Лернера в «Русск. Стар.» 1908 г., № 1, стр. 113–117). Кроме упомянутых стихов, Гнедич написал также двустишие на погребение Дельвига; вот эти стихотворения:

На смерть
Барона А. А. Дельвига.

Милый, младый наш певец! на могиле, уже мне грозившей,
Ты обещался воспеть Дружбы прощальную песнь;1

Так не исполнилось! Я над твоею могилою ранней
Слышу надгробный плач Дружбы и Муз и Любви!

Бросил ты смертные песни, оставил ты бренную землю,
Мрачное царство вражды, грустное светлой душе!

В мир неземной ты унесся, небесно-прекрасного алчный;
И, как над прахом твоим слезы мы льем на земле, –

Ты, во вратах уже неба, с фиалом бессмертия в длани,
Песнь несловесную там с звездами утра поешь.

К нему же,
при погребении.

Друг, до свидания! Скоро и я наслажусь своей частью:

Жил я, чтобы умереть; скоро умру, чтобы жить!

Обе пьесы напечатаны в «Стихотворениях Н. Гнедича», С.-Пб., 1832, стр. 185–186 (рядом со стихотворением: «А. С. Пушкину, по прочтении сказки его о Царе Салтане и проч.», стр. 187).

– St. Florent – петербургский книгопродавец. По поводу долга ему Пушкина Плетнев отвечал 22 февраля: «Надеюсь, что Белизар доставил тебе известие о полученных им от меня деньгах за все книги, взятые тобою в разные эпохи из его магазина, а также и переслал тебе остававшиеся у него томы Латинских классиков. На уплату этого долга я употребил деньги из твоих доходов Смирдинских (что за все старое пойдут на четыре года)» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 226). Что касается Сен-Флорана, то вот что Булгарин в «Литературных Листках» 1824 г. (ч. I, № 6, стр. 219) сообщает о нем: «Отец г. Сен-Флорана, Французский дворянин, выехал в Россию во время ужасов Французской революции, а сам он, по страсти к книгам и литературе, избрал для себя звание книгопродавца, в котором он отличается вежливостью образованного

193

светского человека, благородными приемами старого дворянина и честностью негоцианта, промышляющего более о своей доброй славе, нежели о временных выгодах». «По словам Е. Dupré de St.-Maure'a в его книге «L'Hermite en Russie» (Paris, 1829, t. I, p. 134–138), Сен-Флоран к тому времени, которое Дюпре де-Сен-Мор провел в России (1819–1824 гг.), жил в Петербурге уже 30 лет, – следовательно, приехал в Россию около 1790 г.; он называет его придворным книгопродавцем и одним из наиболее выдающихся представителей местной французской колонии; к сожалению, мы не знаем, имеет ли этот книгопродавец Сен-Флоран отношение к Франциску Сен-Флорану, который, значась, по Формулярному о нем списку за 1802 год, уроженцем Франции, 58 лет от роду, был принят, из майоров Французской службы, в 1-й Кадетский Корпус, по именному повелению, 17 апреля 1797 г., с чином коллежского асессора, и находился, в 1803 г., при надзирании за воспитанниками (Сенатский Архив. Формулярные списки 1802 г., № 11, л. 7, и 1803 г., № 13, л. 7), причем указано, что сын его Домерк (sic) прибыл к нему из Франции 8 августа 1802 г. – В 1820 г. магазин Сен-Флорана упоминается в «Сыне Отеч.» (ч. 60, № 12), а в 1824–1825 г. в письмах А. И. Тургенева («Остаф. Архив», т. III) и самого Пушкина (см. выше, т. I, стр. 96, 120, 129) и Плетнева (Акад. изд. Переписки, т. I, стр. 273, 298, 320). Из письма Жуковского к А. И. Тургеневу из Петербурга от 27 ноября 1827 г. видно, что уже к этому времени «место» Сен-Флорана «заступил» упомянутый в ответе Плетнева Фердинанд Беллизар («Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», под ред. И. А. Бычкова, М. 1895, стр. 230), книгопродавец, с которым впоследствии до самой смерти Пушкин имел постоянные дела по приобретению книг для своей библиотеки, причем остался ему должен, так что с Беллизаром, который писал Пушкину об уплате долга, расплачивалась уже опека (см. Б. Л. Модзалевский, «Архив опеки над детьми и имуществом Пушкина» – «Пушкин и его соврем.», вып. XIII, pass.; Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 470 и 472–473). Магазин Беллизара был на Невском, у Полицейского моста (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб., 1910, стр. 259, 302, 369), и впоследствии принадлежал фирме Мелье (Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 367, примеч.), а затем до 1917 г. – С. Н. Трофимову и помещался все это время на Невском в доме Голландской церкви у Полицейского моста.

– Вдова – баронесса Софья Михайловна Дельвиг; она была ученицей Плетнева (в 1823–1824 гг.) по петербургскому частному пансиону Елизаветы Даниловны Шрётер. Плетнев с большим расположением и, кажется, не без сердечной нежности относился к своей даровитой и симпатичной ученице, дочери почетного члена «Арзамаса», и она, в свою очередь, питала к нему чувства дружеского уважения и симпатии (заглазно она называла его нежным именем «Плетинька»), очень любила его уроки и ему, повидимому, была обязана развитием большой любви к словесности вообще и к русской в особенности, в частности – к произведениям Пушкина, которые были для нее кумиром: судя по ее письмам к пансионской подруге А. Н. Семеновой (хранящимся в Пушкинском Доме [см. посмертный сборник статей Б. Л. Модзалевского, «Пушкин», Лгр. 1929, стр. 125–273, в статье «Пушкин, Дельвиг и их петербургские друзья

194

в письмах С. М. Дельвиг». – Ред.]), она знала наизусть многие его произведения. От Плетнева же знала она о Боратынском, Рылееве, Бестужеве, наконец, о Дельвиге, за которого вышла замуж 30 октября 1825 г. Она помнила стихи их на память, и имена этих поэтов то и дело мелькают в ее переписке. С Плетневым она поддерживала отношения и впоследствии, хотя после выхода ее за Боратынского сердечной близости между ними не было (см. Б. Л. Модзалевский, «Роман декабриста Каховского», Лгр. 1926, стр. 24). О бар. С. М. Дельвиг много рассказывает бар. А. И. Дельвиг в своих «Воспоминаниях» (т. I, М. 1911, pass.); Д. H. Блудов, сообщая своей семье за границу о смерти Дельвига, писал (21 января): «Вдова его ждет отца и вероятно поедет с ним в Москву» («Русск. Арх.» 1873 г., кн. III, ст. 2069). Однако ни М. А. Салтыков не приехал за дочерью, ни она сама не поехала к нему, а осталась в Петербурге и в июне тайком от родных и друзей обвенчалась с С. А. Боратынским, после чего уже надолго покинула Петербург (см. Б. Л. Модзалевский, «Роман декабриста Каховского», Лгр. 1926, стр. 114–116 [а также указ. статью в сб. Б. Л. Модзалевского «Пушкин», стр. 262–266. – Ред.]).

404. Е. М. Хитрово [начало (до 9-го) февраля 1831 г.] (стр. 11). Впервые напечатано в издании Пушкинского Дома Академии Наук «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 16–17, подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830, сложен конвертом, с пометкой карандашом, рукою Хитрово: «Пушкин». – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР.

– Письмо Е. М. Хитрово, на которое отвечает Пушкин, до нас не сохранилось.

Перевод: Большое счастье для Вас иметь душу, способную всё понять и всем интересоваться. Волнение, которое Вы среди судорог Европы проявляете к смерти поэта, – явное доказательство этого всеобъемлющего чувства. Если бы вдова моего друга была в бедственном положении, поверьте, что только к Вам обратился бы я за помощью. Но Дельвиг оставил двух братьев, для которых он был единственной поддержкой: нельзя ли устроить их в Пажеский Корпус? – Мы ждем решения судьбы. Последний манифест императора удивительно прекрасен. Повидимому, Европа останется только зрительницей наших действий. Великий принцип возникает из недр революций 1830 года: принцип невмешательства, который заместит принцип легитимизма, поруганный от одного конца Европы до другого; не такова была система Канинга. – Итак, г-н Мортемар в Петербурге, а в Вашем обществе еще один любезный и исторический человек; как мне досадно, что я еще не там, и как я пресыщен Москвой и ее татарским ничтожеством. Вы говорите мне об успехе «Бориса Годунова»; по правде, я не могу этому верить. Успех совершенно не входил в мои расчеты, когда я писал его. Это было в 1825 году – и понадобилась смерть Александра, неожиданное благоволение ко мне нынешнего императора, его великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, чтобы моя трагедия могла выйти в свет. К тому же всё хорошее в ней так мало рассчитано на то, чтобы поражать почтеннейшую публику (то-есть ту сволочь, которая нас судит), и раскритиковать меня вполне основательно так легко, что я думал доставить удовольствие только дуракам,

195

которые могли бы выказать остроумие за мой счет. – Но в этом мире есть только удача и неудача, и delenda est Varsovia.

– Вдова поэта барона А. А. Дельвига – Софья Михайловна Дельвиг, рожд. Салтыкова. См. о ней выше, стр. 187, в примечаниях к предыдущему письму, а также том I, стр. 470–471 и 519, т. II, стр. 141 и др.

– Братья Дельвига – бароны Александр (род. 28 августа 1816, ум. 2 декабря 1882)) и Иван (род. 9 августа 1819, ум. 18..) Антоновичи. «Чтобы облегчить положение матери и дать образование своим братьям, которые слишком двадцатью годами были его моложе, Дельвиг привез их в Петербург», – читаем в «Воспоминаниях» бар. А. И. Дельвига: «Братья эти – Александр и Иван Антоновичи – жили у него и учились за его счет. Старший выказывал много способностей в учении и хороший характер; младший ни в том, ни в другом не походил на брата» (ч. I, стр. 79). Часто бывавшая у Дельвига в это время А. П. Керн, говоря о доброте поэта, пишет: «Я помню, как ласкал он своих маленьких братьев, семи- и восьмилетних малюток, выписав их вскоре по возвращении своем из Харькова. Старшего, Александра, он звал классиком, а младшего, Ивана, – романтиком, и под этими именами представил их однажды Пушкину. Александр Сергеевичь нежно ласкал их, и когда Дельвиг объявил, что меньшой уже сочинил стихи, он пожелал их услышать, и малютка-поэт, не конфузясь нимало, медленно и внятно произнес, положив обе ручки в руки Пушкина:

Индияди, Индияди, Индия!
Индиянда, Индиянда, Индия!

Александр Сергеевич, погладив поэта по голове, поцеловал и сказал: „Он точно романтик“ (Л. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 261). После смерти барона А. А. Дельвига вдова его, по недостатку средств, не могла более платить в пансион за маленьких братьев своего мужа, с которыми поэтому занимался у нее на дому их двоюродный 17-летний брат, автор цитированных «Воспоминаний», бар. А. И. Дельвиг (ч. I, стр. 124–125). В Пажеский Корпус они не поступили, и, где учились, нам неизвестно. Впоследствии бар. Александр Антонович служил в гвардии, вышел в отставку штабс-капитаном, в 1859 г. служил окружным начальником ведомства Министерства Государственных Имуществ в Зарайском уезде Рязанской губернии и умер в Туле; был женат на Хионии Александровне Чапкиной и оставил большое потомство в лице пяти сыновей и двух дочерей. Барон Иван Антонович женат был на графине Александре Петровне Толстой, но умер бездетным (В. И. Чернопятов, «Родословец Тульской губ.». Добавл., М. 1912, стр. 49). Участие Пушкина в судьбе братьев Дельвига выразилось в ходатайстве его о них перед Е. М. Хитрово и в издании в их пользу альманаха «Северные Цветы на 1832 год», вышедшего в свет к Рождеству 1831 г., с обильным вкладом самого Пушкина, Жуковского, Боратынского, Вяземского и др. (см. ниже, в письмах № 403, 439, 458 и др.).

– Последний манифест – от 25 января 1831 г.; он был составлен статс-секретарем Д. Н. Блудовым (некогда сотоварищем Пушкина по «Арзамасу», а в это время состоявшим товарищем министра народного просвещения, членом Государственного Совета и главноуправляющим духовными делами иностранных исповеданий) и был вызван вынесенным

196

Сеймом 13 января 1831 г. постановлением о том, что царствование дома Романовых в Польше прекратилось и польский престол – вакантен. «Посылаю... новый манифест о делах Польских, – писал Блудов жене 28 января (9 февраля) 1831 г. – Он одобрен и подписан государем в прошедшее воскресенье, после спектакля в Эрмитаже, а вчера прочтен в Сенате и обнародован. Вы в нем увидите те же чувства великодушного и благоразумного милосердия, но и ту же сообразную с достоинством монарха твердость, коими ознаменованы все действия нашего государя в отношении к несчастному краю, приведенному на край погибели толпою злодеев и безумцев. Надеюсь, что мне удалось не совсем слабо выразить все эти прекрасные чувства. Государь был очень доволен моим проектом и сказал: «В изъявление благодарности обнимаю тебя» («Русск. Арх.» 1873 г., кн. III, ст. 2069).1 Вот текст этого манифеста, названного Пушкиным «admirable» («удивительно прекрасным»): «Манифестом нашим от 12 Декабря минувшего года мы объявили верным нашим подданным о возникшем в Царстве Польском возмущении. Тогда, в самом праведном нашем негодовании на мятежников, готовясь смирить и наказать их, мы еще утешали себя надеждою спасти заблуждающихся и обольщенных. Гласом истины и новыми знаками милосердия мы хотели возвратить их к долгу и с тем вместе, оживив бодрость в благомыслящих, устрашенных первыми ужасами бунта, дать им возможность остановить успехи оного и счастливым противодействием доказать свету, что не весь народ Царства Польского достоин презренного названия изменников. Мы и ныне удостоверены, что сей народ несчастный есть токмо слепая жертва немногих злодеев. Но сии вероломные продолжают им властвовать: они готовят оружие на Россию, в безумстве своем призывают верных подданных наших к предательству и, наконец, 13 сего месяца, среди мятежного противозаконного сейма, присвоивая себе имя представителей своего края, дерзнули провозгласить, что царствование наше и дома нашего прекратилось в Польше, а что трон, восстановленный императором Александром, ожидает иного монарха. Сие наглое забвение всех прав и клятв, сие упорство в зломыслии исполнили меру преступлений; настало время употребить силу против незнающего раскаяния, и мы, призвав в помощь всевышнего, судию дел и намерений, повелели нашим верным войскам итти на мятежников. Россияне! В сей важный час, когда с прискорбием отца, но с спокойной твердостию царя, исполняющего священный долг свой, мы извлекаем меч за честь и целость державы нашей, соедините усердные мольбы свои с нашими мольбами пред олтарем всевидящего, праведного бога. Да благословит он оружие наше, для пользы и самих наших противников; да устранит скорою победою препятствия в великом деле успокоения народов, десницею его нам вверенных, и да поможет нам, возвратив России мгновенно отторгнутый от нее мятежниками край, устроить будущую судьбу его на основаниях прочных, сообразных с потребностями и благом всей нашей империи, и положить

197

навсегда конец враждебным покушениям злоумышленников, мечтающих о разделении. Верные подданные наши! Сия цель достойна ваших трудов и усилий; вы привыкли не щадить их за нас и отечество. Дан в Санктпетербурге, 25-го Генваря, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот тридцать первое, царствования нашего в шестое». – «Манифест этот, которому незадолго перед тем предшествовали две прокламации графа Дибича к Польским войскам и народу, сопровождался вступлением русской армии на территорию Царства Польского. Таким образом, жребий был брошен, и обе борющиеся стороны, конечно, вполне отдавали себе отчет в исключительной важности момента. При этом и в России, и в Польше возникли – в первой опасения, а во второй – надежды на вмешательство в польские дела западно-европейских государств. Как известно, основания к этому были довольно веские. Дело в том, что либеральные западно-европейские круги склонны были смотреть на дело Польши как на «дело всемирное, дело справедливости, человеколюбия, свободы» (по выражению одной английской газеты). В то же время правительства этих стран смотрели на Польское восстание как на удобное средство к ослаблению сил России...» Это положение было использовано поляками. Уже первый манифест, изданный Сеймом, в значительной мере преследовал цель обратить на это дело внимание европейских держав. Затем «польское правительство послало к иностранным дворам своих дипломатических агентов: в Англию – маркиза Велепольского, во Францию – сначала интенданта Волицкого, a затем генерала Княжевича, в Швецию – графа Романа Залусского, в Турцию – графа Линовского и т. д. Агентов этих правительства разных стран принимали по-разному, но все-же в громадном большинстве случаев выслушивали и не совсем были чужды мысли о возможном восстановлении Польши с вознаграждением России и Австрии за счет Турции, а Пруссии за счет Саксонии» («Gazette de France»). Особенно сочувственно относились к полякам во Франции... Здесь в поляках склонны были видеть авангард культурной Европы, храбро кинувшийся на борьбу с диким русским великаном, русским медведем. Удачам поляков радовались, как своим удачам, их поражения принимались, как свои поражения... Газеты и журналы постоянно печатали полонофильские статьи... Французская изящная литература во главе с виднейшими ее представителями, как Виктор Гюго, Казимир Делавинь и Беранже, славили Польшу и поляков за их отвагу в геройской борьбе.1 В Париже был организован особый Польский Комитет, выпустивший в феврале 1831 г. воззвание, в котором, между прочим, старался исторически обосновать правоту борьбы поляков; французское общество во главе с престарелым Лафайетом принимало во всем этом самое живое и деятельное участие. Торжественная панихида по Костюшко (23 февраля 1831 г.) и ряд других демонстраций, из которых одна даже сопровождалась попыткой разгромить

198

здание русского посольства, свидетельствуют об этом. В Палате Депутатов Эдуард Бинион, Моген, генерал Ламарк и Лафайет постоянно выступали с требованиями интервенции сначала лишь мирной, а позднее даже и военной. Среди всех этих явлений Французское правительство должно было всячески стараться вести какую-то среднюю линию, которая, с одной стороны, не слишком раздражала бы общественное мнение, а с другой – не давала бы явных поводов Русскому правительству говорить о вмешательстве Франции в те дела, которые оно считало своими внутренними. Некоторый возможный нажим на Россию все же пытались сделать, причем исполнителем этого был выбран герцог Мортемар, которому, при отправлении к русскому двору, была поручена, между прочим, и поддержка польских интересов, что он, действительно, и старался всячески делать. – В Англии, Германии и других странах Польское восстание не возбуждало таких волнений и симпатий, однако и здесь большинство общества было явно на стороне поляков, как это видно из газет, журналов и отдельных специальных изданий, а правительства не вполне были чужды мысли о возможности дипломатического вмешательства». Особенно активизировались эти настроения в Европе, после того как медленность и нерешительность фельдмаршала Дибича создали иллюзию истощения военных сил России, а холера и бунты внутри империи – надежду на возможность в ней самой революционного движения. Всему этому Пушкин противопоставляет принцип «невмешательства» (в дела чужих государств), провозглашенный правительством Луи-Филиппа как основа международной политики (см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 274–276, 327–330 и 335).

– Каннинг – английский государственный деятель и писатель лорд Джордж Каннинг (George Canning, род. 1770– ум. 1827), с 1807 по 1809 г. был министром иностранных дел, в 1814–1816 гг. английским посланником в Лиссабоне, с 1822 г. снова министром иностранных дел, и в конце жизни – главой кабинета министров. Противопоставляя политику «невмешательства» системе Каннинга, Пушкин имел в виду внешнюю политику Каннинга, выразившуюся в признании отделившихся от Испании американских колоний – Мексики, Колумбии и Аргентины – и особенно в признании Греческой независимости. Каннинг привлекал внимание Пушкина также в качестве писателя. См. заметку, опубликованную Н. К. Козминым в сб. «Атеней», кн. I – II, 1924, стр. 5. [Стихи Каннинга находились в французском переводе в библиотеке Пушкина в издании 1827 г. (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», № 704). – Ред.] Имя Каннинга упоминается в так называемом письме Раевскому 1827 г. (см. выше. т. II, стр. 32).

– Мортемар – Casimir-Louis-Victournien de Rochechouart, duc de Mortemart (род. 20 марта 1787) – французский генерал и дипломат. Жизнь его была богата событиями, пестра и интересна по участию его во многих важных исторических моментах. Сын генерала и поэта, в 1791 г. эмигрировавшего в Англию вместе с семьей, – в том числе и с четырехлетним сыном Казимиром, последний воспитывался в Англии и лишь в 1801 г. мог вернуться на родину, в Париж, поступил в 1803 г. на военную службу и сделал прусскую и польскую кампании 1806–1807 гг.; в 1811 г. был

199

взят Наполеоном в ординарцы и с успехом исполнил много важных его поручений. Присоединившись к великой армии Наполеона в Познани, он совершил поход в Россию и получил за это баронский титул; в сражении при Лейпциге и Ганау был вновь награжден Наполеоном. Одним из первых Мортемар, однако, приветствовал реставрацию Бурбонов, – и Людовик XVIII не замедлил назначить его пэром Франции (4 июня 1814 г.) и капитан-полковником сотни швейцарцев своей гвардии. Во время ста дней он последовал за Людовиком XVIII в Гент, где и оставался до падения Наполеона. Его услуги и преданность королю были последовательно вознаграждены чином генерал-майора и званием маршала (1815), а затем он был пожалован кавалером королевских орденов (1825) и, наконец, назначен посланником в Россию (в марте 1828 г.) – на место Лаферронэ. В апреле 1828 г. Мортемар из Парижа направился прямо на театр начавшейся русско-турецкой войны, так как был приглашен, вместе с некоторыми другими дипломатами, сопровождать Николая I в его поездке в действующую армию. По окончании первой части кампании Мортемар съездил в Париж, откуда прибыл в Петербург лишь в феврале 1829 г., проехав через Вену. При самом въезде в Петербург он был встречен флигель-адъютантом Николая, вручившим ему, при рескрипте от 27 февраля, орден Андрея Первозванного – как знак особого благоволения императора к французскому посланнику за его расположение к России и за дружественные в ее пользу выступления проездом в Вене. В мае 1830 г. Мортемар отправился во Францию, где политическое настроение было уже весьма напряженное. Отпуская Мортемара, Николай I поручил ему передать Карлу Х советы быть умеренным и уважать конституцию, во избежание революции (Baron Paul de Bourgoing, «Episodes militaires et politiques», Paris, 1864, p. 469; ср. «Военный Сборник» 1866 г., т. LXIX, отд. II, стр. 139). Приехав во Францию в июне, Мортемар собирался было ехать на воды, когда узнал о революции, вспыхнувшей в Париже 27 июля. Он поспешил в Сен-Клу, к Карлу X, чтобы умолять его принять быстрые и решительные меры против волнений. Король после долгих возражений решил сделать уступку революции, по его мнению достаточную, поручив Мортемару (29 июля) образовать новое министерство, в которое должны были войти Казимир Перье, ген. Жерар и др. с Мортемаром во главе. Мортемар сперва отказывался, говоря, что подобное бремя ему не под силу, но, побежденный настояниями короля, согласился и получил обещание короля немедленно созвать Палату Депутатов. Между тем, колебания Карла задержали Мортемара в Сен-Клу, – и он уже не мог пробраться оттуда в Париж (где собрались депутаты под председательством Лафита), так как и командовавший войсками сын Карла – герцог Ангулемский, не сочувствовавший назначению Мортемара, не выпускал его из Сен-Клу. Когда, наконец, 30 июля Мортемар достиг Парижа, он встретил здесь депутата Берара, который сказал ему фразу, ставшую исторической: «Слишком поздно!» («Il est trop tard!»). Поместившись, тем не менее, в Люксембургском дворце, Мортемар заготовил проекты нескольких законов, направленных к закреплению создавшегося положения, имел свидание с герцогом Орлеанским, который заверял его в неизменной преданности старшему члену фамилии; но уже 31 июля, видя, что ни официальная

200

печать, ни Палата Депутатов не признают его, Мортемар сознал свое бессилие и вернулся в Сен-Клу, а 9 августа обе палаты провозгласили королем герцога Орлеанского, под именем Луи-Филиппа I. Тогда Мортемар предложил свои услуги новой династии и попрежнему занял место в Палате Пэров. 5 января н. ст. 1831 г. он вновь, как человек, лично известный Николаю I и сумевший заслужить его расположение, был назначен чрезвычайным посланником в Россию, с поручением ему специальной миссии к Николаю I. Об этом назначении в «Moniteur Universel» от 7 января н. ст. 1831 г. появилось такое официозное сообщение: «Le Roi a nommé le duc de Mortemart son ambassadeur près S. M. l'Empereur de toutes les Russie et l'a chargé d'une mission speciale. Cette nomination n'infirme point celle du maréchal duc de Trévise». 26 января н. ст. Мортемар проехал через Берлин (накануне, 13 января ст. ст., в «Северной Пчеле», № 9, появилось сообщение, что «Король Французов назначил Герцога Мортемара Послом при Императорском Российском Дворе», а на другой же день, в № 10, – что «Герцог Мортемар вскоре отправится в С.-Петербург»), где представлялся королю, и вскоре прибыл в Петербург через Курляндию. «Проезжая, посреди снежных сугробов, чрез обширные и мрачные леса Курляндии, – пишет барон П. Бургуэн, – он вдруг был остановлен группою всадников, которые окружили его экипаж, но с первых же слов отнеслись к нему почтительно. Выдав себя за депутатов Варшавского временного правления, они сочли своим долгом расположить герцога Мортемара в пользу своего дела и, кроме того, пожелали узнать, какой помощи могут поляки ожидать от французов. Посланник наш отвечал, что Франция, при всем искреннем сочувствии к Польше, не желает из-за нее начинать войны. Он прибавил, что поляки должны сообразить, достаточны ли их силы для успеха, что, в противном случае, он постарается исходатайствовать для них у императора выгодные условия примирения. После нескольких возражений так называемые депутаты приняли это предложение. Когда посланник приехал в Петербург, государь знал уже о встрече его с польскими делегатами...» Несколько иные подробности об этой встрече Мортемара с польским дипломатическим агентом Козмяном передает Д. В. Давыдов в «Воспоминаниях о Польской войне 1831 года» (Сочинения, изд. «Севера», С.-Пб. 1893, т. II, стр. 241, примеч.). О приезде Мортемара было сообщено в № 24 «Северной Пчелы», от 30 января 1831 г.: «Во вторник, 27-го Января, прибыл в здешнюю столицу Чрезвычайный Посол Короля Французов, Герцог Мортемар» (стр. 1.; то же, но с указанием на 28 февраля – в академическом «Месяцослове на 1832 год» (стр. 217). – Личное положение Мортемара во время вторичного пребывания его в Петербурге, по словам П. Бургуэна, осталось то же, что и раньше, но обстоятельства изменились значительно. Франция, вместо того, чтобы быть в глазах Николая I союзницею, пользовавшеюся всеми его симпатиями, стала предметом недоверия и даже неприязни, и это новое чувство сильно развилось под влиянием польской войны. Ходатайства и убеждения Мортемара служили иногда поводом к разномыслию, а иногда и к столкновениям. По мнению Николая I, правительство Луи-Филиппа позволяло себе увлекаться демократическим потоком, который, – говорил он, – приведет Францию к войне и к новым революциям (Bar. P. Bourgoing, op. c.,

201

pp. 539–540), и «Военный Сборник» 1866 г., № 6, стр. 282–284). В октябре того же 1831 г. Мортемар окончательно заместил собою герцога Тревизского в качестве французского посланника в Петербурге. В июле 1831 г. Мортемар получил отпуск в Париж, будучи временно замещен бароном Бургуэном, получившим звание полномочного министра (ор. с., р. 542). Так сообщает сам Бургуэн, между тем как С. С. Татищев передает, что Мортемар вынужден был уехать из Петербурга вследствие гнева на него Николая за ходатайство в пользу поляков (С. С. Татищев, «Император Николай и иностранные дворы», С.-Пб., 1889, стр. 160, 170). Вернувшись в Петербург он оставался здесь до 1833 г. Сойдя на некоторое время с политической сцены после Февральской революции, он 31 августа 1849 г. был снова принят на службу в Генеральный Штаб, примкнул к Наполеоновской партии, командовал затем одним из военных округов, а 27 марта 1852 г. назначен был сенатором. Революция 4 сентября 1870 г. заставила его удалиться от дел; он умер 1 января 1875 г. Мортемара хорошо знали кн. П. А. Вяземский и А. И. Тургенев, который в 1835 г. встречался с ним уже в Париже, причем герцог и жена последнего (Virginie, рожд. Comtesse de Sainte-Aldegonde, p. 1792– ум. 1878), известная красавица, звали его к себе в деревню, на берег моря («Остаф. Арх.», т. III, стр. 265, 271 и др.); с герцогиней Вяземский состоял в переписке (там же, стр. 267 и др.), а Тургенев упоминает о ней в своей «Хронике русского в Париже», напечатанной во 2-й книге Пушкинского «Современника» 1836 г. Сам Пушкин мог встречаться с Мортемаром у А. О. Смирновой, Е. М. Хитрово и Д. Ф. Фикельмон. (См. еще в книге «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 276, 309–310 и 337, в статьях М. Д. Беляева и Б. В. Томашевского.)

– Об успехе или неуспехе «Бориса Годунова» см. выше, стр. 145–146 и 151–155.

– Delenda est Varsovia – латинская фраза, означающая в переводе: «Варшава должна быть разрушена», – представляет собою перефразировку известных слов Катона Старшего, который всякую свою речь, чего бы она ни касалась, оканчивал словами о необходимости борьбы с Карфагеном до конца: «Caeterum censeo Carthaginem delendam esse». В раннем письме своем к Н. И. Гнедичу от 13 мая 1823 г. Пушкин сделал то же применение этой фразы Катона к необходимости уничтожения цензуры: «Vale, sed delenda est censura».

405. Н. И. Кривцову. 10 февраля [1831 г.] (стр. 11–12). Впервые напечатано в «Русск. Арх.» 1864 г., ст. 973–974, по автографу, находящемуся в Государственной Публичной Библиотеке (см. «Отчет Библиотеки за 1892 г.», стр. 211), в альбоме дочери адресата, Софьи Николаевны Батюшковой, где он наклеен на л. 95; писано было на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, а при наклейке в альбом верх второго полулиста бумаги был отрезан узкой полосой и наклеен к низу первого полулиста [см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной Библиотеки в Ленинграде», Л. 1929, стр. 35 (№ 83). – Ред.]

– О Николае Ивановиче Кривцове (род. 10 января 1791– ум. 31 июля 1841) и его двух письмах к Пушкину (1819 и 1824 г.) см. выше, т. I,

202

стр. 9, 91, 195–196 и др., по указателю; а также «Русск. Арх.» 1864 г., ст. 974–976; статью В. П. Гаевского «Пушкин и Кривцов» в «Вестнике Европы» 1887 г., № 12, стр. 453–463 (где на стр. 451–462 напечатано письмо Пушкина № 405); «Воспоминания А. М. Фадеева» – «Русск. Арх.» 1891 г., кн. II, стр. 24–26; статью о Кривцове Б. Н. Чичерина – «Русск. Арх.» 1890 г., кн. I, стр. 501–525; «Отчет Имп. Публичной Библиотеки за 1892 г.», приложение (где напечатаны письма к Кривцову Карамзина, Жуковского и кн. П. А. Вяземского); «Остаф. Архив», т. I – III, и др. В 1830–1831 гг. жил в тамбовской своей деревне Любичи (в 20 верстах от г. Кирсанова), где поселился после выхода своего, 3 апреля 1827 г., в отставку с поста нижегородского гражданского губернатора. «Редко выезжал он из нее в Москву на несколько недель; еще реже являлся в Петербурге, и то на время еще короче... Построил он в деревне каменную готическую английскую башню; но вместе с тем построил и большой деревянный дом, красивый, хорошо расположенный и со всеми возможными удобствами как для себя и для своих, так и для гостей, навещавших его. Из соседей своих преимущественно сблизился он с семейством кн. Гр. Серг. Голицына (которого помещичья жизнь и домашняя обстановка ожидают живописцы для верной и достойной обрисовки всей ее своеобразности), с Боратынскими, с Чичериными. От других соседей он уклонялся... Не знаю, был-ли он способен к дружбе в полном значении этого слова, т. е. с ее откровенностью, горячностью, самопожертвованиями; но он питал в себе чувства искренней приязни и уважения к некоторым исключительным лицам и остался им верен до конца. Он не был записан в «Арзамасском» штате, но был приятелем почти всех арзамасцев... Деревенская жизнь, с своим спокойствием, с независимостью своею, год от году все более привязывала его к себе» (Сочинения кн. П. А. Вяземского, т. VIII, стр. 266). По словам Е. А. Боратынского (декабрь 1829 г.), Кривцов представлялся ему «человеком любопытным своею оригинальностию; в наших краях, – прибавляет он, – он служит предметом множества пересудов» («Старина и Новизна», кн. V, стр. 47). В деревне Кривцов много читал, следил за получавшимися из столиц всеми новостями дня. Пушкин, если верить словам Б. Н. Чичерина, присылал Кривцову в рукописи свои неизданные стихотворения («Вестн. Европы» 1887 г., № 12, стр. 461); ему же пожелал он послать и своего «Бориса Годунова», свое любимое произведение. О наружности Кривцова см. «Русск. Арх.» 1889 г., кн. I, стр. 63; его портреты в журн. «Худож. Сокровища России» 1905 г., № 2, табл. IX; оригинальный акварельный портрет его, с пуделем, держащим в зубах костыли, – в Пушкинском Доме.

– Не далеко от тебя, – т. е. в Лукояновском уезде Нижегородской губернии, в с. Болдине.

– Выражение «брюхом захотелось» не раз встречается у Пушкина в дружеских письмах (см. выше, в т. I, № 43, 62, 123), так же, как и выражение: «мочи нет, хочется» (см. В. Ф. Ходасевич, «Поэтическое хозяйство Пушкина», кн. I, Лгр. 1924, стр. 90).

– Можно думать, что Пушкин встречался с Кривцовым в 1834–1835 гг. в Петербурге, когда Кривцов приехал для исходатайствования продолжения аренды, назначенной ему весьма благоволившим к нему Александром I:

203

Кривцов жил тогда в нижнем этаже дома Силы Андреевича Баташева, на набережной, у Прачешного моста, где жил тогда, во втором этаже, кн. Вяземский и где потом (с августа 1834 г. до сентября 1836 г.) жил в третьем этаже Пушкин (Сочинения кн. П. П. Вяземского, С.-Пб. 1893, стр. 365; «Вестн. Европы» 1887 г., № 12, стр. 462); но ни в «Дневнике» поэта ни в его письмах нет упоминаний имени Кривцова.

– Кривцов лишился ноги в сражении под Кульмом, на глазах Александра I и других коронованных участников битвы.

– Свадьба Пушкина совершилась через восемь дней. Она откладывалась со дня на день из-за домашних неурядиц в семье Гончаровых. Еще 25 января Погодин писал Шевыреву: «Послание Пушкину отдал; очень, очень благодарен и хотел отвечать тебе стихами-же; разве только свадьба теперь помешает: на-днях женится» («Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 180).

– Французская фраза означает: «Вне обычной колеи нет счастья», или: «Счастье только на проторенных дорогах», или: «Счастье только на избитых дорогах», и представляет собою свободно переданную мысль французского философа-скептика и моралиста Michel Montaigne (род. 1533– ум. 1592), автора получивших широкое распространение «Essais»; последние сохранились в библиотеке Пушкина в парижском четырехтомном издании 1828 г., которое, повидимому, было просмотрено поэтом (Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 292) и которое он в письме от 21 сентября 1835 г. из Михайловского просил прислать ему для чтения: «Пришли мне, если можно, Essais de M. Montaigne –4 синих книги, на длинных моих полках. Отыщи». Montaigne выразил эту мысль следующими словами: «Les plus belles vies sont, à mon gré, celles qui se rangent au modèle commun» (см. «Essais», назв. изд., [ср. в «Русск. Арх.» 1871 г., ст. 1882– свидетельство П. И. Бартенева; см. также статью И. И. Лапшина «Пушкин и Монтень» в «Пушкинском сборнике», изданном русским институтом в Праге, 1929 г., стр. 245–252. Ред.].

– «Будущность является мне не на розах»: ту же мысль выразил Пушкин в своем Болдинском стихотворении «Элегия» (8 сентября 1830 г.):

... Печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать!
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;1
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья...

П. И. Бартенев сообщал по поводу мрачных предчувствий Пушкина, высказанных им Кривцову, что ему «случилось видеть еще одно французское письмо Пушкина, писанное также почти накануне свадьбы и еще более поразительное по удивительному самосознанию или вещему предвидению

204

судьбы своей: там Пушкин прямо говорит, что ему, вероятно, придется погибнуть на поединке» («Русск. Арх.» 1864 г., ст. 974, примеч.). Письмо это, к сожалению, остается до сих пор неизвестным в печати.

– Дом Хитровой – вдовы действительного статского советника Настасьи Николаевны Хитрово, рожд. Каковинской (дочери московского оберкоменданта, генерал-поручика Николая Никитича Каковинского; род. 1764– ум. 1 января 1840); большой дом ее находился на Арбате, между церквами Николы в Плотниках и Троицы, против дома Головина, и здесь Пушкин нанял квартиру во втором этаже (сообщение П. И. Бартенева со слов П. В. Нащокина – «Девятнадцатый Век», кн. I, стр. 384 и «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 56, примеч.), в которой жил после свадьбы до переезда летом в Царское Село. «Хозяйка дома в течение 40 лет была известна всей Москве», – как говорит гр. М. В. Толстой. – «Не будучи ни особенно богатою, ни особенно знатною и чиновною, Н. Н. Хитрово пользовалась особенным уважением в московском дворянском круге: в нем, не было никого от мала до велика, кто бы не знал ее. Все знакомые ее любили, как одну из самых милых и ласковых старушек, живших в Москве. Тогда были две современницы: Офросимова и Хитрово, каких с тех пор не было и едва-ли когда-нибудь будет: одной все боялись за грубое и дерзкое обращение, наружно уважая ее единственно из страха, а другую все любили и уважали чистосердечно и непритворно. Н. Н. Хитрово жила и при жизни мужа, и по кончине его [в 1809 г.] в своем доме, на конце Пречистенки. Дом этот... был всегда открыт для всех и утром и вечером, и каждый приехавший был обласкан хозяйкою так, что можно было подумать, будто бы он был для нее самый дорогой из всех и самый желанный гость». Гр. Толстой дает живой портрет старушки Хитровой, ее обихода и быта, собраний у нее, ее семейства и проч. Много подробностей о семье Хитровой можно найти также в «Рассказах бабушки» Д. Д. Благово (С.-Пб. 1885, стр. 307–315 и др).

– Вяз. – кн. Петр Андреевич Вяземский, давний приятель Кривцова; четыре письма его к Кривцову, из коих три – как раз 1824 г. (при одном из них он посылал ему издание «Бахчисарайского Фонтана») – напечатаны в приложении к «Отчету Имп. Публичной Библиотеки за 1892 г.», стр. 44–50. Письмо Кривцова к Пушкину 1824 г. до нас не сохранилось, как и другие его письма к поэту.

406. П. А. Плетневу [Середина (до 16-го) февраля 1831 г.] (стр. 12–13). Впервые напечатано в «Русск. Арх.» 1869 г., стб. 2068–2069 (отрывок), откуда вошло в изд. 1882 г., т. VII, стр. 290, полностью, но не совсем точно, – в Сочинениях Плетнева, т. III, стр. 364, и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 223–224; у нас печатается по подлиннику, принадлежащему ИРЛИ (Пушкинскому Дому); он писан на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830; запечатан гербовою печатью Пушкина под графскою короною и проколот в карантине при окуривании. Датируется содержанием и почтовым штемпелем, показывающим, что письмо писано, вероятнее всего, 15 февраля, в воскресенье.

– Свадьба Пушкина состоялась, действительно, через несколько дней –18 февраля.

205

– Пушкин заложил, с разрешения отца, свое нижегородское имение – деревню Кистенево (Тимашево то ж), на речке Чеке, Алатырского (потом Сергачского уезда), в которой за ним числилось 200 душ мужского пола (остальные 274 души, из которых 200 были уже заложены отцом поэта С. Л. Пушкиным, в 1827 и 1828 гг., числились за отцом поэта) с женами и детьми; залог совершен был в Московском Опекунском Совете (Ломбарде) в сумме 11 428 р. 58 к., что̀ при переводе на ассигнации составило до 38 000 р. (см. выше, т. II, стр. 416, 464, ниже, в письме № 412, и «Русск. Арх.» 1882 г., кн. I, стр. 232, показание П. В. Нащокина).

– Теща – Наталья Ивановна Гончарова, см. выше, в т. II, стр. 408–409, 464, 490 и др.

– Нащокин – Павел Воинович, друг Пушкина.

– «В июне буду у вас», – любопытно, что еще до свадьбы Пушкин точно наметил себе срок, после которого переедет в Петербург.

– En bourgeois – «как добрый мещанин».

– Под «тетками» Пушкин разумеет вообще женскую родню своей невесты.

– По поводу каламбура Пушкина о «состоянии» см. сопоставления о средствах Пушкина и о его литературных заработках в книге В. Ф. Ходасевича: «Поэтическое хозяйство Пушкина», кн. I, Лгр. 1924, стр. 93 и след. По поводу собственно каламбура ср., например, выше, в т. I, стр. 53, 140, т. II, стр. 23, т. III, № 429, 536.

– Повести – «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.», вышли не к святой неделе 1831 г., а лишь к концу октября, см. ниже, в письмах № 436, 439, 443, 449, 453, 455, 464, 471, 472.

– Баронесса – вдова поэта Дельвига. Плетнев отвечал о ней Пушкину 22 февраля, отзываясь сразу на вопросы о вдове Дельвига в письмах № 403 и 406: «Здоровье Баронессы ни хорошо, ни худо. В делах ее денежных вышла очень худая притча. Бог знает, кто и когда успел утянуть из их портфели ломбардных билетов на 54 тысячи. Сколько ни старались открыть, даже следов не видно. Это тем непонятнее, что все другие бумаги найдены по смерти Дельвига в чрезвычайном порядке с удивительною отчетливостью: а пропавшие билеты находились между этими же бумагами» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 224–225).

– Хитрова – Елизавета Михайловна; письмо ей Пушкина о братьях Дельвига и о последних – см. выше. № 404, и стр. 195.

– По поводу долга Дельвигу Сергея Львовича Пушкина можем сказать лишь, что в июле 1831 г., из Павловска, он послал бар. С. М. Дельвиг 500 рублей, на что имеется указание в письме его к дочери, О. С. Павлищевой, от 22 июля (Пушкинский Дом, неизд. письма).

– «Мой портрет» – известный портрет Пушкина масляными красками, работы Ореста Адамовича Кипренского, 1827 г., сделанный по заказу Дельвига; баронесса Дельвиг уступила его Пушкину за 1000 рублей, что видно из письма Плетнева Пушкину от 22 февраля: «Уговорил я Баронессу продать тебе портрет твой. Высылать его в Москву не за чем. Оставлю до приезда твоего у себя. Деньги за него (тысячу рублей) отдам остальные от десяти тысячь Годунова, из которых четыре переслано тебе, а пять отдано долгу Дельвигу» (Акад. изд. Переписки,

206

т. II, стр. 224);1 после смерти поэта он принадлежал его вдове, потом – его старшему сыну, Александру Александровичу Пушкину, а после смерти последнего был продан наследниками (за 10 000 руб.) Московской Третьяковской Галлерее, где и находится в настоящее время.

– Михайло Алекс. – Салтыков, отец баронессы С. М. Дельвиг; см. выше, стр. 175–178.

– О «Жизни Дельвига» см. выше, в письме № 403, и в примечании к нему, стр. 188–189. На вопрос Пушкина Плетнев отвечал 22 февраля: «Написать историю и характеристику поэзии Дельвига – дело столь же прекрасное, сколько и полезное. Если бы Баратынский не вызвался на это я бы тебя стал просить о том же, или даже сам на то посягнул бы. Теперь займусь составлением материалов и перешлю их сперва к тебе в цензуру, а ты передай ему с своими зачерками и вставками» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 224). К сожалению, до нас не дошли результаты работы Плетнева по биографии Дельвига.

– Статья Плетнева о Дельвиге – его «Некрология», помещенная в № 4 «Литературной Газеты» 1831 г., стр. 31–32. В виду отзыва Пушкина об этой небольшой статье приводим здесь из нее некоторые наиболее интересные отрывки: «Изящные науки составляли постоянный предмет занятий бар. Дельвига. Оставив место воспитания своего в 1817 г., он предался им со всем жаром юной души, и не изменил до самой смерти. Не было ни одной отрасли познаний, прикосновенных к изящным наукам, которой бы он не почитал для себя необходимою. История народов и философии, художеств и древностей столько же обращала на себя внимание, как и всякая новая теория литературы. Что касается до самых произведений великих писателей, он, во время чтения своего, изучал их с такой любовью, с какою истинный художник рассматривает творение бессмертного предшественника... Поэтический талант бар. Дельвига раскрылся, можно сказать, вдруг и довольно рано. Некоторые из своих стихотворений написал он, бывши пятнадцати лет. Но это не были в истинном значении детские опыты, обыкновенно забываемые в последствии времени... Постоянство в занятиях, драгоценных для души образованной, жажда совершенства в искусстве своем и сближение с людьми, постигнувшими таинства этого искусства, приметным образом действовали на успехи бар. Дельвига, уже как ревностного литератора. Во множестве молодых сочинителей невозможно было не отличить его по разнообразию и оригинальности вымыслов, по верному поэтическому чувству и по прекрасному употреблению почти всех стихотворных форм...» Сказав далее о «Северных Цветах», Плетнев продолжает: «Авторское славолюбие не было главною пружиною литературных занятий бар. Дельвига. Он, не заботясь об отдельном издании своих сочинений, сердечно радовался успехам каждого

207

истинного таланта, потому что с ними соединяются лучшие наслаждения каждого образованного человека. Но в 1829 г. неожиданно выбрал он и напечатал те из своих стихотворений, которые почитал окончательно отделанными. Может быть, ему любопытно было услышать беспристрастный приговор любимым его созданиям, а может быть в этом внезапном движении души явилось уже предчувствие кончины, так недалеко его ожидавшей. Как бы то ни было, издание «Стихотворений барона Дельвига» останется одним из замечательнейших памятников русской поэзии текущего столетия. Они дышут свежестью картин; в них кипят чувства; от них раздается музыка величественной простоты; они, как времена года, блестят собственными каждое красотами; кто, прочитав их, не почувствует наслаждения, – тот или отжил, или не начинал еще жить для восторгов к изящному. – В прошедшем году бар. Дельвиг начал издавать «Литературную Газету». Полнота и ясность литературных его сведений были залогом успехов его на новом поприще. Рассматривая новые книги, он уже изложил несколько главнейших своих мыслей о разных отраслях словесности. Но преждевременная смерть остановила труды его». – В заключение Плетнев писал: «В наш век с именем автора не сливается уже понятие о жизни совершенно кабинетной. Светские собрания оживляются остроумием и любезностию многих писателей. Бар. Дельвиг также любил общество, но дружеское, избранное, достойное ума его и сердца, в чем полагал он весь аристократизм свой, правда, не увлекший его в большой свет, но защитивший от знакомств скучных и слишком уж нелестных.1 Ум его от природы был более глубок, нежели остр. Оттого иногда заметна была в нем неговорливость. Но по характеру своему он расположен был к самой счастливой веселости и беспечности, так что от одного присутствия его одушевлялось целое общество. Ежели он увлекался разговором, то обнимал предмет с самых занимательных сторон и удивлял всех подробностию и разнообразием познаний. В домашнем кругу, даже в кабинете его, никто не примечал перемены на этом открытом, ясном, веселом лице, которое было чистым зеркалом прямой и любезной души. Провидение, пославшее ему столько прекрасных даров, отказало в одном долголетии» (статья перепечатана в Сочинениях П. А. Плетнева, т. I, С.-Пб. 1885 г., стр. 213–217). Отвечая на похвалу Пушкина, Плетнев писал ему (22 февраля): «Когда я собирался писать некрологию Дельвига (помещенную в Газете), сердце мое было сжато. Все, что употребили враги его для очищения своих гнусностей, так меня тягчило и мучило, что я решился перед публикою говорить языком человека постороннего в этом деле, страшась, чтобы мерзавцы не воспользовались для достижения своей цели самою святынею дружества. Они, как я предчувствовал, готовы были даже и то обратить в укоризну покойнику, что никто об нем ни слова не сказал языком беспристрастным. Вот почему я говорил без всякого энтузиазма, не вводя ни одного обстоятельства, которое бы выказывало меня как его домашнего человека: я ограничился только тем, что

208

должно было дойти до сведения всякого литератора, хотя бы он и не видывал Дельвига. Думаю, что меня весьма не многие поняли; больше осуждали. Ты совершенно утешил меня, особено тем, что начал смотреть с хорошей стороны на пьесу после нескольких раз ее чтения. Мне только этого и хотелось» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 226).

407. А. H. Гончарову. 24 февраля 1831 г. (стр. 13–14). Впервые напечатано в «Русск. Арх.» 1881 г., кн. II, стр. 504, и в сб. П. И. Бартенева «Пушкин», вып. I, М. 1881, стр. 186, по подлиннику, принадлежавшему тогда О. К. Гончаровой, а затем хранившемуся в Музее Калужской Ученой Комиссии, в «Известиях» которой перепечатано вновь в 1901 г. вместе с другими шестью подлинными письмами поэта к деду своей жены, И. Д. Четыркиным (Калуга, 1901, стр. 7–8); подлинник писан на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830 (то есть самого адресата письма) и хранится ныне в Московском Областном Архиве.

– Свадьба Пушкина, решенная еще в мае 1830 г., как известно, откладывалась в течение целых девяти месяцев, – то вследствие невыясненности отношений к Пушкину,1 то из-за смерти В. Л. Пушкина (20 августа 1830 г.),2 то по причине ссоры с будущей тещей, то по вине холеры и невозможности жениху вернуться в Москву из Болдина, куда он уехал для устройства своих дел, то, наконец, из-за безденежья, капризов тещи и тому подобных задержек. Княгиня В. Ф. Вяземская вспоминала впоследствии, что по просьбе Пушкина она однажды ездила к Н. И. Гончаровой, чтобы просить ее «скорее кончать» дело («Русск. Арх.» 1888 г., кн. II, стр. 306). Часто женитьба поэта грозила совсем расстроиться, и слухи об этом не раз распространялись по Москве. Так, за месяц до свадьбы, 12 января 1831 г., бывший директор Лицея Е. А. Энгельгардт, писал своему питомцу и однокашнику Пушкина – Ф. Ф. Матюшкину: «Пушкин собрался было жениться в Москве; к счастию для невесты дело опять разошлось. Он всё еще стихотворствует, иногда очень удачно, но подчас и весьма плохо» («Вестн. Всемирной истории» 1899 г., № 1, стр. 101), и даже 16 февраля, то есть всего за два дня до венчания Пушкина, известный «вестовщик» А. Я. Булгаков писал брату в Петербург: «В городе опять начали поговаривать, что Пушкина свадьба расходится; это скоро должно открыться: Середа – последний день, в который можно венчать. Невеста, сказывают, нездорова. Он был на бале у наших,3 отличался, танцовал, после ужина скрылся. «Где Пушкин?» – я спросил, а Гриша Корсаков серьезно отвечал: «Il a été donc ici toute la soirée et maintenant il est allé trouver sa promise». Хорош визит в 5 часов утра и

209

к больной! Нечего ждать хорошего, кажется; я думаю, что не для нее одной, но и для него лучше бы было, кабы свадьба разошлась» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 52). Но слух был неверен, хотя еще в самый день свадьбы, по свидетельству кн. Е. А. Долгоруковой (дочери посаженой матери Н. Н. Гончаровой), теща, Н. И. Гончарова, «послала сказать Пушкину, что надо еще отложить, что у нее нет денег на карету или на что-то другое... Пушкин опять послал денег» («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 64). На том же балу у новобрачных кн. О. А. и А. С. Долгоруковых Пушкин, восторгаясь ловкостью и тактом молодой княгини, говорил ее отцу, А. Я. Булгакову, что «воспел бы ее, да не стихи на уме теперь», а жене Булгакова: «Пора мне остепениться; ежели не сделает этого жена моя, то нечего уже ожидать от меня» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 54). – Накануне свадьбы, 17 февраля, Пушкин устроил у себя холостой обед, и Погодин (на него не приглашенный), заехав к поэту днем, чтобы «пожелать ему добра» в новой жизни, застал у него приехавшего на время из Остафьева в Москву Вяземского (жена которого, кн. Вера Федоровна, должна была быть у Пушкина посаженой матерью – см. выше, т. II, стр. 86– в письме № 327– и стр. 417, и Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 217, – но не смогла быть, так как упала, прибивая дома образ, выкинула и слегла в постель – «Русск. Арх.» 1902 г., кн. II, стр. 50–51, 51) и Боратынского, «толкующих о нравственной пользе» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 112).1 Самый «мальчишник» состоялся вечером и, конечно, затянулся за-полночь; один из его участников, поэт Языков, писал брату: «у Пушкина был девишник, так сказать, или, лучше сказать, пьянство – прощальное с холостой жизнью» (см. «Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 531, и «Вестн. Европы» 1897 г., № 12, стр. 604). Сохранилось несколько записей об этом собрании у Пушкина, сделанных П. И. Бартеневым со слов участников. Так, Нащокин рассказывал ему: «Накануне свадьбы Пушкин позвал своих приятелей на мальчишник, приглашая записочками. Собралось обедать человек 10, – в том числе были: Нащокин, Языков, Боратынский, Варламов, кажется, Елагин (Алексей Андреевич) и пасынок его, Иван Васильевич Киреевский. По свидетельству последнего, Пушкин был необыкновенно грустен, так что гостям даже было неловко. Он читал свои стихи – прощание с молодостью, которых после Киреевский не видал в печати. Пушкин уехал вечером к невесте. Но на другой день, на свадьбе, все любовались веселостью и радостью поэта и его молодой супруги, которая была изумительно хороша» («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 53); другая запись Бартенева, менее четкая и с трудом разбираемая, такова: «Накануне свадьбы был очень грустен и говорил стихи, прощаясь с молодостью (был Варламов), ненапечатанное. Мальчишник. А закуска [?] из свежей [?] семьги [?]. Обедало у него человек 12: Нащокин, Вяземский, Боратынский, В[арламов?]... И вот Пушкин уехал к невесте; кажется Елагин. На другой день он был... с отк. рук. он был очень весел, смеялся, был счастлив, любезен

210

с друзьями; бр[ат?] шу[тил?]» (там же, стр. 129; ср. «Русск. Арх.» 1904 г., № 1, обложка). Из одного позднейшего письма Д. В. Давыдова к поэту Языкову видно, что на «мальчишнике» был и Давыдов, и что оба они – и Давыдов и Языков – были очень пьяны, – Языков до беспамятства («Русск. Стар.» 1884 г., № 7, стр. 134). М. А. Цявловский, перечисляя, на основании этих записей, участников пирушки (сам Пушкин, Вяземский, Боратынский, Нащокин, Языков, И. Киреевский, Елагин, Д. Давыдов, Лев Пушкин) высказывает предположение, что вместо Варламова (композитора), с которым поэт совсем не был знаком и во всяком случае не был близок, следует иметь в виду композитора А. Н. Верстовского, с которым Пушкин был «на ты»; а также весьма вероятно предположение, что стихи, которые читал Пушкин, прощаясь с молодежью, – были его известные терцины «В начале жизни школу помню я», написанные в 1830 году в Болдине, в период подведения итогов прошлого перед вступлением в новую жизнь (там же, стр. 130, 131 и «Русск. Библиофил» 1916 г., № 8, стр. 75–76). Быть может на этом «мальчишнике» у Пушкина кн. Вяземский написал не совсем скромные стихи, сохранившиеся в бумагах поэта (второй куплет их был писан не Пушкиным, как полагал И. А. Шляпкин; он тщательно зачеркнут, так что можно разобрать лишь отдельные слова):

Пушкин! Завтра ты женат!
Холостая жизнь прощай-ка!
Об-земь холостая шайка,
Но завтра не задай ты холостой заряд.
...лезть собором целым
Не совестно. К чему содом?
Вам отвечай...........
..........ты........

(И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 136–137). «Сегодня свадьба Пушкина наконец», – сообщал А. Я. Булгаков брату. – «С его стороны посажеными Вяземский и гр. [Елизавета Петровна] Потемкина, а со стороны невесты – Ив. Ал. Нарышкин и А. П. Малиновская. Хотели венчать их в домовой церкви кн. Серг. Мих. Голицына, но Филарет не позволяет. Собирались его упрашивать; видно в домовых нельзя» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 53). Обряду венчания, назначеннному на вечер, предшествовал так называемый «брачный обыск», запись которого сохранилась и опубликована; вот ее текст, определяющий ближайших участников свадьбы: «1831-го года февраля 18 дня по указу Его Императорского Величества, Никитского Сорока церкви Вознесения Господня, что на Царицыной улице, Протоиерей Иосиф Михайлов с причтом о желающих вступить в брак женихе 10-го класса Александр Сергеевиче Пушкине и невесте г-на Николая Афонасиевича Гончарове дочери его девице Наталии Николаевной Гончаровой обыскивали и по троекратной публикации оказалось: 1-е что они православную веру исповедуют так, как Святая, Соборная и Апостольская Церковь содержит; 2-е между ими плотского, кровного и духовного родства, т. е. кумовства, сватовства и крестного братства по установлению св. церкви не имеется; 3-е состоят они в целом уме и к сочетанию браком согласие имеют вольное, и от

211

родителей дозволенное, жених и невеста первым браком; 4-е лета их правильны, – жених имеет от роду 31 год, а невеста 18 лет. И в том сказали самую сущую правду. Естли-же что из объявленного показания окажется что ложное или что скрытое, за то повинны суду, как духовному, так и гражданскому. Во уверение всего вышеписанного как сами жених и невеста так и знающие состояние их поручители своеручно подписуются. К сему обыску во всем вышеписанным вышеозначенный 10-го класса Александр Сергеев сын Пушкин руку приложил. К сему обыску Наталья Николаевна дочь Гончарова руку приложила. К сему обыску Мать ее колежская ассесорша Наталья Иванова дочь Гончарова руку приложила. К сему, обыску по женихе брат его Поручик Лев Сергеев сын Пушкин руку приложил. К сему обыску по женихе 9-го Класса Алексей Семенов сын Передельский руку приложил. К сему обыску по невесте Коллегский Советник и Кавалер Павел Матвеев сын Азанчевский руку приложил. – К сему обыску по невесте Отец ее, коллегский асессор, Николай Афанасьев сын Гончаров, руку приложил.1 К сему обыску по женихе Коллежский Советник и Кавалер Князь Петр Андреев сын Вяземский руку приложил» («Петерб. Газета» от 27 апреля 1899 г., № 113; Н. Невзоров, «К биографии Пушкина. Материалы из архивов и других малоизвестных источников», С.Пб. 1899, стр. 7–8; факсимиле там же и в «Московском Листке». Прибавление к № 146, 27 мая 1899 г., № 21, стр. 4). Вовремя венчания,2 – по свидетельству кн. Е. А. Долгоруковой – нечаянно упали с налоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. – «Tous les mauvais augures» – сказал Пушкин («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 64, «Русск. Арх.» 1870, ст. 1388); ср. рассказ в «Русск. Стар.» 1880 г., № 1, стр. 148, о том, что, по рассказам, Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест, и что при обмене колец одно из них упало на пол.3 Невеста была очень красива под венцом, – по словам Языкова (который сам на венчании не был) – «совершенство

212

красоты» («Вестн. Европы» 1897 г., № 12, стр. 603). Один из участников обряда, кн. Павел Петрович Вяземский, тогда десятилетний мальчик, несший образ перед женихом и невестой, рассказывает об обстановке квартиры молодых (в доме Хитровой, на Арбате) и о беседах по возвращении от венца: «По совершении брака в церкви, я отправился вместе с Павлом Войновичем Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных с образом. В щегольской, уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из полочек, устроенных по обоим бокам дивана, никогда мною невиданное и не слыханное собрание стихотворений Кирши Данилова. Былины эти, напечатанные в важном формате и переданные на дивном языке, приковали мое внимание на весь вечер... С жадностью слушал я высказываемое Пушкиным своим друзьям мнение о прелести и значении богатырских сказок и звучности народного Русского стиха. Тут же я услыхал, что Пушкин обратил свое внимание на народное сокровище, коего только часть сохранилась в сборнике Кирши Данилова, что имеется много чудных, поэтических песен, доселе неизданных, и что дело это находится в надежных руках [П. В.] Киреевского» (Сочинения кн. П. П. Вяземского, С.-Пб. 1893, стр. 529). Вечером, после венчания, у Пушкина был большой ужин, где распоряжался брат поэта Лев Сергеевич («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 64). Других сообщений об этом дне, к сожалению, мы не имеем и не знаем ни состава гостей Пушкина, ни того, в каком настроении был поэт. Сам он, в одном письме к жене из Москвы, уже от сентября 1832 г. (см. выше, № 511), сообщал ей слышанный накануне «анекдот» о поклоннике Натальи Николаевны – Давыдове, «который, говорят, женится на дурнушке»: «В 1831 году, февр. 18, была свадьба на Никитской в приходе Вознесения. Во время церемонии двое молодых людей разговаривали между собою. Один из них нежно утешал другого, нещастного любовника венчаемой девицы. А нещастный любовник, с воздыханием и слезами, надеялся со временем забыть безумную страсть и пр., и пр. Княжны Вяземские слышали весь разговор и думают, что нещастный любовник был Давыдов. А я так думаю, Петушков или Буянов, или паче Сорохтин. Ты как? не правда ли, интересный анекдот?» – На другой день после свадьбы А. Я. Булгаков писал брату о Пушкиных: «Филарет таки поставил на своем, – их обвенчали не у кн. Серг. Мих. [Голицына], а у Старого Вознесения. Никого не велено было пускать, и полиция была для того у дверей. Почему, кажется, нет? И так, совершилась эта свадьба, которая так долго тянулась. Ну, да как будет хороший муж! То то всех удивит, никто этого не ожидает, и все сожалеют о ней. Я сказал Грише Корсакову: «Быть ей milady Byron». On пересказал Пушкину, который смеялся только» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 54). Пушкин, как известно, родился в день вознесенья, и то обстоятельство, что венчаться ему суждено было, более или менее для него неожиданно, также у вознесенья, «он не приписывал одной случайности: важнейшие события его жизни, по собственному его признанию, все совпадали с днем вознесенья. Незадолго до своей смерти», по свидетельству Анненкова, «он задумчиво рассказывал об этом одному из своих друзей и передал ему твердое свое намерение

213

выстроить, со временем, в селе Михайловском церковь во имя вознесения господня. Упоминая о таинственной связи всей своей жизни с одним великим днем духовного торжества, он прибавил: «Ты понимаешь, что всё это произошло недаром и не может быть делом одного случая» («Материалы» Анненкова, изд. 1855 г., стр. 315). Про день после брака мы имеем курьезный рассказ кн. В. Ф. Вяземской, которая, со слов самой H. H. Пушкиной, передавала П. И. Бартеневу о том, что «муж ее в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее: К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами» («Русск. Арх.» 1888 г., кн. II, стр. 307). 20 февраля Пушкин с молодой женой были на балу у Щербининой (быть может, у Анастасии Михайловны, рожд. кн. Дашковой, вдовы бригадира Андрея Евдокимовича и родственницы гр. М. С. Воронцова),1 о чем имеется ценное показание А. И. Кошелева, тогда еще молодого человека, в письме его к кн. В. Ф. Одоевскому от 21 февраля 1831 г.: «Вчера на бале у Щербининой встретил Пушкина. Он очень мне обрадовался.2 Свадьба его была 18-го, в прошедшую среду. Он познакомил меня с своею женою, и я от нее без ума. Прелесть как хороша. Сегодня вечером еду к ним. Пушкин весьма доволен твоим Квартетом Бетговена.3 Он говорит, что это не только лучшая из твоих печатных пьес (что бы немного значило), но что едва когда-либо читали на русском языке статью столь замечательную и по мыслям и по слогу. Он бесится, что на нее мало обращают внимания, он находит, что ты в этой пьесе доказал истину, весьма для России радостную, а именно, что возникают у нас писатели, которые обещают стать наряду с прочими европейцами, выражающими мысли нашего века» («Русск. Стар.» 1904 г., № 4, стр. 206). Затем мы знаем, что 22 февраля Пушкин с женою был на маскараде в Большом Московском Театре, устроенном с благотворительною целью, – в пользу тех, кто пострадал от холеры 1830 г.: сохранением рассказа об этом маскараде и о присутствии на нем Пушкина мы обязаны тому же «вестовщику» А. Я. Булгакову, который писал брату 23 февраля, замечая, что «маскарады как-то не клеятся у нас» и что было «весьма мало масок»: «Был изрядный ужин... За одним столом сидели мы и Пушкин-поэт; беспрестанно подходили любопытные смотреть на двух прекрасных молодых.4 Хороша Гончарова бывшая, но Ольге все дают преимущество. Князь Дм. Вл. [Голицын, генерал-губернатор московский] подходил к нам два раза и делал honneur du bal. Собрали однакож только тысяч пять... На Пушкина всклепали уже какие-то стишки на

214

женитьбу; полагаю, что не мог он их написать, неделю после венца; не помню их твердо, но вот à pen près смысл:

Хочешь быть учтив – поклонись,
Хочешь поднять – нагнись,
Хочешь быть в раю – молись,
Хочешь быть в аду – женись, –

Как-то эдак. Он, кажется, очень ухаживает за молодою женою и напоминает при ней Вулкана с Венерою» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 54).1 27 февраля молодые Пушкины дали у себя вечеринку или бал, о котором приглашенный на него А. Я. Булгаков на другой день писал брату: «Пушкин славный задал вчера бал. И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они как два голубка. Дай бог, чтобы всегда так продолжалось. Много все танцовали, и так как общество было небольшое, то я также потанцовал по просьбе прекрасной хозяйки, которая сама меня ангажировала, и по приказанию старика Юсупова: «Et moi j'aurais dansé, si j'en avais la force» – говорил он. Ужин был славный; всем казалось странно, что у Пушкина, который жил всё по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство. Мы уехали почти в три часа. Куда рад я был, что это близехонько от нас, что можно было отослать карету домой часов на шесть. Была вьюга и холод, которая и теперь продолжается. Завтра pour la clôture, санное катанье, блины у Пашковых..., а вечером сборище у наших молодых [то есть Долгоруковых]..., а там и покой. Москва тряхнула стариною, веселье за весельем» (там же, стр. 55–56). В этом катанье на трех больших санях, по случаю последнего дня масляницы, 1 марта, участвовали и Пушкины. Благодаря Булгакову мы знаем всех участников веселой поездки и перечислим их здесь по его списку: всё это были московские знакомые Пушкина, почему имена их для нас не безразличны. В первых больших санях находились: Княгиня Крапоткина с дочерью; кн. Александр Долгоруков с женою, кн. Ольгою Александровною, рожд. Булгаковою; Мельгунов [Алексей Степанович] с женою, рожд. кн. Урусовою [Александрою Александровною]; гр. Потемкина [Елизавета Петровна, рожд. кн. Трубецкая, по второму браку Подчаская, посаженая мать Пушкина],2 Кикин с дочерью, кн. Цицианова, Григорий [Римский-] Корсаков, Niedham, Английский путешественник, кн. Алексей Голицын, Свистунов, офицер л.-гв. Конного полка [см. о нем ниже, стр. 290–291, в объяснениях к письму № 427] и А. Я. Булгаков с сыном Костей [род. 17 апреля 1812, ум. 8 декабря 1862].3 – Во вторых

215

больших санях сидели: Александр Пушкин, Мад. Пушкина, рожд. Гончарова, Сергей [Иванович] Пашков и его жена [Надежда Сергеевна, рожд. кн. Долгорукова], дев. Елизавета Нарышкина,1 девица-полька кн. Долгоруковой, Додо Сушкова [впоследствии гр. Ростопчина, поэтесса] и ее гувернантка Мад. Дювернуа, Ломоносов, кн. Платон Мещерский [см. выше, т. II, стр. 74 и 374–375], Сергей Норов и Свиньин. – В третьих больших санях помещались: княгиня Щербатова с дочерьми княжнами Наталией, Анной и Полиной, полковник Лазарев, Владимир Пфелер, Василий Обресков, граф Алексей Бобринский и улан Скарятин («Русск. Арх.» 1902 г. кн. I, стр. 57–58). Из писем, которыми друзья приветствовали его со вступлением в новую жизнь, до нас дошли только два: Плетнева, от 22 февраля, в коем он писал: «Поздравляю тебя, милый друг, окончанием кочевой жизни. Ты перешел в наше состояние истинно гражданское. Полно в пустыне жизни бродить без цели. Всё, что на земле суждено человеку прекрасного, оно уже для тебя утвердилось. Передай искреннее поздравление мое и Наталье Николаевне: цалую ручку ее» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 224), и Е. А. Карамзиной, которая в теплом письме от 3 марта, показывающем ее искреннее расположение к поэту, писала ему (по-французски): «Задолго до получения вашего письма, милый Пушкин,2 я поручила Вяземскому поздравить вас со счастливым днем и пожелать, чтобы ваше счастье было настолько постоянно и совершенно, насколько это возможно на земле. Спасибо за то, что вы вспомнили обо мне в первые моменты вашего счастья, – это истинное доказательство дружбы. Я повторяю мои пожелания или скорее надежду, что ваша жизнь станет тихой и спокойной настолько же, насколько она была бурной и мрачной до сих пор, что ваша кроткая и красивая избранница будет вашим ангелом-хранителем, что ваше сердце, всегда такое доброе, очистится возле вашей молодой супруги. Божественное милосердие да благословит и да сохранит вас! Я очень бы хотела быть свидетельницей вашего нежного и добродетельного счастья. Вы не усомнитесь в искренности этих пожеланий, как не сомневаетесь в дружбе, которая их внушила той, которая до конца жизни вам преданная – Е. Карамзина. Прошу вас передать Mad. Пушкиной мою благодарность за ее любезные строки и сказать ей, что я ценю ее молодую дружбу, и уверить ее, что, несмотря на мою холодную и суровую внешность, она всегда найдет во мне сердце, готовое ее любить, особенно если она упрочит счастие своего мужа. Дочери мои, как вы сами можете представить, нетерпеливо желают познакомиться с прекрасной Natalie» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 228–229). Приятель Пушкина А. Н. Вульф в «Дневнике» своем под 28 марта 1831 г. (около Дубно) лишь кратко отметил: «Сегодня Ушакова брат привез из Москвы известие, что Пушкин наконец женился» («Пушкин и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 162). H. М. Смирнов впоследствии писал, что «женитьба была его [Пушкина] несчастие» и что «все близкие друзья

216

его сожалели, что он женился. Семейные обязанности должны были неминуемо отвлечь его много от занятий, тем более, что, не имея еще собственного имения, живя произведениями своего пера и женясь на девушке, не принесшей ему никакого состояния, он приготовлял себе в будущем грустные заботы о необходимом для существования. Так и случилось. С первого года Пушкин узнал нужду, и хотя никто из самых близких не слыхал от него ни единой жалобы, беспокойство о существовании омрачало часто его лицо» («Русск. Арх.» 1882 г., кн. I, стр. 232–233).

– Письмо Пушкина к деду его жены, Афанасию Николаевичу Гончарову (о нем см. выше, т. II, стр. 425 и др.; дату его смерти, в которой мы не были уверены, теперь следует уточнить: он умер в Москве 8 сентября 1832 г., погребен в Полотняном Заводе), в Полотняный Завод, представляет собою типичное письмо младшего родственника к старшему, написанное в обычных для того времени почтительно-торжественных выражениях, нисколько не соответствовавших тем действительным чувствам, какие поэт мог питать (и питал) к несимпатичному семидесятилетнему старику, о котором в дальнейших письмах к близким друзьям (Плетневу и Нащокину) он отзывается весьма нелестно, например: «Дедушка свинья: он выдает свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 и ничего своей внучке не дает» (см. выше, письмо № 471), несмотря на обещания, высказывавшиеся им устно и письменно (например, в письме от 9 апреля 1831 г. – см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 234–235).

– Дмитрий Николаевич – Гончаров, брат Н. Н. Пушкиной: о нем см. выше, т. II, стр. 100, 452–453 и др., и в настоящем томе письма № № 514 и 536, и примечания к ним.

– Памятник – бронзовая статуя Екатерины II, находившаяся в подвалах в Полотняном Заводе, о разрешении продажи которой хлопотал «дедушка» Гончаров еще в 1830 г.; см. выше, т. II, в письмах № 341, 349, 354, 357, 358, 360, 361, 371, 372, и выше в письме № 501, а также Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 378, в письме к Пушкину И. П. Мятлева, которому поэт в 1832 г. предлагал купить эту статую.

– Приписка Н. Н. Пушкиной – один из весьма немногих дошедших до нас образчиков эпистолярного слога жены поэта, которая, повидимому не любила писать письма; письма ее к мужу до нас не сохранились [за исключением одного (1834 г.), напечатанного facsimile, с переводом П. Е. Щеголева, в его труде: «Дуэль и смерть Пушкина», 3 изд., Лгр. 1928, стр. 51–52. Ср. ниже, стр. 451–453. – Ред.].

408. П. А. Плетневу, 24 февраля [1831 г.] (стр. 14). Впервые напечатано в «Современнике» 1838 г., т. X, стр. 46 (отрывок), в «Портретной и биографической галлерее словесности, наук, художеств и искусств в России, I. Пушкин – Брюллов» (Портреты Соколова), С.-Пб. 1841, стр. 11, и в «Материалах» Анненкова, изд. 1855 г., стр. 315 (то же), в Сочинениях Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 367–368 (полностью, с подлинника, но неточно), и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 228 (то же); у нас печатается точно, по подлиннику, хранящемуся в ИРЛИ (Пушкинском Доме); он писан на листе почтовой бумаги большого формата (без водяных знаков) и проколот в карантине при окуривании.

217

– Дочка Плетнева – Ольга Петровна, которой в это время было несколько месяцев (род. в мае 1830); она рано потеряла мать, воспитывалась сперва дома, а после смерти матери (см. ниже) – у известной детской писательницы Александры Осиповны Ишимовой (к которой обращено известное последнее письмо Пушкина, от 27 января 1837 г.); 7 января 1851 г. она, в Петербурге, вышла замуж за Александра Борисовича Лакиера (род. 30 апреля 1825– ум. 28 января 1870), кандидата Московского Университета, познакомившегося с Плетневым в 1845 г. и привязавшегося к нему нежной привязанностью. Брак был непродолжителен: 15 октября 1851 г. Ольга Петровна скончалась при родах первенца-сына Петра. См. выше, т. II, стр. 107, 430 и 468, «Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым», тт. I – III; Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 352, 405, 406, 410–411, 481.

– Ст. Ал. – жена Плетнева – Степанида Александровна, рожд. Раевская (не из рода Раевских – друзей Пушкина); она умерла 21 апреля 1839 г., 44 лет от роду (род. 11 ноября 1795; см. «Петербургский Некрополь», т. III, стр. 429). О ней нам мало известно. С. М. Дельвиг в своих письмах 1824 г. к пансионской своей подруге А. Н. Семеновой [см. посмертный сборник статей Б. Л. Модзалевского: «Пушкин», Лгр. 1929, стр. 187, 234 и 244. – Ред.] дает о ней отзывы как о женщине бесцветной, стоявшей ниже своего мужа и мало ему подходившей. Такой же представляется она и в тех немногих словах, которые о ней сохранились в «Воспоминаниях» И. С. Тургенева: в статье «Литературный вечер у Плетнева» (в январе 1837 г.) он пишет: «Петр Александрович ввел меня в гостиную и представил своей (первой) жене, уже немолодой даме, болезненного облика и очень молчаливой». Гоголь, узнав о смерти С. А. Плетневой, писал Плетневу из Москвы: «Я слышал и горевал о вашей утрате. Вы лишились вашей доброй и милой супруги, столько лет шедшей обруку вашу, свидетельницы горя и радостей ваших и всего, что волнует нас в прекрасные годы нашей жизни. Знаете-ли, что я предчувствовал это? И когда я прощался с вами, мне что-то смутно говорило, что я увижу вас в другой раз уже вдовцом» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1900 г., т. V. кн. 1, стр. 265). Провдовев без малого десять лет, Плетнев 26 января 1849 г. женился вторично – на молодой своей ученице, княжне Александре Васильевне Щетининой (род. 12 февраля 1826– ум. 29 декабря 1901).

– Баронесса – С. М. Дельвиг, вдова поэта; см. выше, стр. 187 и 205.

– Жуковский в это время был в Петербурге; лето он провел в Царском Селе, в постоянном общении с Пушкиным.

– Гнедич – Николай Иванович (род. 2 февраля 1784, ум. 3 февраля 1833); 31 января 1831 г. он был уволен от службы из библиотекарей Публичной Библиотеки (В. Л. Модзалевский, «Малороссийский Родословник». т. I, Киев 1908, стр. 281), но уже через несколько дней состоялся указ, коим «Отставному статскому советнику Гнедичу всемилостивейше повелено быть Членом Главного Правления Училищ» (см., например, «Северн. Пчелу» от 16 февраля 1831 г., № 37, стр. 1). О Гнедиче см. выше, тт. I и II, по указателю.

– Addio – по-итальянски значит: «прощай».

– Ответ Плетнева на это письмо Пушкина нам неизвестен.

218

409. Н. И. Хмельницкому. 6 марта 1831 г. (стр. 14). Впервые напечатано в «Отеч. Записках» 1855 г., № 6, отд. III, стр. 68, в статье В. П. Гаевского о I томе Сочинений Пушкина под ред. П. В. Анненкова, 1855 г.; подлинник был у В. П. Гаевского, которому был сообщен Е Н. Васильевым, служившим при Хмельницком в Смоленске во время губернаторства последнего; затем принадлежал Л. Н. Майкову, а ныне неизвестно где находится; у нас (как и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 229–230) печатается по копии В. П. Гаевского, принадлежавшей Е. И. Якушкину, а ныне находящейся в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР.

– Письмо Хмельницкого, на которое отвечает Пушкин, сохранилось; оно совершенно тождественно с официальным письмом его к М. Н. Загоскину, датированным: «№ 1626. 11 февраля 1831 г. Смоленск», и содержавшим в себе просьбу «украсить Смоленскую Публичную Библиотеку подарком сочинений» Загоскина («Раут», изд. Н. В. Сушкова, кн. III, М. 1854, стр. 308–309). Приводим текст письма Н. И. Хмельницкого к Пушкину за № 1629 от 11 февраля 1831 г.: «Милостивый Государь, Александр Сергеевич, По распоряжению Господина Министра Внутренних Дел Графа Арсения Андреевича Закревского предположено повсеместно завести Губернские Публичные Библиотеки и, по приглашению Его Сиятельства, многие уже из Господ Писателей и журналистов согласились доставить в оные по экземпляру своих сочинений и периодических изданий. – Озабочиваясь исполнением столь общеполезного предположения Начальства и с тем вместе будучи уверен в вашем благосклонном ко мне, Милостивый Государь, расположении, я решился покорнейше просить вас украсить Смоленскую Публичную Библиотеку подарком ваших сочинений, что без сомнения почту за особенно оказанное мне одолжение. – С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть Милостивый Государь Ваш покорнейший слуга Николай Хмельницкий» [см. «Литературное Наследство» № 16–18, стр. 579. – Ред.].

– Николай Иванович Хмельницкий (род. 11 августа 1791– ум. 8 сентября 1845); с 1824 г., служа по ведомству Министерства Внутренних Дел и состоя чиновником для особых поручений, был неоднократно посылаем в разные губернии, а 24 февраля 1829 г. был назначен губернатором в Смоленск. По словам Н. А. Добротворского, пользовавшегося изустными преданиями и архивными данными, Хмельницкий в течение 81/2 лет своего управления краем «сделал для города и губернии чуть ли не больше, чем каждый из остальных губернаторов, состоявших в этой должности иногда по 10–15 лет». И действительно, не говоря уже о мелких улучшениях внешнего вида Смоленска, Хмельницкий оказал ему много услуг более существенных: так, он исходатайствовал у государя ссуду в миллион рублей на нужды города (1829 г.), еще носившего на себе следы Наполеоновского нашествия, устроил первую в России губернскую «выставку ремесленных и мануфактурных изделий» с целью поощрить местное производство, составил статистическое описание двенадцати городов или нескольких уездов Смоленской губернии, описание земледельческой ремесленной и торговой ее промышленности, агрономическую карту губернии и т. п. Наконец, когда в 1830 г., по мысли гр.

219

Н. С. Мордвинова, Министерство Внутренних Дел предложило губернаторам приступить к открытию общественных библиотек в губернских городах (см. «Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 157; Н. П. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 193), стараниями Хмельницкого была открыта в Смоленске, уже в 1831 г., Публичная библиотека с особым кабинетом для чтения, в котором обыватели могли читать книги, газеты и журналы и притом бесплатно. Составилась эта библиотека почти исключительно из одних пожертвований, причем Хмельницкий, имея значительные личные литературные знакомства, обратился ко всем известным петербургским и московским писателям с просьбою о высылке их сочинений во вновь открывающуюся Смоленскую библиотеку. Многие сочувственно отозвались на призыв и прислали не только сочинения, но и журналы, которые ими издавались. Так, Полевой прислал бесплатно свой «Московский Телеграф» за несколько лет, обещаясь и впредь высылать его даром; Погодин выслал свой «Московский Вестник» и т. д. Библиотека существовала до конца 70-х годов, когда почему-то была закрыта («Историч. Вестн.» 1889 г., № 12, стр. 567). В деле внутренней жизни губернии Хмельницкому пришлось столкнуться с двумя очень щекотливыми по тому времени вопросами: о злоупотреблении помещичьей властью и о положении раскольников. Грубые крепостники встречали в лице Хмельницкого настойчивое противодействие: он выступал нередко против нарушения закона или превышения помещиками власти. Что касается вопроса о расколе, то Хмельницкий понимал, что здесь нельзя ничего достигнуть мерами строгости и насилия, а потому считал полезным постоянно сдерживать пыл не в меру ревностной полиции; такой небывалый доселе образ действий губернатора возбудил против него общее негодование духовенства, и оно обратилось к своему архиерею с просьбою «о принятии каких-либо мер». Но губернатор, несмотря на письмо к нему «преосвященного», не изменил своей политики. Создав себе таким образом многочисленных и сильных врагов, Хмельницкий подготовил и свое падение. На него со всех сторон посыпались в Петербург доносы, в которых между прочим выставлялось на вид, что все произведенные при Хмельницком казенные постройки в губернии обошлись неимоверно дорого; не забыли указать даже на слабость холостяка Хмельницкого к женскому полу, пользуясь которою, от «веселого губернатора» можно было будто бы добиться всевозможных послаблений. Все это привело к тому, что для исследования дела на месте была назначена комиссия, a Хмельницкий, переведенный 6 июля 1837 г. губернатором в Архангельск, в начале 1838 г. был вызван в Петербург, так как комиссия обнаружила большие хищения казенных денег со стороны строителей Смоленско-Московского шоссе, а на губернатора взводила обвинение если не в участии в казнокрадстве, то в нерадении к служебным обязанностям. До окончательного расследования дела Хмельницкий был заключен в Петропавловскую крепость, где просидел шесть месяцев. Наконец, Николай I, прочитав дело о следствии, убедился в полной невиновности Хмельницкого, приказал немедленно освободить его и даже наградил орденом. Хмельницкий вышел из крепости уже совершенно разбитый болезнями и душевными страданиями, седой и полуослепший. В надежде восстановить свое надломленное

220

здоровье, он весною 1843 г. уехал за границу, но, не вылечившись, возвратился в Петербург, где вскоре и умер. По словам людей, близко знавших Хмельницкого, это был человек очень добрый, мягкий и душевный, хотя и прикрывавший свою мягкость и добродушие маскою вежливой наружной холодности. Литература была любимым занятием Хмельницкого, которому он охотно посвящал свои досуги. Во время жизни своей в Петербурге он постоянно вращался в литературных кружках столицы. Между прочим, он усердно посещал собрания у кн. А. А. Шаховского и у себя устраивал вечера, на которых бывали не только писатели, но и артисты, так как интересы Хмельницкого вращались преимущественно в сфере театра. С Пушкиным был он знаком еще в лицейские годы поэта и, по словам Н. В. Сушкова, посещал его еще в Царском Селе («Раут», кн. III, М. 1854, стр. 330). Выступив перед публикой в 1817 г. (то есть в год выпуска Пушкина из Лицея) с комедией «Говорун» (переделка с французского), он ежегодно ставил на сцену по одной или две пьесы (из них одна была написана при участии Грибоедова), которые всегда исполнялись с большим успехом и создали Хмельницкому известность лучшего водевилиста, а некоторые его герои долгое время были популярны и сделались типами; Хмельницкий писал и рассказы, и стихи, и исторические пьесы, и комедии, делал переводы из Мольера, писал и путевые письма, – но главное его значение – именно в создании легкого, игривого и шутливого водевиля, и хотя, в конце концов, в истории русской литературы Хмельницкий занимает довольно скромное место, имя его в свое время пользовалось громкой известностью. Пушкин называл его «любимым своим поэтом». – В письме к брату (1825 г.; см. выше, т. I, стр. 127; ср. стр. 38, 49, 254, 270 и 426) он говорил следующее: «Хмельницкий – моя старинная любовница: я к нему имею такую слабость, что готов поместить в честь его целый куплет в 1-ю песнь Онегина». Хмельницкий был веселым и остроумным писателем. Своими игривыми водевилями, всегда естественно и приятно написанными, он ловко умел угождать вкусам и потребностям публики, которая за это и любила его. О Хмельницком см. статью Б. Л. Модзалевского в «Русском Биографическом Словаре», Ф – Ц, С.-Пб. 1901 г.; здесь библиография сочинений Хмельницкого и литературы о нем; к ней добавим еще указание на статью Ю. Д. Беляева о юбилейной постановке водевиля Хмельницкого «Карантин» – в «Новом Времени» от 1 сентября 1906 г.; № 10944, стр. 4 [см. также в «Записках А. А. Кононова» – в «Библиографических Записках» 1859 г., столб. 309–310. Ред.].

410. С. Д. Киселеву. [Вторая половина марта 1831 г.] (стр. 15). Впервые напечатано в газ. «Русск. Ведом.» 1899 г., № 151, стр. 3, столб. 6, по подлиннику, принадлежавшему тогда Аде Ивановне Киселевой, а в последнее время находившемуся в собрании И. С. Остроухова в Москве [ныне в Третьяковской Галлерее. Ред.]: он писан на небольшом листе почтовой бумаги, с водяным знаком: А. Г. 1830. Датируется по соображению времени рождения первого ребенка у Сергея Дмитриевича Киселева (род. 1793– ум. 12 июля 1851) и его жены (с 1830 г.) Елизаветы Николаевны, рожд. Ушаковой (род. 9 сентября 1810– ум. 21 сентября 1872): их первенец Павел (впоследствии, как старший племянник бездетно умершего

221

графа П. Д. Киселева, – с 30 апреля 1873 г. – граф Киселев) родился в Москве 28 марта 1831 г. (ср. Н. О. Лернер, «Труды и дни», М. 1903, стр. 89). – Очевидно, Пушкин, дружески связанный с С. Д. Киселевым (см. выше, т. I, стр. 250, и т. II, стр. 59, 68, 76, 123, 214, 246, 319, 320, 321, 340, 354, 376, 388, 498) и с его женою, которой он посвятил стихотворение в период еще недавнего увлечения своего ею и ее старшею сестрою Екатериною (см. о них выше, т. II, стр. 74, 76, 214, 339, 354, 376–377, 378, 388, 402, 416), знал об ожидавшемся в конце марта событии и, воспользовавшись случаем возвращения взятых у Киселева книг, захотел узнать не совершилось ли уже это событие.

411. Е. М. Хитрово. 26 марта [1831 г.] (стр. 15–16). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом сборнике «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 18–19; подлинник в ИРЛИ (Пушкинском Доме) – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830, сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина под графскою короною; проколот в карантине при окуривании; карандашом, рукою Е. М. Хитрово, помечено: «Пушкин».

Перевод: Хлопоты и затруднения этого месяца, который у нас не мог бы быть назван медовым, до сих пор мешали мне написать Вам. – Мои письма к Вам должны были бы состоять исключительно из извинений и благодарностей, но Вы стоите слишком высоко над тем и другим, чтобы я это себе позволил. Однако же, мой брат будет обязан Вам всей своей будущей карьерой; он уехал, проникнутый благодарностью. Каждую минуту я жду решения Б[енкендорфа], чтобы сразу же его уведомить. – Я надеюсь быть у Ваших ног самое большое через месяц или два. Думаю об этом, как о настоящем празднике. Москва – это город ничтожества На ее заставе написано: Оставьте всякое разумение, о вы, сюда входящие. Политические новости доходят до нас поздно или искаженными. Около двух недель мы не знаем ничего определенного о Польше, и ни у кого нет никакого беспокойства и нетерпения. Если бы еще мы были рассеянны, очень безумны, очень легкомысленны но совсем нет. Мы жалки, мы печальны и тупо подсчитываем, насколько сократились наши доходы. – Вы говорите мне о де Ламенэ. Я хорошо знаю, что это Босюэт журналистики, но его листок не доходит до нас. Пускай его пророчит; я не знаю, Ниневия ли для него Париж, но что касается нас, то уж мы-то – тыквы. – Скарятин только что сказал мне, что перед отъездом он видел Вас, что Вы были так добры, что вспомнили вновь обо мне и даже хотите послать мне книги. Положительно придется благодарить Вас, хотя бы я и вывел Вас тем из терпения. Примите уверения в моем почтительном уважении и передайте его графиням Вашим дочерям. 26 марта. Мой адрес: дом Хитровой на Арбате.

– Месяц со дня свадьбы Пушкина исполнился 18 марта; о каких хлопотах и затруднениях, им пережитых в это время, говорит поэт, неизвестно, так как мы мало знаем о том, что происходило с ним тогда: только вышеупомянутый Пушкиным (стр. 10; ср. стр. 191) поэт В. И. Туманский, проездом из Петербурга на службу в Молдавию посетивший в Москве Пушкина, оставил нам несколько слов о нем и его житье-бытье: «В Москве провел я весьма приятно целые сутки, – писал он своей кузине

222

16 марта 1831 г. из Орла, – Пушкин радовался, как ребенок, моему приезду,1  оставил меня обедать у себя, и чрезвычайно мило познакомил меня со своею пригожею женою. Не воображайте, однако ж, чтобы это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина – беленькая, чистенькая девочка с правильными черными и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она неловка еще и неразвязна, а все-таки московщина отражается на ней довольно заметно. Что у ней нет вкуса, это было видно по безобразному ее наряду; что у нее нет ни опрятности, ни порядка – о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебелей и посуды» (Стихотворения и письма В. И. Туманского, С.-Пб. 1912, стр. 310–311); да бывший директор Лицея, известный своим добродушием Е. А. Энгельгардт, так строго отзывался о своем бывшем питомце по поводу его женитьбы (в письме к Ф. Ф. Матюшкину от 18 марта 1831 г.): «Знаешь-ли, что Пушкин женился? Жена его москвичка, как говорят, очень любезная, образованная и с деньгами.2 Жаль ее: она верно будет несчастлива. В нем только и было хорошего, что его стихотворческий дар, да и тот, кажется, исчезает; новейшие его произведения далеко отстали от прежних, напр., Борис Годунов его очень слаб. Он забавляется маленькими, эпиграмматическими стихами, в которых довольно пошлым образом ругает всех и всё. Плохое ремесло» («Вестн. Всемирной Истории», 1899 г., № 1, стр. 101, в статье об Е. А. Энгельгардте Д. Ф. Кобеко; Дм. Кобеко, «Имп. Царскосельский лицей», С.-Пб. 1911, стр. 314), а 28 марта он писал тому же Матюшкину: «Пушкин женился и на другой день свадьбы сочинил эпиграмму, в которой, между прочим, в заключении сказано: если хочешь попасть в рай – молись, а хочешь в ад – женись» (там же, стр. 315).3 Приведем еще отзыв одной умной и наблюдательной современницы, Е. Е. Кашкиной, которая в письме к своей родственнице, П. А. Осиповой, от 26 апреля 1831 г., так передавала свое наблюдение о Пушкиных, основанное на неоднократном впечатлении от молодой пары: «С тех пор, что̀ он женился, это совсем другой человек, – положительный, – рассудительный, обожающий свою жену. Она достойна этой метаморфозы, так как утверждают, что она столь же умна, как и красива, – осанка богини, с прелестным лицом; и когда я его встречаю рядом с его прекрасной супругой, он мне невольно напоминает портрет того маленького очень умного и смышленного животного, которое ты угадаешь и без того, чтобы я тебе назвала его» (Б. Л. Модзалевский, «Поездка в Тригорское» – «Пушкин и его соврем.», вып. I, стр. 65).

– Мой брат – Лев Сергеевич Пушкин, поручик Нижегородского драгунского полка; как мы видели выше (стр. 160–161), он, получив отпуск с Кавказа, проживал в Петербурге, а затем в Москве – до марта 1831 г. В его послужном списке 1849 г. этот отпуск означен так: «Приказом Главнокомандовавшего

223

в Грузии Генерал-Фельдмаршала кн. Варшавского гр. Паскевича-Эриванского в 14 день декабря 1829 г. № 251 был уволен в отпуск по домашним обстоятельствам в С.-Петербург на 4 месяца; отпуск сей высочайшим приказом 21 апреля 1830 г. продолжен еще на 2 месяца и с высочайшего разрешения дозволено ему было остаться в оном еще 14 дней; во время следования его из отпуска в полк он заболел и находился для пользования в Москве, – о каковой болезни было доставлено при отношении Московского Коменданта за № 799 надлежащее свидетельство». Судя, однако, по упрекам поэта (см. письмо его к брату от 6 апреля – выше, № 413) в болтовне и пьянстве с французскими актерами у Яра (о чем было сообщено Бенкендорфу), Лев Пушкин не был болен, а просто не мог расстаться с веселой и беспутной московской жизнью... Протянув же всеми правдами и неправдами отпуск до крайней степени возможности, он стал хлопотать о переходе в войска, действовавшие на театре войны в Польше, и Пушкин, желая помочь брату, обратился с письмом к Бенкендорфу (письмо это нам неизвестно), прося его содействия. Бенкендорф ответил Пушкину 7 апреля: «Милостивый Государь Александр Сергеевич! Письмо ваше, в коем вы просите о переводе в действующую Армию брата вашего поручика Нижегородского драгунского полка, я имел счастие докладывать государю императору, и его величество, приняв благосклонно просьбу вашу, высочайше повелеть мне соизволил спросить графа Паскевича-Эриванского, может-ли таковой перевод брата вашего последовать, приятным долгом поставляя вас, милостивый государь, о сем уведомить, пребываю с совершенным почтением и преданностью ваш, милостивый государь, покорнейший слуга А. Бенкендорф» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 233); но так как в то же время Бенкендорф получил неблагоприятный отзыв о Льве Пушкине из Москвы, пришлось усугубить хлопоты, – и в дело была введена Е. М. Хитрово. Между тем Л. С. Пушкин покинул Москву еще в марте 1831 г.: 27 марта сестра его О. С. Павлищева писала мужу, Н. И. Павлищеву, из Петербурга: «Лев принужден был возвратиться в Тифлис, – он не сумел написать прошения и утверждает, что это из-за орфографии. Это меня очень огорчило, и я два дня проплакала. Я надеюсь его снова увидеть» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 47); через полтора месяца, 17 мая 1831 г., О. С. Павлищева писала мужу: «Лев принужден был возвратиться в Тифлис, но г-жа Хитрово употребляет всё свое влияние [M-me Hittroff cabale de tout son pouvoir], чтобы скорее перевести его в действующую армию – эту дурацкую армию» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 64–65). Хлопоты увенчались успехом, – и 20 мая 1831 г. Лев Сергеевич был переведен в Финляндский драгунский полк, о чем его брат писал П. В. Нащокину в таких выражениях: «Брат мой переведен в Польскую Армию. Им были недовольны, за его пианство и буянство; но это не будет иметь следствия никакого» (см. выше, в письме № 442). – Е. М. Хитрово познакомилась с Л. С. Пушкиным через посредство брата-поэта, который рекомендовал его ей посредством записки, относящейся к марту – апрелю 1830 г. и врученной при отъезде Л. С. из Москвы в Петербург (см. выше, т. II, стр. 80 и 321, и примечания, стр. 407–408). На Льва Пушкина Е. М. Хитрово, повидимому,

224

перенесла часть тех нежных чувств, которые питала к его старшему брату, так что, когда он уезжал из побывки в Петербурге обратно в Москву, его прощанье с нею «было очень нежно» (ср. в записках гр. М. Д. Бутурлина в «Русск. Арх.» 1897 г., кн. II, стр. 373).

– Действительно, Пушкин покинул Москву в середине мая 1831 г.; приехав в Петербург, он провел здесь, остановившись в гостинице Демута, около недели и затем переехал в Царское Село, на Колпинскую улицу, на дачу Китаева.

– Выражением: «Оставьте...» и т. д. Пушкин пародирует заключительный стих надписи на вратах ада в поэме Данта: «Lasciate ogni speranza voi ch'entrate» – «Оставьте всякую надежду сюда входящие» («Inferno», Canto terzo, v. 9.). Этот же стих, и тоже в пародическом применении, Пушкин цитировал в третьей главе «Евгения Онегина» (строфа XXII).

– Об аббате Ламенне и его «листке», то есть газете «l'Avenir», см. выше, стр. 132, в примечаниях к письму № 394. Сравнивая Ламенне с Босюэтом (род. 1627– ум. 1704), Пушкин имел в виду знаменитейшего духовного проповедника Франции XVII века, славившегося своими речами, беседами и богословскими произведениями, имевшими широкое распространение и пользовавшимися в свое время большим влиянием.

– «Замечание Пушкина о Ниневии и тыквах, примененное к Ламенне, не совсем ясно, – говорит Б. В. Томашевский. – Очевидно, Пушкин имеет в виду библейское сказание об Ионе. – Как известно, Иона по «божьей воле» проповедывал в Ниневии о том, что этот город через 40 дней будет разрушен. Жители Ниневии вняли проповеди Ионы и раскаялись, вследствие чего бог помиловал город. Иона был недоволен тем, что пророчество его не исполнилось, и жаловался на это богу. Тогда бог явил Ионе следующее знамение: Иона устроил себе за городом шалаш. Бог вырастил в одну ночь вьющееся растение, которое дало Ионе тень, очень его обрадовавшую. Однако, червь подточил корень растения, и оно на следующий день увяло, и солнце снова стало жечь голову Ионе. На его жалобы по этому поводу бог сказал ему, что если он сожалеет о гибели растения, выросшего в одну ночь, то сколь более достоин сожаления такой большой город, как Ниневия. Пушкин пользовался, очевидно, славянской библией, а не французской; во французском тексте растение Ионы обозначено в католических библиях, переведенных с Вульгаты, словом «le lierre» (плющ), а в протестантских (перевод Остервальда) еврейским словом «le kikajon». В славянской библии в соответствующем месте (Книга пророка Ионы, гл. IV, стих 6) стоит слово «тыква», которое Пушкин и перевел словом «citrouille». – Применение Ниневии к Парижу более или менее понятно (то есть Пушкин говорит о том, что ему неизвестно, последуют ли парижане указаниям Ламенне), но труднее уловить применение слова «тыква» к себе. («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 348, и примеч.). Повидимому, однако, эту фразу надо понимать просто в смысле: «что касается нас, то мы – просто дураки».

– Скарятин – Федор Яковлевич (род. 3 апреля 1806), старший из пяти сыновей известного по участию в убийстве Павла I Якова Федоровича

225

Скарятина (ум. 1850), женатого на кн. Наталии Григорьевне Щербатовой и лично знакомого с Пушкиным (который в «Дневнике» своем неоднократно о нем упоминает, – см. издание под ред. Б. Л. Модзалевского, Лгр. 1923, стр. 7, 8, 9, 10); будучи фанен-юнкером Нарвского драгунского полка, Ф. Я. Скарятин был привлечен к следствию по делу декабристов, но признан был невиновным и, по выдеражании под арестом, был освобожден 20 апреля 1826 г. и отправлен в полк под надзор своего дяди, командира 4-го пехотного корпуса князя А. Г. Щербатова, а 23 июня переведен юнкером в Кавалергардский полк и определен в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров («Алфавит декабристов», под ред. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса, Лгр. 1925, стр. 178, 182, 396) и в 1828 г. выпущен корнетом в С.-Петербургский уланский полк (Е. С. Каменский, «История 2-го драгунского С.-Петербургского полка», т. II, М. 1900, прил., стр. 47). В 1829 г. он уволился в резерв и совершил путешествие на Ближний Восток (Ф. П. Фонтон. «Воспоминания», т. II, Лейпциг 1862, стр. 143), по возвращении откуда поступил адъютантом к московскому генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну. Из Прибавления к № 67 «С.-Петербургских Ведомостей» от 20 марта 1831 г. видно (стр. 632), что какой-то отставной штабс-капитан Скарятин выехал из Петербурга в Москву 17 марта 1831 г. (подробнее о нем см. в «Письмах Пушкина и Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 102–103). – Следует, однако, сказать, что Пушкин, может быть, упоминает в письме своем не Ф. Я. Скарятина, а младшего брата его, Григория Яковлевича (род. 1808), поручика Кавалергардского полка, который, выехав из Петербурга «в разные губернии» 18 марта 1831 г. (Прибавление к № 68 «С.-Петербургских Ведомостей» от 21 марта 1831 г., стр. 644), вернулся в Петербург из Москвы 2 мая 1831 г. (Прибавление к № 104 «С.-Петербургских Ведомостей», стр. 988). О Г. Я. Скарятине, убитом в Венгерскую войну 9 июля 1849 г., см. в «Сборнике биографий кавалергардов», т. IV, стр. 37.

412. П. А. Плетневу. 26 марта [1831 г.] (стр. 16–17). Впервые напечатано в «Современнике» 1838 г., т. X, стр. 47 (отрывок), и оттуда – у Анненкова в «Материалах», изд. 1855 г., стр. 316 (с неверным отнесением к Петербургу), в «Русск. Арх.» 1869 г., ст. 2069, и в Сочинениях, изд. 1882 г., т. VII, стр. 290–291; полностью, по подлиннику, не совсем исправно, в Сочинениях П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 368–369; у нас печатается точно по подлиннику, принадлежащему ИРЛИ (Пушкинскому Дому) Академии Наук СССР; он на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830; проколот в карантине при окуривании.

– «Уже месяц» – то есть с поздравительного письма Плетнева от 22 февраля (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 224–226), на которое Пушкин и сам еще не отвечал.

– О запрещении Плетневу переписываться с Пушкиным см. выше, стр. 148, в письме № 396; «всемилостивейшее запрещение» – так называемый «оксиморон» (oxymoron) – шутка, остроумная глупость; ср. выше, т. I, стр. 67 («всемилостивейший отказ»).

– Одною из главных причин, побуждавших Пушкина уехать из Москвы, были нелады его с тещей, Н. И. Гончаровой. Хотя, по свидетельству

226

близких людей, характер у Пушкина был «самый счастливый», чрезвычайно покладливый и удобный для семейной жизни, – теща не ладила с молодыми. По рассказу кн. Е. А. Долгоруковой, «Наталья Ивановна была очень довольна. Она полюбила Пушкина, слушалась его. Он с нею обращался как с ребенком. Может быть, она сознательнее и крепче любила его, чем сама жена. Но раз у них был крупный разговор, и Пушкин чуть не выгнал ее из дому. Она вздумала чересчур заботиться о спасении души своей дочери. У Пушкина она никогда не жила» («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 64). О столкновениях с тещею см. ниже, в письме № 431.

– Святая, так называемая пасхальная, неделя в 1831 г. приходилась на 19–25 апреля; с переездом Пушкин несколько запоздал, отправившись из Москвы около 15 мая.

– Подчеркнув слово осень, Пушкин хотел отметить важность и ценность этого времени года для его творческой работы, которая осенью обыкновенно особенно спорѝлась; см. выше, т. II, стр. 39, 41, 52, 104, 110, 254, 257, 292, 463–464; ср. ниже, в письмах № 437, 453. Об уединении, как о необходимом для него условии плодотворности работы, см. выше, в письме № 399 (черновое) и ниже, № 519, 533, 548.

– Милые воспоминания связывались у Пушкина с Царским Селом по жизни там в лицейский период (1811–1817 гг.), по дружбе с Чаадаевым, Раевским и другими молодыми просвещенными лейб-гусарами, по отношениям с Карамзиным и его семьей и т. д.

– Жуковский из-за холеры, появившейся летом 1831 г. в Петербурге, также провел летние месяцы в Царском Селе, куда переселился Николай I с семьею, то есть и с двенадцатилетним наследником Александром Николаевичем, воспитанником Жуковского.

– Белизар – петербургский книгопродавец; см. выше, стр. 193 и ниже стр. 334.

– Из заказанных Пушкиным английских поэтов – «лэкистов» – в в библиотеке его до нас сохранились (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910) : «The poetical works of George Crabbe complete in one volume», Paris 1829, 8°, 319 стр.; «The poetical works of Robert Southey. Complete in one volume», Paris 1829, 8°, 728 стр. (и другие издания Соути), но сочинений Шекспира и Вордсворта не сохранилось, хотя известно, что Пушкин их изучал очень внимательно и усердно, причем Вордсворта читал, по свидетельству Шевырева, в подлинных текстах (см. Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 330; см. также в статье Н. В. Яковлева: «Из разысканий о литературных источниках и творчестве Пушкина», этюды о сонетах Пушкина, «Перевод Пушкина из поэмы Вордсворта «Экскурсия», «Пушкин и Соути» – «Пушкин в мировой литературе. Сборник статей». Лгр. 1926, стр. 122–129, 132–137 и 145–159, а также его статьи о стихотворении Пушкина «Цыганы» – «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVI, стр. 63–70 и др., – в которых обследованы Пушкинские изучения произведений английской литературы и отражение их в творчестве Пушкина).

– О доме Хитровой на Арбате см. выше, стр. 204.

– «Южная ласточка, смугло-румяная красота наша» – Александра Осиповна Россети (впервые высказал это, как предположение, Я. К. Грот –

227

Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 368–369),1 впоследствии Смирнова, одна из замечательнейших женщин петербургского света 20–30-х годов XIX века. Она родилась 6 марта 1809 г. и была дочерью Осипа Ивановича Россети, швейцарского подданного [см. его формуляр в изд.: «Записки, дневники, воспоминания и письма» А. О. Смирновой, со статьями и примечаниями Л. В. Крестовой», изд. «Федерация», М. 1929, стр. 407. – Ред.], перешедшего в русскую службу, во флот, и отличившегося в 1790 г. при взятии Измаила Суворовым, а впоследствии служившего инспектором Карантинной конторы в Одессе (Месяцеслов на 1810 г., ч. II, стр. 214); он умер 11 декабря 1813 г., оставив жену, Надежду Ивановну (из немецкого рода Лореров; ее мать была из грузинского рода князей Цициановых), четырех сыновей и дочь. В феврале 1826 г. Александра Осиповна, потерявшая в 1825 г. и мать (бывшую во втором браке за генералом И. К. Арнольди), окончила курс в петербургском Екатерининском институте со вторым шифром; как сирота, была взята ко двору вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а затем (14 октября 1826 г.) назначена фрейлиной ко двору царицы. В институте была она любимой ученицей Плетнева, преподававшего там русскую словесность и сохранившего к ней навсегда нежную дружбу и расположение; тогда же узнала она и Жуковского (который написал стихи на выпуск ее класса); вскоре – повидимому, в 1827 г., когда Пушкин, в конце мая вернулся в Петербург познакомилась она и с великим поэтом, – по свидетельству дочери, – через Жуковского («Русск. Стар.» 1888 г., № 4, стр. 36). В это время она уже была окружена тою атмосферою влюбленности, флирта, ухаживаний, кокетства и т. д., какою проникнута была придворная и особенно дворцовая обстановка, – тою «атмосферою разврата», которая веяла от нее и впоследствии, когда наблюдал ее, уже в 40-х годах, молодой И. С. Аксаков (Письма И. С. Аксакова, т. I, стр. 410). – Падкий до женской красоты и умственного обаяния, кн. Вяземский не замедлил увлечься ею, переписывался с нею, искал ее общества и посвятил ей несколько стихотворений, например в 1830 г. («Литер. Газета» 1830 г., т. I, стр. 158):

И молча бы вы умницей прослыли.
Дар слова, острота, – всё это роскошь в вас:
В глаза посмотришь вам – и разглядишь как раз,
Что с неба звезды вы схватили.

или в 1831 г. («Северные Цветы на 1831 г.», стр. 119):

Красою смуглою румянца
Смотрите, как она южна:
Она желтее померанца,
Живее ласточки она.

или раньше, в 1828 г.:

Южные звезды! Черные очи!
Неба чужого огни!

228

Вас-ли встречают взоры мои
На небе хладном бледной полночи?

Юга созвездье! Сердца зенит
Сердце, любуяся вами, –
Южною негой, южными снами
Бьется, томится, кипит!

Тайным восторгом сердце объято,
В вашем сгорая огне;
Звуков Петрарки, Песней Торквато
Ищешь в немой глубине!

Тщетны порывы! Глухи напевы!
В сердце нет песней, увы!
Южные очи северной девы
Нежных и страстных, как вы!

На эти стихи Пушкин откликнулся известною пьесою: «Ее глаза» (1828 г.):

Она мила, скажу меж нами,
Придворных витязей гроза, –
И можно с южными звездами
Сравнить, особенно стихами,
Ее черкесские глаза.
Она владеет ими смело,
Они горят огня живей;
Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!
Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты!..
Потупит их с улыбкой Леля –
В них скромных граций торжество;
Поднимет – ангел Рафаэля
Так созерцает божество!

Это было писано Пушкиным в пору увлечения Олениной, а летом 1830 г.1 поэт писал о ней в своем известном шутливом экспромте:

   Полюбуйтесь же вы, дети,
Как в сердечной простоте
Длинный Фирс играет в эти,
Те, те, те и те, те, те.
   Черноокая Россети
В самовластной красоте
Все сердца пленила эти.
Те, те, те и те, те, те.
   О, какие же здесь сети
Рок нам стелет в темноте:
Рифмы, деньги, дамы эти
Те, те, те и те, те, те.

Наконец, уже 18 марта 1832 г., подарив ей большой, заключенный в кожаный переплет альбом, в котором он убеждал ее писать «Исторические

229

Записки А. О. С. ***», Пушкин вписал в него 1 следующую как бы автохарактеристику Смирновой:

В тревоге пестрой и бесплодной
Большого света и двора
Я сохранила взор холодный,
Простое сердце, ум свободный
И правды пламень благородный
И как дитя была добра.
Смеялась над толпою вздорной,
Судила здраво и светло
И шутки злости самой черной
Писала прямо набело.

К 1831 году, к которому относится упоминание о Россети в письме Пушкина к Плетневу, она была в зените своей красоты и общего поклонения. Вяземский в письме к Плетневу от 21 апреля 1831 г. просил передать сердечное почтение «ослепительной Александре Осиповне» («Изв Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1902 г., т. II, кн. 1, стр. 97), а в письме к неравнодушному к ней Жуковскому называет ее «небесным дьяволенком», прося поцеловать ручку у «Dona Sol, ласточка тож, померанца тож и проч. и проч.» и побудить ее почаще писать к Sophie Карамзиной (в Остафьево), потому что она «в письмах такой же небесный дьяволенок, такая же Дона Соль и Дона Инбирь, как и с рожицы» («Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 361), – а Тургенев в том же письме называет ее «придворною Sevigné» (там же, стр. 362). В это же время Смирновой был совершенно пленен молодой А. И. Кошелев (см. его «Записки», Берлин 1884, стр. 30–31; H. П. Колюпанов, «Биография А. И. Кошелева», т. I, кн. 2, М. 1889, стр. 207–212), мечтавший жениться на ней; А. С. Хомяков, в 1831 г. написавший ей послание (см. «Русск. Арх.» 1863 г., ст. 928–929), старался отделаться от ее чар холодным рассуждением и критическим отношением к ее внутреннему содержанию:

Она лукаво улыбалась,
В очах живой огонь пылал,
Головка милая склонялась, –
И я глядел, и я мечтал!
И чудная владела греза
Моей встревоженной душой;
И думал я: «О дева-роза,
Печален, жалок жребий твой»... и т. д.

Гр. Е. П. Ростопчина в своем «Воспоминании о милой женщине» («Современник» 1839 г., № 3, стр. 152–154; в изд. Стихотворений 1841 г., С.-Пб., стр. 153–155, названо: «Воспоминанье. Александре Осиповне Смирновой»), с эпиграфом из «Чернеца» Козлова:

В веселой резвости мила,
В тоске задумчивой милее, –

230

писала о ней, как бы возражая суровому приговору Хомякова и тех, кто думал о ней так же, как он:

Нет, вы не знаете ее,
Вы, кто на балах с ней встречались,
Кто ей безмолвно поклонялись,
Всё удивление свое
В дань принося уму живому,
Непринужденной простоте
И своенравной красоте,
И глазок взору огневому!..
Нет, вы не знаете ее,
Вы, кто слыхали, кто делили
Ее беседу; кто забыли
Забот и дел своих житье,
Внимая ей в гостиных светских!..
Кто суетно ее любил,
Кто в ней лишь внешний блеск ценил,
Кто первый пыл мечтаний детских
Ей без сознанья посвятил... и т. д.

Поэт В. И. Туманский посвятил ей свою, ставшую потом весьма популярною, «Песню»:

Любил я очи голубые,
Теперь влюбился в черные.
Те были нежные такие,
А эти непокорные.

Глядеть, бывало, не устанут
Те долго, выразительно;
А эти не глядят, а взглянут, –
Так словно царь властительный.

На тех порой сверкали слёзы,
Любви немые жалобы,
А тут не слезы, а угрозы, –
А то и слез не стало бы... и т. д.

Лермонтов, плененный ею, писал ей в 1840 г.:

Без вас хочу сказать вам много,
При вас – я слушать вас хочу;
Но молча вы глядите строго, –
И я в смущении молчу.
Что-ж делать? Речью неискусной
Занять ваш ум мне не дано...
Всё это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно, –

и в стихах, записанных в альбом С. Н. Карамзиной, вспоминал:

Смирновой штучки, Фарсы Саши
И Ишки Мятлева стихи...

231

Мятлев, поэт sui generis, также воспевал ее в шутливых стихотворных записочках и посланиях (см. их в «Русск. Арх.» 1889 г., кн. III, стр. 410–414), например:

Нечто о некоторой даме из вороных.

Воронинькую дамочку,
Что музой у меня
Поставил бы я в рамочку
И целые три дня
Смотрел бы всё, поглядывал
И к сладостным стихам
Всё рифмы бы прикладывал
Я про мою мадам.
Она школьно-манерная,
Бьен-елевѐ, умна,
Своим девуарам верная,
Емабильна, скромна.
На фортах вы послушайте, –
Ке се ке са ле Фильд!
Ее динѐ покушайте, –
Ке се ке са Ротшильд!
Хозяйка презатейная,
Дворецкий есть Франсуа,
И челядь есть ливрейная,
А сервитёр, – се муа!
Притом она красавица,
Я ею опьянен
И как мертвецкий пьяница,
Всё только бы смотрел,
Как в небе звезды ясные,
Глаза ее горят
И штучки преопасные
Для сердца говорят...
Нет, право, я бы в рамочку
Постановил сейчас
Воронинькую дамочку
И не спускал бы глаз.

Дань поклонения брала она, можно сказать, со всех мужчин своего круга; даже целомудренный Жуковский и своеобразный, неприступный для женского влияния Гоголь, юноша Владимир Карамзин – все были в той или иной степени «приворожены» ею. Скромный, даже робкий Плетнев писал о ней однажды Пушкину (19 июня 1831 г.): «Поблагодари Россети за ее ко мне дружбу. Ее беспокойство о моей судьбе трогает меня не на шутку. Я не умею сам себе объяснить, чем я заслужил от нее столько участия; но быть за это признательным и преданным очень умею. Если бы она была мущиной, да стариком еще, то, кажется, в ней бы я нашел для себя другого Молчанова. В ней так много человеко-прекрасного, так много предупреждающего и столько душевной делимости, что право об ней нельзя говорить просто, как о других» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283). По определению И. С. Аксакова, который, как и его отец, был связан с нею какими-то длительными и довольно запутанными и противоречивыми отношениями, не раз менявшими свою окраску (см. «Иван Сергеевич Аксаков в его письмах», т. I, pass.; ср. H. Барсуков, «Жизнь

232

и труды М. П. Погодина», т. VIII, стр. 63–73, 541), «ее красота, столько раз воспетая поэтами, – не величавая и блестящая красота форм (она была очень невысокого роста), а полная красота тонких, правильных линий смуглого лица и черных, бодрых, проницательных глаз, вся оживленная блеском острой мысли, ее пытливый, свободный ум и искреннее влечение к интересам высшего строя – искусства, поэзии, знания... создали ей... в свете исключительное положение» («Русь» 1882 г., № 37, некролог). Кн. А. В. Мещерский, говоря о петербургском обществе начала 40-х годов, пишет про нее: «А. О. Смирнова пользовалась уже тогда прочно установившейся в свете репутацией умной женщины, с мнением которой считались, вследствие чего в обществе многие искали ее благосклонного внимания. Она была небольшего роста, брюнетка, с непотухающей искрой остроумия в черных и добрых глазах. Неподражаемы были особенно юмор в ее рассказах и тонкая насмешливая улыбка, когда она шутила. Высокое ее положение в свете и изящество манер не помешали многим находить, что наружностью она походила на красивую молодую цыганку. Недавно помещенные в печати Записки Александры Осиповны не могли дать об этой своеобразной и замечательной женщине достаточного представления. Общественный круг ее знакомых и друзей, а также ее обширная переписка свидетельствуют о том, как ее все любили за все ее качества, а в особенности за подкупающие прямодушие и необыкновенную простоту в обращении со всеми, независимо от их положения в свете.... Я, в мои лета, не мог не испытать на себе действия всех чар такой обворожительницы, какова была Александра Осиповна...» («Русск. Арх.» 1901 г., кн. I, стр. 102–103). По словам близко знавшего Смирнову уже в 50-х годах поэта Я. П. Полонского (жившего у нее в доме в качестве воспитателя ее единственного сына), она, «блистая молодостью, красотой, замечательными способностями и остроумием, была маленьким идолом для всех, кто знал ее» («Голос Минувшего» 1917 г., № 11–12, стр. 146). В жизни Пушкина Смирнова играла видную роль; кроме посвященных ей стихотворений и упоминаний в стихотворении к А. Н. Вульф и в «Онегине», поэт отметил в своем «Дневнике» под 29 июля 1831 г. о предстоящем ее выходе замуж (Сочинения, под ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещения», т. VI, стр. 532) и несколько раз в 1834 году (см. наше издание, 1923 г., по указателю) и часто и с симпатией упоминает о ней в своей переписке; он любил беседу с нею и был частым гостем ее замечательного салона; она одна из немногих светских женщин сумела оценить Пушкина, имя которого мелькает в ее воспоминаниях. Я. П. Полонский передает ее поздний отзыв о поэте: «Никого не знала я умнее Пушкина, – говорила она. – Ни Жуковский, ни кн. Вяземский спорить с ним не могли, – бывало, забьет их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеется: «Ты, брат Пушкин, чорт тебя знает, какой ты – ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, – так ты нас обоих в дураки и записываешь» («Голос Минувшего» 1917 г. № 11–12, стр. 154; ср. «Русск. Арх.» 1882 г., кн. I, стр. 245). К сожалению, Смирнова, как почти все другие близкие к Пушкину лица, не оставила нам своих систематических

233

воспоминаний о знакомстве с поэтом, и мы можем лишь воображать себе их взаимные отношения.1 Что̀ они были близки и дружественны, – в этом не может быть сомнения; но странно, что между ними никогда не было переписки (показания самой Смирновой – «Русск. Арх.» 1871 г., кн. II, ст. 1882). Кроме более или менее специальных воспоминаний о лете 1831 г., проведенном в Царском Селе одновременно с Пушкиным и Жуковским («Русск. Арх.» 1871 г., кн. II, ст. 1877–1883) мы не имеем никаких рассказов Смирновой о Пушкине; из переписки ее также дошло до нас лишь очень немногое, в том числе любопытные письма ее из Берлина, от 29 февраля и 4 мая 1836 г., к кн. П. А. Вяземскому, касающиеся «Современника» (см. сб. П. И. Бартенева «Пушкин», вып. II, М. 1885, стр. 62–63). Весть о кончине Пушкина она получила, будучи в Париже: при ней молодой А. Н. Карамзин получил 12/24 февраля 1837 г. письмо от матери своей, Е. А. Карамзиной, о гибели поэта. «Александра Осиповна горько плакала. Вечером собрались у них [то есть Смирновых] Соболевский, Платонов... et remplis du ressentiment de l'amitié ils en prononçaient des anathèmes impitoyables» («Старина и Новизна», кн. XVIII, стр. 292). Уже в конце апреля, жалуясь из Парижа на обуявшую ее тоску и говоря о живом желании увидеть всех своих петербургских друзей, она писала Жуковскому: «Братья, Карамзины, Вяземский, Вы – тут всё слилось в одно чувство дружбы и преданности. Одно место в нашем кругу пусто, и никогда никто его не заменит. Потеря Пушкина будет еще чувствительнее современем; вероятно, талант его и сам он развились бы с новою силою через несколько лет», – вот всё, что нашлось у Смирновой сказать по поводу смерти Пушкина в письме к такому человеку, как Жуковский... О встречах Смирновой, тогда еще девушки, с Пушкиным в Царском Селе летом 1831 г. см. ниже, стр. 337–339. В конце июля этого года ей уже было разрешено, как мы знаем из цитированного выше дневника Пушкина, выйти замуж за Николая Михайловича Смирнова (род. 14 мая 1808– ум. 4 марта 1870), с 6 декабря 1829 г. имевшего звание камер-юнкера, служившего в Канцелярии Министерства Иностранных дел (с мая 1828 г.), а с февраля 1832 г. в Азиатском Департаменте того же министерства, впоследствии камергера, калужского (1845–1851) и петербургского (1855–1861) губернатора и, наконец, сенатора. Брак совершен был 11 января 1832 г., но еще 28 августа 1831 г. брат невесты, молодой офицер А. О. Россет, уведомляя ее о взятии Варшавы, в котором он принимал личное участие, писал ей, что мечтает о поездке в Петербург, чтобы поспеть к ее свадьбе («Русск. Арх.» 1896 г., кн. I, стр. 285), а 29 октября, из Женевы, А. И. Кошелев, неудачно сватавшийся к Россети лишь в начале этого года, писал кн. В. Ф. Одоевскому с некоторой насмешкой: «За известие о бракосочетании спасибо. Принято к сведению. Что впоследствии по сему предмету приключится, прошу почтить уведомлением» («Русск. Стар.» 1904 г., № 4, стр. 213).2 По

234

позднейшему сообщению дочери, О. Н. Смирновой, Пушкин на этой свадьбе был посаженым отцом Н. М. Смирнова (посаженой его матерью – Е. А. Карамзина), а посажеными отцом и матерью невесты были Николай I и Александра Федоровна («Русск. Стар.» 1888 г., № 6, стр. 605). Всё это, однако, выдумка; по последним разысканиям П. Е. Рейнбота, сделанным в камер-фурьерских журналах, посажеными отцом и матерью у Н. М. Смирнова были кн. П. М. Волконский и гр. М. Д. Нессельроде, а у Россет – в. кн. Михаил Павлович и Е. Н. Карамзина; Пушкин значится в списке приглашенных, но тут же вычеркнут. А. О. Смирнова умерла в Париже 7/19 июля 1882 г.; погребена в Москве. Краткие очерки ее биографии и характеристики даны В. И. Саитовым и Н. О. Лернером в Сочинениях Пушкина под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 426–427. Статья «об жизни и характере» ее, написанная Н. Александровым и касающаяся преимущественно отношений Смирновой к Гоголю, помещена в «Историко-литературном сборнике», посвященном В. И. Срезневскому, изд. Академии Наук, Лгр. 1924, стр. 297–334. [Из последних работ о Смирновой см. обширную и подводящую итоги ее жизни биографию, написанную Л. В. Крестовой, при переиздании «Записок» Смирновой, М. 1929, стр. 11–157, а также напечатанную по рукописи «Автобиографию А. О. Смирновой», подготовленную к печати Л. В. Крестовой, и с предисловием Д. Д. Благого, М. 1931, 364 стр. Ред.]. – Воспоминания мужа Смирновой – Н. М. Смирнова – о Пушкине см. в «Русск. Арх.» 1882 г., кн. 1, стр. 229–239; там же и Воспоминания о поэте брата Смирновой – Аркадия Осиповича Россета (стр. 245–248), который, как и другой брат, Клементий Осипович, были в дружеских отношениях с Пушкиным.

– Сомов – Орест Михайлович, редактор (после Дельвига) «Литературной Газеты» и помощник его в издании «Северных Цветов» 1825–1831 гг.; о нем см. выше, стр. 187–188.

– «Последние Северные Цветы» – новый томик альманаха Дельвига, который Пушкин вознамерился издать с Плетневым в память умершего своего друга в пользу двух малолетних братьев его; см. выше, письмо № 403, и объяснения к нему, стр. 187, и ниже, в письмах № 439, 441, 449, 458, 471, 475, а также в примечаниях к ним, – в письмах к Пушкину по этому поводу М. Л. Яковлева, Плетнева, Вяземского, А. И. Тургенева, Ф. Н. Глинки.

– «Затеваю другое» – собственное повременное издание в форме альманаха, журнала или газеты, о чем поэт вскоре повторял в письме к Плетневу же от 11 апреля (см. ниже, № 414). Это была давняя мысль Пушкина, начавшая волновать его еще в 1825 г. и затем настойчиво преследовавшая его в последующие годы (см. выше, т. I, стр. 118, 151, 405, 487, 526, и т. II, стр. 5, 12, 20, 140, 159, 204), причем к 1827 г. выяснилось даже название будущего органа друзей-писателей: «Что наш Современник, пойдет ли современем?», спрашивал Пушкина Вяземский 22 ноября 1827 г. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 50). Основание «Московского Вестника» (1827), а затем «Литературной Газеты» (1830) останавливало на время намерения Пушкина, и планы об организации своего собственного литературного органа отодвигались; когда же «Литературная

235

Газета» прекратилась, перед Пушкиным снова встал вопрос об учреждении собственного журнального предприятия. На путь осуществления своих предположений, о которых он намекает в цитированных письмах к Плетневу, Пушкин перешел уже по переезде в Царское Село. История почти полуторагодичных хлопот Пушкина об этом органе, которому он намерен был дать название «Дневник», изложена в статье Н. К. Пиксанова: «Несостоявшаяся газета Пушкина «Дневник» (1831–1832)» – в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. V, стр. 30–74 [а также ниже, в примечаниях к письму № 499. – Ред.].

– Жук. – Жуковский.

Марфа Посадница – трагедия Погодина (см. выше, в письме № 395 и в примечаниях к нему, стр. 146–147). Так как выход ее в свет все задерживался, Погодин писал Пушкину 3 июня: «Не слыхали ли вы чего-нибудь о «Марфе» от Жуковского или Блудова? Уведомьте пожалуйста. – Мне это необходимо к сведению, и скоро ли можно выпустить. – Это нужно и для моих финансов; я так задолжал, устраивая домашние дела, что покоя не имею» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 245); Пушкин отвечал: «Жуковский будет сюда и я дождусь его чтоб вручить ему Вашу посылку. Напрасно сердитесь Вы на него за его молчание. Он самый неакуратный корреспондент и ни с кем не в переписке. Могу Вас уверить что он искренно Вас уважает. Вы удивляете меня тем, что трагедия Ваша еще не поступила в продажу. Веневитинов сказывал мне что она уже вышла, потому то я и не хлопотал об ней. Непременно надобно ее выдать, и непременно буду писать при первом случае об этом к Б[енкендорфу]. Холера и смерть Цесаревича нас совершенно смутили: дайте образумиться» (см. ниже, № 433). Пушкин исполнил обещание, о чем свидетельствуют следующие строки письма А. В. Веневитинова к Погодину: «Пушкин сказал мне, что он говорил Бенкендорфу о твоей Марфе, и что Бенкендорф отвечал ему оставить это до того времени, пока эти смутные обстоятельства прекратятся» (Н. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», т. III, стр. 247). Между тем Погодин в письме к Пушкину от 10 августа снова повторял: «Примите к сведению, что Б[енкендорф] писал к цензору еще весною, после многих похвал: «нет никаких препятствий выпустить «Марфу» в свет; но лучше остановиться до окончания нынешних смутных обстоятельств». След. с ними говорить нужно-ли? Лишь будет поспокойнее, я имею сугубое право выдать ее» (Переписка, I. с., стр. 300).

– Ряд отрицательных отзывов о Погодине Н. М. Языкова, как раз от этого времени, см. в «Русск. Стар.» 1903 г., № 3, стр. 530. Отрицателен отзыв о Погодине той поры и С. М. Соловьева, который пишет в «Записках» своих: «Мы пришли слушать Погодина с предубеждением относительно его нравственных качеств: он славился своею грубостью, цинизмом, самолюбием и особенно корыстолюбием... Человек отражался в писателе и профессоре. Погодин менее всего был призван быть профессором, ученым...» (изд. «Прометей», стр. 53–59).

– Степан Петрович Шевырев (род. 18 октября 1806– ум. 8 мая 1864), с которым Пушкин познакомился в Москве в сентябре 1826 г., с начала 1829 г. жил в Италии, находясь в семье кн. З. А. Волконской в качестве воспитателя ее сына, кн. Александра Никитича, и усердно

236

работал над расширением своего собственного образования. Помимо знакомства с Римом и другими городами Италии, в которых он изучал все достойное внимания в отношении истории и искусства, он в Риме, по словам автобиографии, «возобновил свои занятия классическою филологиею и изучал писателей Греции и Рима; к этому присоединил историю Рима и его древностей, руководствуясь сочинениями Нибби, Нардини, Нибура и Бунсена: изучал историю древнего и нового искусства, постоянно посещал Ватикан, храм св. Петра, Капитолий и частные галлереи Рима; здесь прочел Винкельмана с комментариями, Лаокоона Лессингова и увидел, как бесплодны одни эстетические умозрения отвлеченных теоретиков Германии. В Риме же изучил италианский язык и... читал с комментариями Данта, Петрарку, Боккачио, Ариоста, Тасса, соединяя с историею Итальянской литературы историю Италии средних веков. Здесь же занимался Английским языком и словесностью, преимущественно же чтением Шекспира под руководством весьма опытного Англичанина, Гамока, который особенно хорошо объяснял творения великого поэта; выучился также Испанскому языку... и читал Сервантеса и Калдерона. Живучи в доме кн. З. А. Волконской,.. Шевырев имел здесь богатые средства к усовершенствованию вкуса в искусствах образа и звука. Музыкальные вечера княгини и участие в них всех славных артистов, посещавших Рим, давали ему средство познакомиться ближе со всем тем, что̀ славного произвела музыка Италии прежнего и нового времени. Беседа самой княгини и личное участие в ней Торвальдсена, Камуччини, Гораса Вернета и славных художников Русских: Бруни, Брюллова и других, составляли живую эстетическую школу для Шевырева. Отличная русская библиотека княгини предлагала возможность ему продолжать занятия Русскою словесностию. Здесь познакомился он короче с языком летописей, русских песен в сборнике Кирши Данилова и, перечитав еще несколько раз Историю Карамзина в занятиях с сыном княгини, имел средства образовать свой более самостоятельный взгляд на движение Русской истории, имея особенно в виду постоянный предмет для сравнения в истории Запада и его главного центра – Рима. Сосредоточенные кабинетные занятия двух с половиною лет весьма благотворно отвлекали Шевырева от современной литературной деятельности и послужили ему приготовлением к другому поприщу. Во время пребывания своего в Италии и в Риме Шевырев замышлял планы исторических драм и написал два действия трагедии «Ромул». Отдельные статьи его о путевых впечатлениях Италии и других стран, равно стихотворения печатаны были в «Галатее» Раича, в «Московском Вестнике», в «Северных Цветах» и в «Литературной Газете» Дельвига, в «Деннице» Максимовича и, наконец, и «Телескопе». «Эти слова автобиографии Шевырева (см. «Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского Университета», т. II, М. 1855, стр. 608–609) достаточно выразительно обрисовывают образ жизни трудолюбивого молодого ученого, о котором Пушкин знал и по статьям и по стихам, появлявшимся в печати, и по рассказам Погодина, который состоял в деятельной переписке с Шевыревым (его письма к Шевыреву, 1829–1832 гг., напечатаны в «Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 67–126 и 127–202; письма Шевырева к Погодину, еще не изданные, – в Пушкинском Доме,

237

в Дашковском собрании). О приязненных отношениях Пушкина к Шевыреву свидетельствует записка его к нему от 29 апреля 1830 г. (см. выше, т. II, № 326), а о чувствах великого уважения и преданности, которые питал Шевырев по отношению к Пушкину, можно судить как по воспоминаниям о нем и другим заявлениям, приведенным в книге Л. Н. Майкова «Пушкин» («Воспоминания Шевырева о Пушкине», стр. 318–354), так и из следующих двух мест автобиографии Шевырева, в которых он останавливается на воспоминаниях о сношениях своих с поэтом; говоря о 1826 годе и о своем лирическом стихотворении «Я есмь», «заслужившем внимание Пушкина», Шевырев пишет о себе: «В этом же году он имел счастие быть лично представлен Александру Сергеевичу Д. В. Веневитиновым. Чтение «Бориса Годунова» Пушкиным в доме у Веневитинова, чтение других пиес Пушкиным лично Шевыреву, как, например, «Пророка», «Графа Нулина», «Утопленника», «Поэта и черни», беседы с Пушкиным о поэзии и русских песнях, чтение Пушкиным этих песен наизусть – принадлежат к числу тех плодотворных впечатлений, которые содействовали образованию его вкуса и развитию в нем истинных понятий о поэзии...» «Критическая деятельность Шевырева была постоянно ободряема Пушкиным, как он после выразил это и печатно в отрывке своем «Москва», изданном в «Современнике» и в XI томе его сочинений. В знак сочувствия своего к нему Пушкин вручил Шевыреву, осенью 1828 г., в Петербурге, несколько стихотворений для напечатания их в отдельном альманахе, в том числе «Поэт и чернь», «Утопленник», перевод из «Валленрода» Мицкевича. Но другие занятия отвлекли Шевырева от этого издания: его ожидало путешествие. Стихотворения Пушкина напечатаны были в «Московском Вестнике» 1829 г.» («Биографический словарь профессоров Московского Университета», т. II, М. 1855, стр. 606, 608). – Из-за границы Шевырев вернулся лишь в конце сентября 1832 г., но пожелание Пушкина о том, чтобы Шевырев занял кафедру Мерзлякова все же осуществилось: через год по возвращении в Москву, в сентябре 1833 г., он был избран адъюнктом по Словесному отделению Московского Университета и 15 января 1834 г. начал чтение лекций. Этим осуществилось и горячее желание друга Шевырева – Погодина, который в письмах своих к нему за границу «призывал его готовиться к занятию кафедры Русской Словесности» (там же, стр. 610), а 11 мая 1831 г. писал по поводу планов о вступлении Шевырева профессором в Университет: «Главные защитники в Петербурге – Блудов, Жуковский и Дашков. Пушкин едет туда, облеченный во всеоружии брани за тебя. Совесть моя и любовь к Университету говорят мне, что это место должен занимать ты» («Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 185. Ср. у Н. Барсукова, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 304–306). – Будучи, с сентября 1840 г., ординарным профессором Московского Университета, Шевырев 19 октября 1841 г. был избран адъюнктом вновь образованного Отделения Русского языка и словесности Академии Наук, с 6 февраля 1847 г. – экстраординарным и 6 ноября 1852 г. – ординарным академиком. Общая характеристика Шевырева дана в «Записках» С. М. Соловьева, который пишет о нем: «В сущности это был добрый человек, не ленивый сделать добро, готовый и трудиться много; но эти добрые качества заглушались

238

страшною мелочностью, завистливостью, непомерным самолюбием и честолюбием и вместе с способностью к лакейству; самой грубой лести было достаточно, чтобы вскружить ему голову и сделать его полезным орудием для всего; но стоило только немного намеренно или ненамеренно затронуть его самолюбие, и этот добрый, мягкий человек становился зверем и действительно растерзывал, если жертва была слаба; но если выставляла сильный отпор, то Шевырев долго не выдерживал и являлся с братским поцелуем. Эта-то задорливость, соединенная с слабостью, всего более раздражала против Шевырева людей крепких, вселяла в них к нему полное отвращение, презрение. Хороши стихи, написанные на Шевырева Каролиною Павловою, хотя они далеко не определяют еще вполне его характера:

Преподаватель христианский,
Он верой тверд, душою чист,
Не злой философ он германский,
.....................
И скромно он по убежденью
Себя считает выше всех,
И тягостен его смиренью
Один лишь ближнего успех.

«Основа недостатков Шевырева заключалась в необыкновенной слабости природы, природы женщины, ребенка, в необыкновенной способности опьяняться всем, в отсутствии всякой самостоятельности. Нельзя сказать, что он вначале не обнаружил таланта; но этот талант дан был ему в чрезвычайно малом количестве, как-то очень некрепко в нем держался; и он его сейчас израсходовал, запах исчез, оставив какой-то приторный выцвет. Шевырев как был слаб пред всяким сильным влиянием нравственно, так был физически слаб пред вином, и как немного охмелеет, то сейчас растает и начнет говорить о любви, о согласии, братстве и всякого рода сладостях; сначала, в молодости, и это у него выходило иногда хорошо, так что однажды Пушкин, слушая пьяного оратора, проповедующего довольно складно о любви, закричал: «Ах, Шевырев! зачем ты не всегда пьян!» («Записки», изд. «Прометей», стр. 47–48). В эпоху своего профессорства Шевырев явился одним из самых рьяных проповедников и идеологов реакции, знаменосцем официальной формулы: «самодержавие, православие и народность». О Шевыреве см. выше, т. II, стр. 293 и др., по указателю.

– Ординарный профессор красноречия и поэзии Московского Университета, доктор философии Алексей Федорович Мерзляков (род. 1778), занимавший эту кафедру с 1804 г., умер 26 июля 1830 г. В молодые годы он был очень дружен и духовно близок с Жуковским и братьями Тургеневыми, но затем, остановившись в своих литературных вкусах на образцах старой школы, не пошел за новым направлением литературы. По словам своего биографа, Н. Д. Мизко, Мерзляков не понимал ни Данте, ни Шекспира, ни Гёте; романтической поэзии вообще не понимал и, по предвзятым своим идеям, сочувствовать не мог. «Поэтому он и в отечественной литературе неблагосклонно относился к новой литературной школе, основанной Карамзиным и продолжаемой Жуковским, не говоря

239

уже о Пушкине: читая «Кавказского Пленника», он, как рассказывают, плакал, но одобрить не решался; а прочитав «Цыган» в Цензурном Комитете, при всех назвал это сочинение неблагопристойным и безнравственным. Примером и доказательством ожесточения его против «новшеств» литературных было известное «Письмо из Сибири» («Труды Общества Любителей Российской Словесности» 1818 г., ч. XI) и сопровождавшая его закулисная литературная история, в которой Мерзляков не пощадил друга своего Жуковского» («Русск. Стар.» 1879 г., № 1, стр. 128). По свидетельству М. А. Дмитриева, к этому побудила его «старая привычка к классицизму, старое убеждение и опасение нововведений, колебавших тогда нашу литературу...» «Вообще он никак не мог привыкнуть к новым формам и новому духу нашей поэзии. Часто он с каким-то горьким чувством говорил против Пушкина и Боратынского» («Мелочи из запаса моей памяти», изд. 2, М. 1869, стр. 169). О том же свидетельствует и преемник Мерзлякова по кафедре – С. П. Шевырев, который в биографии его пишет: «Мерзляков был теоретиком и критиком первого периода Русской словесности – Ломоносовского, в ее новом образовании. Школа, основанная Карамзиным и Жуковским, не входила в область его критического сознания, тем еще менее – поэзия Пушкина. Чувство Мерзлякова при чтении произведений Пушкина выражалось только слезами. Читая «Кавказского Пленника», он, говорят, плакал. Он чувствовал, что это прекрасно, но не мог отдать себе отчета в этой красоте и – безмолвствовал» («Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского Университета», т. II, М. 1855, стр. 96). Один из учеников Мерзлякова по Московскому Университетскому благородному Пансиону, А. М. Миклашевский, учившийся у него одновременно с Лермонтовым (1829–1830 г.), вспоминал впоследствии, «как на лекциях русской словесности заслуженный профессор Мерзляков принес к ним в класс только что вышедшее стихотворение Пушкина:

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя, и проч.

и как он, древний классик, разбирая это стихотворение, критиковал его находя все уподобления невозможными, неестественными, и как всё это бесило тогда Лермонтова», стихи которого Мерзляков также не одобрял («Русск. Стар.» 1884 г., № 12, стр. 589); ср., однако, у П. А. Висковатова «М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество», М. 1891 (стр. 41–42). Пушкин относился к Мерзлякову также отрицательно и еще молодым человеком смеялся над его «премудрым» разбором «Россиады» Хераскова в журнале «Амфион» 1815 г. (см. выше, т. I, стр. 4 и 180; ср. «Словарь профессоров...», I. с., стр. 86–87), а в 1830 г. выступил в «Литературной Газете», (№ 16, от 17 марта) со статьей «О гекзаметрах Мерзлякова», в которой оспаривал мнение (Надеждина) о заслугах Мерзлякова в деле разработки этого размера в русской литературе. Что касается Мерзлякова как человека, то, по общему свидетельству, это был «веселый, остроумный и вдохновенный собеседник». Нередко оживлял он общество стихотворною импровизациею. «Нет человека любезнее его, когда он нараспашку» – говорит о Мерзлякове автор «Дневника Студента») [С. П. Жихарев].

240

«В беседе дружеской и семейной высказалась, кроме ума, веселая и добрая душа Мерзлякова, ибо, по его же словам, «десяток умных голов не стоит одной веселой и доброй души: все умны по-своему». По наружности это был человек приземистый, широкоплечий, с свежим, открытым лицом, с доброй улыбкой, с приглаженными в кружок волосами, с пробором вдоль головы, горячий душой и кроткий сердцем. Но чтобы вполне оценить его красноречие и добродушие, простоту обращения и братскую любовь к ближнему, надо было встречаться с ним в дружеских беседах, за круговою чашей или в небольшом обществе коротко знакомых людей: тогда разговор его был жив и свободен.» О смерти Мерзлякова, похоронах, некрологах см. у Н. Барсукова, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 166–175.

– О «меркантильных обстоятельствах» Пушкина, то есть о закладе его имения в Опекунском Совете, см. выше, стр. 205.

– О теще Пушкина и о деде жены его см. выше, стр. 216 и 225–226. Пушкин писал ему в начале апреля, – но письмо это нам неизвестно и о содержании его мы можем лишь догадываться по ответу А. Н. Гончарова от 9 апреля, из Полотняного Завода: в нем он подтверждал поэту, что свое Нижегородское имение он отдает трем своим внучкам: Екатерине, Александре и Наталии, и просил прислать поверенного для совершения соответствующего акта. Вместе с тем он сообщал Пушкину, в ответ на его запрос, о сватавшемся к Александре Николаевне Гончаровой А. Ю. Поливанове: «Что ж вы пишете на щет Саши, – Я Александра Юрьевича Поливанова очень знаю (хотя не быв в коротком с ним знакомстве), но по частому с ним свиданью и почти по соседству. – Много об нем наслышан: разумею его весьма хорошим молодым человеком и заслуженным большого внимания от всего общества целой нашей губернии, и буде этого хочет сама Саша и мать ее на то согласна, я против себя никакакого препятствия не могу сделать; а как вам известно, что я в силах сделать, то паче он на то согласен, с Богом! и я готов. – Будьте уверены, что по желанию вашему от меня сие до поры и время никому объявлено не будет и даже и к матери ее о том не напишу, а буду ждать ее ко мне извещения о том. – Сверх же того, аще обстоятельства мои поправятся и дела примут лучший оборот, не откажусь сделать всем им трем прибавку и пособие. – Прося вас продолжения добрых ваших о мне мыслей и родственной любви, с почтением моим пребыть имею ваш, Милостивый Государь, покорный слуга Афанасий Гончаров. Р. S. Отъезд ваш в Петербург может опять надолго не решенным оставить обстоятельства, мною вышеописанные. Прошу вас покорнейше известить меня, когда думаете оттуда возвратиться и могу ли я иметь удовольствие в мае или июне лично иметь с вами свиданье, чего буду ожидать от вас из Москвы прежде выезда вашего» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр 234–235).

– О жене Пушкина дошел до нас еще отзыв Погодина, который 13 апреля 1831 г. писал С. П. Шевыреву, среди других новостей: «Пушкин написал [в Болдине] тьму. Он показывал и читал мне всё по секрету, ибо многое хочет выдавать без имени: Онегина 8 и 9 главы. Сцены, Моцарт, Дон-Жуан, повесть пресмешная и большая октавами, то есть октавами

241

Жуковского, несколько повестей в прозе,1 множество статей прозаических о критике, об Истории Русской литературы и проч. Завтра привезу к нему твои октавы. Жена его премилая, и я познакомился с нею молча. Они едут скоро в Петербург» («Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 184). Из Москвы-же П. М. де-Роберти писал 8 апреля 1831 г. Ф. Н. Глинке: «Пушкин что-то замолк, женясь. Постараюсь увидеть здесь его супругу, чтобы посмотреть выбор его поэтического вкуса. Говорят, жена его красавица, и сумасброд так отзывается: я женился, чтобы иметь дома свою Мадонну» («Пушкин и его соврем.», вып. XVII – XVIII, стр. 265). 11 апреля сестра Пушкина, О. С. Павлищева, писала мужу из Петербурга, извещая его, что поэт в мае переезжает в Петербург»: «Вот и еще расходы – если не на экипаж, то на туалеты. Я не хочу быть кухаркою по сравнению с женою брата, которая, говорят, элегантна до чрезвычайности» («Пушкин и его совр.», вып. XV, стр. 50). Насколько интересовались в то время молодоженами Пушкиными в Москве, видно из того, что упоминание о них попало в статью «Тверской бульвар», помещенную в прибавлении к «Молве» – «Московском Калейдоскопе» (ценз. дозв. от 21 апреля 1831 г.): в нем при перечислении различных типов, наблюдаемых на Тверском бульваре, упоминаются:

... и романтик полупьяный,
И классицизма вождь седой,
Певцом ругавшийся Татьяны,
И сам певец с своей женой.

Тогда же и писатель-патриот С. Н. Глинка, посетивший молодых Пушкиных в их доме 10 апреля, написал следующие стихи-комплимент:

Пушкиной и Пушкину

(Экспромт, написанный в присутствии поэта)

Того не должно отлагать,
 Что̀ сердцу сладостно сказать.
Поэт! обнявшись с красотою,
С ней слившись навсегда душою,
Живи, твори, пари, летай!...
Орфей, природу оживляй
И Байрона перуном грозным
Над сердцем торжествуй морозным.
Теперь ты вдвое вдохновен;
В тебе и в ней всё вдохновенье.
Что-ж будет новое творенье, –
Покажешь: ты дивить рожден!

Стихи были напечатаны, с подписью «Мечтатель», в «Дамском Журнале» 1831 г. № 17, стр. 53.

413. Л. С. Пушкину, 6 апреля [1831 г.] (стр. 17). Впервые напечатано в «Библиографических Записках» 1858 г., № 4, стр. 112; подлинник (на бумаге большого почтового формата с водяными знаками: А. Г. 1830,

242

сложенной конвертом и запечатанной неразборчивою сургучной печатью) в библиотеке имени В. И. Ленина в Москве, № 1254, лл. 58–59.

– «Всё было решено» – относительно перевода Л. С. Пушкина из Нижегородского драгунского полка в Финляндский драгунский же полк, находившийся на театре военных действий в Польше. Перевод состоялся в приказе 20 мая 1831 г. (формулярный список; В. Потто, «История 44 драгунского Нижегородского полка», т. X, С.-Пб. 1895, прилож., стр. 32).

– Гр. Паскевич – граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский, генерал-фельдмаршал, генерал-адъютант, главноуправляющий гражданскою частью в Грузии и главнокомандующий Отдельного Кавказского корпуса, которому был подчинен Л. С. Пушкин, как офицер входившего в войска Кавказского корпуса Нижегородского драгунского полка. Во время своего путешествия на Кавказе в 1829 г. поэт был представлен Паскевичу и наблюдал его в походе, а Паскевич подарил ему саблю с датой 29 июня 1829 г. (находится ныне в Пушкинском Доме Академии Наук).

– Б. – Александр Христофорович Бенкендорф, через которого Пушкин хлопотал о переводе брата Льва в действующую армию. См. выше, стр. 223, в комментарии к письму № 411, письмо Бенкендорфа к Пушкину от 7 апреля.

– Яр – знаменитый в те времена содержатель ресторана в Москве. Пушкин вспоминает его в своем стихотворении 1829 г. «Дорожные жалобы»:

...Долго-ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать...

– Чугуев – город в Харьковской губернии, через который Л. С. Пушкин ехал на Кавказ, направляясь из Москвы на Тулу, Орел, Курск, Харьков, Новочеркасск и Ставрополь. 8 мая Пушкин писал Е. М. Хитрово, что, по его предположениям, его брат уже находится в Грузии (см. ниже, письмо № 417); но, повидимому, это было не так, ибо еще 4 июня О. С. Павлищева писала мужу, что Лев Сергеевич переведен в действующую армию и вскоре должен прибыть к своему полку, а в конце письма прибавляла, что он в Тифлисе, но уже переведен в армию и вскоре соединится со своим полком («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 67), через месяц же (3 июля) сообщала: «Лев перешел в действующую армию, в Финляндский драгунский полк. Его последнее письмо – от 1 июня, и он еще не знал о решении своей участи; несомненно он в пути в настоящую минуту. Да сохранит его бог и даже предохранит его, если возможно, от дурацкой, дурацкой войны» (там же, стр. 73).

414. П. А. Плетневу. 11 апреля [1831 г.] (стр. 17–18). Впервые напечатано в «Русск. Арх.» 1869 г., ст. 2069 (отрывок), откуда перепечатано в Сочинениях, изд. 1882 г., т. VII, стр. 291; полностью, но не точно, – в Сочинениях Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 369–370; у нас печатается точно по подлиннику, принадлежащему ИРЛИ (Пушкинскому Дому); он писан на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830; запечатано гербовой печатью Пушкина под графскою короною.

243

– По поводу выражения «тень возлюбленная» В. Ф. Ходасевич высказал предположение, что оно является автоцитатой из стихотворения 1830 г. «Заклинание»:

Явись, возлюбленная тень!

и что выражение это, в свою очередь, подсказано Пушкину Дельвигом, который в 1826 г. писал Пушкину, что умопомрачившийся Батюшков в комнате своей, на окне написал слова: «Ombra adorata» (см. В. Ходасевич, «Поэтическое хозяйство Пушкина», кн. I, Лгр. 1924, стр, 83); но Б. В. Томашевский указал, что выражение «Ombra adorata», по всей вероятности, было известно Пушкину по популярной арии из оперы Цингарелли «Guilietta e Romeo» (1796 г.), начинавшейся словами:

Ombra adorata, aspetta и т. д.

(«Пушкин и его соврем.», вып. XXXI – XXXII, стр. 58–60).

– Ревель с его морскими купаньями был в те годы любимым летним местопребыванием многих петербургских семей: там живала семья Карамзина (1826), кн. Вяземский (1825, 1826), бар. Дельвиг (1827), родители Пушкина с дочерью (1825, 1826, 1827), Дороховы, Обресковы, Фроловы-Багреевы, Долгоруковы, Веревкины, Мещерские и мн. др. (см., например, «Остаф. Арх.», т. V, вып. 1).

– Граф Артур Потоцкий – бывший адъютант Наполеона, офицер польских войск (род. в 1787– ум. 30 января 1832); был женат на сестре гр. Е. К. Воронцовой – гр. Софье Ксаверьевне Браницкой (род. 1790– ум. 1879); Пушкин мог встречать его у Воронцовых в Одессе. Потоцкий интересовался польской историей; его книга – «Fragments de l'histoire de Pologne, Marina Mniszech», Livr. 1) (вышла в Париже в 1830 г.) – сохранилась в составе библиотеки Пушкина (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 313); была переведена на итальянский язык в Венеции в 1832 г.; затем, уже после его смерти, было издано на русском языке его сочинение: «Димитрий Самозванец вторый, или Тушинский. Исторический роман из Летописей Польских XVI и XVII веков. Сочинение Графа Артура Потоцкого, 3 части, Москва 1833, 12°, ц. 1 р. 50 к.». О побочном сыне гр. А. Потоцкого – Альберте Артуровиче Едлинском, известном остроумце, которому покровительствовал гр. М. С. Воронцов в бытность кавказским наместником, см. «Старина и Новизна», кн VII, стр. 6–13.

– Французская фраза значит: «Я предпочитаю скучать как-нибудь иначе».

– По поводу слов Пушкина о возможности основания газеты см. выше, стр. 234–235, в примечаниях к письму № 412.

– О сочинении кн. П. А. Вяземского о Фонвизине см. выше, стр. 163, в примечаниях к письму № 397. Отъезд Вяземского в Петербург, к месту новой службы в министерстве финансов (в должности вице-директора Департамента Внешней Торговли), однако задержался тяжелою болезнью его жены, княгини Веры Федоровны (см. «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 61, 63).

– «Исключая Карамзина» – то есть его «Истории Государства Российского».

244

– «Петр Иваныч» – новый роман Фаддея Булгарина «Петр Иванович Выжигин», только что вышедший (ниже Пушкин называет его «Выжигиным II» в отличие от первого романа Булгарина «Иван Выжигин», изданного в 1829 г., 2-м изд. в 1829 г., и 3-м в 1830 г.); за поднесение его Николаю I и Александре Федоровне Булгарин получил по бриллиантовому перстню: см. выше, стр. 169–171, в примечаниях к письму № 398. О пожаловании перстнем императрицей было опубликовано в «Северной Пчеле» 30 марта 1831 г., № 70, а императором –13 апреля 1831 г., № 82. Вскоре Булгарин уехал в свое имение под Дерптом, откуда в апреле 1831 г. И. Ф. Золотарев писал Погодину: «Булгарин сюда приехал и, как кажется, совсем сюда переселился. Пользуется здесь особенным уважением, как владетель Карлова, и живет здесь, как Вальтер-Скотт в своих Эдинбургских поместьях; счастливец, – так его здесь называют многие» (Н. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 351). Тогда же Вяземский писал (21 апреля) из Москвы П. А. Плетневу: «Здесь говорят, что Булгарина выслали из Петербурга: довольно выслать-бы его из русской литературы, а то пожалуй живи себе, где хочешь» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1902 г., т. II, кн. 1, стр. 97; ср. ниже, в письме № 422, рассказ Пушкина о мнимой высылке Булгарина). Летом и осенью Пушкин выступил против Булгарина и Греча с двумя убийственными для них статьями в «Телескопе», под псевдонимом Феофилакта Косичкина: «Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов» (в № 13, стр. 135–144) и «Несколько слов о мизинце Г. Булгарина и о прочем» (в № 15, стр. 412–418), причем в последней был сообщен план романа «Настоящий Выжигин. Историко-нравственно-сатирический роман XIX века», содержавший ясные и обличительные намеки на Булгарина и его авантюристскую биографию. Подобная же пародия, в виде оглавления нового нравоописательно-сатирического, географо-исторического и прозаико-поэтического романа XIX века «Марфа Ивановна Выжимкина», была напечатана Надеждиным в чрезвычайном прибавлении к «Молве» 1831 г., № 5 (ср. Н. Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», кн. III, стр. 268–269). Ходившую в то время эпиграмму на Булгарина и на его два романа «Иван Выжигин» и «Петр Иванович Выжигин» –

Фаддей роди Ивана,
Иван роди Петра:
От дедушки-болвана
Какого ждать добра? –

приписывалась Пушкину, но, кажется, без достаточных оснований. Что касается романов Булгарина, то в библиотеке Пушкина, действительно, не сохранилось его экземпляров в отдельных изданиях, а в имеющемся в ней трехтомном издании сочинений 1836 г., названные романы не включены. Пушкин говорил, что он не читал и первого романа Булгарина «Димитрий Самозванец»: в «Литературной Газете» 1830 г., в № 45, от 9 августа, в заметке об «Иване Выжигине», написанной, повидимому, не без участия Пушкина, было сказано в подстрочном примечании: «А. С. Пушкину предлагали написать критику Исторического романа Г. Булгарина. Он отказался, говоря: «чтобы критиковать книгу, надобно ее прочесть,

245

а я на свои силы не надеюсь...» Так же относился к произведениям Булгарина и кн. Вяземский: так, например, в письме к Пушкину от 24 августа 1831 г., отрицательно отзываясь о романе Загоскина «Рославлев», он писал: «Я начинаю думать, что Петр Иванович Выжигин сноснее, но чтобы убедиться в этом надобно прочесть его, а боже упаси того! (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 311).

– Длинное письмо Ореста Михайловича Сомова к Пушкину до нас не сохранилось; очевидно, Сомов просил в нем Пушкина о присылке обещанной когда-то статьи о вышедшей в Париже в 1829 г. книжке «Первых поэтических опытов» Сент-Бева, которые он издал под вымышленным именем поэта Делорма: «Vie, poésies et pensées de Joseph Delorme» (сохранившейся до наших дней в библиотеке Пушкина в двух изданиях, – см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 221). Пушкин статью написал, передал ее Сомову, как обещал, уже приехав в Петербург, и она появилась в № 32 «Литературной Газеты» от 5 июня (пропущенном цензурою 4 июня) с подписью Р. О принадлежности ее Пушкину впервые намекнул Анненков в своих «Материалах», изд. 1855 г., стр. 298, примеч., а доказал ее несомненную принадлежность перу поэта Н. О. Лернер в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XII, стр. 141–158; ср. еще статью П. О. Морозова, «Пушкин и Сент-Бёв» – в «Русском Библиофиле» 1915 г., ноябрь, и в статье Б. В. Томашевского «Французская литература в письмах Пушкина к Е. М. Хитрово» – в изд. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 206–208.

– Баронесса – вдова Дельвига, Софья Михайловна. Потеряв мужа 14 января и быв первые дни в страшной скорби (см. «Мои воспоминания» бар. А. И. Дельвига, т. I, М. 1911, стр. 117) она не слишком долго предавалась этой скорби, будучи от природы нрава довольно легкомысленного.1 Приехавшая в марте 1831 г. в Петербург приятельница С. М. Дельвиг – О. С. Павлищева (сестра Пушкина) – в конце месяца навестила вдову Дельвига, и в начале мая писала о ней мужу: «Что касается баронессы Дельвиг, то я хочу сообщить тебе небольшую сплетню на ее счет: говорят, что пропавшие деньги [см. выше, стр. 187] просто-напросто растрачены, и что она это прекрасно знает. Она пустила этот слух для того, чтобы обмануть своего отца, но он не был так глуп и написал ей по этому поводу. Я видела ее только дважды после твоего отъезда, – она не любит, чтобы к ней ходили, – женщины, разумеется; но она непрестанно со своим кузеном Сапуном [бар. А. И. Дельвиг?] и Сомовым, причем ее видели кокетничающею в церкви с Резимоном» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 45 и 62); через полторы недели она сообщала дополнительно: «Сергей Боратынский здесь, он не выходит от баронессы Дельвиг, и последняя уверяет, что ее отец, г. Салтыков, желает, чтобы она совершила путешествие в Москву с ним. Это очень умно с ее стороны так говорить: отец ее не так глуп, чтобы видеть ее как можно реже» [?] (там же, стр. 65). См. еще бар. А. И. Дельвиг, «Мои воспоминания»,

246

т. I, М. 1911, стр. 124–127, а также в книжке Б. Л. Модзалевского: «Роман декабриста Каховского», Лгр. 1925, стр. 114–115, и ниже, в письме Пушкина к М. Л. Яковлеву, № 441 [и в посмертном сборнике статей Б. Л. Модзалевского, «Пушкин», Лгр. 1926, стр. 259–273. – Ред.].

– Жихарева – вероятно, Феодосия Дмитриевна, рожд. Нечаева, род. 29 мая 1795– ум. в Москве 3 декабря 1850), жена Степана Петровича Жихарева (род. 18 февраля 1788– ум. 31 августа 1860), в 1831 г. бывшего обер-прокурором VIII (Московского) Департамента Сената, некогда сочлена Пушкина по «Арзамасу», где носил прозвище «Громобой» (о нем см. статью Б. Л. Модзалевского в «Русском Биографическом Словаре», Пгр. 1916, стр. 49–52). Она была дочерью Данковского (Рязанской губ.) уездного предводителя дворянства Дмитрия Степановича Нечаева и жены его Анны Ивановны, рожд. Сиверс, замуж за С. П. Жихарева вышла в 1818 г. и имела двух детей: сына Платона (род. 1820– ум. 1838) и дочь Варвару (бывшую впоследствии замужем за поэтом кн. Элимом Петровичем Мещерским). А. Я. Булгаков познакомился с нею в 1822 г. и называет ее «милой и доброй бабенкой»; 17 декабря он обедал у Жихарева с Вяземским и С. И. Тургеневым и определяет Жихареву опять как «бабенку предобрую и премилую» («Русск. Арх.» 1901 г., кн. I, стр. 421, 468). В середине января 1831 г. она была в Петербурге: «Вчера обедала у нас Жихарева с детьми, чему я очень рад, ибо совсем ее не мог видеть с тех пор, что она здесь», – писал К. Я. Булгаков брату 19 января («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 548). – Какой анекдот о билетцах сообщила Жихарева Пушкину, нам неизвестно; быть может, о будто бы украденных у баронессы Дельвиг тотчас после смерти мужа ломбардных билетах на 54 тысячи рублей, – о чем сообщал Пушкину Плетнев в письме от 22 февраля (см. выше, в примечаниях к письму № 406, стр. 205, и к этому письму – выше, стр. 245, выдержки из письма О. С. Павлищевой к мужу).

– Пасха в 1831 г. приходилась на 19 апреля.

415. П. А. Плетневу. [12–14 апреля 1831 г.] (стр. 18–19). Впервые напечатано по подлиннику, но не совсем точно, в Сочинениях Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 370–371; у нас печатается точно по подлиннику, принадлежащему ИРЛИ (Пушкинскому Дому); письмо – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830; запечатано гербовою печатью Пушкина под графскою короною. Датируется на основании почтового штемпеля.

– Письмо это является ответом отчасти на письмо Плетнева еще от 22 февраля (см. его, частями, выше, в примечаниях к письму № 406, стр. 205 и 206; Акад, изд. Переписки, том II, стр. 224–226), в котором Плетнев, поздравляя Пушкина с женитьбой, знакомил его с Гоголем и рассказывал о Деларю, писал о биографии Дельвига, о вдове последнего, об издании «Северных Цветов на 1832 год», о своем некрологе Дельвига и пр.

– Говоря о Чацком, Пушкин вспоминает его известный диалог с Молчалиным в 3-м явлении III действия «Горя от ума», где Молчалин на вопрос Чацкого о том, какие у него таланты, отвечает:

                    Два-с:
Умеренность и акуратность.

247

– Деларю – Михаил Данилович (род. 1811– ум. в Харькове в ночь на 24 февраля 1868); сын долголетнего начальника Архива Инспекторского Департамента Главного Штаба Данилы Андреевича Деларю; родился в Казани, где служил тогда его отец, там же провел детство и с Казанью был связан и впоследствии; воспитывался в Царскосельском Лицее с 1820 г. и окончил в нем курс 29 июня 1829 г., в составе V его выпуска, получив при выпуске серебряную медаль; тотчас поступив на службу (12 августа 1829 г.) в Департамент Государственного Хозяйства и публичных зданий Министерства Внутренних Дел, он с 6 апреля 1830 г. был здесь старшим помощником столоначальника, а с 7 февраля 1832 г. столоначальником; переведенный 7 февраля 1833 г. секретарем в Канцелярию Военного Министерства, он в мае 1834 г. был командирован в Казань для осмотра Комиссариатской Комиссии, арсенала и порохового завода, а 19 декабря того же года был уволен от службы (см. Н. М. Затворницкий, «Указатель биографических сведений, архивных и литературных материалов, касающихся чинов общего состава по Канцелярии Военного Министерства с 1802 до 1902 г. включительно», С.-Пб. 1909, стр. 163–164) за стихотворение «Красавице», переведенное им из Гюго («A une femme»), напечатанное в 12-й книге «Библиотеки для Чтения» и найденное, по указанию Андрея Николаевича Муравьева, «неприличным» петербургским митрополитом Серафимом, а по его донесению – и Николаем I.

Красавице.

Когда-б я был царем всему земному миру,
Волшебница! тогда-б поверг я пред тобой
Все, все, что власть дает народному кумиру:
Державу, скипетр, трон, корону и порфиру,
За взор, за взгляд единый твой!
И если-б богом был – селеньями святыми
Клянусь – я отдал бы прохладу райских струй,
И сонмы ангелов с их песнями живыми,
Гармонию миров и власть мою над ними
За твой единый поцелуй! –

О происшествии с Деларю и о пострадавшем за пропуск его перевода цензоре А. В. Никитенко Пушкин записал в своем Дневнике под 22 декабря 1834 г.: «Цензор Никитенко на обвахте под арестом и вот по какому случаю: Деларю напечатал в Биб[лиотеке] Смирдина перевод оды В. Юго: [пропуск в автографе Пушкина]: в которой находится следующая глубокая мысль: Если де я был бы богом, то я бы отдал свой рай и своих ангелов, за поцелуй Милены или Хлои. Митрополит (которому дается читать наши бредни) жаловался государю, прося защитить православие от нападений Деларю и Смирдина – Отселе буря. Крылов сказал очень хорошо:

Мой друг! когда бы был ты бог,
То глупости такой сказать бы ты не мог.

Это все равно, заметил он мне, что я бы написал: когда б я был архиерей, то пошел бы во всем облачении плясать французский кадриль» («Дневник», под ред. Б. Л. Модзалевского, Пгр. 1923, стр. 24; ср. московское

248

издание, стр. 66). Несчастие, постигшее Деларю, привлекло к нему общественное сочувствие, а самую пиесу сделало чрезвычайно популярной и известной. Пробыв некоторое время в отставке, он был принят на службу в Департамент Государственных Имуществ Министерства Финансов, а в 1837 г., по ходатайству Д. М. и А. М. Княжевичей и через посредство Я. И. Ростовцова, получил место инспектора Одесского Ришельевского Лицея. «Добрый и благонамеренный» характер его, – как свидетельствует о том его сослуживец Н. Н. Мурзакевич, – привязал к нему всех Лицейских сослуживцев, которым и Попечителю он рассказал причину своего удаления из Петербурга. Трудная и очень хлопотливая должность Инспектора Лицея, при слабом здоровье, принудила Михаила Даниловича в 1841 г. просить увольнения вовсе от службы» (Н. Н. Мурзакевич, «Автобиография», C.-Пб. 1889, стр. 125, 152). Поселившись затем у себя на хуторе под Харьковом, он занимался там сельским хозяйством и умер там на 57-м году жизни («Русск. Стар.» 1880 г., № 10, стр. 426). – Начав писать стихи еще в лицейские годы, Деларю впервые выступил в печать, повидимому, в 1830 г. – в «Литературной Газете» Дельвига, который, находя в несколько меланхолическом таланте Деларю много черт, сродных с чертами своей собственной музы, оказывал Деларю особенное покровительство. Стихотворения его появлялись в «Невском Альманахе на 1830 г.», в «Литературной Газете» 1830–1831 гг., в «Северных Цветах на 1831 г.», в «Литературных Прибавлениях к Русскому Инвалиду» 1832–1834 гг., в «Комете Белы» 1833 г., «Библиотеке для Чтения» 1834 г, в после-Пушкинском «Современнике» 1837–1844 гг., «Альманахе на 1838 г.», «С.-Петебургских Ведомостях» 1838 г. (№ 151– кант при открытии Ришельевского Лицея в 1838 г.), сб. «Новогодник» 1839 г., «Одесских Альманахах» на 1839 и 1840 гг., «Одесском Вестнике»; отдельно изданы: «Превращение Дафны. Сельская поэма», С.-Пб. 1829 и «Опыты в стихах», С.-Пб. 1835 (экземпляр их сохранился в библиотеке Пушкина), и «Песнь об ополчении Игоря, сына Святославова, внука Олегова», Одесса 1839– стихотворное «переложение», как назвал Деларю свой добросовестный труд; в его литературной деятельности следует особенно отметить переводы из латинских поэтов – особенно Виргилия и Овидия; он до конца жизни трудился в этом направлении, и смерть застала его за переводом «Георгик» Виргилия. – Пушкин своими словами о Деларю отвечал Плетневу на следующий отзыв его о нем в письме от 22 февраля: «Я познакомился короче с Деларю. Его привязанность к памяти Дельвига представляет также что-то священное. Это уже одно связывает меня с ним, не говоря о прекрасном его таланте. Все это я пересказываю тебе для того, чтобы ты передумал хорошенько о литературной своей деятельности в будущем и с божиею помощию принялся бы за что-нибудь хорошенькое, где бы открылось поле для деятельности и других людей с чистою душою и благородным стремлением к нравственному совершенству») (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 225–226). Пушкин в это время был уже лично знаком с Деларю, и до нас дошло одно письмо поэта к его младшему однокашнику (от 28 сентября 1831 г. – см. ниже, № 464); последний, по словам его сына, «относился всегда к Пушкину как к гению и смотрел на него как на своего учителя»; однако он «ближе стоял, по своим личным симпатиям и склонностям,

249

к другому нашему поэту, другу и сотоварищу Пушкина, барону Дельвигу». Отношения его к последнему были «самые нежно-дружеские», и Деларю «пришлось закрыть глаза нашему Русскому Геснеру», что отчасти послужило поводом и к более тесному сближению между Деларю и Пушкиным («Русск. Стар.» 1880 г., № 9, стр. 217). Об этой близости свидетельствует и биограф Дельвига В. П. Гаевский, которому Деларю сообщил много сведений о Дельвиге (см. «Современник» 1854 г., № 9, Отдел критики, стр. 55, 56, 58, 64, примеч.), и стихотворения Деларю, посвященные Дельвигу («К могиле бар. Дельвига» и «Полет души» – «Литературная Газета» 1831 г., № 6, стр. 47, «Северные Цветы на 1832 г.», стр. 157– «Антологическое четверостишие», посвященное его памяти, и др.), его вдове («Литературная Газета» 1831 г., № 12, стр. 96) и дочери Лизаньке («Северные Цветы на 1832 г.», стр. 180–181), и деятельная помощь Пушкину и Плетневу в издании в память Дельвига и в пользу его братьев «Северных Цветов на 1832 г.» («Современник», 1. с., стр. 64. примеч.), и сообщение бар. А. И. Дельвига, что Деларю, «наравне со всеми лицеистами, был предан Дельвигу и даже более других, как поэт, которого первые стихотворения напоминали музу Дельвига, и как юноша, который лицом был похож на последнего. Он часто бывал у Дельвига» («Мои воспоминания», т. I, М. 1911, стр. 97). Отзыв Пушкина о Деларю до некоторой степени подтверждается и позднейшим (1846 г.) отзывом Плетнева, который выразился о нем: «он все еще аркадский пастушок, что̀ не много говорит о сфере мыслительной его силы» («Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. II, С.-Пб. 1896, стр. 675); тем не менее, стихотворения Деларю приятны по форме и содержанию и обличают в нем хороший вкус и умение владеть стихом, не уступая образцам, которым он подражал; поэтому понятно, что двенадцать стихотворений Деларю включены в антологический сборник Ю. Н. Верховского: «Поэты Пушкинской поры», М. 1919 (стр. 17–23); в сборник же Н. В. Гербеля (С.-Пб. 1888) вошли только три его пиесы. Отметим, что одно стихотворение Деларю, напечатанное им в «Северных Цветах на 1831 г.», – «Глицере» (стр. 51) начинается стихом из Пушкинского «Подражания Песни Песней» (1821):

Лобзай меня: твои лобзанья
Огнем любви текут по мне...

В Московском Историческом Музее хранятся письма к Деларю Пушкина, Дмитриева, Боратынского и Дельвига (последние три – неизданные, см. «Русск. Арх.» 1869, ст. 041–042). О Деларю см. «Русский Биографический Словарь» (статья П. Е. Щеголева); С. А. Венгеров, «Источники словаря русских писателей», т. II; «Дневник» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, Пгр. 1923; московское издание «Дневника», 1923; «Русск. Стар.» 1904 г, № 7, стр. 10–11 (заметка Е. А. Боброва); Е. А. Бобров, «Мелочи из истории русской литературы», I – VI, Варшава 1905, стр. 10–15 (о переводе Деларю из В. Гюго); сб. «С. Ф. Платонову ученики, друзья и почитатели». С.-Пб. 1911 (пять писем к Деларю Е. А. Энгельгардта, сообщ. Н. К. Кульманом).

– Подолинский – Андрей Иванович (род. 1 июля 1806 ум. в ночь на 4 января 1886) – второстепенный поэт кружка бар. А. А. Дельвига,

250

сотрудник его «Литературной Газеты» и «Северных Цветов», а также многих других альманахов 30-х годов, дебютировавший в 1827 г. повестью в стихах «Див и Пери», за которою в 1829 г. появилась поэма «Борский», вызвавшая резкий отзыв Дельвига (в письме к Боратынскому он, назвав его стихи «гладкими», выразился, что «Подолинскому говорить нечего», что «разве лета его обработают») и критический отзыв Пушкина (см. выше, т. II, стр. 266); равным образом И. В. Киреевский в своем «Обозрении русской словесности за 1829 год» выразился о Подолинском по поводу этой поэмы: «Замечательнейший из подражателей Пушкина есть г. Подолинский. Но его поэма «Борский» по бедности мыслей, по несоответственности языка с чувствами и чувств с предметами и по еще важнейшим несообразностям в плане, – замечательна только одною звучностью стиха» («Денница» 1830 г., стр. XLI); в 1830 г. вышла поэма его «Нищий», давшая критике повод сказать, что она «не удовлетворила ожиданий»; вообще вторая и третья поэмы Подолинского встречены были, по словам его биографа, «хотя и с похвалами внешней их стороне: прекрасному, гладкому, звучному, свободному стиху, живым и ярким картинам, но вместе с тем указывалось на внутренние крупные недостатки новых поэм: на слабость и неправдоподобность завязки, насильственность развязки, неудовлетворительность плана, несоразмерность частей, недостатки в характерах действующих лиц и даже бедность мысли. Суровее всех отнесся к «Борскому» Н. И. Надеждин. О знакомстве Подолинского с Пушкиным в 1824 г. см. выше, т. I, стр. 343–344, а критический отзыв о нем поэта см. в т. II, стр. 45; там же, стр. 265–266, – о самом Подолинском, подробная биография которого, с библиографическим перечнем произведений, написанная Ф. А. Витбергом, помещена в «Русском Биографическом Словаре», 1905, стр. 201–210.

– Гоголь – Николай Васильевич; слова Пушкина служат ответом на следующие строки Плетнева к поэту от 22 февраля 1831 г.: «Надобно познакомить тебя с молодым писателем, который обещает что-то очень хорошее. Ты может быть заметил в Сев. Цветах отрывок из исторического романа, с подписью 0000, также в Литературной Газете Мысли о преподавании Географии, статью: Женщина и главу из малороссийской повести: Учитель. Их писал Гоголь-Яновский. Он воспитывался в Нежинском Лицее Безбородки. Сперва он пошел-было по гражданской службе, но страсть к педагогике привела его под мои знамена: он перешел также в учители. Жуковский от него в восторге. Я нетерпеливо желаю подвести его к тебе под благословение. Он любит науки только для них самих, и как художник готов для них подвергать себя всем лишениям. Это меня трогает и восхищеет» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 225). Приехав в Петербург, с целью поступить на службу, в самом конце декабря 1828 г., Гоголь долго не мог добиться места и терпел разочарования; в № 12 «Сына Отечества» за 1829 г. (т. II, июнь) было напечатно стихотворение «Италия», а в августе 1829 г., издав свою «Идиллию в картинах» – «Ганц Кюхельгартен» (в стихах), он отправился за границу, но дальше Гамбурга не попал и в сентябре вернулся в Петербург; в грустном настроении встретил он здесь новый

251

1830 год и в январе, «после бесконечных исканий», получил наконец скромное чиновничье место сперва в Министерстве Внутренних Дел, а потом – в апреле – в Департаменте Уделов. В № 118 и 119 «Отечественных Записок» П. П. Свиньина за 1831 г. (февраль и март) Гоголь напечатал, без подписи, своего «Бисоврюка или вечер накануне Ивана Купала, Малороссийскую повесть из народного предания, рассказанную дьячком Покровской церкви» (стр. 238–264 и 421–442). К концу года он уже был знаком с Дельвигом, которому отдал для «Северных Цветов на 1831 год» (цензурное их разрешение –18 декабря 1830 г.) «Главу из исторического романа» (стр. 225–256), с подписью 0000, а затем начинает участвовать и в его «Литературной Газете» 1831 г., в которой появляются: в № 1 (от 1 января) – «Учитель. Из малороссийской повести „Страшный кабан“» (стр. 1–4, с подписью: П. Глечик) и «Несколько мыслей о преподавании детям Географии» (стр. 4–7, с подписью: Г. Янов); в № 4 (от 16 января) – «Женщина» (стр. 27–29, с подписью: Н. Гоголь); в № 17 (от 22 марта) – «Успех посольства. Из малороссийской повести „Страшный кабан“» (стр. 133–135, без подписи). Познакомившись около того же времени с Плетневым и Жуковским, Гоголь сблизился также с писателями, группировавшимися вокруг Дельвига (умершего 14 января 1831 г.), особенно же с О. М. Сомовым, который один из первых оценил дарование Гоголя, коему, как земляку – украинцу – с родственным себе талантом чувствовал особенную симпатию (см. «Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 265–266); тогда же Гоголь, через Плетнева, получил частные уроки в домах Балабина, Лонгинова и Васильчикова, а 10 марта был назначен преподавателем истории в женском Патриотическом Институте. К этому времени у него уже были написаны рассказы первой части «Вечеров на хуторе близ Диканьки». 16 апреля он писал матери о своих делах и, сообщая об оставлении своей «ничтожной службы», говорил: «Путь у меня другой, дорога прямее, и в душе более силы итти твердым шагом. Я мог бы остаться теперь без места, если бы не показал уже несколько себя. Государыня приказала читать мне в находящемся в ее ведении Институте благородных девиц. Впрочем, вы не думайте, чтобы это много значило. Вся выгода в том, что я теперь немного больше известен, что лекции мои мало по малу заставляют говорить обо мне и, главное, что имею гораздо более свободного времени: вместо мучительного сидения по целым утрам, вместо 42 часов в неделю, я занимаюсь теперь 6, между тем жалованье даже немного более; вместо глупой, бестолковой работы, которой ничтожность я всегда ненавидел, занятия мои теперь составляют неизъяснимые для души удовольствия... Но между тем занятия мои, которые еще бо̀льшую принесут мне известность, совершаются мною в тиши, в моей уединенной комнатке: для них теперь времени много» (Письма Н. В. Гоголя, ред. В. И. Шенрока, т. I, С.-Пб., изд. Маркса, стр. 174–175). – О личном знакомстве Гоголя с Пушкиным, состоявшемся по переезде поэта из Москвы в Петербург, а затем в Царское Село, см. ниже, в примечании к письму № 453.

– С Жуковским, которого Пушкин благодарит за участие в его судьбе и за поздравление с женитьбой, поэт вскоре встретился в Царском Селе, где они одновременно проводили лето 1831 г. Дружеской

252

переписки между ними, действительно, никогда не было, а обменивались они письмами только по каким-либо чрезвычайным поводам, когда с Пушкиным приключалось что-либо особенное и притом неприятное. О новых балладах Жуковского, со слов Плетнева, узнал тогда от Пушкина и кн. П. А. Вяземский, который 21 апреля, из Москвы, писал Плетневу: «Вы, я думаю, морочите нас, говоря о балладном разрешении Жуковского. Не в 1-й ли день апреля писали вы о том Пушкину»? («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 96–97). Говоря о новых балладах Жуковского, Плетнев имел в виду следующие переводы Жуковского: «Кубок» («Водолаз» – из Шиллера; помечено 10 марта 1831 г.), «Перчатка» (из Шиллера), «Воскресное утро в деревне» (из Гебеля), «Поликратов перстень» (из Шиллера; помечено 17 марта), «Жалобы Цереры» (из Шиллера; помечено 17–19 марта), «Суд божий над епископом» (из Соути; помечено 24–26 марта), «Появление весны» (из Уланда), баллада «Покаяние» (помечено 29 марта –5 апреля), «Ленора» (из Бюргера; помечено 29 марта –1 апреля); «Доника», баллада (из Соути), «Королева Урака и пять мучеников» (из Соути), «Замок на берегу моря» (из Уланда), «Алонзо», баллада (из Уланда), вскоре, затем в апреле, он написал сказку: «Война мышей и лягушек» (отрывок), а в конце лета – «Сказку о царе Берендее» и сказку «Спящая царевна» (см. еще ниже, в письмах № 422 и 426). – Муза Жуковского почти совершенно молчала с 1821 г., то есть в течение почти десяти лет; еще в середине 1824 г., имея в виду это молчание, Пушкин писал о Жуковском: «Славный был покойник, дай бог ему царство небесное» (см. выше, т. I, стр. 84 и 331; ср. стр. 10).

– Слова: «былое с ним сбывается опять» – цитата из стихотворения самого Жуковского (1823 г.): «Я музу юную, бывало, Встречал в подлунной стороне», оканчивающегося словами:

Не умерло очарованье, –
Былое сбудется опять.

Эти слова Пушкин однажды процитировал, в применении их к Жуковскому же, в письме к кн. Вяземскому от 25 мая 1825 г., в котором он, говоря о Жуковском, писал (см. выше, т. I, стр. 131, № 144): «К тому же смешно говорить о нем, как об отцветшем, тогда как слог его еще мужает. Былое сбудется опять, а я все чаю в воскресение мертвых» (ср. выше, т. I, стр. 437).

– По части ирландской народной словесности в библиотеке Пушкина сохранилось позднейшее издание: «Fairy Legends and Traditions of the South of Ireland», London 1834.

– Четьи-Минеи Пушкин изучал еще в 1825 году, работая над «Борисом Годуновым» в Михайловском заключении, где эту книгу застал у него на столе И. И. Пущин (ср. выше, т. I, стр. 155 и 494–495). Доказывая, что помещенная в III томе «Современника» рецензия на составленный М. Л. Яковлевым и кн. Д. А. Эристовым «Словарь о святых, прославленных в Российской церкви, и о некоторых сподвижниках благочестия местно-чтимых» составлена Пушкиным, – Н. О. Лернер пишет: «Предмет Словаря живо интересовал Пушкина. Он однажды

253

писал Плетневу, чтобы тот посоветовал Жуковскому... «читать Четь Минею» («Пушкин», сб. «Русского Библиофила», С.-Пб. 1911, стр. 68–69); а в самой рецензии говорил: «Издатель Словаря о Святых оказал важную услугу Истории. Между тем, книга его имеет и общую занимательность: есть люди не имеющие никакого понятия о житии св. угодников, чье имя носят от купели до могилы и чью память празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем по крайней мере не дивиться крайнему их нелюбопытству» и т. д. (см. выше, т. I, стр. 518).

– До января Пушкин в Царском Селе не прожил: он переехал в Петербург уже в середине октября.

416. А. Н. Гончарову. 25 апреля [1831 г.] (стр. 19–20). Впервые, без даты напечатано А. В. Срединым в его статье «Полотняный Завод» в ж. «Старые Годы» 1910 г., июль – сентябрь, стр. 104, по подлиннику, найденному в семейном архиве Гончаровых; затем напечатано им же вторично, с ошибочной датой: «25 октября», в «Известиях Калужской Ученой Архивной Комиссии», вып. XXI, 1911 г., стр. 40–41, в статье его: «Пушкин и Полотняный Завод». Подлинник ныне составляет собственность Центрального Литературного Музея в Москве; письмо писано на двух листах почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830. Этим письмом Пушкин отвечает на письмо «дедушки» от 9 апреля 1831 г. (см. выше стр. 240). К этому письму Пушкина относятся вызванные этим письмом следующие документы, приведенные А. В. Срединым по подлинникам семейного архива Гончаровых (они составлены, вероятно, при участии посланного Пушкиным поверенного): а) составленный «дедушкой» проект заемного письма, с замечаниями на него какого-то юриста: «1831 года Маия... дня. Мы нижеподписавшиеся надворный советник и кавалер Афанасий Николаев сын Гончаров и из дворян 10-го класса Наталья Николаева Пушкина заключили сие условие: 1-е. Я Афанасий Гончаров занял у нее Натальи Пушкиной денег государственными ассигнациями 000 рублей, в чем и дал ей от крепостных дел заемное письмо, писанное и совершенное сего Маия дня в Медынском Уездном Суде сроком и т. д. 2-е. А я Пушкина, получа означенную доверенность во управление мое его, Гончарова, имение, обязываюсь вышеизъясненное письмо при жизни его, Гончарова, ко взысканию никуда не представлять и никому не передавать, разве в таком токмо случяе должна я представить, ежели какое государственное место вызывать будет его, Гончарова, кредиторов и т. д. 3-е. Естьли означенной Гончаров, который дед мой родной, кончит жизнь его (чего боже сохрани) прежде заплаты мне по описанному заемному письму денег, то я должна сие условие сохранить свято и ненарушимо с сыном его, а моим отцом, коллежским ассессором Николаем Афанас. Гончаровым, которой есть единственный после его наследник. – Вот тут преткновение, ибо он наследник, без него ничего, – ни вступает во владение, ни уничтожается опека, потому что дети его, при жизни его, не могут вступить во владение, чего я прежде не догадался». Всё приведенное, с самого начала до последних слов, перечеркнуто и в низу приписано: «Стало один конец – дать ей заемное письмо. А от ней подать в Суд просьбу, что она при выдаче ее в замужество получила полное награждение от Вас и уже из

254

имения Вашего от наследников никакой части требовать не должна, а остается довольною Вашим награждением, а условие останется в двух только пунктах» («Известия Калужской Ученой Архивной Комиссии», 1. с., стр. 41–42); б) реверс, данный Н. Н. Пушкиной «дедушке»: «1831 года маия... дня я нижеподписавшаяся из дворян 10-го класса Наталья Николаева Пушкина дала сей реверс надворному советнику Афанасию Николаевичу Гончарову в том, что по заемному письму, данному мне им сего 1831 года мая ...дня в занятых им у меня деньгах... руб. сроком на один год, обязуюсь я, Наталья Пушкина, не токмо по истечении сего срока, но даже до конца жизни его, Гончарова, в помянутой сумме денег, а также на оную процентов нисколько не взыскивать, равно обязуюсь при жизни его, г. Гончарова, сие заемное письмо никому не передавать; в противном же сему случае волен он, г. Гончаров, просить о поступлении со мною по законам и денег нисколько не... (неразб.). По кончине г. Гончарова, вольна я, Пушкина, сим обязательством его, г. Гончарова, расположить так, как сама заблагорассужу» («Старые Годы» 1910 г., июль – сентябрь, стр. 114, примеч. 50, и «Известия Калужской Ученой Архивной Коммиссии», 1. с., стр. 42). О самом А. Н. Гончарове см. упоминания в письмах № 423, 429, 431, 455, 471, 481 и в примечаниях к ним.

– «Прочие внуки» – старшие сестры Н. Н. Пушкиной, девицы Екатерина и Александра Николаевны Гончаровы, о которых «дедушка» писал Пушкину 9 апреля: «Милостивый Государь Александр Сергеевич! Сейчас получа письмо ваше, спешу вам на то моим ответом. Как я сказал, что нижегородское имение отдаю трем моим внукам, Катерине, Александре и Наталье, так и ныне подтверждаю тоже. – Паче ваш поверенной может иметь способ совершить сию крепость – с большим моим удовольствием соглашаюсь на то, прося вас покорнейше дать случай мне (чем скорей, тем лучше) видеться с ним и устроить сие дело к окончанию. – Проезд его ко мне и возвращение есть мое дело следовательно, сие и озабочивать его не должно» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 234). Екатерина Николаевна впоследствии вышла замуж за барона Дантеса-Геккерена (убийцу Пушкина), а Александра – за барона Фризенгофа.

417. Е. М. Хитрово. 8 мая [1831 г.] (стр. 20). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом Академии Наук сборнике «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 20; подлинник хранится в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; письмо на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, с неотчетливым овальным тисненым клеймом в верхнем левом углу; на обороте рукою Е. М. Хитрово помета: «Poushkin».

Перевод: «Вот «Странник», которого Вы просили у меня. В этой немного манерной болтовне чувствуется истинный талант. Самое замечательное то, что автору уже 35 лет, а между тем это его первое произведение. Роман Загоскина еще не вышел. Он был вынужден переделать несколько глав, где говорилось о поляках 1812 г. Поляки 1831 года причиняют гораздо более хлопот, и их роман еще не кончен. Здесь передается известие о сражении, яко бы происшедшем около 20 апреля. Это должно быть ложно, – по крайней мере в отношении числа. – Мое путешествие

255

отложено на несколько дней из-за дел, не имеющих ко мне отношения. Надеюсь справиться с ними к концу месяца. – Мой брат ветрогон и лентяй. Вы слишком добры, слишком любезны, принимая в нем участие. Я ему уже написал «дядюшкино» письмо, в котором намылил ему голову, сам не зная хорошенько, за что. В настоящее время он должен быть в Грузии. Я не знаю, следует ли мне переслать ему Ваше письмо; я предпочел бы сохранить его у себя. – Без прощания, как и без установленных фраз. 8 мая».

– «Странник» – роман Александра Фомича Вельтмана (род. 8 июня 1800– ум. 11 января 1870), печатавшийся, отрывками, в «Московском Телеграфе», а затем вышедший в Москве в трех частях в 1831, 1832 и 1833 годах (в 1840 г. в Москве же вышли одно за другим два издания, в трех частях каждое, в размере 12° и 32°). Уроженец Петербурга, Вельтман учился в Москве – в школе пастора Плеско, в Университетском благородном пансионе, в частном пансионе братьев Терлиновых и, наконец, в известном заведении для колонновожатых Н. Н. Муравьева, где и завершил свое образование в 1817 году, после чего, служа в Генеральном Штабе в 1818 г., командирован был для топографических съемок в Бессарабию и провел в ней около трех лет, живя по временам в Кишиневе, где и познакомился с Пушкиным по приезде его на жительство в этот город в сентябре 1820 г. «Встречая Пушкина в обществе и у товарищей, – пишет Вельтман в своих Воспоминаниях, – я никак не умел с ним сблизиться: для других в обществе он мог казаться ровен, но для меня он казался недоступен. Я даже удалялся от него, – и сколько я могу понять теперь тайное, безотчетное для меня чувство, я боялся, чтобы кто-нибудь из товарищей не сказал ему при мне: «Пушкин, вот и он пописывает у нас стишки» (Л. Майков, «Пушкин», C.-Пб. 1899, стр. 121). Потом они познакомились, встречались и у Вельтмана и в разных домах, – между прочим, у И. П. Липранди, который в своих Воспоминаниях так определяет фигуру этого даровитого молодого человека: Вельтман, по его словам, «не принимал живого участия ни в игре в карты, ни в кутеже и не был страстным охотником до танцовальных вечеров; но он – один из немногих, который мог доставлять пищу уму и любознательности Пушкина, а потому беседы с ним были иного рода. Он безусловно не ахал каждому произнесенному стиху Пушкина, мог и делал свои замечания, входил с ним в разбор, и это не ненравилось Александру Сергеевичу, несмотря на неограниченное его самолюбие» («Русск. Арх.» 1866 г., ст. 1251). Когда, в 1822 г., Вельтман покинул Кишинев, он не скоро снова свиделся с Пушкиным: продолжая служить в Генеральном Штабе, он в 1828–1829 гг. принимал участие в Турецкой войне в качестве старшего адъютанта при Главной Квартире, а затем – начальника Исторического Отделения штаба армии, но в 1831 г., выйдя в отставку, по болезни (с чином подполковника), он поселился в Москве и здесь встретился с Пушкиным, вскоре после его женитьбы: поэт посетил Вельтмана и сказал ему, что, «непременно будет писать о «Страннике». «В последующие свидания он всегда напоминал мне об этом намерении, – рассказывает Вельтман: – Обстоятельства заставили его забыть об этом; но я дорого ценю это намерение. – «Пора нам перестать говорить друг

256

другу вы», сказал он мне, когда я просил его в собрании показать жену свою. И я в первый раз сказал ему: «Пушкин, ты – поэт, а жена твоя – воплощенная поэзия!» Это не была фраза обдуманная: этими словами невольно только высказалось сознание умственной и земной красоты» (Л. Майков, 1. с., стр. 131–132). О дальнейших сношениях Пушкина с Вельтманом нам ничего не известно, кроме упоминаний о нем в письмах поэта к Нащокину от 1 июня 1831 г. (№ 423) и 2 декабря 1832 г. (№ 515), да в письмах Нащокина к поэту от 30 сентября 1831 и 10 января 1833 гг. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 331, и т. III, стр. 1); кроме того в библиотеке Пушкина сохранились следующие сочинения Вельтмана, поднесенные им поэту: 1) «Начертание древней истории Бессарабии. С присовокуплением исторических выписок и карты, сочиненное Генерального Штаба Штабс-Капитаном Вельтманом», М. 1828, с надписью: «Александру Сергеевичу Пушкину от Сочинителя в знак глубочайшего уважения и в знак памяти»; 2) «Странник. Сочинение А. Вельтмана. Часть третия», М. 1832, с надписью: «Александру Сергеевичу Пушкину Вельтман»; 3) «Беглец. Повесть в стихах. Соч. А. Вельтмана», М. 1831, с надписью: «Александру Сергеевичу Пушкину от уважающего и преданного»; 4) «Муромские леса. Повесть в стихах, сочинение Александра Вельтмана», М. 1831, с надписью: «Первому Поэту России от Сочинителя»; 5) «Песнь ополчению Игоря Святославича, Князя Новгород Северского. Переведено с древнего русского языка XII столетия Александром Вельтманом», М. 1833, с надписью: «Александру Сергеевичу Пушкину Вельтман»; эту книгу Вельтман послал поэту при письме из Москвы от 4 февраля 1833 г. (см. Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 3, и ниже, в примечаниях к письму № 513); перевод Вельтмана вызвал ряд замечаний Пушкина, изложенных на полях книги и на отдельном листке; 6) «О Господине Новгороде Великом. (Письмо). С приложением вида Новгорода в 12-м столетии и плана окрестностей. А. В.», М. 1834, без надписания (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 19–22, со снимком с листка, на котором Пушкин записал несколько своих замечаний на перевод Вельтманом «Песни ополчению Игоря Святославича»). Наконец, результатом знакомства Вельтмана с Пушкиным остались его в высокой степени ценные Воспоминания о поэте, изложенные в статье «Воспоминания о Бессарабии», полностью опубликованные Л. Н. Майковым (см. его книгу «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 92–136), а частично напечатанные еще самим Вельтманом в № 3 «Современника» за 1837 г. (стр. 226–249), да стихотворение Вельтмана «Пегас (А. С. Пушкину)», помещенное на стр. VII – VIII упомянутой выше повести в стихах «Беглец». – Что касается романа «Странник» (собственно только первой его части), посланного Пушкиным Е. М. Хитрово, и сопровождавших его слов, то, говоря, что он – первое произведение 35-летнего автора, Пушкин был не совсем точен: как мы видели выше, Вельтман был годом моложе поэта, а в литературе. выступил в 1828 г. с книгою об «Истории Бессарабии», затем печатал стихи в «Московском Телеграфе» 1829 и 1831 гг. и в том же 1831 году, но позже, напечатал две «повести в стихах»: «Муромские леса» и «Беглец»; но в роли повествователя-прозаика Вельтман выступил в «Страннике», действительно, впервые. «Книга эта (первая часть ее вышла весною

257

1831 года, и о ней только идет речь у Пушкина), – говорит Н. В. Измайлов, – написана в своеобразной манере:1 в виде «путешествия по географической карте», где путешествие служит автору лишь предлогом для лирических отступлений и для высказываний на всевозможные темы и рамкой для самых причудливых стилистических и композиционных узоров; сюжетом своим автор «играет», нисколько этого не скрывая, иногда забывает его намеренно и обращает повествование в ряд отрывков, ничем, кроме авторской личности и авторских намерений, не связанных. Такая форма, хотя и довольно известная по западным и русским образцам, в особенности по романам Стерна, вызвавшим и в России множество подражаний (на что указывали рецензенты книги Вельтмана), вместе с тем была и нова – в силу особенностей дарования, ума и темперамента автора; пленял его неподдельный легкий юмор, с налетом сентиментальности, его уменье развертывать, не утомляя читателей (по крайней мере в первой части книги) неожиданные, откровенно показанные приемы повествования, с переходами от спокойного рассказа к лирике, к разговору с самим собою и с читателем, от прозы к стиху, от серьезного, почти этнографического описания к юмористическим заметкам вроде наводнения в Испании от пролитого на карту стакана воды... Рамкою, избранною автором для первой части книги, служит поездка по Бессарабии, с подробным описанием отдельных ее мест и в особенности Кишинева. Уже это одно должно было привлечь сочувственное внимание Пушкина... Мелькающие описания знакомых мест, знакомые имена и лица, образы и нравы кишиневских жителей, – всё это будило в поэте старые воспоминания. Оригинальные приемы повествования Вельтмана, хотя и чуждые духу и приемам Пушкинской прозы, интересовали его, как свежее явление среди скудной пока русской прозаической литературы. По всему этому поэт, всегда сочувственно относившийся ко всему новому и молодому в словесности, не мог не отметить роман Вельтмана и увидал в этой – по его краткому, но чрезвычайно меткому определению, «немного манерной болтовне» – признание истинного таланта» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 106–107).2 Но отзывы критики о романе Вельтмана были разноречивы. С одной стороны, рецензент «Московского Телеграфа» «превозносил книгу, как одно из самых замечательных литературных явлений современности, свежее, яркое, вполне оригинальное, проникнутое воображением и поэзией, и особенно высоко ставил драматическую поэму «Искандер», вставленную в роман». Между тем журнал Надеждина «Телескоп» «отнесся к нему сдержанно-отрицательно, отмечая многочисленные его недочеты и неудачные приемы»; наконец «Литературная Газета» Сомова напечатала (в № 30, от 26 мая, совпавшем с моментом переезда Пушкина из Петербурга в Царское Село) «совершенно уничтожающую рецензию: в ней указывалось на несамостоятельность Вельтмана, на его подражание Стерну

258

и другим авторам, надуманность и натяжки его шуток и каламбуров, посредственность и ненужность вставных стихов, пустоту всего замысла. Попутно «Газета» полемизировала и с «Московским Телеграфом», упрекая его в дружеском пристрастии, в невежественности и в непонимании стихосложения – и, таким образом, через голову Вельтмана сводились счеты со старым противником – Полевым. Рецензия вызвала недовольство Пушкина, который 1 июня, уже из Царского Села, писал в Москву П. В. Нащокину – для передачи самому автору «Странника»: «Я сейчас увидел в Литер. Газ. разбор Вельтмана очень неблагосклонный и несправедливый. Чтоб не подумал он, что я тут как нибудь вмешался. Дело в том, что и я виноват: поленился исполнить обещанное, не написал сам разбора но и некогда было...» (см. ниже, письмо № 423). Подробнее о Вельтмане и о его литературной деятельности см. в биобиблиографических трудах Г. Н. Геннади и С. А. Венгерова («Словарь», т. V. и «Источники Словаря», т. I), небольшую заметку А. Ф. Кони в сб. «Sertum Bibliologicum в честь А. И. Малеина», Пб. 1922, стр. 194–196, и его же воспоминание о Вельтмане в 1-й части III тома «На жизненном пути» (Ревель – Берлин, 1922), стр. 244–250, и вышеуказанные (стр. 257, примеч.) статьи Т. Роболина и Б. Бухштаба.

– Роман Загоскина – «Рославлев»; он вышел в свет в начале июня 1831 г. («Литер. Газета» 1831 г., № 22, 16 апреля, стр. 182; «Северная Пчела», № 123, 4 июня, и «Литер. Газета», № 33, 10 июня, стр. 272); выхода его читающая публика ожидала с нетерпением, так как еще находилась под впечатлением первого романа Загоскина – «Юрий Милославский», вызвавшего общие восторги, о коих см. в письме Пушкина к Загоскину от 11 января 1830 г. (выше, т. II, № 309) и в примечаниях к нему (стр. 364–366). «Рославлев» посвящен был эпохе Отечественной войны, которую многие современники Пушкина, как и он сам, еще живо помнили. «Е. М. Хитрово роман должен был интересовать особо, как изображение событий, прославивших ее отца, фельдмаршала Кутузова-Смоленского. Кроме того и современные события – Польское восстание, корни которого были заложены, отчасти, в эпоху Наполеоновских войн, – должны были вызывать к роману особый интерес. Биограф Загоскина, С. Т. Аксаков, сохранил данные о том, насколько ожидался роман, «слух о котором прошел по всей России», и насколько уверены были в его успехе, – данные книгопродавческие, коммерческого и читательского характера, то есть наиболее объективные и убедительные: 4800 экземпляров романа были оплочены еще до его выхода в свет издателем, типографщиком Степановым, с помощью московских книгопродавцев заплатившим автору огромную по тому времени сумму в 40 000 руб. (Сочинения С. Т. Аксакова, т. III, С.-Пб. 1886, стр. 277–279; «Пушкин и его соврем.», вып. XXXI – XXXII, стр. 112–113). Естественно, что Пушкин, живя в Москве и встречаясь с Загоскиным, должен был много слышать о «Рославлеве» и о ходе работ автора над ним. Об этой-то авторской работе он и сообщает Е. М. Хитрово. Однако же, слухи о «переплавке» глав, где речь идет о «поляках 1812 года», были, видимо, неточны или касались неизвестных для нас перипетий цензурной истории романа. В романе, каким он был напечатан, о поляках говорится лишь в двух главах (часть III, глава 6, и часть IV, глава 5): в одной изображается польский генерал из свиты

259

Наполеона, в момент переезда императора из Кремля через горящую Москву в Петровский замок; этот поляк – лицо бледное и эпизодическое, не характеризующее отношения автора к полякам вообще. В другой – рассказ офицера о приключениях при переезде через Польшу, когда он догонял свой полк зимою 1813 г. Он попадает сначала к одному поляку-помещику, который, вместо гостеприимства, издевается над ним и коварно его обманывает и дразнит, потом к другому, где, после комического недоразумения, вполне традиционного в литературе (мнимый разбойничий притон, подслушанный разговор якобы в плане убийства путешественника, на самом деле оказывающийся разговором об убитом медведе), находит самое радушное гостеприимство. Впечатление от двух последних эпизодов получается двойственное, но, во всяком случае, оба они имеют в романе побочное значение. Поляки не интересовали Загоскина – интересовался же ими Пушкин, всецело поглощенный событиями на берегах Вислы. – Несмотря на большие ожидания, роман не имел успеха ни в журналистике, ни в публике, и вызвал скорее разочарование в таланте Загоскина. – Пушкин, получив книгу от самого Загоскина через посредство О. М. Сомова около 20 июня, когда жил в Царском Селе (см. письмо Сомова Загоскину от 15 июня 1831 г., – «Русск. Стар.» 1902 г., сентябрь, стр. 620), тотчас же прочитал роман и, не высказываясь сначала по существу, 3 июля спрашивал П. А. Вяземского: «Очень желаю знать, каким образом ты бранишь его [то есть «Рославлева»]», уверенный, что его друг будет недоволен романом (Переписка, т. II, стр. 267), – и не ошибся, как видно по отзыву Вяземского, купившего право «по совести бранить» роман «по̀том лица и скукою внимания» (там же, стр. 311) и считавшего что в «Рославлеве нет истины ни в одной мысли, ни в одном чувстве, ни в одном положении», с чем Пушкин и согласился, говоря, однако, что к отзыву Вяземского можно бы «прибавить еще три строчки: что положения, хотя и натянутые, занимательны; что разговоры, хотя и ложные, живы, и что всё можно прочесть с удовольствием»: он, как видно, не отнесся к роману серьезно, и ему было «смешно читать рецензии наших журналов: кто начинает с Гомера, кто с Моисея, а кто с Вальтер Скотта» (намек на статьи «Московского Телеграфа» и «Телескопа»; там же, стр. 318). – Пушкин не отозвался на «Рославлева» никакой журнальной статьей – зато начал писать ответ на него в повествовательной форме, часть которого напечатал в «Современнике» 1836 г., как «Отрывок из неизданных записок дамы (с французского)», и который позднее печатался под названием «Рославлев» (Н. В. Измайлов – сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 107–109).

– Весь март и часть апреля дела на Польском театре войны шли неопределенно, – происходили в разных местах сравнительно небольшие стычки польских и русских войск, кончавшиеся частною удачею то одной, то другой стороны, но не приводившие ни к каким решительным результатам. «Весь март месяц, вплоть до 10 апреля, не было получено из Польши никаких удовлетворительных известий», – записал в Дневнике своем П. Г Дивов. – «Мало того, генерал Гейсмар самым глупейшим образом допустил напасть на себя врасплох 25-тысячному отряду поляков и потерял несколько орудий» («Русск. Стар.» 1899 г., № 12, стр. 524). Сообщения о событиях на

260

театре военных действий были опубликованы в «Северной Пчеле» от 3, 9, 13, 16, 18, 23, 27 апреля; в последнем содержались известия от середины апреля – об успешных действиях генерала Ридигера против польских отрядов под начальством Дворницкого в Волынской губ. Затем в № 98, уже от 5 мая, были переданы известия из армии от второй половины апреля – о деле 14 апреля при Минске и о сильной рекогносцировке 22 апреля. Пушкин, как и большинство его современников, всё это время ждал решительных боев.

– «Мое путешествие» – то есть переселение с женою из Москвы в Петербург и Царское Село; задержалось оно из-за дел «дедушки», о котором см. выше, стр. 253–254.

– Об осложнениях с переводом Льва Сергеевича Пушкина в войска армии, действовавшей в Польше, см. выше, стр. 222–224. Письмо Е. М. Хитрово к Л. С. Пушкину до нас не дошло. «Дядюшкино письмо» (une lettre d'oncle) брата-поэта к нему же, о котором говорит Пушкин, – от 6 апреля 1831 г. (см. его выше, № 413). О взаимных отношениях Пушкина и его брата см. выше, стр. 161 интересное свидетельство кн. П. А. Вяземского, в примечаниях к письму № 397. К началу 1830-х годов снисходительное отношение поэта к брату, уже вышедшему из лет первой молодости, но продолжавшему быть баловнем матери, отца и сестры, сменилось некоторой суровостью, что и дало ему повод свое письмо к нему от 6 апреля назвать «дядюшкиным письмом». – О времени прибытия Льва Пушкина в Грузию поэт, повидимому, заблуждался, – см. выше, стр. 242 в объяснениях к письму № 413.

418. Е. М. Хитрово. [Вторая половина мая 1831 г.] (стр. 20–21). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом Академии Наук сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 21; подлинник – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; письмо на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830; сложено конвертом: на обороте адрес, показывающий, что оно послано было не по почте. Датировке письмо поддается лишь приблизительной. По содержанию письма и его адресу видно, что оно писано в Петербурге, а не послано из другого города. В Петербург же Пушкин, покинувший Москву в середине мая, приехал, повидимому, 18 мая: 11 мая Погодин уведомлял Шевырева, что Пушкин едет в Петербург («Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 185); 17 мая Пушкины сюда еще не приезжали (см. в письмах О. С. Павлищевой к Н. И. Павлищеву – «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 64); в числе же приехавших в «столичный город С.-Петербург» 18 мая («С.-Петерб. Ведом.» 1831 г., № 117, прибавление, стр. 1136) значится некий «из Москвы, отставной 7-го класса Пушкин», который, очень вероятно, есть именно А. С. Пушкин: поэт, как известно, был «отставной 10-го класса», а такая неточность полицейского сообщения вполне допустима (ср. в статье Ф. А. Витберга: «К вопросу о времени знакомства Гоголя с Пушкиным и А. О. Россет» – «Русск. Стар.» 1897 г., № 6, стр. 612–613). Как бы то ни было, известно, что около 25 мая Пушкин с женою уже переехал в Царское Село. Кроме того Е. М. Хитрово в письме к кн. Вяземскому от 21 мая 1831 г., упомянув о том, что она «была очень счастлива свидеться

261

с нашим общим другом» (то есть с Пушкиным), пишет далее: «Нет, я не могу восхищаться «Наложницею» [Боратынского] и я в том покаялась Пушкину. Впрочем, я прочла ее в два часа утра и с головой, наполненной Эсмеральдой – милейшей, прелестнейшей и очаровательнейшей изо всех цыганок – этим созданием Виктора Гюго и украшением «Notre-Dame de Paris ...» (Сочинения кн. П. П. Вяземского, С.-Пб. 1893, стр. 531; «Русск. Арх.» 1884 г., кн. II, стр. 418). Именно экземпляра, принадлежавшего Е. М. Хитрово, и ждал, очевидно, Пушкин, желая поскорее прочесть «Notre-Dame». А если Е. М. Хитрово прочла роман к 21 мая (или несколько раньше), то в эти дни читал его и Пушкин, торопясь окончить чтение перед отъездом своим в Царское Село. Принимая во внимание эти данные, а также время выхода в свет трех упоминаемых Пушкиным французских романов, которые были новинкою в Петербурге именно в мае 1831 г., нужно отнести письмо № 418 ко второй половине мая 1831 года.

Перевод: «Вот Ваши книги, умоляю Вас прислать мне второй том Rouge et Noir. Я от него в восторге. Plock et Plick жалок, это куча бессмысленной чепухи, лишенной даже оригинальности. Можно-ли уже достать Notre Dame? До свидания. А. Пушкин». – На обороте: «Госпоже Хитровой».

– Rouge et Noir – роман «Le Rouge et le Noir. Chronique de 1830» («Красное и Черное. Хроника 1830 года»), сочинение известного французского критика и романиста Стендаля (Stendhal – псевдоним Анри Бейля, Henri Beyle; род. 1783, – ум. 1842); он появился в свет в Париже в ноябре 1830 г., в двухтомном издании, приобретенном потом и Пушкиным, – вероятно, для жены, так как на экземпляре его, сохранившемся в библиотеке поэта, надпись о принадлежности его последнему сделана рукою Н. Н. Пушкиной (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 342–343); в письме к Е. М. Хитрово от конца мая – начала июня Пушкин выразился об этом романе Стендаля по прочтении его 2-го тома несколько строже и сдержаннее: «Rouge et noir хороший роман, несмотря на фальшивую риторику, встречающуюся в некоторых местах, и на несколько замечаний дурного вкуса» (см. ниже, в письме № 421). По поводу этих отзывов Пушкина о «Le Rouge et le Noir» Б. В. Томашевский в статье своей «Французская литература в письмах Пушкина к Е. М. Хитрово» пишет о столь понравившемся поэту сочинении Стендаля следующее: «Роман был встречен современниками не как чисто художественное произведение, а как политический и социальный памфлет. Так «Figaro», объявляя о предстоящем выходе романа и отмечая странность заголовка (в самом деле, термины рулетки, поставленные в заголовке, не имеют прямой связи с сюжетом) и парадоксальность изложения, заявил: «Человек со странностями, г-н де Стендаль не запутал своей мысли мишурой салонов и смеет говорить правду. Этот роман – зеркало; тем хуже для уродов» (6 ноября 1830 г.) «La Quotidienne» в ожидании романа пишет: «Автор умеет иногда говорить довольно жесткие истины всем партиям. Увидим, сохранит ли он смелость остаться вне партий и в этом романе (1 ноября). «Le Globe» называл «Le Rouge et le Noir» «политическим романом» (номер от 23 февраля 1831 г.). – В романе искали в первую

262

очередь отзыва на современность. Психологическая манера автора скорее отталкивала критиков и казалась помехой в осуществлении основной – сатирической – цели. Критик «Revue de Paris» писал: «Эта хроника – не что иное, как форменный донос против человеческой души, некий анатомический театр, в котором автор рассекает ее по кусочкам, чтобы яснее показать нравственную проказу, которою, по его мнению, она заражена». Отмечая преувеличения автора на этом пути, критик продолжает: «Сатира на современные нравы, которую автор намеревался сочетать с сатирой на человека вообще, показалась нам чрезмерно страстной, и быть может в своем стремлении к большей выпуклости и живости изображения автор дал нам карикатуру». Признавая фабулу романа увлекательной, критик сопровождает эту невольную похвалу резкими оговорками: «На каждом шагу хочется спорить с автором то за фальшивое чувство, то за странную и мучительную ситуацию, то за небрежность в ведении событий и в характерах» (28 ноября 1830 г.). – Эти отзывы показывают, как мало современники Стендаля ценили в его романе художественную сторону, ограничивая свое внимание почти исключительно сатирическими моментами. «Le Rouge et le Noir» был прежде всего «Хроникой 1830 года» – произведением, тесно связанным с современностью, с нравами до-июльского французского общества. Вот почему небезынтересна характеристика, данная этому роману историком, видящим в нем типичнейшее произведение начала Июльской монархии: «Протест против «социального факта» начался и более не кончится. «Le Rouge et le Noir» Стендаля, дающий наиболее сильный и тонкий анализ, представляет собою вкратце историю сыновей века. Провозглашенное равенство дало им почувствовать карьеру, равную их безграничным притязаниям к их достоинствам, которые по их мнению обеспечивали им высокое будущее. Но перед ними встают препятствия, выдвигаемые со стороны обладателей власти и денег. Чтобы преодолеть их, требуется одна только сила: энергия страстная, грубая и лукавая, неразборчивая в средствах, готовая итти на преступление. Жюльен Сорель – безвестный ученик Наполеона, остановленный, как и он, случайностью. Но их легион; он родоначальник всех честолюбцев Бальзака, которые так же, открыто или тайно, идут на завоевание общества; он – старший брат, только более тонкий и выдающийся, Робер-Макера. Начиная с «Le Rouge et le Noir», романисты приписывают себе эту роль, которою завладел Бальзак, эту «функцию» врача, социального физиолога, роль, близкую к роли «пророка», которую приписывают себе поэты с тех пор, как всё стало так «серьезно» в литературе» (Ernest Lavisse, «Histoire de France Contemporaine», t. V, 1921). – Эта проповедническая струя в романе Стендаля не ускользнула от Пушкина, но именно она вызвала упреки. «Фальшивая декламация», «наблюдения дурного вкуса» очевидно и есть тот элемент социальной сатиры, проповеди и памфлета, который наличествует в романе и который остро ощущался современниками, но гораздо менее заметен для нас, удаленных от актуальной обстановки 1830 г. – Конкретизируя мнение Пушкина, мы должны прежде всего остановиться на таких местах «фальшивой декламации», как речи Альтамиры или размышления Жюльена Сореля в тюрьме. Эта декламация против социальной обстановки казалась Пушкину нарушающей

263

стройность романа, «фальшивой». Под «замечаниями дурного вкуса» следует, вероятно, разуметь замечания «от автора», рассыпанные по всему роману. Таковы, например, следующие места: «На деле эти умные люди оказывают там в (провинции) самый тягостный «деспотизм»; по причине этого некрасивого слова пребывание в маленьких городах невыносимо для всякого, кто жил в этой великой республике, именующейся Парижем. Тирания мнения – и какого мнения! – так же бессмысленна во французских городах, как и в Соединенных Штатах Америки» (гл. I). Или следующее замечание в скобках: «Здесь автор хотел поместить страницу многоточий. Это будет иметь плохой вид, сказал издатель, а для такого легкого произведения плохой вид – смерть. – Политика, сказал автор, это камень, привязанный на шею литературе, который менее, чем через полгода утопит ее. Политика среди тем, созданных воображением, – это выстрел во время концерта. Этот шум раздирает уши, не являя никакой силы. Он не согласуется ни с одним инструментом. Эта политика смертельно обидит одну половину читателей и усыпит от скуки другую, которой та же политика покажется совсем иной в утренней газете. – Если ваши персонажи не будут говорить о политике, возразил издатель, то они не будут французами 1830 года, и таким образом ваша книга, вопреки вашим притязаниям, не будет зеркалом...» (гл. LII). Такие заявления «от автора», всегда внезапные и без подготовки нарушающие объективное повествование романа, казались Пушкину, вероятно, назойливыми» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 217–220). С отзывом Пушкина о романе Стендаля интересно сопоставить замечание о нем кн. П. А. Вяземского, который в письме к Пушкину от 24 августа 1831 г. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 311) писал: «Читал ли ты le noir et le rouge? Замечательное творение». А. Н. Вульф, читавший роман по второму изданию, упоминает его в своем Дневнике под датами 21 и 23 августа 1832 г. и замечает: «Давно не читал я столь занимательного романа, как этот – Стендаля» (Л. Майков, «Пушкин», стр. 184, ср. А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 345. – Ред.]

– Plock et Plick – роман «Plick et Plock. Scènes maritimes» (Paris; вышел в январе 1831 г.) – первое сочинение известного впоследствии французского писателя-романиста, тогда еще молодого Евгения Сю (Éugène Sue; род. 1804– ум. 1857), автора знаменитых «Mystères de Paris», «Juif errant» и многих других произведений, из которых, однако, в составе библиотеки Пушкина до нас не дошло ни одного. Об этом произведении молодого дебютанта, вызвавшем столь резко-отрицательный отзыв Пушкина, Б. В. Томашевский в названной статье своей пишет: «„Морские сцены“ представляют собою две повести («El Gitano» и «Kernock le pirate»), наполненные ужасами обычного репертуара: здесь и убийства, и богохульства, и детально описываемая казнь, и т. д. Герои – контрабандисты и пираты – переживают невероятные приключения. Название «Plick et Plock», составленное по принципу эвфонической забавы парных слов (вроде трик-трак, bric-à-brac, flic-flac и т. п.), объединяет имена нарочито незначительных персонажей этих повестей: так, если Плок имеет некоторое – второстепенное – отношение к развязке первой повести, то Плик только один раз упоминается в последней главе второй

264

повести. Эти повести представляют собою явление «экзотической ужасной литературы», причем экзотическим в данном случае являлся «морской быт», подсказанный автору «Красным Корсаром» Купера. Литература эта является едва ли не прямым продолжением «ужасных» романов Дюкре Дюминиля и д'Арленкура, и «френетического» романа 20-х годов, с некоторым переосмыслением и перестройкой элементов литературных ужасов, произошедшим под влиянием смены литературных школ. Жюль Жанен писал, что в области ознакомления читателя с морским бытом «эта повесть не достигает цели. Но если у автора недостаточно смелости и выдержки, то взамен того у него много мысли и красок. Его живой, живописный стиль достоин первоклассных писателей. Е. Сю далеко не такой моряк, как Купер, ему нехватает знакомства с морем и небом» («Journal des Débats», 13 марта 1831 г.; подпись: J. J.). Однако Сю считал своей заслугой именно морской фон своих историй: вслед за «Плик и Плок» последовали другие его морские рассказы. К четвертому изданию книги (в 1832 г.) он присоединил предисловие, в котором ставит себя во главе «морских» писателей. На открытие Версальского музея (1837 г.) Сю явился в костюме цвета vert de mer, который привлек всеобщее внимание (см. Beaumont-Vassy, «Les salons de Paris et la Société Parisienne sous Louis-Philippe», I, 1866). Эти экзотические авантюрные ужасы вызвали резкое осуждение со стороны Пушкина» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 221–222).

– Notre Dame – роман молодого Виктора Гюго (Victor Hugo; род. 1802– ум. 1885) «Notre Dame de Paris, 1482», вышедший в двух томах, в Париже, 15 марта 1831 г., и создавший славу Гюго. Пушкин еще в 1829–1830 г. читал повесть Гюго «Dernier jour d'un condamné» (см. выше, т. II, стр. 86), а в 1830 г. познакомился, при посредстве Е. М. Хитрово, с драмою его «Hernani», о которой был высокого мнения (там же, стр. 91, 434 [отдельное издание этой драмы было в библиотеке Пушкина, см. в работе Л. Б. Модзалевского о библиотеке поэта в «Литературном Наследстве», стр. 1017. – Ред.]), а в одной заметке 1831 г. утверждал: «Lamartine скучнее Юго и не имеет его глубины», – следовательно, находил Гюго поэтом скучным, хоть и не лишенным глубины. О Гюго-лирике и драматурге см. в названном очерке Б. В. Томашевского, стр. 205–206 и 209–214; по поводу же «Notre Dame de Paris» («Собор Парижской Богоматери») находим у него следующие данные: «Роман имел шумный успех. В 1831 г. вышло одно за другим 7 изданий. Вокруг романа возникли, как и следовало ожидать, споры, но признание значительности романа было единодушно. Критик «Journai des Débats» писал: «Вот уже несколько лет, как роман странным образом изменил характер. Основа романа, то есть изображение страсти было всё или почти всё в романе; рамка мало заботила автора и почти не интересовала читателя. Теперь же рамка – самое главное; основа или страсть – не более как аксессуар. С точки зрения языка «Notre Dame de Paris» – блистательное произведение; в нем писатель вторгается в область живописи; трудно на полотне изображать полнее, и мне кажется, что по описаниям «Notre Dame de Paris» возможно рисовать с такой же точностью, как и с натуры» (15 июля 1831 г.; подпись: N). Очевидно это перенесение центра тяжести с фабулы на колорит описаний в повествовательной

265

форме прозаического романа было встречено Пушкиным несочувственно. Как и в «Плик и Плоке», Пушкина мог оттолкнуть экзотический фон романа. Но экзотизм Гюго – это экзотизм средневекового Парижа, подчеркнутый форсированной колоритностью описаний. Пушкин признал впечатлевающую и убеждающую силу описаний Гюго, отметив главу вторую заключительной, одиннадцатой книги («La creatura bella bianco vestita»), содержащую описание падения Клода Фролло с верхней площадки Notre Dame» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», стр. 222–223). О впечатлении, произведенном романом Гюго в России, пишет И. И. Панаев: «Я узнал о «Notre Dame de Paris» из «Московского Телеграфа». Вскоре после этого весь читающий по-французски Петербург начал кричать о новом гениальном произведении Гюго. Все экземпляры, полученные в Петербурге, были тотчас расхватаны. Я едва достал для себя экземпляр и с нервическим раздражением приступил к чтению» (Литературные воспоминания», под ред. Р. В. Иванова-Разумника, «Academia», Лгр. 1928, стр. 51). Ольга Сергеевна Павлищева писала мужу в августе 1831 г.: «Ce qui fait fureur à l'heure qu'il est – c'est Notre Dame de Paris, roman de Victor Hugo; on en parle dans les rues comme dans les salons au point que cela m'a ôté l'envie de le lire, et que j'attendrois patiemment pour le lire que cela me tombe sous la main» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 85–86). Еще отзыв Пушкина о «Notre Dame de Paris» см. ниже, в письме № 421.

419. П. В. Нащокину. [Около 25 мая 1831 г.] (стр. 21). Впервые напечатано в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 462 (отрывок), и в сб. «Девятнадцатый Век» П. И. Бартенева, кн. I, М. 1872, стр. 384, с подлинника, полностью; подлинник был в Остафьевском Архиве, ныне в Центрархиве в Москве; он на листе бумаги большого почтового формата с водяными знаками: А. Г. 1829; письмо запечатано гербовой печатью Пушкиных под графскою короною. – Датируется по соображению начальных слов письма со временем приезда Пушкиных в Петербург и поездкой в Царское Село (см. выше, стр. 260).

– С Нащокиным (о нем см. выше, т. I, стр. 360, и т. II, стр. 483–485, 497 и др.) Пушкин еще больше сблизился со времени своей женитьбы, – и с этой поры их отношения и переписка принимают особенно интимный, дружественный характер; из большого числа писем Пушкина к Нащокину дошло до нас, к сожалению, только 25: ни сам Нащокин, ни впоследствии жена его не берегли писем поэта, и многие из них пропали (см. выше, т. I, стр. XXXIX [и статью Н. О. Лернера «Новооткрытые строки Пушкина» в «Красной Ниве» 9 июня 1929 г., № 24. – Ред.]).

– Демутов трактир – петербургская гостиница, в которой Пушкин в холостые годы всегда жил во время приездов своих в Петербург, начиная с 1827 г. (см. выше т. II, стр. 248, 261, 319; Анненков, «Материалы», изд. 1855 г., стр. 117; Дневник А. Н. Вульфа – «Пушкин и его соврем.» вып. XXI – XXII, стр. 53 [А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 195. – Ред.]; Записки Кс. А. Полевого, С.-Пб. 1888, стр. 200, 268, 273). Трактир этот, или, как он назывался при своем основании, «герберг», в доме петербургского купца Филиппа-Якоба Демута, занимавшем сквозной квартал между Мойкой и Конюшенной улицей,

266

существовал уже в 1770-х годах; о нем упоминается в разных документах и воспоминаниях, относящихся к царствованию Екатерины II («Русск. Стар.» 1883 г., № 10, стр. 143), к 1796–1797 гг. (там же, 1874 г., № 9, стр. 187), 1812 г. («Русск. Арх.» 1871 г., кн., I, ст. 092), 1820 г. («Остаф. Арх.», т. II, стр. 388), 1822 г. («Старина и Новизна», кн. I, стр. 124), 1825 г. (Дневник В. П. Шереметовой, М. 1916, стр. 18, 19), 1827 г. (Записки Кс. Полевого, 1. с.), 1829 г. («Пушк. и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 53 [и А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щегелева, М. 1929, стр. 195. – Ред.]), 1833 г. («Русск. Стар.» 1881 № 8, стр. 604, 612), 1836 г. (Переписка Пушкина, т. III, стр. 421), 1846 г. (Воспоминания Ф. В. Булгарина, т. I, С.-Пб. 1846, стр. 291), 1848 г. (Воспоминания Ф. Г. Торнера, т. I, С.-Пб. 1910, стр. 61). Греч и Булгарин называют и гостиницу и самого Демута «знаменитыми» («Записки», С.-Пб. 1886, стр. 157, и 1. с.), – и, действительно, она попала даже в заглавие рассказа бар. Ф. Корфа: «Два дня в Демутовом трактире» (сб. «Русская Беседа», т. II, С.-Пб. 1841). История дома Демута и его трактира в связи с жизнью в нем Пушкина изложена в работе [А. Г. Яцевича «Пушкинский Петербург», ч. II., Лгр. 1931, стр. 166–176. Ред.] и не совсем точно в статье П. Н. Столпянского: «В старом Петербурге, XIX. Квартиры А. С. Пушкина» – в «Новом Времени» от 29 января 1912 г., № 12889. О купце (впоследствии коллежском асессоре и директоре Заемного Банка в Петербурге) Филиппе-Якове Демуте (род. в Страсбурге 28 декабря 1750– ум. в Петербурге 4 ноября 1802 г.) и его дочери Елизавете (род. 1781– ум. 1837; она была замужем за д. ст. сов. Францем Ивановичем Тираном, к которому и перешел дом Демута на Мойке), – см. «Петербургский некрополь», т. II и IV, а также ж. «Наша Старина» 1915 г., № 11, стр. 1059, «Сенатский Архив», т. I; «Полн. Собр. Законов», т. XIX, стр. 800 (1773 г.), т. XXII, стр. 852 (1787 г.); П. Н. Столпянский, «Зеленый змий в Старом Петербурге» – «Наша старина» 1915 г., № 11, стр. 1059. Скажем кстати, что еще в 1876 г. в Демутовой гостинице останавливался И. С. Тургенев («Русск. Стар.» 1883 г., № 10, стр. 218).

– Дом Китаевой, в котором Плетнев нанял помещение для Пушкина в Царском Селе, находится на Колпинской улице, на углу Ку̀зьминской, и существует до сих пор (в 1910 г. имел № 2). Китаева была вдова придворного лакея 20-х годов Китаева, который умер в том же году, когда Пушкин жил у него на даче. По исследованию Р. В. Иванова-Разумника, в 1831 г. дом этот принадлежал уже Олениным (семье А. Н. Оленина), а впоследствии (1910, 1914) вдове тайн. сов. Ольге Владимировне Ивановой, и на стене его, со стороны Колпинской улицы, была прибита мраморная доска с надписью: «А. С. Пушкин жил в этом доме с 25-го мая по 20-е октября 1831 года». «С. Н. Вильчковскому, – пишет Р. И. Иванов-Разумник, – недавно удалось найти в Архиве Царскосельского Дворцового Управления чертежи и рисунки дома Китаева до перестройки и после нее. Перестройка заключалась в том, что с обеих сторон фасад дома был увеличен на два окна, а четыре колонны в середине дома были заменены галлереей; таким образом был испорчен типический «ампир» Александровской эпохи. Но все эти перестройки не слишком нарушили общий наружный вид дома: сравнивая рисунок 30-х гг. с тем, что мы видим в настоящее время, сразу узнаешь «дом Китаева». Внутреннее расположение

267

комнат осталось, разумеется, тоже прежним» (И.-Р. «Дом Пушкина в Царском Селе» – «Русск. Ведом.» 1910 г., № 232). По планам «Атласа города Царского Села», составленного Н. И. Цыловым и изданного в 1857 г., видно, что в 30-х годах вся местность, где был расположен дом Китаевой, была занята императорским парком. О доме Китаевой см. статью Ф. Зарина-Несвицкого: «Пушкинский дом в Царском Селе» – в «Историч. Вестн.» 1914, № 4, стр. 269–279, с тремя снимками по фасаду (с угла) и с Колпинской и с Кузьминской улиц, цитированную заметку Иванова-Разумника в «Русск. Ведом.» 1910 г., № 232 [а также заметку П. М. Устимовича: «Там, где жил Пушкин» – «Красная Панорама» 1926 г., 5 февраля, № 6 (100) стр. 10–11 (со снимком с современного вида дома), и книжку Н. П. Анциферова: «Пушкин в Царском Селе», Л. 1929, стр. 43–45, ср. в книжке Э. Ф. Голлербаха «Литература о Детском Селе», с дополнениями В. М. Лосева. Л. 1933, по указ. Ред.]

– Поливанов – Александр Юрьевич (род. 1795– ум. 18..), сватавшийся в это время за старшую сестру Н. Н. Пушкиной – Александру Николаевну и прибегший в этом деле к посредничеству Пушкина, который писало сватовстве «дедушке» А. Н. Гончарову; последний отнесся к проекту выхода замуж внучки вполне благосклонно, о чем и писал поэту 9 апреля (см. выше, стр. 240, в примечаниях к письму № 412). Поливанов был калужский дворянин, сын сослуживца Суворова, генерал-майора Юрия Игнатьевича Поливанова (ум. 1813), от брака его с Анастасией Михайловной, рожд. Свечиной (ум. 1814); в апреле 1814 г. поступил на службу в Кавалергардский полк, а 2 апреля 1823 г. вышел в отставку, по болезни, подполковником и поселился в своем имении – селе Никольском, Малоярославецкого уезда, Калужской губернии; в 1831 г. в пору сватовства к А. Н. Гончаровой, он был малоярославецким уездным предводителем дворянства (Месяцеслов на 1831 г., ч. II, стр. 99), но был им недолго; в деревне он и умер и погребен, но время его смерти нам неизвестно. По словам Бартенева, он, действительно, «был влюблен в сестру жены Пушкина, тоже красавицу» («Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым», М. 1925, стр. 60); в сватовстве его, повидимому, принимал участие и Нащокин, которого Пушкин, по отъезде своем из Москвы, не раз извещал о положении дела с этим сватовством (см. ниже, № 423, 429 и 455), да и Нащокин писал поэту о Поливанове – например 9 июня (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 248) и 20 июня (там же, стр. 255). Сватовство не только расстроилось из-за несогласия Н. И. Гончаровой, но и поссорило поэта с его тещей; она была в ссоре с «дедушкой» и рассердилась на Пушкина за то, что он вступил с ним в переписку по этому поводу, минуя ее, и вообще вмешался в дело замужества ее дочери, – что̀ видно из резкого письма поэта к теще от 26 июня 1831 г. (см. ниже, № 431), и из слов его в письме к Нащокину, уже от 3 сентября: «Теща моя не унимается; ее не переменяет ничто, Ni le temps, ni l'absence, ni des lieux la longueur; бранит меня, да и только, – а все за нашего друга Ал. Юрьевича» (см. ниже, № 455). По этому поводу П. П. Каратыгин, в своем очерке о Н. Н. Пушкиной, писал: «К числу терний супружества, по практическим выводам народной мудрости, принадлежат «свекровь» и «теща», в большинстве случаев не особенно симпатичные невесткам и зятьям. Последнее было

268

с Пушкиным: столкновение с тещею не замедлило. Поводом к нему послужило сватовство его знакомого, Александра Юрьевича Поливанова, за старшую дочь Гончаровой, Александру Николаевну. Пушкин ходатайствовал за Поливанова перед дедушкою, Афанасием Николаевичем. Это разгневало г-жу Гончарову, которая написала к дочери своей, новобрачной Пушкиной, письмо очень дерзкое и для него оскорбительное. Видимое желание тещи поселить разлад в доме молодых было едва-ли не главною причиною отъезда Пушкина в Петербург, а затем в Царское Село» («Русск. Стар.» 1883 г., № 1, стр. 65), откуда поэт и написал ей, 26 июня упомянутое резкое письмо (см. его ниже, № 431). О поездке А. Ю. Поливанова к «дедушке» в Полотняный Завод см. в письме Нащокина к Пушкину от 9 июня 1831 г. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 248–249). Об А. Ю. Поливанове см. небольшую заметку, с портретом, в «Сборнике биографий кавалергардов», т. II, С.-Пб. 1906, стр. 285; и А. В. Селиванова: «Род дворян Поливановых 1376–1902», Владимир. губ., 1902, стр. 27 и 36. Заметим кстати, что брат А. Ю. Поливанова – также кавалергард Иван Юрьевич (ум. 5 сентября 1826) – был декабристом (см. «Алфавит декабристов» под ред. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса, Лгр. 1925, стр. 153, 378–379).

– Горчаков – Владимир Петрович (род. 1800– ум. 18 февраля 1867), кишиневский приятель Пушкина, в 1826 г. вышедший в отставку и с тех пор постоянно живший в Москве, посещая небольшой кружок близких ему людей (в том числе своего прежнего сослуживца А. Ф. Вельтмана) и будучи постоянным членом Английского Клуба. О нем см. выше, т. I, стр. 25, 45, 236 и др., по указателю. Гр. Е. П. Растопчина посвятила ему два свои стихотворения: „Зачем? Ответ на «Что?»“ (Москва. Ноябрь 1831) и «Еще вопрос» (Москва. Май 1832) – «Стихотворения», СПб. 1841, ч. I, стр. 73–74. О Горчакове Пушкин упоминает и в дальнейших своих письмах к Нащокину (№ 424, 430, 441, 442, 444, 447). Из писем Нащокина: от 20 июня видно, что Пушкин к этому времени уже наполовину рассчитался с Горчаковым (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 255), а от 2 сентября, что весь долг был уплачен и вексель Пушкина возвращен (там же, стр. 315). В начале декабря поэт виделся с Горчаковым в Москве (см. ниже, письмо № 478).

– Вероятно, об этой тысяче рублей, должных Пушкину, кн. П. А. Вяземский спрашивал П. А. Плетнева в письме из Остафьева от 12 января 1831 г.: «Сделайте одолжение, скажите мне, лично ли Вам, или Пушкину должен я 1000 рублей, коими вы ссудили меня так обязательно? Мне часто хотелось прислать вам заемное письмо на них, по холерным обстоятельствам, хотя у Вас и есть моя росписка. Не пеняйте мне, что я еще не заплатил Вам: всё это время, у нас в Москве только и было прихода, что в больных» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. I, стр. 93). См. ниже, в письме Нащокина, стр. 270, и в письме Пушкина № 426, и в ответе на него Вяземского, в примечаниях к этому последнему письму, стр. 289–290.

– «Хозяйка» Нащокина – цыганка Ольга Андреевна, из того же табора, что была и упомянутая выше, в письме № 394, цыганка Татьяна Демьяновна; в приведенном выше (примечание, стр. 137) рассказе последней

269

упоминается о том, что Нащокин «пропадал» из-за Ольги и как она потом, после долгих настояний Нащокина, переехала к нему в дом, на Садовой. О ней повествует в своих воспоминаниях о Нащокине и Н. И. Куликов, знавший Ольгу Андреевну, по его словам, «милую, беспечную, добродушную девушку», с «милым нравом», которую он потом вывел в комедийке с пением: «Цыганка», женив на ней в пьесе «Поля», в коем Нащокин сразу узнал себя («Русск. Стар.» 1880 г., № 12, стр. 992–993). Некоторое время Нащокин и Ольга жили мирно и в ладах, у них родились мальчик Павел и девочка, крестница Пушкина (она умерла летом 1831 г. – см. ниже, в письме № 442, и письмо Нащокина к Пушкину от 15 июля 1831 г., Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 273); мирная жизнь шла, однако, не слишком долго, так как из письма Пушкина к Нащокину от 1 июня (см. ниже, № 423) видно, что друзья уже в это время помышляли о том, как бы избавиться от «известной особы», но из дальнейших писем ясно, что это долго не удавалось; к началу 1833 г. отношения Нащокина и его сожительницы окончательно испортились, и Нащокин стал настойчиво думать о разрыве, в чем его поддерживал и Пушкин (см. ниже, в письмах № 519 и 553); однако только в феврале 1834 г. Нащокину удалось тайком уехать от своей сожительницы (см. Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 73–74), и давно желанный разрыв состоялся, причем у Нащокина остался прижитый от Ольги сын Павел (там же, стр. 91, и письма Пушкина ниже № 466 и 515), по выражению Куликова, – «дворняжка, ненавидевший комнат» («Русск. Стар.» 1880 г., № 12, стр. 992), а сам женился на Вере Александровне Нарской (ум. 17 ноября 1900), от которой имел несколько человек детей.

– Марья Ивановна – экономка Пушкина, жившая у него в Москве с тех пор, как он женился («Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым», М. 1925, стр. 60), и оставленная им после отъезда в Петербург при «доме», то есть при квартире в доме Хитровой на Арбате, ликвидацию которой поэт поручил Нащокину. См. ниже, в письме Нащокина.

– Н. Н. Пушкина относилась к Нащокину очень дружественно и после смерти Пушкина подарила ему на память несколько вещей поэта (см., например, письма ее к Нащокину в журн. «Искусство») 1923 г., № 1, стр. 326–328).

– Это письмо Пушкина к Нащокину писано почти одновременно с письмом Нащокина к Пушкину, также без даты; приводим его целиком, так как из него ясно видны те дружеские чувства, которые Нащокин питал к поэту (исправляем орфографию и пунктуацию):

«Ты не можешь себе представить, какое худое влияние произвел твой отъезд отсюда на меня, – я совершенно оробел; расстройство нерв, и более чувствую, чем когда-нибудь, всего боюсь, ни за что, ни про что, не нахожу средств уединиться, одному же скучно. – Чувствую в себе какого-то, вроде вампира, – некого ждать, не к кому итти, – одним словом, очень худо; читаю – в пот бросает, музыкой я недоволен; что̀ со мной будет, право, не знаю. Не стану говорить о привязанности моей к тебе, что же касается до привычки видеть и заниматься тобою – она без меры. Всё это ты и знал, и предполагать мог, оно не нужно было, но само как-то написалось; извини. Дом твой остался в большом беспорядке в нравственном

270

смысле: М[арья] И[вановна] была на меня в неудовольствии, жаловалась на меня, куда следует, и долженство[ва]ло бы быть процессу; но я задавил его силою красной ассигнации, всё кончилось, уложены твои вещи и завтра будут отправлены. Деньги я еще от Вяземского не получил, некогда было быть у него. Все тебе велели кланяться. Об отъезде твоем ничего еще не успел слышать. – Сделай милость, ошибок не поправляй: их много, и меня это будет конфузить. – Наталье Николаевне мое почтение. Не забудь портрет; мне сдается, – боюсь вымолвить, – что я тебя иначе не увижу; но, может, это враки. Посылаю тебе доверенность, соверши ее в Гражданской Палате и не вырони лоскутка из пакета, на котором написано, как тебе подписать; присылай ее скорее. – Жить ты будешь счастливо, я в этом уверен, – следственно, говорить и желать тебе мне нечего. Не забудь меня, поминай меня, да не лихом, – я со своей стороны тебе был друг искренний, по душе, или по чему другому, всё равно. – Сидя в карете, я плакал и этому давнишнему удовольствию я тебе обязан. Письма мои, сделай милость, рви, ибо им можно будет со временем смеяться, этому более, ибо оно совершенно писано слогом нежной Московской кузины; поэтому виноват ты, не позволив мне писать начерно. Прощай, Александр Сергеевичь, – прошу тебя сказать своим слогом Наталье Николаевне, сколь много я ей желаю всякого счастия и удовольствия. П. Нащокин».

420. Е. М. Хитрово. [Около 25 мая 1831 г.] (стр. 21). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом Академии Наук сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 22; подлинник в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; он – на листе почтовой золотообрезной и окаймленной тиснением бумаги малого формата, с частью клейма, – вероятно, это бумага H. H. Пушкиной; сложено конвертом; на обороте адрес, показывающий, что письмо было послано не по почте. Датировка письма приблизительная и основана на том, что Пушкины переехали из Петербурга в Царское Село около 25 мая, а письмо написано, повидимому, в самый день их отъезда. Пушкин писал Нащокину 1 июня: «Вот уже неделя, как я в Царском Селе» (см. выше, № 423).

Перевод: «Сейчас я уезжаю в Царское Село, с искренним сожалением, что не могу провести вечер у Вас. Что касается самолюбия Сюлливана, то будь, что̀ будет. Вы, обладающая таким умом, скажите ему что-нибудь, что̀ могло бы его успокоить. – Всего лучшего, и главное – до свиданья». Приписка Н. H. Пушкиной: «Я в отчаянии, что не могу воспользоваться Вашим любезным приглашением, – мой муж увозит меня в Царское Село. Примите выражение моего сожаления и совершенного уважения. – Наталья Пушкина». На обороте рукою Пушкина: «Госпоже Хитровой».

– Сюлливан – секретарь Нидерландского Посольства в Петербурге O'Sullivan de Grass, значущийся в этой должности при чрезвычайном посланнике и полномочном министре бароне Геккерене в «Готском Альманахе» на 1831 и 1832 гг. («Gothaischer genealogischer Hof-Kalender auf das Jahr 183l», S. 248, и 1832, S. 246); в «Альманахе на 1828 г.» его еще нет, а в «Альманахе на 1836 г.» при посланнике Геккерене секретарем посольства значится уже J. С. Gevers. О'Сюлливан был в числе участников того маскарада у вел. княгини Елены Павловны, 4 января 1830 г., на котором

271

графиня Е. Ф. Тизенгаузен произнесла стихотворение «Циклоп», сочиненное для нее Пушкиным (см. выше, т. II, стр. 70 и 358–359). В изданной по поводу маскарада брошюре «Vers chantés et récités» (St. Pétersbourg, 1830) находится на стр. 6 и шутливое стихотворение за подписью Сюлливана, произнесенное, вероятно, им самим в женском костюме:

La chevelure de Bérénice

Vous voyez devant vous la triste Bérénice,
Qui jadis, à sa gloire, offrit en sacrifice
Ce Titus, dont à Rome on chanta les vertus.
C'était trés-beau! mais moi, depuis cette injustice,
Je ne suis jamais coiffée à la Titus
.

           Par M. O'Sullivan de Grasse.

Б. В. Томашевский, просматривая «Moniteur Universel» за 1830 г., в номере от 11 октября нашел корреспонденцию из Антверпена от 5 октября, в которой сообщалось, по поводу известий с театра войны между Голландиею и Бельгиею, что кронпринц Вильгельм Оранский (зять Николая I), главнокомандующий голландскою армиею, прибыл туда и манифестом от 4 числа назначил для сопровождения своего сына (племянника Николая I) Вильгельма в Антверпен пятерых государственных советников (Conseillers d'état) – в том числе O'Sullivan de Grass; то же ли это лицо, что и вышеуказанный секретарь Нидерландского Посольства в Петербурге, сказать не можем.

– По поводу приписки H. H. Пушкиной отметим, что как раз в это время, 25 мая 1831 г., дочь Е. М. Хитрово, графиня Д. Ф. Фикельмон, писала в Москву кн. П. А. Вяземскому следующие пророческие строки, обнаруживающие большую ее наблюдательность и ум: «Пушкин к нам приехал, к нашей большой радости. Я нахожу, что он в этот раз еще любезнее. Мне кажется, что я в уме его отмечаю серьезный оттенок, который ему и подходящ. Жена его – прекрасное создание; но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие несчастия. Физиономии мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем: у Пушкина видны все порывы страстей, у жены – вся меланхолия отречения от себя. Впрочем, я видела эту красивую женщину всего только один раз» (сб. П. И. Бартенева, «Пушкин», вып. II, М. 1885, стр. 50).

421. Е. М. Хитрово. [Конец мая – начало июня 1831 г.] (стр. 21–22). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом Академии Наук сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 23; подлинник в ИРЛИ (Пушкином Доме) Академии Наук СССР; он на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1830; сложен конвертом и запечатан гербовой печатью Пушкина; на обороте – адрес, свидетельствующий, что письмо послано было не по почте. По поводу датировки письма следует повторить то, что уже было сказано при первой его публикации. Письмо по содержанию тесно связано с письмом № 418 и написано через несколько дней после него, то есть не ранее конца мая 1831 г. Письмо помечено: «вторник»; вторник же в мае 1831 г. приходился на 19-е и 26-е числа и на 2 и 9 июня. Эти числа

272

затрудняют датировку: 19 мая Пушкин еще только что приехал в Петербург и не только не читал «Notre Dame», но не мог бы послать и письма такого содержания, как № 418, а 26 мая был в Царском Селе, только что, по имеющимся сведениям, переехав туда. Если предположить даже, что дата переезда «25 мая» неверна и что настоящее письмо написано 26 мая, пришлось бы письмо № 420 отнести, по крайней мере, к 27 мая, что маловероятно. Остается думать, что письмо № 421 написано в один из кратких приездов Пушкина из Царского Села в Петербург, в начале июня. О таком приезде можно заключить из того, что Пушкин между 2 и 11 июня виделся в Петербурге с приехавшим 2 июня из-за границы А. И. Тургеневым (см. ниже, в примечаниях к письму № 426). На поездку в Петербург в эти дни указывают и «Воспоминания» Л. Н. Павлищева (М. 1890, стр. 243, 245), но их данные не соответствуют подлинному содержанию писем О. С. Павлищевой, на которых «Воспоминания» основываются (ср. «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 66 и сл.) Вопрос о дате письма, таким образом, остается неопределенным, но наиболее вероятна дата –9 июня, так как в этот день Пушкин, приехав в Петербург, мог видеть Тургенева скорее, чем 2 июня, – в самый день приезда последнего. Во всяком случае, оба письма, и № 418 и № 420, относятся ко времени до того, как в Петербурге появилась холера и установленные карантины прервали сношения между Царским Селом и столицей, то есть до конца июня 1831 года. Необходимо отметить еще, что Л. Н. Павлищев, в своих «Воспоминаниях об А. С. Пушкине», приводит письмо О. С. Павлищевой к мужу от середины августа 1831 г., в котором сестра поэта пишет: «Сегодня Александр подарил мне вышедший недавно роман Гюго „Notre Dame de Paris“» и т. д. (стр. 257). Это сообщение, занесенное и Н. О. Лернером в «Труды и дни» под 19 августа (стр. 249), могло бы заставить изменить датировку нашего письма, отодвинув его на более поздний срок, – но в подлинном письме О. С. Павлищевой («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 85–86) ни о каком подарке Пушкиным романа В. Гюго не говорится, и фраза эта сочинена самим Павлищевым.

Перевод: «Мне крайне досадно, что я не могу провести вечер у Вас. Одно очень скучное обстоятельство, то есть обязанность, заставляет меня итти зевать, сам не знаю куда. – Вот книги, которые Вы были добры мне одолжить. Ваше восхищение Notre dame вполне понятно. Во всем этом вымысле много изящества. Но, но... я не смею сказать всего, что об нем думаю. Во всяком случае, падение священника великолепно со всех точек зрения; от него просто кружится голова. Rouge et noir – хороший роман, несмотря на несколько фальшивую риторику, встречающуюся в некоторых местах, и на несколько замечаний дурного вкуса. – Вторник». – На обороте: Госпоже Хитровой.

– О романе В. Гюго «Notre Dame de Paris» см. выше, в письме № 418, и в примечаниях, стр. 264–265. «Падение священника» – «Rouge et Noir» – роман Стендаля; о нем см. выше, в письме № 418 и в примечаниях к нему, стр. 261–263.

422. Князю П. А. Вяземскому. 1 июня [1831 г.] (стр. 22–23). Впервые напечатано в сб. «Старина и Новизна», кн. XII, М. 1907, стр. 322–324; подлинник был у гр. С. Д. Шереметева в Остафьевском архиве, ныне в

273

Центрархиве в Москве; письмо – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяным знаком: А. Г. 1829; было сложено конвертом и запечатано перстнем-талисманом.

– О доме Китаевой и Царском Селе см. выше, стр. 266–267.

– Петербургские знакомки – несомненно, Е. М. Хитрово и ее дочери – гр. Е. Ф. Тизенгаузен и гр. Д. Ф. Фикельмон (25 мая 1831 г. писавшая Вяземскому о своих впечатлениях о Пушкине и его жене, – см. выше, стр. 271), а также фрейлина А. О. Россети, вскоре переехавшая со двором также в Царское Село.

– «Здешние залы» – то есть, вероятно, салоны, гостиные, в которых собиралось светское общество, проводившее лето в Царском Селе.

– Дибич – генерал-фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский, назначенный 1 декабря 1830 г. главнокомандующим действующею против поляков армиею. Приехав из-за границы в Петербург в первых числах декабря, он отправился к армии 18 декабря; 13 февраля он разбил поляков под стенами Праги, на Гроховском поле, а 14 февраля занял Прагу, но затем отступил, – повидимому, под давлением советов цесаревича Константина Павловича, – и тем изменил весь дальнейший ход кампании. «Граф Дибич, этот живой, неутомимый Начальник Главного Штаба в царствование имп. Александра Павловича, этот прошлогодний славный Забалканский победитель, был неузнаваемым во время Польской кампании», – пишет И. Ф. Тимирязев. – «Слабый и болезненный, медлительный и нерешительный, он растянул армию на громадном пространстве, утомлял ее постоянными передвижениями, дав время Польским силам окончательно сформироваться, не воспользовался даже в достаточной мере Остроленковскою полупобедой, чтобы твердо двинуться вперед, и наконец окончательно занемог, просил об увольнении и скончался» («Русск. Арх.». 1884 г., кн. I, стр. 309–310; ср. «Русск. Стар.» 1896, № 10, стр. 85 и «Русск. Арх.» 1883, кн. III, стр. 129). Раздавались против Дибича и более резкие осуждения. Так, например, в «Записках» гр. А. Д. Блудовой по этому поводу читаем следующее: «После нескольких успешных сражений Грохо̀вское дело казалось решительным, и в Варшаве уже собирались принести Дибичу ключи города для сдачи; какое-то непонятное опасение, колебание, ошибочный стратегический расчет заставил его остановиться, не пользуясь вновь прибывшим свежим войском – гренадерской дивизией, – против которой Поляки сами не имели никакой надежды устоять... Вероятно обычная осторожность наших старых вождей, боящихся за свою репутацию победителей, если будут хоть раз разбиты, остановила Дибича после Грохо̀ва, остановила Паскевича под Силистрией. Но в нашей армии, равно как и в Берлине, овладело сомнение в верности Дибича и его главных советников – графа Толя и Нейдгардта; посылались клеветы, появились карикатуры, помню, между прочим, одну, представлявшую гр. Дибича за клавикордами, играющим аккомпанемент дуэта Нейдгардта с Толем, который, стоя сзади его, поет: «Еще Польска не сгинела». А когда Дибич умер холерой, между русскими разнесся слух, что он с отчаяния и страха, от своей измены, отравился. Меня грустно поразила, в 1866-м уже году, песня солдатская, перенесенная, как переносится наша песня, как

274

переносятся ветром семена деревьев и трав, на почву крестьянскую в Вяземском уезде, к нам в деревню. Пели наши мужики

Об изменушке,
О великой той измене
Графа Дибича...»

(«Русск. Арх.» 1872 г., кн. II, ст. 1290–1291). В другом месте гр. Блудова пишет еще резче: «Голицын [кн. Леонид] разделял мнение насчет наших генералов: он считал Дибича решительно помраченным в уме, а об Нейдгардте и Толе не знал, что и думать. Как ни толкуй, но дело Гроховское остается и теперь загадкою. Голицын, бывший сам в сражении (не помню, чьим адъютантом), сто раз говорил нам, что сражение было вполне выигранное. Поляки, наголову разбитые, спаслись бегством к стенам города; Прага не могла защищаться серьезно. В самое это время подошел Шаховской (если не ошибаюсь) с целой гренадерской дивизией. Нетронутые, свежие, отличные войска кинулись за неприятелем с «ура», скорым шагом, с увлечением, как говорили старые служаки, «посуворовски». Вдруг фельдмаршал, поговорив несколько минут с гр. Толем и Нейдгардтом, велел остановить движение и возвратить гренадерскую дивизию в лагерь. Известно, что за сим мы ретировались перед готовыми к сдаче Поляками, изумленными не менее Русских тем, что̀ происходило. Никто не может серьезно сомневаться в верности этих генералов; но у всех троих, как нарочно, случились немецкие имена, – и в армии слух прошел об измене» («Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, стр. 730). Когда Пушкин писал о Дибиче, он не знал, что фельдмаршала уже нет в живых и что он скончался 29 мая от холеры, в трех верстах от Пултуска.

– Эриванский – генерал-фельдмаршал граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский, главнокомандующий Отдельным Кавказским Корпусом. После неудачи графа Дибича-Забалканского он был вызван Николаем I из Тифлиса в Петербург, куда и прибыл 13 мая («Северн. Пчела» 1831 г., № 108). 4 июня, по получении сообщения о смерти Дибича, Паскевич был назначен его заместителем (о приезде Паскевича в армию см. в дневнике П. Г. Дивова («Русск. Стар.» 1899, № 12, стр. 524; ср. там же, 1897, № 2, стр. 245–246). К армии он прибыл 13 июня («Сев. Пчела», 1831 г., № 142, приб.).

– Сражение 14 мая – известная битва при Остроленке, в которой Дибич, настигнув дивизию Лубинского, быстрым натиском опрокинул ее, взял приступом Остроленку и, перейдя реку Нарев, нанес главнокомандующему польскими войсками Яну Скржинецкому (которого Пушкин называет «Кржнецкий»), пришедшему на подкрепление этой дивизии, совершенное поражение. Урон поляков в этом сражении, продолжавшемся 12 часов, простирался до 8000 человек, два дивизионных генерала польских – Каминский и Кицкий – были убиты, и вся польская армия в беспорядке отступила. «Решительная победа под Остроленкою, блистательная атака Мейендорфа с его кирасирами обрадовали нас, подняли дух» – пишет гр. А. Д. Блудова в своих Воспоминаниях: «И что же? Опять Штаб фельдмаршала [Дибича] решил не преследовать неприятеля, не итти прямо на Варшаву, это было новое, тяжелое испытание для нас, Русских» («Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, ст. 730–731). Реляция об Остроленском деле, от 24 мая, была опубликована в «Северной Пчеле» 23 мая (№ 114), a в № 120,

275

от 1 июня, помещено было письмо из Остроленки одного из участников боя, с более или менее подробным его описанием. Об этом сражении, как вообще о всей Польской кампании, – см. в «Воспоминаниях» Г. И. Филипсона – «Русск. Арх.» 1883 г., кн. III, стр. 118–145.

– Jeszcze Polska nie zginela – «Еще Польша не погибла» – слова из так называемого «Марша Домбровского», который впервые был пет Польским легионом, собранным Домбровским в Италии в 1796 г. при Наполеоне Бонапарте (сообщ. И. К. Линдемана).

– Мысль о том, что «для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная семейная распря», Пушкин через два месяца повторил в своем стихотворении «Клеветникам России», лишь несколько ее перефразировав:

Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор...
............................
Вам непонятна, вам чужда
Сия семейная вражда ............

– Non intervention – невмешательство, нейтралитет.

– По поводу слов Пушкина: «того и гляди навяжется на нас Европа», приведем слова гр. А. Д. Блудовой из цитированных уже Записок ее: «Политический горизонт все больше и больше покрывался тучами, и все тревожно ожидали какого-нибудь взрыва, который привел бы за собою общую европейскую войну... В Берлине военная молодежь, в том числе и принцы, – желали ее; ландверы ее опасались, а национальная гвардия (Берлинские бюргеры) страшились ее и стали ненавидеть Россию, воображая, что мы будем причиной такого несчастия»; распространялись «всякого рода преувеличенные и даже выдуманные известия о поражении и бегстве наших войск, о положении оружия, будто бы, целыми полками и тому подобное. Из Гиелгута и Дворницкого делали гениальных полководцев во главе целых армий. Во Франции говорили, что сформировался целый легион беглых солдат из нашей армии...» Очень характерны и письма этого времени (март – апрель 1831 г.) членов семьи Блудовых, свидетельствующие об унынии русского высшего общества и его нетерпеливом ожидании решительных действий, которые положили бы конец «Польским делам» («Русск. Арх.» 1873 г., кн. II, ст. 2115–2130; ср. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 280). К этому приблизительно времени относится приводимый П. И. Бартеневым рассказ гр. Е. Е. Комаровского о том, как он, встретив Пушкина на прогулке, задумчивого и тревожного, спросил его: «Отчего не веселы, Александр Сергеевич?» – и получил ответ: «Да все газеты читаю». – «Что ж такое?» – «Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году!» («Русск. Арх.», 1879 г., кн. I, стр. 385. [Ср. «Девятнадцатый век», изд. П. И. Бартеневым, кн. I, М. 1872, стр. 386. – Ред.]

– Слух о высылке Булгарина из Петербурга был неверен; Булгарин, действительно, еще в 1831 г. уехал к себе в имение Карлово, под Дерптом (см. выше, стр. 244), но никакой немилости Николая I он тогда не навлек. (См. напр. понравившееся Николаю I «Известие о Варшавском мятеже и о предварительных причинах оного», напечатанное в «Северной

276

Пчеле» 1830 г., № 152, сообщение под 22 декабря (перепечатано во II приложении к книге М. К. Лемке: «Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг.», изд. 2, СПб. 1909, стр. 581–587; ср. там же, стр. 281–282).1 Откуда Пушкин получил столь неверные сведения о высылке Булгарина, непонятно.

– Карл Х – ех-король французский, свергнутый с престола Июльской революцией; уже 16 августа он покинул Францию, в Шербурге простился со своею гвардией и направился в Англию, в Холируд, около Эдинбурга, где и поселился.

– О балладах, написанных Жуковским, см. выше, стр. 251–252, и ниже, в письме № 426.

– Княгине – Вере Федоровне Вяземской; она, как мы указывали выше (стр. 209), должна была быть посаженой матерью на свадьбе Пушкина, но заболела, упав со стула, была на «смертном одре» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 61) и потом долго хворала от последствий этого падения (ср. там же, стр. 63).

– Вопрос Пушкина о здоровье престарелого поэта и министра Ивана Ивановича Дмитриева (род. 10 сентября 1760) объясняется тем, что незадолго до того он был опасно болен. Еще 1–2 января 1831 г. Пушкин послал ему экземпляр «Бориса Годунова», за который Дмитриев благодарил поэта запискою от 3 января (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 210), сделал ему вскоре затем визит, но не застал, и запискою пригласил к себе «откушать» (там же, стр. 219); в то же время (13 января) он писал кн. Вяземскому: «Признаюсь, что из всех наших романтиков уважаю и люблю и ум, и талант, и сердце Пушкина и князя Вяземского. Это говорит, право, сердце, еще не простывшее к изящному, несмотря на 70 лет и вчерашнюю икоту» («Старина и Новизна», кн. II, стр. 163). Однако он вскоре поправился и пережил Пушкина: скончался 3 октября 1837 г.

– За это письмо Вяземский благодарил Пушкина небольшою запискою от 11 июня, из Москвы, уведомляя его о приезде в Остафьево Карамзиных (с которыми Пушкин, повидимому, виделся в Петербурге), и спрашивал: «Что̀ твои литтературные проекты? Есть-ли начало? Хорошо бы с нового года начать журнал, а к новому году изготовить «Альманачик», а на слова Пушкина: «Грех тебе будет ко мне не заехать», – отвечал: «Разумеется, не проеду мимо тебя, но когда проеду? Бог весть. У нас 2 дела еще на месяц. Да того и смотри, что вы в Петербурге запретесь 3...» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 252).

423. П. В. Нащокину. –1 июня [1831 г.] (стр. 23–24). Впервые напечатано в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 463 (отрывок), откуда перепечатано в «Материалах» Анненкова, изд. 1855 г., стр. 316–317, а затем в сб. «Девятнадцатый век», кн. I, стр. 384–385 (полностью); подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков,

277

сложенном конвертом и запечатанном сургучною печатью (причем печать вырвана), – был в архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне в Центрархиве, в Москве.

–1 июня приходилось на понедельник, а предыдущий понедельник – на 25 мая; отсюда и выводят, что Пушкин с женой переехал в Царское Село в этот день.

– Доверенность от Пушкина нужна была Нащокину на ведение в Москве его денежных и других дел, – по ликвидации его дома.

– М. Ив. – экономка Марья Ивановна (см. выше, стр. 269 и 270).

– О долге В. П. Горчакову см. выше, стр. 268.

– Об А. Ю. Поливанове, влюбленном в А. Н. Гончарову, см. выше, стр. 267–268. Отвечая Пушкину 9 июня, Нащокин писал о Поливанове: «Как хочешь, а тебе расскажу про Поливанова из Питера. Остановился у меня на сутки только, но что̀ за сутки. Влюблен уж очень, сердит, упрям, не слушает, что ему говорят, совсем рехнулся, капризен, что̀ ты Оль[га] Ан[дреевна]! Кстати она тебе кланяется. Дмитрий Николаевич [Гончаров] был у меня за час перед отъездом в Заводы, а потому говорить могли очень мало. Из малого заметил, что он не расположен хорошо к А. Ю. О Семене Ивановиче очень хорошего мнения, следственно я и ожидал, что Поливанову будет сначало не очень хорошо. Так и случилось: по приезде к себе в деревню решился он ехать к дедушке; был – и никого не видал, кого нужно; так и воротился. Дедушка ему сказал, что он сам у себя уже шестой день никого не видит, что Наталья Ивановна не здорова и не выходит и дочери тож. Дм. Ник. он очень недоволен, и таким образом он теперь у себя в деревне не в красивом положении. Вот мое донесение» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 248–249).

– О фрейлине Екатерине Ивановне Загряжской, тетке H. H. Пушкиной», см. выше, т. II, стр. 99, 100, 449–450 и др.

– «Известная особа» – упомянутая далее О. А., то есть сожительница Нащокина, Цыганка Ольга Андреевна (см. выше, стр. 268–269), которую и Пушкин, и Нащокин мечтали выдать за кого-либо замуж и таким образом освободиться от нее.

– По поводу «арапов и карликов» можно привести свидетельство Н. И. Куликова в его воспоминаниях о Нащокине: «У него чуть не ежедневно собиралось разнообразное общество: франты, цыгане, литераторы, купцы-подрядчики; иногда являлись заезжие Петербургские друзья, – в том числе и Пушкин, всегда останавливавшийся у него. Постоянным посетителем его дома был генерал князь Гагарин (прозванный Адамовой головой), храбрец, выигравший в 1812 году у офицера пари, что доставит Наполеону два фунта чаю!.. При всей разноколиберности гостей, хозяин умел оживлять всех, находя такой разговор с каждой отдельной личностью, который мог интересовать и других...» («Русск. Стар.» 1880 г., № 12, стр. 992). Сам Пушкин, в письме к жене от 16 декабря 1831 г., так говорит про дом Нащокина: «Нащокин занят делами, а дом его – бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход. Всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного –

278

что делать? Между тем денег у него нет, кредита нет!..» (см. ниже, № 482).

– В «Литературной Газете» 1831 г., № 30, от 26 мая, была напечатана рецензия, резко отрицательно отнесшаяся к «Страннику», роману Вельтмана (см. выше, стр. 255–258, в примечаниях к № 417), к которому Нащокин был дружески расположен.

– О «тысяче Вяземского» см. выше, стр. 268, и ниже, в письме № 424.

– П. В. Нащокин отвечал Пушкину письмом от 9 июня: «Виноват что не писал. Всякой день вставая, в продолжении всего дня все думал как бы написать, на силу собрался. Это письмо тоже доставит тебе хлопот; оно тоже за страховое. Посылаю тебе контракт, который я заключил с подрядчиком об отправке твоего обоза и щет деньгам полученным мною от Вяземского. Обоз я думаю к тебе пришел. Будут просить прибавки, не давай, Александру Григорьеву дал я за месяц вперед т. е. 50 рубл. Просил он у меня за три, но я не мог дать столько; с обозом твоим хлопот не мало было, но не для чего описывать, интересного мало, а как водится были проводы и тому подобные вещи. О некоторых я по власти мне данной простил и обещался молчать, но для всякой предосторожности советую поверять изредко щеты и нынешнего твоего дворецкого. Доверенность я жду, но не думаю чтобы она была нужна так скоро; ибо Рохманов хотя и предлагал мне хорошую сумму за мою претензию, но с условием: с таким условием, что ты верно бы не догадался. Жаль что тебе нельзя подумать, что тут же я должен решить задачу, в чем условие; в том, что я себя застраховал, в случае смерти довольно. Кажется, объяснять нечего. Почему не себя точно? Верно, это тоже из тех штук, которые ни с кем кроме со мною не случалось; кажется что я первый в России, который на волосок был от страхования. Как жаль, что я тебе пишу – наговорил бы я тебе много забавного. Между прочим был приезжий из провинции, который сказывал, что твои стихи не в моде, а читают нового Поэта, и кого бы ты думат? Опять задача! Его зовут Евгений Онегин. Хорошо? Анекдотов, разных приключениев в Москве, в клобе, очень много; но предоставляю тебе узнавать через других... О себе скажу, что очень, очень тяжело – и только; увидимся когда нибудь – всё узнаешь, и я думаю, что скоро; ибо получать деньги скоро надо будет, и тогда, как ты обещал, должен сам приехать. День твоего приезда верно я буду весел, и здоров. Мое почтение Наталье Николаевне. Очень много говорят о Ваших прогулках по Летнему Саду. Я сам заочно утешаюсь и живо представляю себе Вас гуляющих, и нечего сказать: очень, очень хорошо. Вам скучно. В Царском Селе будет весело скоро. Прошу всенижайше Наталью Николаевну и тогда для меня оставить уголок в своей памяти. А чтож портрет? Портрет непременно! Сделай милость, напомни Натальи Николаевне, что она мне обещалась тебе об оном напоминать почаще.1 – Прощай друг. Будь щастлив и здоров. Много бы еще кой чего надо написать,

279

но вдруг не упомнишь. И Вы же меня развлекаете: я точно с тобой в кабинете стою и молчу и жду сам не знаю чего. Ты перебираешь листы, Наталья Николаевна сидит за канвой. Вот, братец, не портрет, а картина; найди-ка мне такого мастера, чтобы он так нарисовал живо, как мне теперь представляется. Прощай еще раз. Ты не можешь вообразить, как много я Вам предан. Я сам, покуда Вы были, не воображал. Без тебя, брат, ты не можешь вообразить, я всё молчу, а иногда и отмалчиваюсь и скоро разучусь говорить, а выучусь писать. Дай бог, я бы очень этого желал. Письмо начать мне было очень трудно, теперь не могу перестать. Однако пора, прощай в самом деле. П. Нащокин. – Помнишь ли я тебе пророчил про Сергея Барятинского? Что̀, каково, начинает сбываться? Вить не усидел в деревне» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 247–249). Пушкин, в свою очередь, отвечал Нащокину на это письмо письмом 19 или 20 июня, – см. ниже, № 429.

424. П. В. Нащокину. [Начало июня 1831 г.] (стр. 24). Впервые напечатано в сб. «Девятнадцатый Век», кн. I, стр. 384; подлинник – на отрезанной половине полулиста бумаги большого почтового формата, без водяных знаков – был у гр. С. Д. Шереметева в Остафьевском архиве; ныне в в Центрархиве в Москве.

– О долге В. П. Горчакову см. выше, стр. 268.

– О долговых счетах с кн. П. А. Вяземским см. стр. 268 и 283.

– На эту записку Нащокин отвечал Пушкину 20 июня, одновременно с ответом на следующее письмо Пушкина – от 11 июня (№ 425).

425. П. В. Нащокину. 11 июня [1831 г.] (стр. 24). Впервые напечатано в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 463 (отрывок), и в «Материалах» Анненкова, изд. 1855 г., стр. 317 (отрывок); полностью в сб. «Девятнадцатый Век», кн. I, стр. 385–386; подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, сложенном конвертом и запечатанном гербовою (?) печатью, был у гр. С. Д. Шереметева в Остафьевском архиве, ныне в Центрархиве в Москве.

– Московский обоз – с вещами и обстановкой московской квартиры Пушкина в доме Хитровой на Арбате.

– Павлов – Николай Филиппович (род. 7 сентября 1805, – ум. 29 марта 1864). Еще в 1830 г. Пушкин через А. Н. Верстовского советовал Нащокину «поссориться» с Павловым (см. выше, т. II, стр. 118). Павлов был страстный игрок, – и в «Воспоминаниях» Н. И. Куликова о Нащокине сохранился рассказ об игре его с Нащокиным; об этом, как вообще о Павлове, см. выше, в т. II, стр. 486. Н. И. Надеждин, описывая Павлова в одном из писем к Е. В. Сухово-Кобылиной (гр. Салиас) 1835 г. и рассказывая его сложную и необычайную биографию, писал: «Нынешний образ жизни Павлова нечист: он живет на чужой счет; говорят, что он обыгрывает простяков в карты; но я скорее думаю, что его содержат старые барыни, в него влюбленные... Всё это, конечно, гнусно... Сам по себе Павлов не имеет сердца, но у него есть ум...» («Русск. Арх.» 1885 г., кн. III, стр. 579). Женившись в 1837 г. вторично на поэтессе К. К. Яниш и взяв за нею хорошее приданое, Павлов с особенною страстью предался карточной игре и в конце концов расстроил свое состояние (Собрание сочинений Каролины Павловой, под ред. В. Я. Брюсова, т. I, М. 1915,

280

стр. XXXVI). Отметим здесь кстати, что Павлову принадлежит следующее стихотворение «к N. N.», напечатанное в «Телескопе» 1831 г., № VI (дозволено цензурой 1 декабря 1831 г.), стр. 90–91 (с эпиграфом из Бальзака: «La vanité a un souffle qui dessèche tout»), которое с большим основанием может быть относимо, по содержанию, к молодой Н. Н. Пушкиной, – ибо и ее, и Пушкина Павлов хорошо знал и мог близко наблюдать в Москве:

Нет, ты не поняла поэта
И не понять тебе его:
Зачем же спрашивать ответа
Ему у сердца твоего!

Не для небесных вдохновений,
Не для любви созрела ты,
Но для безжизненных волнений,
Но для мертвящей суеты.

Но многих голос твой обманет,
Но многих взор твой соблазнит,
Хоть никогда слеза не канет, –
Слеза любви – с твоих ланит.

Тебе не внятны сердца стоны,
И жертва сердца не нужна.
Ты, как паркетные законы
И суетна и холодна.1

И я пророчу день печальный,
Когда губительный расчет
Тебя пред жертвенник печальный
С блестящим шутом поведет.

Смешные думы я покину,
Нас помирит судьба твоя:
Не раз Рафаэля картину
В дому невежды видел я.

Кружись, блистай на сцене света:
На ней так сладко торжество!
Нет, ты не поняла поэта
И не понять тебе его!..

(перепечатано в сб. В. В. Каллаша: «Русские поэты о Пушкине», М. 1899, стр. 277–278; ответ на это стихотворение гр. Е. П. Ростопчиной см. в ее Стихотворениях, С.-Пб. 1841, т. I, стр. 62–63, «Отринутому поэту», с датой: «Москва. Февраль 1832 г.», с эпиграфом в виде двух первых – двух последних стихов стихотворения Павлова).

– Рохманов – доверенное лицо Пушкина и Нащокина, постоянно упоминается в их переписке 1831, 1832 и в начале 1833 г.; Пушкин был ему должен и доверял ему улажение некоторых своих дел в Москве (например, выкуп заложенных бриллиантов жены); судя по двум сохранившимся письмам Рохманова к Пушкину – от 9 февраля и 10 апреля 1832 г. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 370–371 и 379), видно, что Пушкин был с ним в деловой переписке. Это был Алексей Федорович Рохманов (род. 4 сентября 1799– ум. 4 апреля 1862; см. «Московский Некрополь», т. III), богатый москвич, родом из калужских дворян, сын премьер-майора Федора Степановича Рохманова (богатого помещика Владимирского и Керенского уездов, умершего в Москве 20 июля 1820 г.) и жены его, Елены

281

Матвеевны, рожд. Красильниковой (род. 6 января 1768– ум. в Петербурге 20 мая 1824), родной, по матери, тетки поэта Дельвига. Поступив 17 апреля 1817 г. юнкером в Кавалергардский полк, А. Ф. Рохманов 30 июня 1818 г. перешел в л.-гв. Гусарский полк и 9 апреля 1820 г. был произведен в корнеты этого полка; 9 января 1826 г. он вышел в отставку штаб-ротмистром (К. Н. Манзей, «История л.-гв. Гусарского полка», ч. III, стр. 103), а в день коронации Николая I, 22 августа 1826 г., был назначен камер-юнкером и 13 июня 1827 г. причислен к Московскому Архиву Коллегии Иностранных Дел, но вскоре, 17 декабря 1828 г., вышел в отставку и поселился в Москве, женившись перед тем 5 июля 1825 г. («Русск. Арх.» 1901 г., кн. II, стр. 197) на княжне Елизавете Яковлевне Голицыной (род. 5 октября 1802– ум. 21 сентября 1837); впоследствии, в 1831 г., он снова поступил на службу – к московскому военному генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну (26 августа); в 1834 г. (9 апреля) переведен в Канцелярию Московского Губернского Правления, но уже 23 октября того же года вышел в отставку и вследствие этого исключен из придворных списков (15 декабря). Все сведения – из дела Архива Департамента Герольдии и из генеалогических материалов В. В. Руммеля. Впоследствии А. Ф. Рохманов жил в Москве, в своем роскошном доме на углу Страстного бульвара и Дмитровки, славился своею невероятною толщиною и любовью хорошо поесть (см. «Воспоминания» П. П. Соколова в „Историческом Вестнике“ 1910, № 10, стр. 59–63 и «Русск. Арх.», 1903, кн. I, стр. 435–436). Одновременно с А. Ф. Рохмановым в л.-гв. Гусарском полку служил (с 30 октября 1819 г. по 21 января 1827 г.) его старший брат, Николай Федорович Рохманов 1-й (род. 11 июня 1798– ум. до 1839), человек, довольно близкий к своему двоюродному брату поэту бар. Дельвигу. Мы уже указывали выше, что матери их, рожденные Красильниковы, были родные сестры («Сборник Пушкинского Дома на 1923 год», Пгр. 1922, стр. 79 и др.).

– О. А. – сожительница Нащокина, цыганка Ольга Андреевна; о ней см. выше, стр. 268–269, и ниже, стр. 283.

– Главнокомандующий действующей армиею генерал-фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский умер от холеры, в несколько часов, 29 мая 1831 г.; о нем не только не жалели, но как бы радовались его смерти, видя в ней надежду на поворот кампании в сторону быстрых успехов. По этому случаю А. X. Бенкендорф писал в своих «Записках»: «Холера, свирепствовавшая в войсках, действовавших в Царстве Польском, одною из последних почти жертв своих избрала фельдмаршала Дибича, подготовленного, так сказать, к этой болезни терзавшим его раскаянием и неудачами наших военных операций. Он страдал всего лишь несколько часов и испустил дух в присутствии гр. А. Ф. Орлова, только что прибывшего в армию с поручением государя ободрить фельдмаршала и, вместе, указать погрешности, которые были замечены в его действиях и которые сам он слишком хорошо чувствовал.1 Он умер в цвете

282

лет,1 после блестящего поприща, омраченного единственно этой кампанией. Армия и Россия почти обрадовались его смерти, приписывая ему одному срам столь продолжительной борьбы против Польской революции» («Русск. Стар.» 1896 г., № 10, стр. 85–86). Партизан-поэт Д. В. Давыдов, «с прискорбием» утверждая, что «единственным виновником продолжения войны был сам генерал-фельдмаршал гр. Дибич-Забалканский», – пишет с исключительной резкостью: «Клеймо проклятия горит на его памяти в душе каждого россиянина, кто бы он ни был, – друг ли его или человек им облагодетельствованный, если только честь и польза отечества дороже для него всех частных связей и отношений» («Воспоминания о Польской войне 1831 года» – Сочинения, изд. 1893 г., т. II, стр. 244). [Ср. также в его стих. «Голодный пес» в Полн. собр. стихотворений Дениса Давыдова, под ред. В. Н. Орлова, Л. 1933, стр. 122–123 и 263–264. – Ред.] О болезни и смерти Дибича его временный заместитель начальник Главного Штаба армии, генерал-адъютант граф К. Ф. Толь, прислал подробное донесение, которое было опубликовано в газетах, например, в «Северной Пчеле» 6 июня 1831 г., № 125, стр. 1–2; то же донесение, с прибавлением другого, от того же 29 мая 1831 г., – у Н. К. Шильдера: «Имп. Николай I», С.-Пб. 1903, т. I, стр. 586–588.

– Слух о взятии и сожжении Вильны был неверен (см. ниже, стр. 285), как неверен был и слух о повешении временного виленского и гродненского военного губернатора (с 24 декабря 1830 г.) генерал-адъютанта, генерал-лейтенанта Матвея Евграфовича Храповицкого (род. 9 августа 1784– ум. 31 марта 1847); впрочем, уже 23 августа 1831 г. он был уволен от этой должности по болезни. Впоследствии Храповицкий был (с 17 апреля 1846 г.) членом Государственного Совета и Комитета Министров. Эти слухи Пушкин повторил в письме к кн. Вяземскому от 11 июня (№ 426).

– В декабре 1830 г. холера прекратилась в Москве, но одновременно появилась в Калужской, Тульской, Волынской, Подольской, Могилевской и Черниговской губерниях, в феврале 1831 г. – в Виленской, в марте – в Минской и Гродненской, в апреле – в Белостокской области и Царстве Польском, в мае сразу вспыхивает в Рязанской, Орловской, Воронежской, Курляндской, Лифляндской, Смоленской, Витебской и Архангельской и вторично, в Нижегородской, Ярославской и Вологодской губерниях. «В Твери холера, – писал К. Я. Булгаков из Петербурга 6 июня брату в Москву. – Не миновал-таки и этот город» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 559); а 16 июня он уведомлял брата, что «в Твери точно были два случая холерные или похожие; сим затрудняется переезд в Москву многих туда собирающихся» (там же, стр. 560).

– Любопытно, как Пушкин пометил место написания письма: Сарско-Село; так называлось прежде Царское Село, сохраняя древнее

283

наименование селения, возникшего здесь еще до завоевания Ингерманландии Петром Великим, который в 1708 г. подарил бывшую здесь мызу Саари (что по-фински означает: «возвышенность») Екатерине I; Царским Селом оно стало иногда называться уже с 1725 г.

– На письма № 424 и 425 Нащокин отвечал Пушкину трогательным письмом от 20 июня; приводим его с небольшими пропусками: «Получил я от тебя удивительный Александр Сергеевич, и доверенность и деньги. Первая будет лежать у меня до времени, тысячу-же отдал Горчакову. Об ваших более не знаю как то, что я писал, а о Поливанове ни слуху ни духу. Думаю, что лениться перестану, как скоро чаще от тебя буду получать письма. Три или четыре дня я не отвечал, потому что был немного болен. Теперь слава богу – у меня все тихо и здорово Об игре мне не говори, у меня еще ее и в голове нет. С Рохмановым я тебе писал почему разошлось. О. А. тебе кланяется и любит тебя: у нее наоборот: Les absents ont toujours raison. Живу я в чаду и не весело. Ты живешь как в деревне, говоришь ты, а я как в городской кузнице. Не для хвастовства скажу тебе любезный друг – что не с кем мне здесь суриозно говорить, надо или буфонить или лукавить, и то и другое мне очень надоело: видеть самому не для чего, тем более, что и то и другое всегда для меня было или казалось ломовой работою. О Дибиче я не горюю, как вообще о всех мертвецах. Москва тоже кажется его не жалеет. Замечено мною, что Москва любит болтать обо всем, собственно чтобы убить только время, ветрена до совершенства, не об чем участия никакого не может иметь и равнодушие удивительное ко всему, ничто ее за сердце не трогает; я полагаю, что она из ума выжила, стара стала, глупа стала. Поляков я всегда не жаловал – и для меня радость будет, когда их не будет не одного Полячка в Польше, да и только. Оставшихся в высылку в степи. Польша от сего пуста не будет: фабриканты русские займут ее. Право мне кажется, что не мудрено ее обърусить. Вяземского никак не могу застать дома: с утра всё на Выставке; на будущей почте отпишу к тебе, как он расположится с своей тысячью. Холера много потеряла во мнении публики; не то что прежде: мало кто ее боится; Про себя скажу, что покуда здесь Федор Данилович, я нащет ее совершенно безопасен. Человек, который посылан был при начале ее, когда еще никто не знал, что за холера, в Русских Губерниях лечил холерных и мертвых не видал, тогда как в Москве не знали как приняться и чем лечить. К стати брат он меня просил чтобы я к тебе отписал, не можешь ли ты узнать в концелярии у Г. Закревского или у него у самого, не будет ли ему какое награждение за две экспедиции, как за Турецкую и Сибширскую [sic!]; все уже получили, он один бедный ничего, тогда когда он с большим успехом в чуму Турецкую и холеру кочующею истреблял лихо, аттестован отлично, был представлен несколько раз... Натальи Николаевне мое нижайшее почтение. Не нахожу слов выразить мою благодарность за поклоны и за все ласки Ваши, а все таки не могу не напомнить – портрет, портрет, хороший портрет! Я его право заслуживаю, и я требую мне должное; а если милость будет Ваша доказать мне на деле ваше общее ко мне дружеское расположение, в таком случае пусть Наталья Николаевна дозволит себя в твоем портрете представить

284

себя хоть в зеркале или в перспективе. Я может никогда не увижу Вас на яву: мне быть в Петербурге не возможно. Прощай, любезный друг. Пиши ко мне письма, а для потомства трагедии и хоть один роман. Прощай, будь здоров и щастлив. П. Нащокин. – В болезнь мою и во сне довольно громко разговаривал с тобою, об чем то горячился, уверял по обыкновению. Андрей Петрович [Есаулов] свидетельствует тебе почтение; он почти столько-же тебя знает и любит, как и я, что̀ доказывает что он не дурак: тебя знать – не безделица. Романс твой так хорош, что способу нет, переправлен, обдуман, чудо. Если б кто бы мог тебе его там разыграть, я бы прислал. Еще брат совсем позабыл: О[льга] А[ндреевна] напомнила, что ты обещал прислать фуляров. Как я охотно к тебе пишу, ты не можешь представить. – Прощай, мой славный Пушкин. Что твой брат, пишет ли к тебе? Я его право люблю. Напиши ему от меня поклон, сделай одолжение» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 255–257). Пушкин отвечал Нащокину в свою очередь, 26 июня (см. ниже, письмо № 430).

426. Кн. П. A. Вяземскому. 11 июня [1831 г.] (стр. 25). Впервые напечатано в сб. «Старина и Новизна», кн. XII, М. 1907, стр. 324–325, по подлиннику, принадлежавшему гр. С. Д. Шереметеву и хранившемуся в Остафьевском архиве, ныне в Центрархиве в Москве; писано на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829; сложено конвертом и запечатано перстнем-талисманом.

– Письмо Пушкина, о котором он спрашивает Вяземского, см. выше, № 422, от 1 июня. Вяземский отозвался на него в тот же самый день, как Пушкин задавал ему свой вопрос, –11 июня, – небольшою запискою: «Спасибо за письмо, но не спасибо за то, что ты купил мои мебли. Карамзины меня не поняли, или я не так объяснился. Я полагал, что некоторые мебли были взяты на прокат и писал о них, чтобы отдать их купцу. Сделай милость, возврати мне их, если можно: то есть держи их у себя до приезда моего. Карамзины приехали благополучно и вчера отправились в Остафьево. Я еще все выставляюсь», и т. д. (см. выше, стр. 276, в примечаниях к письму № 422). «Прости, моя душа. Мое почтение жене. Моя все еще очень слаба. Постарайтесь с Плетневым продать моего Адольфа: если мне барыша очистилось-бы от 2 до 3 ты[сяч], то я Вам, публике книгопродавцам и самой тени Б. Констана, поклонился-бы в ножки» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 252).

– О тысяче рублей Вяземского см. ниже, в его ответе Пушкину от 17 июня, стр. 289.

– О холере в Твери см. выше, стр. 24, в письме № 425 и в примечаниях к нему, стр. 282.

– Пироскафами назывались тогда колесные пароходы. Как сказано было выше, гр. И. Ф. Паскевич-Эриванский, назначенный 4 июня главнокомандующим действующей армией на место умершего гр. Дибича, 6 июня, в субботу, отправился к армии на пароходе «Ижора» из Петербурга через Кронштадт («Сев. Пчела» 1831 г., № 128, стр. 1) на Мемель – самым кратчайшим и безопасным путем. 13 июня он уже прибыл в главную квартиру армии.

– В словах: «Потеря Дибича должна быть чувствительная для Поляков», нельзя не усмотреть отрицательного отношения Пушкина к умершему

285

фельдмаршалу: очевидно и он, как многие его современники (см. выше, стр. 273–274), не мог простить Дибичу его нерешительности, неудачи и затяжки Польской кампании.

– Начальник Штаба действующей армии, генерал-адъютант граф Карл Федорович Толь 1-й по смерти графа Дибича, 29 мая 1831 г., принял командование армией впредь до назначения нового главнокомандующего; так как Паскевич вступил в должность 13 июня, то граф Толь пробыл во главе армии всего 14 дней.

– Слух о взятии Вильны, передаваемый Пушкиным и в письме к Нащокину, № 425, как видно из предыдущего примечания, был неверен; также неверен был и слух о повешении военного губернатора М. Е. Храповицкого (см. выше, стр. 282).

– Тургенев – Александр Иванович (род. 1784– ум. 1845), один из старших друзей Пушкина, близко знавший поэта почти от колыбели и до самой могилы и принимавший постоянное участие в его судьбе; см. выше, тт. I и II, по указателю, особенно т. I, стр. 7, 18, 23, 64, 88, 191–192, 194–195, 342, 384, 441, 443–444, где приведены письма Пушкина к Тургеневу и сведения о нем. Тургенев, уехав за границу в 1826 г., после приговора над его братом – декабристом Николаем Ивановичем, несколько лет провел в странствованиях по Европе и вернулся на родину лишь 1–2 июня 1831 г. «Александр Тургенев приехал с пароходом и был сейчас у меня» – писал К. Я. Булгаков брату в Москву 2 июня, а на другой день рассказывал: «Приехал Тургенев, с коим много болтали; накормил я его ряпушкой и завез в Демутов трактир, где он остановился. Собирается в Москву, а попадет может быть в Неаполь» («Русск. Арх.» 1903 г., кн, III, стр. 558). Но Тургенев не поехал за границу, а испугавшись петербургской холеры, вскоре уехал в Москву, где А. Я. Булгаков, как и Пушкин, нашел в нем мало перемены (см. ниже, стр. 294–295 и 326–327, в примечаниях к письмам № 428 и 437).

– О Жуковском и его сочинениях см. выше, стр. 251–252 и 276, в примечаниях к письмам № 415 и 422.

– О Соути, которым в это время интересовался и Пушкин, см. выше, стр. 16, в письме № 412 и в примечаниях к нему, стр. 226. Жуковский перевел из Соути «Суд божий над епископом» 24–26 марта 1831 г., а также балладу «Доника» и «Королева Урака и пять мучеников».

– Из Шиллера Жуковский перевел «Кубок» (10 марта 1831 г.), « Перчатку», «Поликратов перстень» (17 марта) и «Жалобу Цереры» (17–19 марта).

– Из Уланда Жуковский перевел шестистишие «Появление весны», «Замок на берегу моря» и балладу «Алонзо».

– «Неконченная баллада Вальтер-Скотта Пильгрим» – Жуковский перевел балладу В. Скотта, «The Grey Brother» (Ср. Ballads and lyrical pieces by Walter Scott, Esq., fourth edition. Edinburgh: Printed by James Ballantyne and Со, 1812, pp. 64–70, или: The Poetical Works of sir Walter Scott, Bart. 1822, Edinburgh: Printed for A. Constable a. Со., vol. III, pp. 193–201). Баллада была переведена под произвольным заглавием «Покаяние» (ср. Сочинения В. А. Жуковского, изд. X, под ред. П. А. Ефремова, C.-Пб. 1901, стр. 272–274, без указания на оригинал). Внимательное

286

сличение перевода Жуковского с оригиналом произведено С. Шестаковым («Замечания к переводам Жуковского из немецких и английских поэтов», Казань, 1903, стр. 52). Пушкин назвал балладу «Пильгримом» по ее герою (слово Pilgrim упоминается в семи строфах баллады). Близкой по заглавию и теме у В. Скотта является баллада «The Palmer» («Пилигрим»), что, может быть, также подсказало Пушкину неверное заглавие. «The Grey Brother» печатался как отрывок – «a fragment», и Пушкин знал о незаконченности баллады из комментария к ней самого В. Скотта. Жуковский своим окончанием как бы осуществил волю самого автора –«it was the authors intention to have completed the end» (сообщение Д. П. Якубовича).

– Сказка гекзаметрами – «Две были и еще одна», написанная 29 мая –11 июня.

– «Красный карбункул» – сказка, из Гебеля, переведенная Жуковским еще в 1816 г.

– По поводу слов «вот всё, чем можно нам утешаться» и т. д. Вяземский писал Жуковскому в письме без даты: «Ты, сказывают, написал прелести. Пушкин писал мне, что только твоими стихами и можно утешаться в нынешнее время. Пришли что-нибудь: дай и нам хоть чему-нибудь порадоваться из того, что у вас делается и пишется в Питере. Что̀ Пушкин? То-то у тебя слюнки текут, глядя на жену его. И Пушкин уже успел жениться, а ты все еще нет!» («Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 361; ответ Жуковского см. в изд. «Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», М. 1895, стр. 255–256).

– «Баллады и повести» Жуковского, действительно, появились в 1831 г., в Петербурге, в двух частях, с виньетками, в изд. А. Ф. Смирдина.

– «В нашем омуте» – то есть в литературе.

– Княгиня – Вера Федоровна Вяземская, жена кн. Петра Андреевича.

– Катерина Андреевна – Карамзина, вдова историографа, сестра кн. П. A. Вяземского. Пушкин, по преданию, в молодые годы был к ней неравнодушен (см. Воспоминания А. П. Керн – «Русск. Стар.» 1870 г., т. I, стр. 234 [и отдельное издание воспоминаний А. П. Керн, под ред. Ю. Н. Верховского, Л. 1929, стр. 60. – Ред.]; письмо гр. Р. С. Эдлинг – «Русск. Стар.» 1896 г., № 8, стр. 417, и «Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 53); своею ссылкою (в деле смягчения которой, по словам С. П. Шевырева, Е. А. Карамзина приняла непосредственное участие – Л. Майков, «Пушкин», стр. 326) он на много лет был оторван от семьи Карамзиных; историограф умер в1826 г., когда поэт жил в Михайловском; известно, как он был огорчен этой смертью. По переезде в Петербург в конце мая 1827 г. Пушкин не застал здесь Карамзиных, но уже с осени стал постоянным их гостем; так, 24 ноября, в день именин старшей дочери Е. А. Карамзиной – Екатерины Николаевны (впоследствии княгини Мещерской), он написал «Акафист» («Земли достигнув наконец...»), а в альбом Софии Николаевны, вероятно, тогда же, – стихотворение «Три ключа» (см. Б. Л. Модзалевский, «Из альбомной старины», Пгр. 1916, стр. 3 и 11, и его же заметку: «Новые строки Пушкина» – в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXVIII,

287

Пгр. 1917, стр. 1–4, со снимками. Вскоре, 13 декабря 1827 г., Е. А. Карамзина писала И. И. Дмитриеву из Петербурга в Москву: «Мы, по обыкновению, мало выезжаэм; дома видим несколько приятелей, оставшихся верными воспоминаниям прошедшего, – Жуковского, Дашкова, Пушкина и пр.; последний ежедневно у нас: итак не повесничает» («Письма Карамзина к Дмитриеву», С.-Пб. 1866, стр. 430, с ошибкой в дате года). И в следующие годы Пушкин был обычным посетителем семейства Карамзиных (там же, стр. 432, 437, 439); к главе ее, Екатерине Андреевне, он питал любовь и постоянное уважение. – Об ней вспомнил он, когда предложение его, сделанное Н. Н. Гончаровой, было принято, и в письме кн. Вяземскому 2 мая 1830 г. писал: «Сказывал ты Катерине Андреевне о моей помолвке? Я уверен в ее участии; но передай мне ее слова: они нужны моему сердцу, и теперь не совсем щастливому» (см. выше, т. II, стр. 87); когда же свадьба его состоялась, он ее, одну из немногих, немедленно известил о том письмом (до нас, к сожалению, не дошедшим), на которое Карамзина отозвалась 3 марта дружеским письмом, в коем поздравляла Пушкина, высказывала ему пожелания и уверения, что, «несмотря на ее холодную и суровую внешность», Н. Н. Пушкина найдет в ней сердце, готовое ее любить, – особенно, если она «упрочит счастье своего мужа» (см. выше, стр. 215, в примечаниях к письму № 407). Уважение к Карамзиной было у Пушкина постоянное (он не раз упоминает ее в своем «Дневнике» 1833–1834 гг.) и настолько глубокое, что чуть ли не ее одну он посвятил в историю своей семейной драмы («Пушкин и его соврем.», вып. XXV – XXVII, стр. 094), тем самым сделав ее участницей всех своих переживаний; и она небезразлично относилась к судьбе Пушкина, что видно из писем к ней ее сына Андрея Николаевича из Парижа («Старина и Новизна», кн. XVII. М. 1914, pass.). Когда же драма разрешилась дуэлью и раненный поэт сознал уже свой близкий конец, – он выразил желание повидать именно Карамзину: «Карамзина? Тут-ли Карамзина? – спросил он, спустя немного», – читаем в записях Жуковского: – «Ее не было; за нею немедленно послали, и она скоро приехала. Свидание их продолжалось только минуту, но когда Катерина Андреевна отошла от постели, он ее кликнул и сказал: «перекрестите меня!» потом поцеловал у нее руку» («Пушкин и его соврем.», вып. XXV – XXVII, стр. 40); о том же свидетельствуют и К. К. Данзас (см. А. Аммосов, «Последние дни жизни и кончина Пушкина», изд. Я. А. Исакова, С.-Пб. 1863, стр. 33–34), и Жуковский в своем известном письме к С. Л. Пушкину, с описанием кончины Пушкина [ср. «Труды Я. К. Грота», т. III, Спб. 1901, стр. 259 второй пагинации; «Архив Раевских», под ред. Б. Л. Модзалевского, т. II, стр. 347, и «Старина и Новизна», вып. VI, стр. 21. – Ред.]. Тургенев рассказывает, что, благословив умирающего, Карамзина «зарыдала и вышла» («Пушкин и его соврем.», вып. XXV – XXVII, стр. 333). – «Меня очень тронуло известие, что первая особа, о которой после катастрофы спросил Пушкин, была Карамзина, предмет его первой и благородной привязанности» – писала графиня Р. С. Эдлинг В. Г. Теплякову по поводу смерти поэта («Русск. Стар.» 1896 г., № 8, стр. 417). Карамзина до старости сохраняла бодрость физическую и душевную. А. В. Старчевский, посетивший ее около

288

1846 г., так описывает старушку: «Карамзина была в молодости необыкновенно красива, и следы этой красоты остались у нее и в старости. Это была особа видная, весьма порядочного роста и симпатичная» («Историч. Вестн.» 1888 г., № 10, стр. 126). Лишь за год до смерти она почувствовала упадок сил. Передавая от нее поклон, А. О. Россет писал своей сестре А. О. Смирновой: «Карамзины тебе очень кланяются, Катерина Андреевна в особенности; она бедная очень опустилась летом, совсем старушка. Впрочем, всё у них по прежнему, т. е. болтовня живая и веселая» («Русск. Арх.» 1896 г., кн. I, стр. 372–373; ср. «Русск. Арх.» 1868 г., ст. 440). Плетнев в марте 1850 г. писал Жуковскому: «у Катерины Андреевны Карамзиной было недавно что-то в роде воспаления. Мы все за нее испугались. Однако, теперь ей лучше. Для нас без нее утратится в Петербурге и последний центр соединения» (Сочинения, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 659). Но конец этой дорогой многим жизни был уже близок. Гостя у своей дочери, кн. Е. Н. Мещерской, в ее имении – дер. Мануилове, Ямбургского уезда, Е. А. Карамзина скончалась там 1 сентября 1851 года, 70 лет от роду («Сын Отеч.» 1851 г., № 9, Соврем. летопись, стр. 71). О смерти ее см. в письмах П. А. Плетнева (в «Сочинениях П. А. Плетнева», т. III, стр. 700–701, 709) и Ф. И. Тютчева («Старина и Новизна», кн. XVIII, стр. 32–33 и 34).

– Софья Николаевна – падчерица Е. А. Карамзиной – дочь историографа от его первого брака, с Елизаветой Ивановной Протасовой (род 1767– ум. 1802); она родилась 5 марта 1802 г. и в доме отца получила хорошее образование, – между прочим прекрасно изучила французский язык («Русск. Стар.» 1874 г., № 9, стр. 53). 30 августа 1821 г. она была назначена фрейлиной («Старина и Новизна», кн. I, стр. 117), но придворной службы, кажется, не несла; к отцу она относилась с пылкой любовью и благоговением и горько оплакала его смерть («Русск. Стар.» 1874 г., № 10, стр. 239, 268; «Архив братьев Тургеневых», вып. VI, стр. 36 и др.; «Письма Карамзина к Дмитриеву», pass.; «Русск. Арх.» 1895 г., кн. I, стр. 107). Замуж она не вышла, хотя еще весной 1819 г. были слухи о предполагаемом браке ее с Жуковским; слухи эти возобновились в 1831 г., но и на этот раз без результата («Уткинский Сборник», т. I, М. 1904, стр. 30, 233; «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 82); впрочем, дружеские отношения поддерживались между ними и позже, и Жуковский был с нею в переписке («Русск. Арх.» 1902 г., кн. II, стр. 118; письма эти не сохранились). В 1842 г., весною, у нее был роман с братом поэта, Львом Сергеевичем Пушкиным, – и бар. Е. Н. Вревская писала по этому поводу: «Недавно Карамзина Софья ему призналась в своей любви, да еще со слезами. А Наталья Николаевна [вдова поэта] его бранила сурьезно, что очень не морально: сводить с ума, не чувствуя сам к ней ничего» («Пушкин и его соврем.», вып. XIX – XX, стр. 112). Ранее Наталья Николаевна ревновала к С. Н. Карамзиной своего собственного мужа (там же, вып. XXV – XXVII, стр. 044), который всегда относился к Софье Николаевне весьма дружественно, что видно из писем его к жене 1834 г. и из «Дневника» (17 сентября 1836 г. он был у нее на именинах в Царском Селе – там же, вып. XXIX – XXX, стр. 33); ранее он посвятил ей стихотворение «Три ключа», записанное им в ее альбом, вероятно,

289

в конце 1827 года (см. Б. Л. Модзалевский, «Из альбомной старины» – «Русск. Библиофил» 1916 г., октябрь, со снимком, а также «Пушкин и его соврем.», вып. XXVIII, стр. 1–4). По выражению ее дяди, кн. П. А. Вяземского, характер у С. Н. Карамзиной был «счастливый и благоразумный» («Архив бр. Тургеневых», в. VI, стр. 102), а по словам кн. А. В. Мещерского, она отличалась «неимоверной добротой» («Русск. Арх.» 1901 г., кн. I, стр. 472), была, по выражению А. О. Смирновой, «милая болтунья» («Русск. Арх.» 1895 г., кн. II, стр. 325 [ср. А. О. Смирнова, Записки, ред. М. А. Цявловского, М. 1929 г., стр. 190. Ред.] и отличалась остроумием («Русск. Стар.», 1888 г., № 6, стр. 610). В салоне своей матери, который образовался еще при жизни историографа, она играла выдающуюся роль, о которой свидетельствуют единогласно многие современники.

– A horse, a horse! my Kingdom for a horse! – известные слова короля Ричарда III в трагедии Шекспира «Ричард III», в 4-й сцене V акта. Приведенный Пушкиным стих в переводе значит: «Коня, коня! Престол мой за коня!» Приводя эти слова, Пушкин имел в виду любовь С. Н. Карамзиной к верховой езде и стихотворение Вяземского, посвященное им своей племяннице, конечно, известное Пушкину, так как оно недавно перед тем было напечатано в № 2 «Литературной Газеты», от 6 января 1831 г.; приводим из него лишь начало:

                «Прогулка в степи»
Посвящается Софии Николаевне Карамзиной.

А horse! а horse! my Kingdom for a horse!
Shakespeare (Life and death of King Richard III)

Мой добрый конь, мой верный конь!
Люблю ноздрей твоих огонь
И стать твою, и гордый рост,
И развевающийся хвост.

Люблю, красавец удалой,
Когда ты скачешь подо мной,
И мерный стук твоих копыт
Один в глухой степи звучит.

В забвеньи бурном бытия,
Не человек, не птица я,
Не на земле, не в облаках,
Нет нужды в крыльях мне, в ногах.

Придав мой пыл к его огню,
Я прикипел, прирос к коню,
В одно спаялись в нас тела:
Кентавра баснь в нас ожила...

и т. д., еще 15 строф.

На это письмо Пушкина кн. Вяземский отвечал ему из Москвы: «Ты жалуешься на молчание мое, а я писал тебе недавно через Толмачева. Тысячу мою держи у себя до приезда моего. Спроси пожалуйста у Плетнева, получил-ли он свою тысячу. – Я очень рад, что Жуковский опять сбесился, но не рад тому, что он остается в Петербурге.

290

Он, говорят, очень болен. Убеди его куда-нибудь съездить, хоть в Москву к искусственным водам. Высылайте скорее и Тургенева. Боюсь, он выдохнется в Петербурге и уже не сшибет меня своим Европейским запахом. Я здесь никого из порядочных людей не вижу: Баратынский в деревне, не знаю где и что̀ Языков. Карамзины с женою моею в Остафьеве; езжу к ним по Субботам отдыхать от бремени государственных дел. Прошу теперь читать меня в Коммерческой Газете. Отъищи мой взгляд на выставку. Читал-ли ты о Борисе Годунове разговор, напечатанный в Москве? Прочти, моя радость. Университет не позволил Погодину прочесть на акте похвальное слово Мерзлякову. Каченовский сказал, что это не сто̀ит внимания. Пусти-же в свет моего Адольфа. Когда будешь в Питере, передай мой сердечный поклон Элизе и Доле. Я с удовольствием узнал тебя в Делорме. Цалую тебя и милую» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 254).

427. Е. М. Хитрово [Середина июня 1831 г.] (стр. 26). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом Академии Наук сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 24 и 117, по подлиннику, хранящемуся в Пушкинском Доме (ныне ИРЛИ); он – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829; сложен конвертом и запечатан гербовой печатью Пушкина под графской короной. Письмо поддается лишь приблизительной датировке, по связи содержания со следующим письмом, № 428, относящимся к 19 или 20 июня 1831 г. Указание Л. Н. Павлищева («Воспоминания об А. С. Пушкине», М. 1890, стр. 251–252), что Пушкин приезжал в Петербург 17 июня, могло бы служить для уточнения даты, так как Пушкин пишет, что «на этих днях рассчитывает на несколько часов приехать в Петербург»; но указание это опровергается подлинниками писем, которыми пользовался Павлищев и которые хранятся в ИРЛИ (ср. «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 69 и сл.).

Перевод: «Свистунов мне сказал, что увидит Вас сегодня вечером. Пользуюсь этим случаем, чтобы попросить Вас об одной милости. Я предпринял исследование о Французской революции и умоляю Вас прислать мне Тьера и Минье, если возможно. Обе эти работы запрещены. У меня здесь имеются лишь «Мемуары, относящиеся к революции». – На этих днях я рассчитываю на несколько часов приехать в Петербург. Я воспользуюсь этим, чтобы явиться на Черную речку». – На обороте. Госпоже Хитровой».

– Свистунов – Алексей Николаевич (род. 1808– ум. 8 апреля 1872), поручик л.-гв. Конного полка, старший товарищ племянника Е. М. Хитрово – К. Ф. Опочинина, также конногвардейца (см. ниже, стр. 419–420). Младший брат кавалергарда-декабриста П. Н. Свистунова, в 1826 г. осужденного на 20-летнюю каторжную работу, он получил образование в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, из которой был выпущен в Конный полк корнетом 25 марта 1828 г.1 Прослужив в полку до 25 января 1835 г., он вышел в отставку с чином штабс-ротмистра

291

(«Полный список шефов, полковых командиров и офицеров л.-гв. Конного полка», С.-Пб, 1886, стр. 306); вскоре затем, находясь за границей, он женился на известной красавице (Вяземский называет ее «Резедой»), фрейлине графине Надежде Львовне Соллогуб (ум. 13 января 1903), родной племяннице лицейского товарища Пушкина – князя А. М. Горчакова, впоследствии канцлера. Пушкин довольно открыто за нею ухаживал в 1834–1835 гг. (см. «Дневник» Пушкина, московское издание, 1923, стр. 363–364). Свадьба Свистунова состоялась в Штуттгардте 9 октября 1836 г. («Сборник старинных бумаг П. И. Щукина», ч. VIII, стр. 347; «Остаф. Арх.», т. III, стр. 348 и др.; «Архив братьев Тургеневых», т. VI, по указателю). Вернувшись в Россию, А. Н. Свистунов определился на службу в ведомство Министерства Финансов, будучи причислен к Особой Канцелярии по кредитной части (Месяцеслов на 1838 г., ч. I, стр. 693), 31 декабря 1838 г. пожалован в камер-юнкеры («С.-Петерб. Ведом.» 1839 г., № 15), затем был камергером и в 40-х годах служил в Провиантском Департаменте Военного Министерства, а в 1850 г., при содействии дяди жены, князя А. М. Горчакова, перешел в ведомство Министерства Иностранных Дел, занимал здесь должности члена Совета Министерства и директора Департамента Личного Состава; умер 8 апреля 1872 г.

– По поводу просьбы Пушкина о присылке ему сочинений Тьера и Минье и о работе его над историей Французской Революции Б. В. Томашевский пишет: «Пушкин усердно следил за французской исторической литературой. Он упоминает в своих статьях имена братьев (Augustin и Amédée) Thierry, Barante, отводит особое место Guizot. Занятия историческими изысканиями у Пушкина были подготовлены знакомством с молодой исторической школой. Этот интерес к истории совпал с интересом к историческому роману (то есть к Вальтер Скотту и его школе). – Из напечатанных писем Пушкина к Е. М. Хитрово мы узнаем о предпринятом им труде по истории Французской революции. От этого труда до нас дошли только незначительные отрывки. В Майковском собрании сохранились две рукописи (одна – датированная: «30 мая 1831 г. Ц. С.»), представляющие в начальных фразах совпадение с отрывками, опубликованными И. А. Шляпкиным под названием «О Французской Революции» И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», стр. 56, а в дальнейшем – с опубликованным Анненковым отрывком о французском феодализме (см. «Материалы», изд. 1855 г., стр. 267–269), который ныне, без достаточных к тому оснований, печатается в качестве программы третьей статьи об «Истории» Полевого (первый отрывок)... Кроме того, в Майковском собрании сохранилась заметка Пушкина, где он цитирует слова Bailly и Rabaut-Saint-Etienne из их речей в «Etats Généraux» (из прений о праве третьего сословия объявить себя представителями нации), с замечаниями на эти слова... – В первой стадии своей работы Пушкин пользовался, очевидно, только изданием «Collections des Mémoires relatifs à le Révolution Française», 23 тома, изд. 1821–1825 гг. (см. «Библиотека Пушкина» Б. Л. Модзалевского, стр. 201–209), о которых он упоминает в письме к Хитрово. Конечно, это не всё, что было известно Пушкину по истории Французской революции. Напомню, что еще в 1824 г. он писал из Одессы Вяземскому о прочтенных им сочинениях

292

Rabaut-Saint-Etienne. В статье о M-me de Staël он упоминает ее посмертный трактат (изд. 1818 г.) «Considérations sur la Révolution Française..». – В дальнейшем он пользовался, как видно из письма к Е. М. Хитрово, работой Минье: «Histoire de la Révolution Française depuis 1789 jusqu'à 1814», par F.-A. Mignet (2 тома, 1824 г.). Этой работой открывалась новая страница во французской историографии. Вместо описательной, полубиографической истории, возвышавшейся в лучшем случае до общих морально-философских соображений, Минье дал образец анализа конкретных исторических факторов-причин и неизбежных следствий событий. Плеханов видит в Минье, как авторе «Истории Революции», предшественника исторической концепции К. Маркса: «В своей истории Французской Революции Минье смотрит на события именно с точки зрения «нужд» различных общественных классов. Борьба этих классов составляет у него главную пружину политических событий. Эклектики упрекали сторонников новых исторических теорий в фатализме, в пристрастии к системе (ésprit de système). (H. Бельтов, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», 1895, стр. 19)... – Другая история Революции, о которой пишет Пушкин, это «Histoire de la Révolution Française» par M. A. Thiers (10 томов, 1823–1827 гг.) – труд еще более значительный, чем история Минье, представлявший собою последовательную историческую реабилитацию Революции и являвшийся долгое время библией либерального доктринаризма...1 Об этих работах, впрочем, вообще уже достаточно известных в эти годы, Пушкин знал, вероятно, из статей Сент-Бёва в «Le Globe» (о Тьере – в номере от 10 января, 19 января 1826 г., 28 апреля, 12 мая и 29 ноября 1827 г., о Минье – в номере от 28 марта 1826 г.). Сент-Бёв в своей автобиографии называет рецензии на Тьера и Минье первыми значительными своими статьями. Позже в том же «Le Globe» он писал: «Гг. Тьер и Минье в их замечательных историях убедительно и со смелой твердостью взгляда показали, что Гора, несмотря на свои ужасы, Директория, несмотря на слабость, Наполеон, несмотря на тиранию, – были продолжателями, заслужившими бо̀льшую или меньшую славу, законными наследниками Революции 1789 г.». – Эти взгляды не могли не оказать своего влияния на Пушкина, и совершенно естественно, что, занимаясь Французской революцией, он в первую очередь обратился к трудам Тьера и Минье. – Пушкин внимательно следил за литературой о Французской революции и в позднейшее время, о чем свидетельствует запись в дневнике Н. А. Муханова; речь идет о посмертной книге Dumont (1759–1829) : «Souvenirs sur Mirabeau et sur les deux premières Assemblées legislatives» (1832). Запись относится к 29 июня 1832 г. и следует непосредственно за отзывом о «Table de nuit» Musset (см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 217). «Я спросил мнения его о Дюмоне, которого еще не читал, но он известен мне по критике Débats, и по мнению некоторых моих знакомых. Пушкин очень хвалит Дюмона, а Вяземский позорит, из чего вышел самый жаркий спор. Я совершенно мнения Пушкина по его доводам и справедливости

293

заключений. Оба они выходили из себя, горячились и кричали. Вяземский говорил, что Дюмон старался похитить всю славу Мирабо. Пушкин утверждал, напротив, что он известен своим самоотвержением, коему дал пример переводом Бентама, что он выказывает Мирабо во внутренней его жизни, и потому весьма интересен, что Jules Janin врет, что Французы презрительны, что таланта истинного в них нет, что лучшие их таланты не Французы, что Мирабо не Француз, что Journal des Débats нельзя принимать за мнение всей Франции, и что ее мнение даже неверно и пр. Спор усиливался» («Русский Архив» 1897 г., кн. I, стр. 654)» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 253–256).

– Черная речка – под Петербургом, в Новой Деревне, где жила Е. М. Хитрово и летом 1830 г. (см. выше, т. II, стр. 103 и 461).

– О поездке Пушкина в Петербург никаких подробностей неизвестно.

428. Е. М. Хитрово [19 или 20 июня 1831 г.] (стр. 26). Впервые напечатано в изданном Пушкинским Домом Академии Наук сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 25; подлинник – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; он – на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков; сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина под графскою короною. На обороте – почтовый адрес и штемпель, почтовые пометы и приписки. – Датируется на основании числа почтового штемпеля, как написанное в день отправления или накануне. Кроме того для соображений о датировке может служить то, что П. П. Новосильцов привез Пушкину книгу Минье, повидимому, 18 июня (см. ниже).

Перевод: «Благодарю Вас за Революцию Минье. Я получил ее через Новосильцова. Правда ли, что Тургенев нас покидает и притом так внезапно? – Итак, у вас холера, но, впрочем, не беспокойтесь. Это все та же история, что и с чумой: порядочные люди никогда от нее не умирают, как говорила маленькая гречанка. Надо надеяться, что эпидемия не будет слишком сильна даже и среди простого народа. В Петербурге много воздуха и к тому же море... – Я исполнил Ваше поручение, т. е. я не исполнил его, так как что̀ за мысль пришла Вам – заставить меня переводить русские стихи французской прозой, меня, который не знает даже правописания? Кроме того, стихи посредственны. Я написал на ту же тему другие, стоющие немногим больше, и которые я Вам пришлю при первой возможности. – Будьте здоровы, – в настоящий момент это то, что я больше всего спешу Вам пожелать».

– О «Революции» Минье – см. в предыдущем письме и в примечаниях к нему, стр. 291–292.

– Новосильцов – Петр Петрович (род. 9 декабря 1797– ум. в Москве 27 сентября 1869), офицер л.-гв. Кирасирского (с 1820) и Кавалергардского (с 1823) полков, адъютант (1821–1838) московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына (как и упоминавшийся выше Ф. Я. Скарятин). Из Прибавления к № 144 «С.-Петербургских Ведомостей» от 21 июня 1831 г. (стр. 1372) видно, что адъютант генерала-от-кавалерии князя Голицына, Кавалергардского полка штабс-ротмистр Новосильцов выехал из Петербурга в Москву 18 июня: по дороге туда он, вероятно, проезжая через

294

Царское Село, и заезжал к Пушкину. – Впоследствии П. П. Новосильцов был, в 1838–1851 гг., московским вице-губернатором и камергером (с марта 1842 г.), в 1851–1858 гг. рязанским гражданским губернатором [и прославился на этом посту кровавыми усмирениями крестьянских восстаний. Ему посвящено стихотворение Некрасова «Бунт» (1858 г.) Ред.]; до 1866 г. Новосильцов состоял при Министерстве внутренних дел. В молодости он был масоном («Русск. Стар.» 1907 г., № 9, стр. 643), но подозревался едва ли не в шпионстве. Хотя он сам не занимался литературою, но, говоря словами Гоголя, «был знаком всем нашим литераторам и вращался в их кругу» («Остаф. Арх.», т. III, стр. 104 и 467–478), был в дружеских отношениях с Погодиным, с Карамзиным, с гр. В. А. Соллогубом. А. Я. Булгаков в мае 1833 г., сообщая брату, что Новосильцов «идет в отставку», писал по этому поводу: «Князь [Д. В. Голицын] лишится умного, расторопного и делового адъютанта. Этого всюду можно употребить. Жаль, что не так идет его служба, как бы следовало. У него есть что-то резкого и самохвального в обхождении, и это вооружило против него всех тех, которые не коротко его знают» («Русский Архив» 1902 г., кн. I, стр. 530; ср. там же, стр. 70). Подробнее о П. П. Новосильцове см. статью А. А. Голомбиевского в «Сборнике биографий кавалергардов», под ред. С. А. Панчулидзева, в т. III, стр. 387–390 и в «Письмах Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 120. [Пушкин был знаком с семьею Новосильцовых в 1830 г., будучи в Нижегородской губ. Возможно, что П. П. Новосильцов был ближайшим родственником этих Новосильцовых. См. Письма Пушкина, т. II, стр. 482; С. Я. Гессен и Л. Б. Модзалевский, «Разговоры Пушкина», М. 1925, стр. 153–154, и М. А. Цявловский, «Два автографа Пушкина», М. 1914, стр. 16. – Ред.]

– Тургенев – Александр Иванович, только что приехавший из-за границы в Петербург (см. выше в письме № 426, и в примечаниях к нему, стр. 285). Подшучивая над свойственною Тургеневу непоседливостью и торопливостью, К. Я. Булгаков 18 июня сообщал брату в Москву: «Я тебе говорил, что Тургенев к вам едет, а может очутиться в Италии; хоть не в Италию, но он отправляется на пароходе в Любек. Теперь скорее поверю, что будет у вас, хотя записался на пароходе» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 560); наконец, на другой день, 19 июня: «Тургенев не решился ехать в Любек. Его испугал карантин. Теперь хочет ехать к вам, но также не знает, как проехать» (там же, кн. III, стр. 561), – ибо в это время в Петербурге уже появилась и начала быстро развиваться страшная холера, – первая тогда в столице; она вырывала много жертв во всех классах населения, и повсюду были поэтому устроены заставы и очистительные карантины, – такие же, какие, в конце предыдущего года, доставили так много огорчений и волнений Пушкину во время его пребывания в Болдине и попыток выехать в Москву. – Пушкин повидался со своим верным старшим другом после многолетней разлуки вскоре же после его приезда в Петербург, и 11 июня (см. выше, стр. 25, в письме № 426) сообщал Вяземскому о своем впечатлении от свидания, а после отъезда Тургенева из Петербурга писал тому же Вяземскому (3 июля): «По газетам видел я, что Тургенев к себе отправился в Москву; не приедешь-ли ты с ним назад? Это было бы славно. Мы бы что нибудь и затеяли в роде Альманаха,

295

и Тургенева порастрепали бы» (см. ниже, в письме № 436). Тургенев выехал из Петербурга 19 июня, что̀ видно из № 145 «С.-Петербургских Ведомостей» за 1831 г. В Москве он был уже дня через четыре. 26 июня А. Я. Булгаков писал брату в Петербург: «Вчера является к нам вдруг Александр Тургенев. Чрезвычайно я ему обрадовался. Всё тот-же: те-же дистракции, та-же доброта, мало переменился, нахожу, а шесть лет куда много времени в наши годы! Катеньке начал тотчас куры строить, т. е. руки целовать, не дал на себя хорошенько налюбоваться и исчез. Зовет меня с собою к Вяземскому на имянины [в Остафьево]... а потом вспомнил, что зван в тот же день в Рожествено к кн. Дмитрию Владимировичу [Голицыну], у коего был вчера на парадном обеде. Большой чудак, боится холеры и признается, что от страха уехал бы в Любек, но испугался карантина. Не мог я добиться, где живет: то у Жихарева, то у тетки, то где-то под Москвою...» (Русск. Арх.» 1902 г. кн. I, стр. 69–70). Жуковский пенял Тургеневу за неожиданность его отъезда: «Хорош ты! Уехал из Петербурга, не дав знать о себе ни строчкою! Я писал к Булгакову, – тот не отвечает! Наконец, Козлов уже вывел меня из недоумения насчет твоего маршрута. И я рад, что ты не уехал в Лондон. Москва место безопасное (если только не будешь объедаться и не простудишься); прилипчивости холеры бояться нечего» («Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», М. 1895, стр. 256; это – ответ на приписку Тургенева в письме Вяземского к Жуковскому без даты – см. «Русск. Арх.» 1900 г. кн. I, стр. 361–362). Жуковский в письме своем к императору Николаю I, написанном 22 июля 1831 г. с целью оправдания Тургенева от подозрений в либерализме и от обвинений в излишней привязанности к осужденному заочно брату-декабристу, Н. И. Тургеневу, так объяснил приезд Тургенева в Россию и показавшуюся Николаю I подозрительной спешность отъезда его в Москву: «Причина приезда А. Тургенева есть устройство его хозяйственных дел... Для этого нужно было ему... увидеться с Жихаревым в Москве; он изготовился к отъезду, но остановился, услышав, что в Москве возобновилась холера. Вдруг открылась она и в Петербурге, и Тургенев собрался-было немедленно возвратиться в Англию: но ему не удалось найти места на пароходе, и он, избрав из двух опасных мест менее опасное, уехал в Москву» («Декабристы. Неизданные материалы и статьи», под ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана. Труды Пушкинского Дома, М. 1925, стр. 153). В конце письма Жуковский писал еще, что, по его убеждению в полной лояльности Тургенева, последний «не был бы вреден теперь и Пушкину, ибо в прежнее время, когда пылкая молодость сводила Пушкина с прямого пути, никто более Тургенева не старался его укрощать и наводить на прямую дорогу. Служба его была беспорочна» и т. д. – Оставшись в Москве на неопределенное время, Тургенев 14 июля писал оттуда Пушкину, приписывая ему в письме кн. П. А. Вяземского (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 272); Пушкин благодарил его за эту «религиозно-философическую приписку» 3 августа (см. ниже, № 448), а 29 октября Тургенев снова писал Пушкину из Москвы, посылая ему стихи Н. Д. Иванчина-Писарева для «Северных Цветов», предпринятых Пушкиным в пользу братьев Дельвига (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 340–341). В декабре, в свою кратковременную поездку в Москву, Пушкин снова

296

видался с Тургеневым (см. ниже, письмо № 478), который прожил в Москве до июля 1832 г., когда опять надолго отправился за границу – сперва в Германию, а затем в Италию.

– Холера появилась в Петербурге в середине июня 1831 г. (см. Дневник П. Г. Дивова – «Русск. Стар.» 1899, № 12, стр. 525). 18 июня К. Я. Булгаков писал брату в Москву: «Холерных еще нескольких припадков было... Меры взяты: город разделен на части, вверенные сенаторам, между прочим Полетика [«Арзамасец»] имеет одну. Авось с этими мерами остановят ее и скоро совсем прекратят. Дай-то бог! Я не такой Фома неверный, как ты, хотя не разделяю страха многих» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 560), а на другой день сообщал, что болезнь «хотя тихо, но распространяется» (там же, стр. 561). В тот же день А. В. Никитенко записал в своем Дневнике: «Наконец холера, со всеми своими ужасами, явилась в Петербурге. Повсюду берутся строгие меры предосторожности. Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности» («Записки и Дневник», т. I, C.-Пб. 1905, стр. 214). 20 июня он же писал: «В городе недовольны распоряжениями правительства; государь уехал из столицы. Члены Государственного Совета тоже почти все разъехались. На Генерал-Губернатора [гр. П. К. Эссена] мало надеются. Лазареты устроены так, что они составляют только переходное место из дома в могилу. В каждой части города назначены попечители, но плохо выбранные из людей слабых, нерешительных и равнодушных к общественной пользе. Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, а иногда и просто пьяных из черни, кладут их вместе. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху, только усугубила свои пороки. Нет никого кто бы одушевил народ и возбудил в нем доверие к правительству. От этого в разных частях города уже начинаются волнения. Народ ропщет и, по обыкновению, верит разным темным слухам, как, например, будто доктора отравляют больных, будто вовсе нет холеры, но ее выдумали злонамеренные люди для своих целей и т. п. Кричат против немцев, лекарей и поляков, грозят всех их перебить. Правительство, точно, в усыплении: оно не принимает никаких мер к успокоению умов» (там же, стр. 214–215; ср. «Русск. Стар.», 1897, № 11, стр. 401). Из этих кратких выдержек видно настроение жителей Петербурга в момент появления эпидемии. Официальные сведения о ней, крайне неопределенные и успокоительные, были помещены впервые в правительственном сообщении от 17 июня 1831 г. в № 141 «С.-Петербургских Ведомостей». 20 июня от с.-петербургского военного генерал-губернатора было напечатано объявление (оно, между прочим, было приложено к № 136 «Северной Пчелы» от того же 20 июня), в котором было сообщено населению столицы об образовании, под председательством его комитета из генерал-адъютантов гр. Чернышева, гр. Закревского и кн. Меншикова для принятия мер против распространения холеры, о разделении города на 13 частей с попечителями, о назначении

297

докторов, устройстве временных больниц, отводе особых кладбищ дезинфекции барок и пр. 22 июня уже произошли известные холерные волнения на Сенной площади, и в те же дни были учреждены кругом Петербурга, а особенно по дороге в Царское Село, где болезни еще не было, строжайшие карантины. Любопытный очерк возникновения и хода холеры в Петербурге, составленный П. П. Каратыгиным, см. в «Русск. Стар.» 1878 г., № 7, стр. 482–490; здесь, на стр. 489– таблица по дням июня (с 18-го) и июля (до 14-го включительно) заболевших, умерших и выздоровевших; из нее видно, что в общем итоге за весь период эпидемии, по официальным данным, заболело 9245, а умерло 4757 человек; Каратыгин считает, что цифры эти преуменьшены по крайней мере на одну треть. Из «Воспоминаний» О. А. Пржецлавского («Русск. Стар.» 1874 г., № 12, стр. 693–698), очерка Р. И. Фон-дер-Ховена, современника и очевидца тогдашних многих событий – «Холера в С.-Петербурге в 1831 году», и статьи А. Г. Пупарева: «Холерный месяц в Петербурге» («Русск. Стар.» 1884 г., № 11, стр. 391–400 и 401–416, и 1885 г., № 7, стр. 69–86) и Бывалого (А. П. Башуцкого) «Первая холера в Петербурге (воспоминания очевидца)» в «Русск. Вестнике», 1866 г., № 7, стр. 225–236), можно составить отчетливое представление о ходе эпидемии, о растерянности администрации, о происходивших в столице в июне и июле волнениях и насилиях над врачами, которых винили в умышленном отравлении народа, о разгроме в разных частях города больниц, об усмирении всех этих беспорядков и суде над привлеченными к ответу и т. д. Ховен приходит к выводу, на основании современных официальных документов, что холера, считая за начало ее день первого объявления о появлении ее в Петербурге, то есть 19 июня, за конец – последнее извещение о заболевших в «Северной Пчеле» 6 ноября 1831 г., – гнездилась в столице 4 месяца и 17 дней. Главною и основною причиной всех смут и народных волнений, связанных с эпидемией, было то, что люди, стоявшие во главе администрации, были так напуганы, что под влиянием охватившей их паники издавали распоряжения, служившие поводом ко всеобщему неудовольствию и возбуждению населения; потому-то в Москве, где меньше «заботились» о народном здравии, холера 1830 года прошла без особых смут и беспорядков.

– Об этой же гречанке Пушкин упоминает еще в письме к Н. Н. Гончаровой, из Болдина, от 11 октября 1830 г. (см. выше, т. II, стр. 109 и 471): «Добровольно подвергать себя опасности среди холеры было бы непростительно. Я хорошо знаю, что всегда преувеличивают картину ее опустошений и число жертв; молодая женщина из Константинополя говорила мне когда-то, что только чернь (la canaille) умирает от холеры, – всё это прекрасно и превосходно; но всё же нужно, чтобы порядочные люди принимали меры предосторожности, так как именно это спасет их, а вовсе не их элегантность и не хороший тон». Кто эта гречанка, определить не удалось; может быть она была встречена Пушкиным в его поездку в Арзрум, может быть это какая-нибудь его знакомая по Кишиневу или по Одессе, может быть, наконец, та самая «маленькая Гречанка» Родоес Сафианос, о которой Пушкин просил похлопать В. А. Жуковского в 1824 г. (см. выше, т. I, стр. 93, 101, 330, 354); но о ней нет достаточных сведений; к тому же то, что Пушкин говорит о ней в вышеприведенном письме к невесте, плохо вяжется с таким предположением, –

298

тем более, что тон, в котором пишет Пушкин Е. М. Хитрово о «маленькой гречанке» (владевшей французским языком), можно предположить, что Хитрово знала ее лично.

– Русские стихи, о переводе которых на французский язык просила Пушкина Е. М. Хитрово, по всей вероятности, «посредственное» (по выражению Пушкина) стихотворение Трилунного (псевдоним Дмитрия Юрьевича Струйского, род. 1806– ум. 1856) – «Гробница Кутузова», напечатанное в «Литературной Газете» от 11 мая 1831 г., № 27, стр. 218–219; что речь идет именно об этих стихах, видно из слов Пушкина, что он сам написал другие; на ту же тему, – то есть стихотворение «К гробу полководца» – «Перед гробницею святой...». «Начало стихотворения Трилунного, – замечает Н. В. Измайлов («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 124), – совпадает и в тематике, и в образности со стихотворением Пушкина:

Великолепен Руской храм
Где под сияющим столбам
Висят отбитые знамена,
И на орлах Наполеона
Видна заржавленная кровь...
(Сильна к отечеству любовь!)
Я подхожу к ограде мирной,
Где спит великий человек...
.....................

Я испытал восторгов пламень,
Молчаньем гроба поражен;
Едва взглянул на грустный камень
И был святыней устрашен...
.....................

Далее идет канонически построенная ода Кутузову. В его восхвалении нет ничего, относящегося к современности, – ни намеков, ни сопоставлений: славословие совершенно отвлеченно, отягчено многочисленными славянизмами, а в конце переходит в оправдание певца перед самим собою, в уверениях себя в искренности хвалы, в отсутствии лицемерия и лести и в том, что Кутузов хвалы достоин. Это окончание звучит диссонансом, которого Пушкин не мог не почувствовать; к целому же стихотворению он должен был отнестись только иронически, как к чему-то давно отжившему и забытому» (там же стр. 124). Что касается автора стихов – Дмитрия Юрьевича Струйского, то это был внук известного писателя XVIII в. и владельцу Рузаевской типографии, узаконенный сын Юрия Николаевича Струйского и его крепостной Натальи Филипповны и двоюродный брат по крови, Полежаева,1 второстепенный, довольно плодовитый поэт, прозаик, рецензент и музыкальный критик, он выступил в печати в 1827 г. «драматической поэмой» «Аннибал на развалинах Карфагена» (насмешливый отзыв Вяземского в «Моск. Телегр.» 1827 г.; есть отзыв и в «Северных Цветах на 1828 год», стр. 46–47); затем сотрудничал во многих альманахах и журналах 30–50-х годов – в «Галатее», «Атенее», «Литературной Газете» 1830–1831 гг. (между прочим, по критике и музыкальной критике),

299

«Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду», «Телескопе», «Библиотеке для Чтения», «Современнике» (Плетнева), «Сыне Отечества», «Пантеоне», «Отечественных Записках» и других изданиях; в 1830 г. выпустил в Петербурге в двух частях сборник: «Стихотворения Трилунного. Альманах на 1830 год». О его «Мелодиях» для сопрано и тенора, между прочим, на слова из «Евгения Онегина» – см. «Современник» 1837 г., № 1, стр. 339–340; впоследствии был издан еще его романс будто бы на слова Пушкина «Упивайтесь ею» (см. В. Межов, «Puschkiniana», № 4509); писал он музыку и на слова кн. Вяземского и других поэтов; был он близок и к Глинке. В 1831 г. он служил младшим помощником столоначальника во 2-й Экспедиции Департамента Министерства Юстиции (Месяцеслов на 1831 г., ч. I, стр. 646). О нем см. «Русск. Стар.» 1903 г., № 8, стр. 272–273.

429. П. В. Нащокину [19 или 20 июня 1831 г.] (стр. 26–27). Впервые напечатано в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 463 (отрывок), и (полностью) в сб. «Девятнадцатый Век», кн. I, М. 1872, стр. 386–387, и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 254–255, по подлиннику, принадлежавшему гр. С. Д. Шереметеву, а ныне хранящемуся в Центрархиве в Москве; он – на большом листе почтовой бумаги, с водяными знаками: А. Г. 1829; сложен конвертом и запечатан облаткой.

– Письмо Нащокина к Пушкину от 9 июня см. выше, стр. 278–279 в объяснениях к письму № 423.

– Подрядчик – тот, который доставлял вещи Пушкина с его московской квартиры в доме Хитровой на царскосельскую дачу Китаевой.

– Об Алексее Федоровиче Рохманове см. выше, стр. 24 и в примечаниях, стр. 280–281.

– «Не застрахованы, а застращены» – обычный для Пушкина каламбур.

– О появлении холеры в Петербурге см. выше, стр. 296–297. Царское Село было оцеплено для охранения от занесения заразы этого города, в который должна была переехать из Петергофа и Александрии царская фамилия со всем двором. Ср. в письме Д. Н. Блудова в «Русск. Арх.». 1874 г., кн. I, стр. 834.

– Говоря о скупости, Пушкин имел в виду, главным образом, своего отца, отличавшегося этим качеством; некоторые предполагают, что, изображая «Скупого Рыцаря» и его сына, Пушкин имел в виду себя и своею отца, который в юные и молодые годы поэта отказывал ему даже в мелочах, если они сопряжены были с расходом; см., например, в письме Пушкина к брату от 25 августа 1823 г. из Одессы (т. I, стр. 53) и рассказ кн. Вяземского о скупости отца поэта (там же, стр. 277).

– Дела жены – ее имущественные отношения с дедом, А. Н. Гончаровым, и матерью, Натальей Ивановной; см. выше, стр. 253–254, о «реверсе» Н. Н. Пушкиной, и ниже, письмо к теще, № 431.

– Алекс. Юрьевич – Поливанов, влюбленный в Александру Николаевну Гончарову; см. выше, стр. 23, и в примечаниях, стр. 267–268, известие о нем Нащокина, стр. 277, в письме его от 9 июня.

– Ответ Нащокина на это письмо Пушкина неизвестен.

430. П. В. Нащокину. 26 июня [1831 г.] (стр. 27–28). Впервые напечатано в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 463 (отрывок), в «Материалах»

300

Анненкова, изд. 1855 г., стр. 317 (то же), в сборнике «Девятнадцатый Век», кн. I, М. 1872, стр. 389–390 (полностью), и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 257–258, – по подлиннику, принадлежавшему тогда гр. С. Д. Шереметеву, а ныне хранящемуся в Центрархиве в Москве; он – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. В. 1829, сложен конвертом и запечатан облаткою.

– Письмо Нащокина, за которое благодарит и на которое отвечает Пушкин, – от 20 июня, из Москвы; см. его выше, стр. 283–284, в примечаниях к письму № 425.

– О холере в Петербурге в первые дни ее там появления см. выше, стр. 296–297.

– Говоря о бунте на Сенной, Пушкин имеет в виду события 23 июня, когда волнения достигли крайней степени напряжения; но события эти подготовлялись постепенно. Еще 21 июня П. Г. Дивов кратко отметил в своем Дневнике: «Сегодня на Сенной был бунт, вызванный устройством холерных госпиталей; ночью был такой же бунт на Рождественской» («Русск. Стар.» 1899 г., № 1, стр. 525), а Никитенко записал несколько подробнее: «На Сенной площади произошло смятение. Народ остановил карету, в которой везли больных в лазарет, разбил ее, а их освободил. Народ явно угрожает бунтом; кричит, что здесь не Москва, что она даст себя знать лучше, чем там, немцам, лекарям и полиции. Правительство и глухо, и слепо, и немо...» «В час ночи меня разбудили с известием, что на Сенной площади настоящий бунт. Одевшись наскоро..., я прошел до Фонтанки. Там спокойно. Только повсюду маленькие кучки народу. Уныние и страх на всех лицах... Войска и артиллерия держат в осаде Сенную площадь, но народ уже успел разнести один лазарет и убить нескольких лекарей» («Записки и Дневник», т. I, С.-Пб. 1905, стр. 215). Начальник 1-го округа Корпуса жандармов от 22 июня донес А. X. Бенкендорфу, что «в Каретной и Рождественской частях, на улицах, в коих учреждены временные больницы по случаю болезни холеры, со дня ее появления собиралась ежедневно толпа праздных и любопытных людей, более из низшего сословия, трактующих о ходе сей болезни. Вчерашнего же числа [19-го], вероятно, по случаю праздника, собралось в Рождественской части более, чем в прочие дни, народа, окружили больницу и начали выходить из послушания полиции. В 5-м часу пополудни частный пристав донес о сем сборище обер-полицмейстеру, который, приехав туда, приказал собравшейся толпе разойтиться. В это время один пьяный из толпы бросил камнем в окно больницы и вышиб два стекла, не причинив впрочем дальнейшего вреда. Как этот человек, так и другие, около семи, замеченные в буйстве, взяты полициею под стражу. Обер-полицмейстер приказал полиции решительно разогнать народ и в ту же минуту послал к плац-майору просить наряда караула для охранения больницы и от С.-Петербургского жандармского дивизиона приказал выслать конную команду на случай усиления беспорядков... Команда прибыла к Рождественской больнице в 10 часов, но народ почти весь уже разошелся. В 11 часов прибыл караул, и по приказанию обер-полицмейстера остановлена половина команды жандармов для ночного караула. Утром сего числа собирался также народ небольшими кучками у больницы в доме

301

Таирова, на Сенной» (Н. К. Шильдер, «Император Николай I», т. II, С.-Пб. 1903, стр. 593–594). Событиям на Сенной 20 июня и вообще волнениям этих дней посвящено еще довольно подробное донесение (на французском языке) М. Я. фон-Фока Бенкендорфу (там же, стр. 594–595) и записка агента тайной полиции Кобервейна фон-Фоку (там же, стр. 595–597). – «Вчера были беспорядки пред холерными больницами на Сенной», – писал К. Я. Булгаков брату 23 июня, – «собралась толпа народа, но как скоро пришла военная команда, так и разошлась. Сегодня всё тихо» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 562). В тот же день, 23 июня, начальник 1-го округа Корпуса жандармов доносил Бенкендорфу, что после отправления своей предыдущей записки он был на Сенной, где «нашел небольшое число народа разного звания, но больше, однако, обыкновенного; были и во фраках как бы для любопытства. Тут узнал я, что перед сим толпа народа насильно освободила везомых в лазаретной карете больных в холерную гошпиталь, но потом усмирилась. В 8 часов вечера узнал я, что толпы вновь собираются, отправился тотчас к генерал-губернатору, который объявил мне, что он приказал собираться войскам, а мне велел собирать сколько можно более жандармов и с ними быть как наискорее на Сенную площадь, что̀ немедленно и было мною учинено. По прибытии, толпы рассеялись и попрятались в домах. Несколько подозрительных лиц взято и отведено в крепость. Находились тут все генералы: Васильчиков, Закревский, Депрерадович, Перовский, обер-полицмейстер и проч. Без особенных строгих мер, – заключал он, – я полагаю, обойтиться нельзя» (Н. Шильдер, ор. с., стр. 597–598). Подробный рассказ о бунте 22 июля, принадлежащий гвардейскому офицеру И. Р. фон-дер-Ховену, бывшему в этот день в карауле на Сенной, см. в «Русск. Стар.» 1885 г., № 7, стр. 61–68. На следующий день, 24 июня, К. Я. Булгаков, стараясь быть спокойным, уведомлял брата: «Вчерашний день перед больницами все было спокойно. Государь приехал в город, был на Сенной, народ ему обрадовался, он их побранил за беспорядки, велел им тут же молиться и просить у бога прощения; отслужили молебен, и все разошлись. Там и перед другими больницами поставлены пикеты, так что можно быть покойну, что более не будет беспорядков. Разбитые больницы восстанавливаются. Государь, откушав в Елагином дворце, вчера же возвратился на пароходе в Петергоф» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 52). Однако дело было совсем не так просто и не так благополучно, как это старался представить К. Я. Булагаков. Существует много рассказов и показаний об этом ужасном дне 23 июня,1 – одном из трех дней, про которые Пушкин впоследствии писал в «Капитанской дочке»: «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Из официальных свидетельств об этом дне весьма интересны три записки, вышедшие из недр III Отделения (писаны по-французски) и полуофициальное письмо Жуковского к принцессе Луизе Прусской (все три

302

записки напечатаны в книге Н. К. Шильдера «Император Николай I», т. II, С.-Пб. 1903, стр. 598–601). Некоторые поправки к рассказу Жуковского И. Р. фон-дер-Ховена, бывшего 23 июня на карауле на Сенной площади, см. в «Русск. Стар.» 1884 г. № 11, стр. 399–400. Рассказ кн. А. С. Меншикова о выступлении Николая I на площади приведен в сочинении Н. К. Шильдера «Император Николай I», т. II. С.-Пб. 1903, стр. 364–365; там же, стр. 365–366– извлечение из письма Николая I гр. Паскевичу от 26 июня о поездке его в Петербург и о выступлении на Сенной. Для полноты картины событий этих дней, слухи о которых доходили до Пушкина и не могли не вызывать к себе его внимания, приведем еще рассказ А. X. Бенкендорфа о происшествиях 22 и 23 июня; сам он в эти дни был болен, но в руках его сходилось столько сведений, что повествование его нельзя не признать очень точным, хотя и сжатым. «Холера в Петербурге, возрастая до ужасающих размеров, напугала все классы населения, в особенности простонародие, которое все меры для охранения его здоровья, усиленный полицейский надзор, оцепление города и даже уход за пораженными холерою в больницах, начинало считать преднамеренным отравлением. Стали собираться в скопища, останавливать на улицах иностранцев, обыскивать их для открытия носимого при себе мнимого яда, гласно обвинять врачей в отравлении народа. Напоследок, возбудив сама себя этими толками и подозрениями, чернь столпилась на Сенной площади и, посреди многих других бесчинств, бросилась с яростию рассвирепевшего зверя на дом, в котором была устроена временная больница. Все этажи в одну минуту наполнились этими бешеными, которые разбили окна, выбросили мебель на улицу, изранили и выкинули больных, приколотили до полусмерти больничную прислугу и самым бесчеловечным образом умертвили несколько врачей. Полицейские чины, со всех сторон теснимые, попрятались или ходили между толпами переодетыми, не смея употребить своей власти. Наконец военный генерал-губернатор граф Эссен, показавшийся среди сборища, равномерно не успел восстановить порядка и также должен был укрыться от исступленной толпы. В недоумении, что предпринять, городское начальство собралось у графа Эссена, куда прибыл и командовавший в Петербурге гвардейскими войсками граф Васильчиков. После предварительного совещания последний привел на Сенную батальон Семеновского полка, с барабанным боем. Это хотя и заставило народ разойтись с площади в боковые улицы, но нисколько его не усмирило и не заставило образумиться. На ночь волнение несколько стихло, но все еще город был далек от обыкновенного порядка. – Государь, по донесению о всем происшедшем в Петербурге, велев, чтобы к утру все наличные войска были готовы выступить под ружье, а военные власти собрались бы у Елагинского моста, прибыл сам из Петергофа на пароходе «Ижора» в сопровождении кн. Меншикова. Быв поражен видом унылых лиц всех начальников, он, по выслушании подробных их рассказов, приказал прежде всего приготовить себе верховую лошадь, которая не пугалась бы выстрелов, и потом, взяв с собою Меншикова, поехал в коляске на Сенную, где лежали тела падших накануне и которая была покрыта сплошною массою народа, продолжавшего волноваться и шуметь. Государь остановил свою

303

коляску в середине скопища, встал в ней, окинул взглядом теснившихся около него и громовым голосом закричал: «На колени!» Вся эта многотысячная толпа, сняв шапки, тотчас приникла к земле. Тогда, обратясь к церкви Спаса, он сказал: «Я пришел просить милосердия божия за ваши грехи; молитесь ему о прощении; вы его жестоко оскорбили. Русские-ли вы? Вы подражаете французам и полякам; вы забыли ваш долг покорности мне; я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе перед богом – я. Отворить церковь! Молитесь в ней за упокой души невинно убитых вами». Эти мощные слова, произнесенные так громко и внятно, что их можно было расслышать с одного конца площади до другого, произвели волшебное действие. Вся эта сплошная масса, за миг перед тем столь буйная, вдруг умолкла, опустила глаза перед грозным повелителем и в слезах стала креститься. Государь также перекрестившись, прибавил: «Приказываю вам сейчас разойтись, итти по домам и слушаться всего, что я велел делать для собственного вашего блага». – Толпа благоговейно поклонилась своему царю и поспешила повиноваться его воле. Порядок был восстановлен, и все благословляли твердость и мужественную радетельность государя. В тот же день он объехал все части города и все войска, которые, из предосторожности от холеры, были выведены из казарм и стояли в палатках по разным площадям... Но холера не уменьшалась; весь город был в страхе, несмотря на значительное число вновь устроенных больниц, их становилось мало, священники едва успевали отпевать трупы, – умирало до 600 человек в день. Эпидемия похитила у государства и у службы много людей отличных.1 Инженер-генерал Опперман умер в несколько часов, в твердой уверенности, что его отравили стаканом воды, – до того симптомы болезни походили на действие яда... На каждом шагу встречались траурные одежды и слышались рыдания. Духота в воздухе стояла нестерпимая. Небо было накалено как бы на далеком юге, и ни одно облачко не застилало его синевы, трава поблекла от страшной засухи – везде горели леса и трескалась земля. Двор переехал из Петергофа в Царское Село, куда переведены были и кадетские корпуса. Но за исключением Царского Села холера распространилась и по всем окрестностям столицы. Народ страдал от препон, которые полагались торговле и промышленности...» («Русск. Стар.» 1896 г., № 10, стр. 87–90). Показания и рассказы других современников о событиях июньских дней и приезде Николая I на Сенную площадь сходятся с приведенными данными официальных записок и воспоминаний Бенкендорфа.

– Цесаревич, великий князь Константин Павлович, умер от холеры в Витебске 15 июня 1831 г., на 52-м году жизни. «После сражения под Прагою, – пишет А. X. Бенкендорф в своих «Записках», – Константин Павлович стал дуться на Дибича и, в одном из припадков своего неудовольствия, оставил армию и уехал в Белосток, который, впрочем, должен был вскоре также оставить, по случаю вторжения Хлопицкого. Тогда он с супругою своею сперва укрылся в Минске, а потом, при

304

дальнейшем распространении мятежа, переехал, в сопровождении каких-нибудь двадцати жандармов и части государева черкасского конвоя, в Витебск. Здесь, в раздумье о том, что̀ ему делать, не решаясь отправиться по зову брата в Петербург, чувствуя всю неловкость своего положения, он чувствовал себя самым несчастным человеком. Быв в продолжение нескольких часов русским императором, он не видел теперь, во всем обширном Русском царстве, ни одного угла, где бы мог преклонить голову. Душевное уныние сообщило его телу восприимчивость к холере. Прострадав лишь несколько часов, он скончался...» («Русск. Стар.» 1896 г., № 10, стр. 86–87). «Тело цесаревича ожидают сюда 13 [августа]. Оно простоит в крепости до 17-го и в тот день будет предано там земле» – писал из Петербурга К. Я. Булгаков брату в Москву («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 570); однако церемония перевезения тела из заставы в крепость состоялась 14 августа (там же, стр. 571), погребение же, в соборе в Петропавловской крепости, –17 августа («Петербургский Некрополь» т. I, стр. 4; «Русск. Арх.» 1906 г., кн. I, стр. 152; «Русск. Стар.» 1899 г., № 12, стр. 529– «Дневник» П. Г. Дивова). Как отнеслось русское общество к смерти Константина, можно видеть из следующих слов А. Я. Булгакова брату, написанных 23 июня под свежим впечатлением известия о ней: «Как обдумаешь хорошенько, то, право, чуть не должно ли радоваться скорее смерти, о коей ты мне пишешь, чем скорбеть о ней. Положение покойника в отношении к русским и полякам было ужасно; все ему упрекали. Союз его не мог быть приятен Отечеству. Провидение знает, что̀ делает. Он имел и хорошие качества, но всё я полагаю счастием для России, что он не царствовал. Здесь никто еще не подозревает весть такую, а на ухо говорят, что у него умственное повреждение и что живет скрытый в Стрельне» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 68; ср. в его же письме к дочери, кн. О. А. Долгоруковой – там же, 1906 г., кн. I, стр. 140; «Русск. Арх.», 1884, кн. I, стр. 309).

– Фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский, умерший 29 мая (см. выше, стр. 281–282), был привезен в Петербург и погребен 12 сентября на Волковом лютеранском кладбище («Петербургский Некрополь», т. II, стр. 47); П. Г. Дивов в «Дневнике» своем отметил по этому случаю: «Все были приглашены на похороны» («Русск. Стар.» 1899 г., № 12, стр. 531).

– Гр. Паскевич, отправившись к армии, на замену Дибича, в 3 часа утра 6 июня из Петергофа, на пароходе «Ижора», в Мемель, прибыл в этот город 9 июня, а затем направился на Тильзит и приехал в главную квартиру армии в ночь с 13 на 14 июня. Из Пултуска он 17 июня писал Николаю I: «Я решил действовать по плану, апробированному вашим величеством»; план же царя заключался в том, чтобы совершить переправу войск на нижней Висле и затем итти к Варшаве (Н. К. Шильдер, «Император Николай I», т. II, С.-Пб. 1903, стр. 356).

– Догановский – московский карточный игрок Василий Семенович Огонь-Догановский: о нем и черновик письма к нему Пушкина, второй половины 1830 г., о карточном ему долге, см. выше, в т. II, стр. 93 и 440–441.

305

– Поездку в Москву Пушкин осуществил в начале декабря 1831 г., см. ниже, письмо № 477.

– Письмо Вяземского – от 17 июня; см. его выше, стр. 289–290, в примечаниях к письму № 426.

– О тысяче Горчаковской см. выше, стр. 21, и в примечаниях, стр. 268.

– О карантинах в Царском Селе см. выше, стр. 299, в примечаниях к письму № 429.

– О. А. – цыганка Ольга Андреевна, сожительница Нащокина; о ней см. выше, стр. 21, и в примечаниях, стр. 268–269.

– Об «образе», то есть о портрете, Нащокин просил Пушкина в Москве и в письмах от конца мая, 9 июня и 20 июня (см. выше, стр. 270, 278 и 283, в примечаниях к письмам № 419, 423 и 425), во второй половине января 1832 и 10 января 1833 г. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 365, и т. III, стр. 1).

– Брюлов – известный уже тогда архитектор и портретист Александр Павлович Брюллов (род. 29 ноября 1798, ум. 9 января 1877), старший брат знаменитого художника Карла Брюллова (последний знал Пушкина еще до 1820 г., так как «по памяти» нарисовал его детский портрет, приложенный, в гравюре Е. Гейтмана, к изданию «Кавказского Пленника» 1822 г.; ср., однако, в статье Н. О. Лернера: «Лже-Брюлловский портрет Пушкина» – «Старые годы», 1914 г., акварель [из новейших изысканий об этом портрете см. статью М. Д. Беляева: «Новые портреты Пушкина» – «Красная Панорама», 31 мая 1929 г., № 22, стр. 6–7, а также в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 961–963. – Ред.], а затем, уехав за границу, вернулся в Петербург лишь в 1835 г.). Отправившись осенью 1822 г., по окончании курса в Академии Художеств, за границу на средства Общества Поощрения Художников, А. П. Брюллов провел там (в Италии, Франции и Англии), семь лет. В 1829 г. он вернулся в Петербург и за поднесение Николаю I экземпляра своего труда о «Помпейских термах» (изд. в Париже, 1829 г.) получил звание «архитектора его императорского величества» и академика 1-й степени Академии Художеств по архитектуре. На выставке в Академии в 1830 г. был выставлен, между прочим, исполненный им акварельный портрет кн. Лопухина, вызывавший всеобщий восторг знатоков искусства (ранее, еще в бытность за границей, Брюллов сделался известен портретом Вальтер-Скотта, с пледом на плече, исполненным им в 1827 г. на вечере у кн. Голицыной и затем им же отлитографированным, а также портретами членов неаполитанской королевской семьи); в 1830 г. ему было поручено построить Михайловский театр, который был открыт 8 ноября 1833 г. и вызвал общие восторги (см. «Дневник» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, Пгр., 1923, стр. 53), в 1831 г. он написал акварельный портрет Николая I, окруженного кадетами разных кадетских корпусов, и занимался исполнением архитектурных заказов, например, готической церкви в Парголове, в усадьбе гр. В. И. Полье (см. о ней выше, т. II, стр. 450–451), дома гр. Ю. П. Самойловой в Славянске (за Царским Селом) и др., и с февраля этого, 1831 г., был профессором 2-й степени по классу архитектуры в Академии Художеств. Он быстро прославился как талантливый архитектор, автор множества капитальных построек в Петербурге (лютеранская церковь Петра и Павла, Генеральный

306

Штаб и Экзерциргауз на Дворцовой площади и мн. др.) и в его окрестностях (Пулковская Обсерватория). Полного списка работ его не имеется; они находятся в Русском Музее, Третьяковской Галлерее и почти во всех других собраниях; многие воспроизведены в разных изданиях, – например, в Каталоге выставки русских портретов «Синего Креста» (С.-Пб., 1902), в «Русских портретах XVIII – XIX ст.» вел. кн. Николая Михайловича (между прочим знакомых Пушкина – А. А. Перовского-Погорельского, Н. А. Дуровой, С. И. Тургенева), в Каталоге Русского Музея, бар. Н. Н. Врангеля (т. I), и мн. др. В Музее Пушкинского Дома находится знаменитый портрет Н. Н. Пушкиной работы А. П. Брюллова (в розовом платье, с бриллиантовым колье в волосах и на лбу);1 он же, между прочим, исполнил фронтиспис для заглавного листа сборника в честь А. Ф. Смирдина «Новоселье» (С.-Пб. 1833), где изобразил, среди других литераторов, и Пушкина, а также нарисовал одну иллюстрацию к «Каменному Гостю» Пушкина, приложенную в гравюре к I тому сборника «Сто русских литераторов» (С -Пб. 1839). В конце января 1832 г. Пушкин писал Нащокину: «Портрет мой Брюлов напишет на-днях» (см. выше, в письме № 491), но проект этот остался неосуществленным. Нащокин мог знать А. П. Брюллова еще в пору своей жизни и службы в Петербурге, где Нащокин служил в Измайловском полку (до 1824 г.) и откуда Брюллов уехал в 1822 г. А. П. Брюллов в 1830-х г.г. женился на бар. Александре Александровне Ралль (род. 16 марта 1810– ум. 14 марта 1885), дочери известного петербургского придворного (1804) банкира, барона Александра Александровича Ралля (ум. 22 апреля 1832), у которого от брака с дочерью сахарозаводчика Елизаветою Николаевною Мольво (ум. 8 октября 1843) был сын Федор (ум. 4 июля 1848), в свое время известный музыкант, композитор и капельмейстер императорских театров, и пять дочерей, из коих София была за известным генералом-квартирмейстером и почетным членом Академии Наук Федором Федоровичем Шубертом, а Аделаида – за не менее известным профессором-ориенталистом, писателем и издателем «Библиотеки для Чтения», Осипом Ивановичем Сенковским («Русск. Арх.», 1872 г. кн. II, стр. 1931) «Русск. Стар.», 1893 г., № 11, стр. 301 и сл.).

– Шнейдер – Федор Данилович известный московский врач, штаб-лекарь, значащийся еще в «Российском медицинском списке на 1866 г.» (С.-Пб. 1866, стр. 261). Он был питомцем Московского (?) университета и к 1828 г. был уже довольно известным врачом-практиком в Москве (см. о нем «Русск. Арх.», 1904 г. кн. III, стр. 34–35, 43). Из письма Нащокина к Пушкину от 20 июня (см. выше, стр. 283) видно, что Нащокин очень верил исскуству Шнейдера, у которого он тогда лечился, и что он просил Пушкина узнать в канцелярии гр. А. А. Закревского или у него самого, не будет ли Шнейдеру за участие в двух экспедициях какой-либо награды, к которой он был представлен уже несколько раз; Пушкин отвечал, что, сидя в Царском Селе за карантинами, он никого не видит и не у кого ему осведомиться об этом представлении Шнейдера к награде. В 1832 и 1833 гг. Пушкин дважды упоминает в письмах

307

к Нащокину (№ 515 и 519) о своем долге Шнейдеру в тысячу рублей. В конце 30-х годов Ф. Д. Шнейдер женился на дочери состоятельного помещика Курмышского уезда Симбирской губ. – Варваре Сергеевне Пазухиной (род. 1805– ум. 1842), родной племянник которой, Алексей Дмитриевич Пазухин, впоследствии женился на Марии Осиповне Пеньковской (по первому браку Марковой-Стружской), дочери О. М. Пеньковского, бывшего в 30-х годах управляющим в пушкинском Болдине (ср. А. А. Пазухин, «Родословная Пазухиных и родословные материалы Пазухинского архива». С.-Пб. 1914, стр. 19, 23).

– Андр. Петр. – Андрей Петрович Есаулов, собственно Петров, побочный сын Есаулова (сб. «Девятнадцатый Век», кн. I, М. 1872, стр. 389), музыкант, пользовавшийся покровительством Нащокина. Об Есаулове и романсе его Нащокин писал Пушкину в письме 20 июня и передавал поклон Есаулова Пушкину (см. выше, стр. 284). В письме к Нащокину от 3 августа 1831 г. (см. ниже, № 447) Пушкин опять спрашивал своего друга: «Чтож не присылаешь ты Есауловского романса, исправленного во втором издании. Мы бы его в моду пустили между фрейлинами», а в письме от 2 декабря 1832 г. (№ 515) осведомлялся у Нащокина об опере Вельтмана, то есть, по объяснению П. В. Анненкова (со слов Нащокина?), о либретто оперы Вельтмана «Летняя ночь», содержание которой было заимствовано, вероятно, из известной пьесы Шекспира («Материалы», изд. 1873 г., стр. 363): либретто предназначалось для оперы, которую сочинял Есаулов. «Из этой неоконченной оперы, – говорит Бартенев, – оставался памятен гимн сов» (сб. «Девятнадцатый век», кн. I, стр. 395); по поводу сообщения Анненкова см. замечания С. К. Булича в сб. «Памяти Пушкина», С.-Петербургского Университета, С.-Пб. 1900, стр. 54–60. – В любопытных Воспоминаниях о Нащокине Н. И. Куликов рассказывает о своей поездке с Нащокиным и Есауловым в конце июня 1833 г. из Москвы в Петербург: «В 1833 году Нащокин приютил у себя замечательного музыканта, бывшего полкового учителя и капельмейстера Андрея Петровича Эссаулова, капризного и неуживчивого артиста. Он, ссорясь с начальством, переходил из полка в полк, наконец без места и без средств к жизни, явился в Москву, как-то познакомился с Павлом Воиновичем и, разумеется, воспользовался от него квартирой и столом. Мало того: видя задумчивый, меланхоличный нрав артиста, Нащокин устроил для него квартетные вечера; нарочно поехал с визитами к В. И. Живокини и П. М. Щепкину (см. выше, т. II, стр. 484) и пригласил их на квартеты; они играли первую и вторую скрипку, Эссаулов альта, а я виолончель». Когда Нащокин в конце июня 1833 г. собрался в Петербург на крестины сына Пушкина – Александра Александровича, рождение которого тогда ожидалось, – он взял с собою Куликова и Есаулова, с тем чтобы определить его в придворный оркестр. Приехав в Петербург, они все втроем остановились в трактире Демута, куда к ним на другой же день их приезда, 29 июня, пришел с дачи на Черной речке Пушкин. В июле же Нащокину удалось определить Есаулова, через своего приятеля А. М. Гедеонова (директора театров) на службу в оркестр императорских театров («Русск. Стар.» 1881 г., № 8, стр. 602–603, 604–606). В начале марта 1834 г. Пушкин из Петербурга писал Нащокину об Есаулове: «Андрей Петровичь в ужасном положении. Он

308

умирал с голоду и сходил с ума. Соболевский и я помогали ему деньгами скупо, увещаниями щедро. Теперь думаю отправить его в полк капельмейстером. Он художник в душе и в привычках, то есть беспечен, нерешителен, ленив, горд и легкомыслен; предпочитает всему независимость. Но ведь и нищий независимее поденщика. Я ему ставлю в пример Немецких Гениев, преодолевших столько горя, дабы добиться славы и куска хлеба. Сколько ты должен ему? Хочешь, я за тебя и ему заплачу?» и далее, упомянув о запутанных обстоятельствах своего брата Льва, прибавлял, что он «в своем роде такой же художник, как и Андрей Петровичь, с той разницей что за собою никакого художества не знает» (см. Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 84). Нащокин отвечал Пушкину вопросом: «Что делает Эсаулов?» – и прибавлял: «Я об нем крепко думаю» (там же, стр. 91). Анненков высказывает предположение, что Пушкин, принимая живейшее участие в Есаулове и желая вывести в люди неизвестного композитора, именно для него начал свою «Русалку», и прибавляет, что «романическая жизнь А. П. Есаулова заслуживала бы описания» и что «замечательным способностям его отдают справедливость все знавшие его коротко» («Материалы», изд. 1873 г., стр. 363, примеч.; ср. в статье Л. А. Сакетти: «Отношение Пушкина к музыке» в «Сборнике статей в честь Д. Ф. Кобеко», С.-Пб. 1913, стр. 40–41). С. К. Буличу, заинтересовавшемуся личностью Есаулова, удалось получить воспоминания о нем одного из учеников. По этим воспоминаниям Есаулов в 30-х годах жил в г. Ряжске, Рязанской губ., а потом и в самой Рязани, где давал уроки музыки (фортепиано). «Все знали его под фамилией Есаулова, хотя в виде на жительство он носил фамилию Петрова, что было известно только полиции. По словам автора воспоминаний, видно было, что отец Есаулова был человек «знатный и богатый», сам же Есаулов был прекрасно образован в светском смысле, с благородными наклонностями, неподкупной честности и неспособен ни на какой низкий поступок, но, к несчастию, вел не всегда трезвую жизнь. Образ жизни Есаулова был странен: в большом зале его квартиры вся мебель состояла из стола и двух стульев, прислуги он не держал никакой, сам рубил дрова, мыл белье и готовил обед. Обычным одеянием его служил модный тогда плащ без рукавов из непромокаемой материи, под которым он незаметно носил футляр со скрипкой. Нрава был молчаливого и серьезного: к просьбам сыграть что-нибудь на скрипке, которою владел превосходно («как Русский Паганини», по словам автора воспоминаний), был непреклонен, а иногда без всяких просьб, находясь в обществе, брал скрипку и играл. Соседи Есаулова по квартире передавали, что на него иногда «находило», и тогда он был способен играть всю ночь напролет, не зажигая огня. Скрипка «пела» и «говорила как человек» в его руках. Нередко Есаулов импровизировал фантазии или вариации на русские песни: «поиграет какую-нибудь русскую песню один раз, а потом из этой песни, шут его знает, что начнет играть: песня – не песня, какая-то тралала», как выражался один немузыкальный сослуживец автора воспоминаний, живший в одном доме с Есауловым. В 40-х годах Есаулов всенародно засвидетельствовал свои музыкальные знания и талант, организовав в Рязани концерт с архиерейскими певчими и отличным оркестром Д. Д. Нарышкина, от управления которым отказался

309

о. М. Л. Виноградов, хотя устройство этого концерта (в пользу приюта для бедных девиц духовного звания) было поручено именно ему рязанским архиепископом Гавриилом. Концерт под управлением Есаулова, на которого М. А. Виноградов смотрел всегда «как на светило», сошел на славу и в художественном и в материальном смыслах: желающим нехватило мест, и приют получил отличный сбор в свою пользу. Кончил жизнь свою Есаулов трагически в 50-х годах, утонув в р. Трубеже в Рязани. Хорошо и крепко сложенный, широкоплечий, Есаулов был отличным пловцом и прекрасно нырял на большое расстояние, что̀ подало повод к басне, будто он был разжалованным морским офицером. Придя однажды летом купаться на Трубеж, Есаулов, повидимому, не вполне трезвый, несколько раз, одетый, переходил реку вброд, но вдруг пропал под водой, крикнув, что тонет. Купавшиеся тут же певчие приняли это за одну из обычных его шалостей и только после нескольких минут напрасного ожидания догадались, что несчастный не шутил, бросились спасать, дали знать полиции, но все поиски неводом и баграми оказались тщетными. Тело Есаулова осталось ненайденным, хотя Трубеж в это время года узок и не глубок» («Памяти Пушкина. Сборник статей ... С.-Петербургского университета», С.-Пб. 1900, стр. 53–54). Анненкову был известен только один романс Есаулова на слова Пушкина – «Расставание» («В последний раз твой образ милый...»), «свидетельствующий о глубине чувства, даровании автора и его познаниях в гармонии»,1 причем он высказывает предположение, что именно об этом романсе Пушкин и спрашивал дважды Нащокина; к этому следует присоединить еще указание на музыку Есаулова к «Гишпанской песне» Пушкина («Ночной зефир...») (Москва, без года); она опубликована была в журнале «Эолова Арфа», изд. А. Е. Варламовым в Москве в 1834 г. (№ 4 и 5),2  где помещен и вальс его сочинения; кроме того ему принадлежат романсы: «Утешение» на слова Жуковского («Светит месяц на кладбище»), посвященный кн. Николаю Романовичу Ухтомскому (М., около 1930 г.) и «Певец Услад», слова П. А. Катенина (М., ценз. дозв. 7 февр. 1830 г.); «Она поет, она играет» (М., ценз. дозв. 13 июня 1832 г.). Однако Есаулов более известен как духовный композитор; ему принадлежат два хора «Свете тихий» (издано в Москве), «Ныне отпущаеши» (рукопись), «Хвалите имя господне» (издано в Москве), восьмигласная «Херувимская», концерт «Не введи мя» и др., хотя они вычурны по модуляциям и гармониям, не всегда безупречны в техническом отношении и театрально-сентиментальны по настроению, – однако до начала XX в. были еще в ходу не только в провинциальных церковных хорах, но и в столичных. Не соглашаясь с высокою оценкою дарования Есаулова, сделанною П. В. Анненковым, С. К. Булич считает, что оно было, повидимому, (среднего размера и не может считаться выдающимся даже сравнительно с такими современными ему композиторами, как Алябьев, безусловно превышавший его мелодическим талантом, и Варламов. Техника Есаулова, хотя и довольно разнообразна по тогдашнему времени, когда и Алябьев считался выдающимся гармонистом, не всегда

310

безупречна и ничего выдающегося не представляет, хотя и стоит выше, чем, например, у Титова и других современных дилетантов» (назв. соч., стр. 59–60).

– О. А. – сожительница Нащокина, цыганка Ольга Андреевна; Тат. Дм. – по всей вероятности, цыганка Татьяна Демьяновна (см. выше, стр. 136–141); Матрена Сергеевна – очевидно также цыганка того же табора («компании»), что и прочие, названные Пушкиным: все они бывали у Нащокина, водившего с ними дружбу.

– Ответа Нащокина на это письмо, повидимому, не было.

431. H. И. Гончаровой. 26 июня 1831 г. (стр. 28–29). Впервые напечатано И. С. Тургеневым в «Вестн. Европы» 1878 г., № 1, стр. 21–22, в переводе с французского подлинника, принадлежавшего тогда дочери Пушкина – гр. Н. А. Меренберг, [а ныне находящегося в Париже (см. «Временник Общества друзей русской книги», т. III, Париж, статья Як. Полонского «Неизданные автографы писем Пушкина в Париже». – Ред.], нам остался недоступен; слова: «vil usurier», фраза от: «Vous êtes une sotte» и т. д. до: «un homme de 32» и дата взяты из копий, сделанных П. В. Анненковым (в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР, инв. № 5752.)

– Письмо тещи Пушкина к Н. Н. Пушкиной, послужившее поводом к написанию этого резкого ответа поэта, нам неизвестно; но причина ссоры более или менее ясна из этого ответа. [Он, вероятно, не дошел до Гончаровой, так как Н. Н. Пушкина успела его удержать (см. Б. Л. Модзалевский, «Пушкин», Л. 1929, стр. 364) – Ред.].

– О «дедушке» Афанасии Николаевиче Гончарове и о сватовстве Александра Юрьевича Поливанова см. выше, стр. 240, 253–254 и 267–268.

– Жалобы Пушкина на московскую обстановку его жизни см. выше, в письмах к Плетневу, №№ 398, 406, 412, 414.

– Перевод французских фраз: «с вашей стороны глупо позволять мужу и т. д. Сознайтесь, что это значило проповедывать развод. Жена не может, сохраняя приличие, выслушивать, что ее муж – презренный человек, и обязанность моей жены подчиняться тому, что я себе позволяю. Не женщине в 18 лет управлять мужчиною 32 лет».

– О финансовых расчетах Пушкина ко времени свадьбы см. выше, в письмах № 406 и 412, и в примечаниях, стр. 205. По поводу этого места письма в указанных копиях Анненкова записано, – может быть, со слов Нащокина, – следующее: «Дело в том, что он на приданое жены дал ее семейству своих 11 000 и вместо благодарности получил название ростовщика за то, что, раздосадованный их оскорблениями, предъявил на них свои права. В Москве он продал брильянты жены, чтобы расплатиться с Жемчужниковым и устроить денежное дело между Нащокиным и Догановским» (Пушкинский Дом, № 5752).

– Ответ тещи на это письмо поэта нам неизвестен. Впоследствии отношения их улучшились, и кн. Е. А. Долгорукова рассказывала П. И. Бартеневу, что Наталья Ивановна «полюбила Пушкина, слушалась его. Он с нею обращался как с ребенком. Может быть, она сознательнее и крепче любила его, чем сама жена. Но раз у них был крупный разговор, и Пушкин чуть не выгнал ее из дому. Она вздумала чересчур заботиться о спасении

311

души своей дочери. У Пушкиных она никогда не жила. В последнее время она поселилась у себя в Яропольце и стала очень несносна...» («Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 64).

432. П. А. Осиповой. 29 июня [1831 г.] (стр. 29–30). Впервые напечатано в «С.-Петербургских Ведомостях» 1866 г., № 168, в статье М. И. Семевского: «Прогулка в Тригорское» (перевод) [см. А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 107–108. – Ред.], затем – в «Русск. Арх.» 1867 г., ст. 138–140 (на франц. яз. и в переводе), в «Русск. Стар.» 1880 г., т. XXVIII, № 5, стр. 71–72, и в изд. Сочинений под ред. П. А. Ефремова, т. VII, 1882, стр. 222–224 (текст и перевод); подлинник был у дочери П. А. Осиповой – Евф. Борисовны Зубовой (ум. в Пскове 19 сентября 1917), ныне в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; он – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829 и проколот в карантине при окуривании. Год, поставленный Пушкиным –1830– явная описка, что было отмечено уже Семевским (ср. «Русск. Арх.» 1910 г., кн. III, стр. 526, в заметке Н. О. Лернера: «Описки Пушкина»).

Перевод: «Я откладывал намерение свое писать к вам, ожидая с минуты на минуту вашего к нам приезда; но обстоятельства не дозволяют мне более на это надеяться. И так, милостивая государыня, письменно поздравляю вас и желаю Евпраксии всего того счастия, какое только возможно на земле и которого так достойно существо столь благородное и кроткое. – Времена чрезвычайно печальные. Эпидемия сильно опустошает Петербург. Народ возмущался несколько раз. Распространились нелепые слухи: утверждали будто доктора отравляют жителей. Чернь в ярости умертвила двух из них. Государь явился среди бунтовщиков. Мне пишут: «Государь говорил с народом – чернь слушала на коленях – тишина – один царский голос, как звон святой, раздавался на площади». За мужественною храбростью и уменьем говорить у него дело не станет; на этот раз мятеж был усмирен; но после того беспорядки возобновились. Быть может придется прибегнуть к картечи. Мы ожидаем двор в Царское Село, которое до сих пор еще не охвачено заразою; но я думаю, что это не замедлит случиться. Да сохранит господь Тригорское от семи казней египетских. Живите счастливо и спокойно и да придет время, когда я опять буду жить в вашем соседстве! И к слову сказать, если бы я не боялся быть нескромным, то попросил бы вас, как добрую соседку и дорогого друга, уведомить меня, не мог-ли бы я приобрести Савкино и на каких условиях. Я бы выстроил себе там хижину, поместил бы в ней свои книги и приезжал бы проводить несколько месяцев в году вблизи моих добрых и старых друзей. Что вы скажете, сударыня, о моих воздушных замках или о моей хижинке в Савкине. Меня восхищает эта мысль и я постоянно к ней возвращаюсь. Примите, уверение в глубоком моем уважении и совершенной преданности. Мой привет всему вашему семейству; примите также приветствие моей жены, в ожидании, когда я буду иметь удовольствие вам ее представить».

– Приезд П. А. Осиповой в Петербург не мог состояться из-за появления в Опочецком уезде холеры, пришедшей туда из Западного края, где она свирепствовала.

312

– Пушкин поздравляет П. А. Осипову с замужеством ее старшей дочери Евпраксии Николаевны Вульф (род. 12 октября 1809– ум. 22 марта 1883), некогда Зины, Зизи, воспетой Пушкиным (см. о ней выше, т. I, стр. 363–364, т. II, стр. 273–275 и др., по указателю); она вышла замуж 8 июля 1831 г. за барона Бориса Александровича Вревского (род. 29 ноября 1805– ум. 17 декабря 1888). Еще 20 января 1831 г. брат ее, А. Н. Вульф, писал сестре Анне: «С нетерпением жду известий об дальнейших успехах и победах Евпраксеи и желаю, чтоб они были столь же важны, как и сам барон, – дай бог ему смелости. А пуще всего направь его стопы на путь истинный, а не на тот, по которому идет большая часть нашей братии. От того-ли, что я по себе самому сужу, но на молодежь я мало надеюсь, впрочем...» (Б. Л. Модзалевский, «Поездка в Тригорское», «Пушкин и его соврем.», вып. I, стр. 93). Очевидно, Вульф, судя по себе, боялся, чтобы ухаживания молодого Вревского не ограничились одним бесплодным флиртом, и в «Дневнике» своем отметил под 29 января, что, получив от сестры Анны сообщение, будто «Евпраксея сделала завоевание б. Вревского, из которого, она говорит, что могут быть важные следствия», – прибавлял: «я однако этому не верю, – не слишком ли далеко они увлекаются своими браколюбивыми мечтами», а затем снова записал, уже под 10 мая: «Сестры пишут про редкие правила барона Бориса Сердобина,1 то есть что будто бы он имеет намерение предложить свою руку Евпраксии; для меня чрезвычайно трудно этому поверить, впрочем, невозможного тут нет» («Пушкин и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 157–158, 163); [А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 304–305, 310. – Ред.]; и действительно, 28 апреля состоялась помолвка Зины и барона Вревского (как отметила П. А. Осипова в своем календаре – «Пушкин и его соврем.», вып. I, стр. 142), а 8 июля состоялась и свадьба (там же). Получив известие о помолвке, А. Н. Вульф писал о своем Дневнике: «3 июля я получил из Тригорского письма с известием, что сестра Евпраксея помолвлена за барона Бориса Алекс. Вревского, всеми хвалимого, молодого челевека лет 25, с хорошим состоянием и ближнего нашего соседа, – одним словом, партия, какой нельзя было лучше для нее желать, ибо, еслиб он был богаче, то это неравенство не было бы для нее столь выгодно. Свадьба назначена в половине июля; одна холера, появившаяся в тех краях, затрудняла приготовления к оной» («Пушкин и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 170–171). [Ср. А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 318. – Ред.] После свадьбы молодые поселились в имении Вревского – сельце Голубове, близ погоста Врева, Островского уезда, Псковской губ., в 18 верстах от Тригорского. Пушкин впоследствии познакомился с Вревским и бывал в Голубове; побывав там в сентябре 1835 г., он писал жене 21 сентября: «Вревская очень добрая и милая бабенка, но толста, как Мефодий, как псковский архиерей. И незаметно, что она уж не брюхата: все та же, как когда ты ее видела» (ср. «Пушкин и его соврем.», вып. XXI – XXII, стр. 388–389).

313

В этот приезд свой в родные места Пушкин «много времени проводил в Голубове, принимая участие даже в хозяйственных хлопотах (по семейным преданиям, голубовский сад разбивался под его руководством, и он собственными руками посадил в нем много деревьев) и настолько подружился с «бабенкой» бар. Вревской, что еще за два дня до дуэли рассказал ей свое положение, заставившее его искать случая в поединке с Дантесом» (М. Л. Гофман, «Из Пушкинских мест», «Пушкин и его соврем.», вып. XIX – XX, стр. 104–105; ср. там же, вып. XXI – XXII, стр. 226–227; Пушкин был в Голубове 9 мая, в октябре 1835 г. и в апреле 1836 г. – там же, стр. 390 и 392 и 395). Что касается самого барона Б. А. Вревского, то он воспитывался, с 25 августа 1817 г., в С.-Петербургском Университетском Благородном Пансионе, где, как известно, некоторое время учился и брат поэта – Лев Пушкин; выпущенный из Пансиона, по окончании курса, в июле 1822 г. с чином 12-го класса (одновременно с М. И. Глинкой – «Русск. Стар.» 1874 г., № 4, стр. 724), недолго служил в л.-гв. Измайловском полку (унтер-офицером с 17 апреля 1823 г., подпрапорщиком с 26 июня 1823, прапорщиком с 6 января 1826, батальонным адъютантом с 16 августа 1826 и подпоручиком с 6 декабря 1826), из которого вышел в отставку 7 ноября 1827 г. «для определения к статским делам», но потом нигде и никогда не служил, лет пятьдесят прожив почти безвыездно в своем Голубове и занимаясь усердно хозяйством, в котором считался, повидимому, знатоком, да воспитывая своих многочисленных (одиннадцать человек) детей, много читая и собирая библиотеку; последняя погибла при пожаре Голубовского дома вместе со всею обстановкою дома в начале 1918 г., во время отхода частей Красной армии от западных границ ко Пскову и Петербургу, причем спасена была лишь часть архива, вывезенная заблаговременно в Пушкинский Дом Академии Наук, и несколько портретов, переданных Дому тогда же женою внука бар. Б. А. Вревского – бар. Светланою Николаевною Вревскою, которая вместе с мужем, бар. Павлом Александровичем, дала возможность посетившему Голубово М. Л. Гофману использовать некоторые бумаги своего архива в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XIX – XX и XXI – XXII.1 – Письма Пушкина к бар. Б. А. Вревскому, как и последнего к поэту, до нас не дошли, хотя можно предполагать, что они существовали, ибо Вревский всегда относился к Пушкину с большим вниманием и интересом, что видно, между прочим, и из сохранившихся до нас шести писем Вревского к отцу поэта, С. Л. Пушкину, – из Голубова, от 7 октября и 9 декабря 1836 г., 7 января, 25 февраля, 21 марта и 2 мая 1837 г. («Пушкин и его соврем.», вып. VIII, стр. 43–44, 46–47, 50–51, 53–55, 62–64 и 72–73, в статье Б. Л. Модзалевского: «Из бумаг С. Л. Пушкина»).

– О холере в Петербурге и о холерных беспорядках в разных частях города см. выше, в письме № 430, и в примечаниях к нему, стр. 300–303.

– Любопытный рассказ, иллюстрирующий слова Пушкина о холере и беспорядках, находим в «Воспоминаниях» В. И. Сафоновича: «Лето

314

[1831 г.] было необыкновенно душное, солнце едва проглядывало из-за густого тумана или дыма; на улицах происходили волнения; в народе распространилось убеждение, что поляки отравляют колодцы и провизию и что с ними заодно некоторые доктора; толпы мужиков останавливали прохожих, обыскивали их, и если случайно находили в карманах скляночки или коробочки с каким-нибудь снадобьем, которое многие носили из предосторожности для собственного употребления, то подвергали их оскорблениям и побоям. Народ в своем безумии вламывался в холерные больницы, бил докторов и уносил оттуда больных. Я был свидетелем одной подобной сцены. Из больницы на Сенной вытащили одного больного, составили носилки и с торжеством несли его по улице до самой Большой Конюшенной, где и внесли его в один дом. Я провожал эту любопытную процессию до самого места, желая знать, чем это кончится. В этой больнице дежурный доктор был выброшен из окна и погиб на месте. Полиция старалась принять все меры, чтоб унять толпу; караулы были усилены, и отряд войск всегда был готов в случае малейшего волнения. В один день сам государь приехал на Сенную площадь в открытой коляске, остановился и произнес к народу сильную речь: многие стали на колени. Сцена изображена в одной литографированной картине, впрочем, дурной работы. Холеру считали болезнью заразительною; само правительство поддерживало эту мысль и принимало разные карантинные меры; она поражала людей во всех возрастах и не щадила ни здоровых, ни болезненных, ни стариков, ни молодых. Разные рассуждения, описания и предостережения, которые беспрерывно появлялись в тогдашних журналах и газетах, официальных и частных, сильно настраивали воображение читающей публики; но простой народ, который ничего не читает и думает только о своих ежедневных материальных нуждах, встретил холеру совсем иначе, то есть вовсе не со страхом, а с негодованием против поляков, которые будто бы составили заговор, чтобы вредить русским из старинной к ним ненависти. Сколько, с одной стороны, люди более образованные предавались унынию, столько, с другой, простой народ становился более и более дерзким, принимая на себя энергические меры к уничтожению причин болезни, которую он приписывал людям злонамеренным. Одни до такой степени боялись болезни, что совершенно заперлись и прекратили сообщения с обществом; другие, напротив, толпились везде массами, не принимая никаких предосторожностей и беспощадно пожирая огурцы, незрелые ягоды и всякую дрянь, которую вовсе не считали вредною, а, напротив, радовалась, что все это дешево» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. I, стр. 354–355). Каково было настроение в Петербурге в эти дни конца июня, можно судить по «Дневнику» Никитенко, который пишет 27 июня в 7 часов утра: «Тяжел был вчерашний день. Жертвы падали вокруг меня, пораженные невидимым, но ужасным врагом... Теперь болезнь и смерть – синонимы. По крайней мере так думают все. В сердце моем начинает поселяться какое-то равнодушие к жизни. Из нескольких сот тысяч, живущих теперь в Петербурге, всякий стоит на краю гроба, – сотни летят стремглав в бездну, которая зияет, так сказать, под ногами каждого. 28-го. Болезнь свирепствует с адскою силой. Стоит выйти на улицу, чтобы встретить десятки гробов на пути к кладбищу. Народ от

315

бунта перешел к безмолвному, глубокому унынию. Кажется, настала минута всеобщего разрушения, – и люди, как приговоренные к смерти, бродят среди гробов, не зная, не пробил ли уже и их последний час. 30-го. Вчера умерших было 237 человек» 1 («Записки и дневник», т. I, С.-Пб. 1905, стр. 216).

– По словам К. Я. Булгакова, три больницы были совершенно разрушены в дни беспорядков; «в городе вчера было спокойно: видно, подействовали объявления правительства. Толпы эти всё добираются до докторов и, говорят, человек трех избили так, что они умерли. После стали они сами забирать тех, кои, по слухам, кидали порошки в лавочках на разные припасы съестные и питейные, и представлять их на гауптвахты; но дорогою их так колотят, что приводят всех избитыми и привязываются к тем, у коих находят уксус, хлор и тому подобное; этим также доставалось порядочно. Надобно надеяться, что теперь всё это укротится» («Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 562, 563). Насилия над врачами были учинены и во время бунта на Сенной площади 22 июня, когда народ громил Таировскую больницу. Главный доктор ее был колл. сов. Заман, убитый разъяренной толпой, ординатором – иностранный врач Тарони и доктор надв. сов. Молитор («Русск. Стар.» 1878 г., № 7, стр. 484; из них и Тарони и Георгий Молитор значатся еще в «Российском Медицинском Списке» 1848 года). «Ужасное, что рассказывают», – писал А. Я. Булгаков дочери о Петербургских происшествиях: – Уваров пишет своей жене, что Мудров благоразумно скрылся у него, так как покушались на его жизнь; а другой госпитальный врач, по имени Бланк, был выброшен из окна 3-го этажа на улицу. Это ужасно!» («Русск. Арх.» 1906 г., кн. I, стр. 144).

– Цитируя сообщение о выступлении Николая I среди бунтующего народа, Пушкин делает выписку из письма к нему писателя бар. Егора Федоровича Розена из Петербурга от 27 июня; в нем последний благодарил поэта «за дружеское письмо»; письмо это нам неизвестно,2 но содержание его выясняется отчасти из ответа Розена, почему и приводим его здесь в выдержках наиболее существенного: «Будучи принят в службу с назначением состоять при Дежурстве Глав. Штаба, я остаюсь здесь – в соседстве Вашем – и уеду только тогда, когда двинется все Дежурство; но тем не менее лестен для меня Ваш Горацианский прощальный привет. Вменяя себе в приятную обязанность удовлетворять желаниям Вашим – по мере сил моих – посылаю Вам требуемую пиэсу: 26-ое мая.3 Поправьте, что Вам не понравится, и позвольте поместить в Альционе. – Благодарю Вас за обещание дать стихов своих;4 оставьте их у себя до

316

удобного случая. Приготовляю все нужное для перевода Бориса, и, как скоро можно будет, приеду к Вам. Невзирая на жестокую у нас смертность, надеюсь его увидеть и обнять Вас дружески. Щеглов умер; ввечеру был еще здоров – а в ночь скончался. Много умерло людей, умрет еще более – смерть у каждого за спиною! Слава богу, что Вы в безопасном месте! Чернь наша сходит с ума – растерзала двух врачей и бушует на площадях; ее унять бы картечью! – Государь говорил с народом; будущий историк сохранит для потомства его прекрасные слова... Коленопреклоненная чернь слушала... тишина... один царский голос на площади раздавался – Как звон святой! Величественное зрелище!..» Последние фразы и цитирует Пушкин; слова: «Как звон святой» – из предсмертного монолога Бориса Годунова, где он, обращаясь к царевичу Федору, говорит:

Будь молчалив: не должен царский голос
На воздухе теряться по-пустому;
Как звон святой, он должен лишь вещать
Велику скорбь или великий праздник.
                                              («Борис Годунов», сцена XXI.)

– Волнения в Петербурге не возобновлялись, и прибегать к картечи не пришлось.

– Двор переехал в Царское Село (из Петергофа) позже, а именно –10 июля (см. ниже, письма № 439, 440).

– В Тригорском холера всё-таки появилась, – в августе месяце, что видно из письма П. А. Осиповой к Пушкину от 21 августа 1831 г. (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 307).

– Говоря о «семи казнях египетских», Пушкин делает ошибку: египетских казней, описанных в Библии, было не семь, а десять; очевидно, поэт не во-время вспомнил «семь чудес света», «семь мудрецов греческих», «семь коров» сна Иосифа и т. д.

– Савкино, Савкина горка – местность между Михайловским и Тригорским, на берегу реки Сороти, за деревней Савкино, отличающаяся замечательно живописным положением, старое «городище» (то есть насыпанное земляное укрепление); оно видно из усадьбы Михайловского, из которой до Савкина можно пройти по берегу озера Маленца̀ или по дороге из Михайловского в Тригорское, свернув вправо от «трех сосен». Вид ее и заметку А. Красуского см. в ж. «Столица и Усадьба» 1916 г., № 57, стр. 23 («Любимый уголок Пушкина»), а также очерк П. М. Устимовича: «Михайловское, Тригорское и могила Пушкина», изд. Акад. Наук, Лгр. 1927, стр. 30, 31 и план при стр. 41.

– На это письмо П. А. Осипова отвечала Пушкину письмом из Тригорского, от 19 июля, на французском языке; даем его в несколько исправленном переводе И. А. Шляпкина из его книги «Из неизданных бумаг Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 141, где письмо впервые опубликовано: «Спасибо за любезное письмо, которое я получила, мой дорогой Александр, спасибо за его дружеское содержание; надеемся, что Евпраксия будет счастлива с человеком своего выбора, который, кажется, обладает всеми качествами, упрочивающими семейное счастье. Свадебная церемония состоялась 8-го числа сего месяца, но я провела три дня во Вреве и

317

письмо Ваше пришло в мое отсутствие, к тому же, будучи адресованным, в Опочку, оно там несколько задержалось. Несмотря на известия, помещенные в Петербургской «Литературной Газете», холера была в Острове только в головах докторов, и до прошлого понедельника Псков тоже не был затронут ею. С тех пор я больше ничего не слышала. Наш маленький кружок, слава богу, до сих пор невредим, но говорят, в Островском уезде холера объявилась, но, кажется, вовсе не сильно. Вообще, кажется, большая смертность должна быть приписана малому умению лечить эту болезнь, а также и быстроте хода болезни у больных, но не ее эпидемичности: это болезнь повальная, а не зараза. Мы живем помаленьку, благодаря бога за его милость, охраняющую нас, но не сможем быть спокойными и счастливыми, пока не будем уверены, что наши петербургские, царскосельские и павловские друзья находятся вне опасности. Нравятся ли мне ваши воздушные замки? Я не успокоюсь, пока не сбудутся ваши мечты, если я буду иметь к этому малейшую возможность; – если же из этого ничего не выйдет, то на окраине моих владений, на берегу большой реки, находится маленькое имение – премилое местечко с домиком, окруженным красивой березовой рощей. Земля продается одна, без крестьян. Не хотите ли его приобрести, если владельцы Савкина не захотят расстаться со своим? В остальном я постараюсь сделать все, что смогу. Передайте от меня вашей красавице жене мой сердечный привет, как от человека, нежно любящего вас, который уже по слуху восхищается ею и готов любить ее всем сердцем. Да сохранит вас бог – это единственная мысль, наполняющая в эту минуту и мой разум и мою душу». На это письмо Пушкин ответил, в свою очередь, письмом от 29 июля (см. выше, № 445).

433. М. П. Погодину. [Конец июня 1831 г.] (стр. 30–31). Впервые напечатано в «Москвитянине» 1842 г., ч. V, № 10, стр. 465–466 (неполно), а затем в издании Сочинений Пушкина 1882 г., под ред. П. А. Ефремова, т. VII, стр. 309–310 (то же); конец (от слов: «У нас есть счетец...») – в «Вестн. Евр.» 1887 г., май, стр. 406; полностью – в «Сочинениях», изд. Суворина, под ред. П. А. Ефремова, т. VII, C.-Пб. 1903, стр. 414–415; подлинник в Библиотеке имени В. И. Ленина в Москве, в архиве М. П. Погодина, № 3518 («Письма 1831 года»), л. 185; он на полулисте почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829.

– В начале письма Пушкин благодарит Погодина за следующее письмо его из Москвы, от 3 июня: «А вот уж я пишу к вам, любезнейший Александр Сергеевич! Здоровы-ли вы? Как вас бог милует, и в пользу ли Север? Что̀ печатаете и что̀ затеваете? Посылаю вам четыре экз. старой Статистики: два золотые попросите Василья Андреевича, или кого следует по команде, представить официально Великим Князьям Александру и Константину: эта книга для них нужна. Я сам не пишу к Жуковскому, и вот почему: третьего года я написал к нему письмо, сердечное, по делу Арцыбашевскому, и не получил ни строки в ответ. Это меня так огорчило, что до сих пор не поднимается рука писать к нему, хоть я люблю и уважаю его попрежнему. Объясните и это, если хотите.1 Другие два экз. для вас

318

и для него. – Первое действие «Петра» я устроил и кончил давно, но за второе не принимался; так и мерещится, что Петр отворяет дверь и грозит дубинкою. Дрожь берет, даже и выговаривая это имя. Не знаю, не пошлет ли бог смелости в деревне. – Я, Хомяков и Языков дали друг другу слово к 23 Декабря нынешнего года приготовить по большому сочинению и сим у вас как первого нотариуса записываем свое условие. Не слыхали ли вы чего-нибудь о «Марфе» от Жуковского или Блудова? Уведомьте, пожалуйте. – Мне это необходимо к сведению, и скоро ли можно выпустить. – Это нужно и для моих финансов; я так задолжал, устраивая домашние дела, что покоя не имею. – В деревню еду я дней через десять. В Университет подал просьбу такого смысла: «мне нужно два года пробыть в деревне для приобретения сведений, которые и пр. и прошу об отставке; если же Университету угодно удерживать меня в своей службе, то да благоволит он, уволив от лекций на это время сделать мне какое-либо ученое препоручение, напр. написать Теорию истории сообразно с нынешним состоянием науки или т. п. Не знаю, какое представление пошлется к министру. Не думаю, чтоб Университет заблагорассудил удерживать меня, ибо Каченовский с товарищами неистовствуют против меня. Я желаю такого увольнения на два года для уединенного занятия и вовсе не отрекаюсь от службы ученой. Поговорите об этом с кем нужно. Извините меня, что занимаю вас такими личными мелочами: я уверен в вашем добром ко мне расположении, и поэтому etc. – Если у вас есть лишние деньги, велите кому-нибудь купить мне Сисмонди Историю Французов и Гиббона, изданного Гизо, и прислать на имя Ширяева. – Жду от вас письма. Ободрите и освежите вам преданного М. Погодина. – Языков 1 болен!» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 244–246).

– Старая статистика – изданная Погодиным в Москве книга: «Цветущее состояние Всероссийского Государства, в каковое начал, привел и оставил неизреченными трудами Петр Великий, Отец Отечествия, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая и прочая и прочая. – Книга первая, в которой описаны Губернии и Провинции, в них города, гарнизоны, артиллерия, Канцелярии, Конторы, управители с подчиненными, епархии, монастыри, церкви, число душ, расположенные полки и доходы, как оные ныне состоят, Губернии Санктпетербургская, Московская, Смоленская, Киевская, Воронежская, Рижская, Ревельская. Собрано трудами Статского Советника и бывшего в Сенате Обер-Секретаря Г. Ивана Кирилова, из подлиннейших Сенатских Архивов в феврале месяце 1727 года. О прочих Губерниях и других околичностях описано в другой книге». М. В Университетской Типографии 1831 г. – То же, «Книга вторая, в которой описаны Губернии Нижегородская, Казанская, Астраханская, Архангелогородская, Сибирская. Собрано трудами Статского Советника и бывшего в Сенате Обер-Секретаря Г. Ивана Кирилова, из подлиннейших Сенатских архивов в Феврале месяце 1727 года. Прочие Губернии в первой книге и части, а на обе генеральные те перечневые ведомости и табели в сей обретаются», М. В Университетской Типографии. 1831 г. В ч. I –6 нен. + 184 стр., в ч. II –2 нен. + II + 202 стр. Издание этой книги, сохранившейся

319

в библиотеке Пушкина (в одном переплете и без заметок – см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 50–51), было предпринято Погодиным еще в 1829 г. вместе с В. Н. Каразиным, по списку, принадлежавшему некогда И. И. Голикову и находившемуся в библиотеке его, перешедшей к Каразину; но последний от издания потом отклонился, и книга вышла с именем одного Погодина на средства книгопродавца А. С. Ширяева. Погодин был «озабочен рассылкою экземпляров книги к сильным мира сего» и, кроме посылки их для вел. кн. Александра и Константина Николаевичей, хотел поднести их Николаю I и Александре Федоровне; поднести книгу Николаю ему не удалось, так как, по предварительном сношении Министра Народного Просвещения кн. К. А. Ливена с Академией Наук, издание было признано недостойным этой чести, а императрице было поднесено через ее секретаря И. П. Шамбо, – по совету о том Жуковского, переданному Погодину Пушкиным в письме от конца июля 1831 г. (см. выше, № 446),1 в котором поэт между прочим писал Погодину: «Не имею времени отвечать Вам на Ваше письмо. Уведомляю Вас только, что поручение Ваше, касательно Статистики Петра I, исполнено; Ж. получил экз. для Великого Князя и для себя; экземпляром, следующим В. К Константину, расположил он иначе: Ж. представит его Императрице. Напишите, сделайте милость, официальную записку Его Превосх. Ивану Павловичу Шамбо (секретарю Ее Величества). Осмеливаюсь повергнуть к ногам Ее Величества такую-то замечательную книгу и проч. и доставьте письмо мне». Погодин так и поступил и получил за это подношение бриллиантовый перстень. Он послал свое издание также и министрам Д. Н. Блудову, А. А. Закревскому, гр. Е. Ф. Канкрину и Д. В. Дашкову, а также Московскому генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну, Гречу и Булгарину; но в конце концов это предприятие его принесло ему одни хлопоты и неприятности: Полевой разбранил издание в «Московском Телеграфе», покупали его плохо, Академия его раскритиковала, и Николаю I поднести ее не удалось. Отвечая на критики в «Телескопе» (1831 г., № 15, стр. 409–411), Погодин свою заметку кончал заявлением, что, издавая книгу, он имел в виду лишь пользу занимающихся историей. «Других видов не могло быть... А меня теперь упрекают за толстую бумагу, дурную обертку, за квасной патриотизм, за другое, за третье и взводят небылицы!.. Простите слабости: мне было это очень прискорбно!..» Подробнее см. у Н. П. Барсукова: «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, С.-Пб. 1890, стр. 284–294. – Об авторе изданной Погодиным книги – Иване Кирилловиче Кирилове (ум. 14 апреля 1737 г.) см. статью Н. П. Павлова-Сильванского в «Русском Биографическом Словаре» (т. И.-К., С.-Пб. 1897, стр. 666–668); по словам биографа, Кирилов, «по всей энергии и по увлечению своему разными практически-полезными предприятиями и работами, является одним из оригинальнейших и замечательных деятелей, выдвинувшихся в эпоху Петра Великого».

– Жуковский переехал в Царское Село вместе с царской семьей в десятых числах июля.

320

– «Трагедия ваша» – «Марфа Посадница Новгородская»; о ней и о затруднениях при выпуске ее в свет см. выше, в письмах № 395 и 412 и в объяснениях к ним, стр. 146–147 и 235.

– Веневитинов – Алексей Владимирович (род. 2 декабря 1806– ум. 14 января 1872), младший сын умершего в 1814 г. гвардии прапорщика В. П. Веневитинова и брат скончавшегося в 1827 г. поэта Д. В. Веневитинова; они приходились четвероюродными братьями Пушкину (см. «Пушкин и его соврем.», вып. XI, стр. 120), который был знаком с семейством Веневитиновых, повидимому, еще в детские годы, до поступления своего в Лицей; у них он читал «Бориса Годунова» в 1826 г., на третий день приезда своего в Москву из Михайловской ссылки, и тогда же познакомился или возобновил знакомство с молодыми братьями Веневитиновыми; из них Алексей Владимирович, до конца дней сохранявший воспоминание о посещении их дома Пушкиным и о рассказе поэта о его свидании с Николаем I 8 сентября 1826 г. (см. «Русск. Стар.» 1880 г., № 3, стр. 674–675), в это время был «архивным юношей»: он служил актуариусом в Московском Архиве Коллегии Иностранных дел, куда поступил 9 февраля 1825 г., по сдаче «испытания в языках и науках» при Московском Университете. Прослужив в Архиве до 4 декабря 1829 г., Веневитинов переселился в Петербург, перейдя «для особых поручений» в Министерство внутренних дел; по этому поводу А. Я. Булгаков писал брату: «Из нашего Архива разбегаются все. Веневитинова, малого отличного, завербовал Закревский к себе, – вот и другая жемчужина, кн. Мещерский тоже выходит» («Русск. Арх.» 1901 г., кн. III, стр. 381); проведя вторую половину 1830 г. в отпуску, он, из-за холерных карантинов, явился на службу в Петербург лишь 8 января 1831 г. и 3 марта был откомандирован к чиновнику особых поручений Министерства внутренних дел Абраму Сергеевичу Норову (впоследствии министру народного просвещения) для занятий по порученному последнему составлению исторических сведении по этому Министерству. В 1833 г., по случаю почти всеобщего неурожая, был командирован в разные голодающие губернии для обследования действительного их положения и мер необходимой помощи. По возвращении в Петербург, в сентябре, Веневитинов составил отчет о поездке и в 1834 г. и 1835 г. исполнил еще две командировки по продовольственным вопросам, а 22 мая 1836 г. прикомандирован был к V Отделению собственной е. в. канцелярии, к П. Д. Киселеву, по представлению которого был командирован, в июне, для обследования государственных имуществ Курской губ., и, вернувшись, представил Киселеву донесение о поездке. По поводу последнего Пушкин, в конце декабря 1836 г., писал своему отцу (троюродному брату матери Веневитинова – Анны Николаевны, рожд. кн. Оболенской): «Веневитинов a présenté son rapport sur l'état du gouvernement de Koursk. L'Empereur en a été frappé et s'est beaucoup informé de Веневитинов; il a dit à je ne sais pas qui: faites-moi faire sa connaissance la première fois que nous nous trouverons ensemble. Voilà une carrière faite». И, действительно, 21 декабря 1836 г. Веневитинов был назначен и. д. управляющего С.-Петербургскою Конторою Казенных Имуществ, а 26 декабря – членом Совещательного Комитета V Отделения и членом его Межевой Комиссии. Проработав с П. Д. Киселевым три года (см. «Русск. Стар.» 1903 г., № 10, стр. 20), Веневитинов

321

5 февраля 1840 г. перешел в Межевой Департамент Сената, с 1850 г. был членом Совета Министерства внутренних дел. 14 июня 1853 г. назначен и. д. товарища министра уделов, а в 1856 г. уволен от должности товарища министра уделов и назначен почетным опекуном и гофмейстером; присутствуя в разных Департаментах Сената, он в 1866 г. получил звание обер-шенка. С 10 февраля 1843 г. Веневитинов был женат на графине Аполлинарии Михайловне Виельгорской (род. 15 октября 1818, ум. 4 сентября 1884), дочери графа Михаила Юрьевича Виельгорского – одного из опекунов детей Пушкина. С юных лет вращаясь в кругу лучших представителей московской интеллигенции, литераторов и ученых, Веневитинов воспринял на себя часть тех симпатий, которые во всех вызывал его столь безвременно умерший брат-поэт, и был знаком, близок и дружен с Вяземским, кн. В. Одоевским, кн. З. Волконской, Погодиным, Н. Мельгуновым, Языковым, Хомяковым, Шевыревым, И. Киреевским, Кошелевым, Жуковским, А. И. Тургеневым, Плетневым, Гоголем,1 Тютчевым и т. д. и т. д., был близок к редакции «Московского Вестника», а позже – «Московского Наблюдателя». Хорошее понятие о нем можно получить из нескольких опубликованных писем его к Погодину (см. у Н. Барсукова: «Жизнь и труды Погодина», pass.), кн. Одоевскому (17 июля 1830 г. Москва – «Русск. Стар.» 1904 г., № 4, стр. 203), С. Л. Пушкину (17 марта 1837 г. – «Пушкин и его соврем.», вып. VIII, стр. 59–60), Н. Ф. Павлову (1853 г. – «Русск. Арх.» 1894 г., кн. I, стр. 214) и писем к нему – Хомякова (33 письма 1830–1860 гг. – Сочинения Хомякова, т. VIII, М. 1900, стр. 7, 25–86), И. Киреевского (Сочинения, т. II, М. 1911, стр. 281, 289), Н. А. Мельгунова (Н. Барсуков, op. cit., т. IV, стр. 230; то же – «Старина и Новизна», вып. IV, стр. 179–180). В 1861 г. Веневитинов был одним из распорядителей праздника в честь пятидесятилетия литературной деятельности кн. П. А. Вяземского (Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 236; «Русск. Стар.» 1904 г., № 8, стр. 441), состоял членом Комитета Общества Поощрения Художеств («Русск. Стар.» 1881 г., № 8, стр. 640) и членом Литературного Фонда (с апреля 1868 г.) и умел группировать в своем доме представителей литературы и искусства, которые ежедневно собирались у него в кабинете. Довольно красочное описание дома А. В. и А. М. Веневитиновых, конца 50–60-х годов, дано в «Воспоминаниях» К. Ф. Головина (изд. 2, М. О. Вольфа, С.-Пб., ч. I, стр. 17–19 и 64–71). – Об участии Веневитинова в судьбе изданий Погодина см. выше, стр. 235, и ниже, стр. 372, в примечаниях к письму № 446.

– Б. – А. X. Бенкендорф, начальник III Отделения и шеф жандармов; писать ему Пушкин не собрался, но, судя по письму к Погодину от конца июля, поэт был у него лично в Царском Селе, но не застал дома, и собирался еще раз сделать попытку повидаться с ним (см. ниже, письмо № 446, стр. 372–373).

– О холере в Петербурге см. выше, стр. 313–315.

– О смерти цесаревича Константина Павловича и о его погребении см. выше, стр. 303–304

322

– Петр – трагедия Погодина, написанная «перед глазами Пушкина», – по выражению самого Погодина в предисловии к изданию этой пьесы, увидевшей свет лишь в 1873 г. – за два года до смерти автора. Он начал ее 28 января 1831 г., с целью «изобразить Россию и ее надежду, возбудить благоговение к памяти бессмертного Петра, любовь к просвещению и ненависть к невежеству» (Н. Барсуков, «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, стр. 252, 253). Работа шла с большим напряжением, – автор то отчаивался в успехе, то воодушевлялся. Написав первые три действия, Погодину захотелось прочесть их Пушкину (запись в «Дневнике» под 4 мая 1831 г.) и 5 мая он отметил: «К Пушкину, прочел ему «Петра». Хвалит, но не так живо, как «Марфу». И меня пугает мысль выводить Петра. Это дух вызываемый» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 114). Впоследствии Погодин вспоминал, что во время этого чтения Пушкин сделал ему следующую поправку: расстрига-протопоп Иаков, в 1-м действии, осуждая действия Петровы, говорит о захваченных им церковных деньгах. Когда Погодин прочел:

И не избегнет кары он, в аду
Истлеет грешник. Всякая копейка
Церковная падет горячим углем
На голову его в последний день.

„Каплей, каплей!” – воскликнул Пушкин, вскочив и потирая руки. Это была любимая его привычка – так выражал он свое удовольствие, когда находил выражение более точное. Еще прежде Пушкин советовал Погодину «писать прозою „Петра”»; но Погодин на это не согласился и отметил в своем «Дневнике»: «Неужели я не овладею стихом?» (Н. Барсуков, op. cit., стр. 253–254; «Пушкин и его соврем.» I. с., стр. 113–114). Погодин заканчивал свою трагедию уже по отъезде Пушкина из Москвы и окончил ее 24 июля 1831 г. и записывал в «Дневнике»: «Ура! Положил сорок поклонов благодарности. Поутру пришлось несколько стихов, которые я оставлю для «Бориса». Думаю о нем. Перебирая Пушкина Бориса, остановился на его прозе. А что, не махнуть-ли в самом деле прозою трагедию?» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 116). Погодин рассчитывал, что Пушкин «прозвонит» в Петербурге о его «Петре» и замолвит о нем Николаю; но этого не случилось, а потому он в письме от 10 августа писал, что позабыл совершенно свою трагедию, как будто бы она и не бывала у него в голове. В конце сентября Погодин прочел всего «Петра» в Царском Селе Пушкину и Жуковскому, которые остались им довольны (Н. Барсуков, ор. с., стр. 334–335); но все хлопоты Погодина в Петербурге о пропуске трагедии в цензуре не увенчались успехом: Николай I положительно не позволил ее печатать. «Лице императора Петра Великого, – писал он в резолюции 22 декабря 1831 г. по этому делу: – должно быть для каждого русского предметом благоговения и любви; выводить оное на сцену было бы почти нарушение святыни, и посему совершенно неприлично. Не дозволять печатать» («Русск. Стар.» 1903 г., № 2, стр. 315–316, «Старина и Новизна», кн. VII, стр. 160–162); так Погодин ни с чем и уехал из Петербурга (см. его письма к С. П. Шевыреву – «Русск. Арх.» 1882 г., кн. III, стр. 189–191 и 194; ср. Русск. Стар.» 1903 г., № 3, стр. 530). Еще в 1833 г. Погодин надеялся,

323

что «Петра» разрешат издать и писал Пушкину, отвечая на его письмо: «Что вы не упомянули Царю о моем «Петре» при таком благоприятном случае? Бог вам судья! Я уверен, что он по докладной записке не позволил печатать, думая, что все печатаемое играется. Другой причины быть не может: В трагедии всё уже известное у нас и перепечатанное; нового – форма. Если б были места непозволительные – ну, делай свое дело цензура, торгуйся, вымарывай. Скажите это Дмитрию Николаевичу [Блудову]. Может быть, он возьмется при случае объяснить. Похлопочите» (Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 18). Однако, как сказано выше, Погодинский «Петр» был издан лишь в 1873 г. (в Москве) и вышел со следующим посвящением – подражанием посвящения Пушкинского «Бориса Годунова» памяти Карамзина: «Драгоценной для Русских памяти Александра Сергеевича Пушкина сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностию посвящает Михаил Погодин».

– По поводу университетской деятельности Погодина упомянутый в конце его письма к Пушкину Языков 29 апреля 1831 г. писал брату: «Погодин оставляет Университет и поселяется в деревне, где займется сочинением всеобщей истории, которая была бы хороша, если бы он намеревался рассказать путно и чистенько, не по-своему, одни факты, а он собирается парить, что ему вовсе неблагопристойно. Читал-ли ты его статьи в № 7 «Телескопа»? У него есть особенная способность говорить много и жарко и ничего не сказать и умение представить предмет так что его вовсе не видно, и излагать мысли свои какой-то сумятицей, без всякой последовательности, связи, так что прочитаешь и решительно не знаешь, что̀ автор хотел выразить. Таковы все его произведения, даже исторические разыскания, например о Дмитрии Царевиче: собрано много дельного, а перемято и представлено так нелепо, что читатель затрудняется и не знает, в чем дело. Университет потеряет в нем очень мало: он читал лекции мерзко и почти вовсе не занимался своей кафедрой» («Русск. Стар.» 1903 г., № 3, стр. 530). Ср. выше, стр. 235, отзыв о Погодине историка Соловьева.

– От Смирдина – то есть от его книжного магазина, в котором Погодин просил Пушкина купить сочинения историков Сисмонди и Гиббона.

– Погодин, получив настоящее письмо Пушкина, записал в своем «Дневнике» под 3 июля: «Приятное письмо от Пушкина; «вы были бы сотрудником Петру» и проч.» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 114), под 5 июля: «Написал письмо к Пушкину о своем положении и две речи Петра. Как то они понравятся ему с Жуковским? Неужели и Петр не вымчит меня из толпы?», а под 12 июля: «Гулял и думал о 4-м [действии «Петра»] и будущем письме от Пушкина» (там же, стр. 115); но ни письмо Погодина к Пушкину от 5 июля, ни ответ на него Пушкина (если это не письмо № 446) нам неизвестны.

434. Н. М. Коншину. [Июнь – июль или осень 1831 г.] (стр. 31). Напечатано впервые Н. Ф. Бельчиковым в «Красном Архиве» l928 г., т. 4 (29), стр. 218, с неправильным отнесением к Д. И. Языкову. Н. В. Измайловым определено, что письмо обращено к Н. М. Коншину как по общему содержанию, так и по упоминанию «Авдотьи Яковлевны» – жены Коншина; подлинник на листке бумаги в 16-ю долю, с водяными знаками:

324

<А>Г <18>29, – в Центрархиве, в Москве (Древлехранилище, фонд А. Г. Достоевской). При письме конверт с надписью рукою Достоевской: «Пушкин Александр Сергеевичь, великий поэт. Письмо к ? без означения года и числа. Получено от М. А. Языкова, см. письмо от 26 января 1879 г.». Этого письма Языкова в архиве А. Г. Достоевской (Центрархив и Пушкинский Дом) не нашлось.

– О Н. М. Коншине см. т. II, стр. 401, и биографию в книге А. И. Кирпичникова: «Очерки по истории новой русской литературы», т. II, изд. 2, М. 1903, стр. 90–121; в «Русском Биографическом Словаре», т. Кнаппе-Кюхельбекер, стр. 243–245; в книге Ю. Н. Верховского: «Барон Дельвиг», П. 1922, стр. 113–115 и заметку Б. И. Коплана в «Радуге, Альманахе Пушкинского Дома», П. 1922, стр. 107–110. В это время Коншин (с 1 марта 1829 г.) состоял правителем канцелярии главноуправляющего Царским Селом и дворцовым правлением и в этой должности оставался более восьми лет. Благодаря своему служебному положению он смог оказать Пушкину небольшую услугу (см. следующее, № 435, письмо Пушкина к нему). Отношения Пушкина и Коншина не были особенно близкими, и сближение их произошло, вероятно, в 1829–1830 г., когда Коншин совместно с бар. Е. Ф. Розеном издал альманах на 1830 год «Царское Село», в который Пушкин дал три своих стихотворения: «Зимнее утро», «Загадка (при посылке бронзового сфинкса)» и «Из Гафиза».1 К лету 1831 года относится небольшое письмо Коншина к Пушкину (см. Переписка Пушкина, т. II, стр. 294–295). В библиотеке Пушкина сохранился экземпляр «Двух повестей Н. Коншина (из его записок о Финляндии)», С.-Пб. 1833 г., с надписью: «Александру Сергеевичу Пушкину от автора», см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 52); В 1834 г. Коншин просил Пушкина за протодиакона Ф. Ф. Лебедева, исключенного за пьянство из царскосельской придворной церкви. Пушкин ходатайствовал за Лебедева перед обер-прокурором св. синода С. Д. Нечаевым письмом от 12 февраля 1834 г. (об этом эпизоде см. в статье П. Е. Щеголева в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVIII – XXXIX, стр. 252–256). О взаимоотношениях их см. в работе проф. А. И. Кирпичникова: «Н. М. Коншин», – в книге его: «Очерки по истории новой русской литературы», т. II, изд. 2, М. 1903, стр. 106 и 111–115. См. также «Русск. Стар.» 1897 г., № 2, стр. 275–279; «Русск. Стар.» 1887 г., № 8, стр. 464–465; «Русск. Арх.» 1877 г., кн. III, стр. 402–403.

– О каких номерах говорит Пушкин и за доставление каких известий благодарит Коншина, мы не знаем.

– О «Литературной Газете» см. в т. II, и выше, стр. 168–169.

– Авдотья Яковлевна – жена (с 3 сентября 1824 г.) Коншина, рожд. Васильева, дочь инженерного генерал-майора, от которой он имел несколько человек детей (см. А. И. Кирпичников, «Очерки по истории новой русской литературы», т. II, изд. 2, М. 1903, стр. 98, 105 и 115).

325

435. Н. М. Коншину [июнь – июль или осень 1831 г.] (стр. 31). Напечатано впервые А. Ф. Бычковым в «Русск. Стар.» 1880 г., № 8, стр. 806. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, в Государственной Публичной Библиотеке в Ленинграде; он сложен конвертом и запечатан облаткою (см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной Библиотеке в Ленинграде», Лгр. 1929, стр. 36, № 85).

– О H. М. Коншине см. в предыдущем письме.

– Жена Пушкина: Наталья Николаевна.

436. П. А. Плетневу. 3 июля [1831. г.] (стр. 31–32). Впервые напечатано в «Сочинениях Плетнева», т. III, С.-Пб. 1885, стр. 372 (не совсем точно); у нас печатается по подлиннику, принадлежащему ИРЛИ (Пушкинскому Дому) Академии Наук СССР; он писан на листе почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: А. <Г.> 1829, запечатан облаткой и проколот в карантине при окуривании.

– Смирдин – книгопродавец; он, быть может, оставался должен Пушкину за издание «Бориса Годунова»; см. выше, в письме № 396, и ниже, № 443.

– «5 повестей и предисловие» – «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.»; они были пересланы Плетневу, пропущены 1 сентября 1831 г. цензором, профессором Никитою Ивановичем Бутырским, отпечатаны в типографии Плюшара и вышли в свет в конце октября. Сюда вошли: предисловие «От издателя», с подписью: А. П., и повести: «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка». См. выше, в письме № 406, и ниже, № 439, 443, 449, 452, 453, 455, 471, 472.

– R. S. V. P. – французский шифр: «Retournez, S'il Vous Plait», то есть: «Переверните лист, пожалуйста».

– Поклон жене Жуковского – шутка: Жуковский был холост и женился значительно позднее –21 мая 1841 г. (на Елизавете Алексеевне Рейтерн).

437. Кн. П. А. Вяземскому. 3 июля [1831 г.] (стр. 32). Впервые напечатано в сб. «Старина и Новизна», кн. V, С.-Пб. 1902, стр. 19, по подлиннику, бывшему у гр. С. Д. Шереметева, в Остафьевском Архиве, а ныне находящемуся в Центрархиве в Москве; он – на листе почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: А. Г. 1829, сложен конвертом и запечатан облаткою.

– Пушкин отвечает на следующее письмо кн. Вяземского из Москвы от 17 июня: «Ты жалуешься на молчание мое, а я писал тебе недавно через Толмачева. Тысячу мою держи у себя до приезда моего. Спроси пожалуйста у Плетнева, получил-ли он свою тысячу. – Я очень рад, что Жуковский опять сбесился, но не рад тому, что он остается в Петербурге. Он, говорят, очень болен. Убеди его куда-нибудь съездить, хоть в Москву к искусственным водам. Высылайте скорее и Тургенева. Боюсь, он выдохнется в Петербурге и уже не ошибет меня своим Европейским запахом. Я здесь никого из порядочных людей не вижу: Баратынский в деревне, не знаю где и что Языков. Карамзины с женою моею в Остафьеве; езжу к ним по субботам отдыхать от бремени государственных

326

дел. Прошу теперь читать меня в Коммерческой Газете. Отыщи мой взгляд на выставку. Читал ли ты о Борисе Годунове разговор, напечатанный в Москве? Прочти, моя радость. Университет не позволил Погодину прочесть на акте похвальное слово Мерзлякову. Каченовский сказал, что это не сто̀ит внимания. Пусти-же в свет моего Адольфа. Когда будешь в Питере передай мой сердечный поклон Элизе и Доле. Я с удовольствием узнал тебя в Делорме.1 Целую тебя и милую» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 254 и выше, в примечаниях к письму № 426, стр. 289–290).

– Федосей Сидорович – вероятно назван как тип мещанина-обывателя: в таком именно кругу были в ходу печати с эмблемами и девизами, подобными приведенным Вяземским, причем «Бог моя надежда» – наиболее распространенный девиз, которым пользовались для печатей своих как духовные, так и светские лица: см. «Надписи и девизы на русских печатях частных лиц. Из собрания И. К. Антошевского», С.-Пб. 1903, стр. 7, 9 (трижды), 13, и H. Ф. Романченко, «Надписи и девизы на русских печатях моего собрания», С.-Пб. 1905, стр. 13, 14, 15.

– Тургенев – Александр Иванович, 1–2 июня приехавший из-за границы в Петербург: см. выше, в письмах № 426 и 428, и в примечаниях к ним, стр. 285 и 294–296. 24 июня А. Я. Булгаков писал брату, в ответ на его сообщение о приезде Тургенева: «Тургенев, видно, все тот же; как не решиться, куда ехать, в Любек или в Москву? Ему надобно быть сюда, Жихарев [С. П.] не дождется его и никак не берет на себя продажу имения без него, а посмотри, – как заедет сюда в Остафьево к Вяземским и Карамзиным, – то его не выгонишь из Москвы, чего мы очень желаем» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 69). 25 июня он уже свиделся с Тургеневым и, описав свое впечатление в письме к брату от 26-го числа (см. выше, стр. 295), 27 июня писал дочери, кн. О. А. Долгоруковой: «Вчера был у меня Александр Тургенев, – всё тот же рассеянный, обжора, до такой степени боящийся холеры, что в Петербурге чуть было не сел на пароход в Любек; он любезничает с твоею сестрою и сгорает желанием увидать тебя» («Русск. Арх.» 1906 г., кн. I, стр. 142). В то же время кн. Вяземский писал Жуковскому из Москвы: «Александр боится холеры и почти ничего не ест, голубчик; даже и чай свой кушает без сливочек. Ты поймешь его тяжелое положение. Вижусь с ним часто и в городе, где мыкаемся по гуляниям и салонам, и в деревне...» (ср. «Русск. Арх.», 1900 г., кн. I, стр. 361–362). 14 июля Тургенев сделал приписку к Пушкину в письме Вяземского, которым последний отзывался на настоящее письмо Пушкина за № 437 (см. ниже, стр. 378). Говоря об использовании Тургенева для Альманаха или чего-либо подобного, Пушкин имел в виду энциклопедическую осведомленность Тургенева в вопросах текущей западной политики и литературы: Тургенев, как известно, вел дневник, в который конспективно записывал все свои впечатления и наблюдения, а потому мог служить для журнала или литературного сборника статьями в роде его известной «Хроники Русского»

327

и заграничных писем, печатавшихся в «Московском Телеграфе» 1827 г., а позднее – в «Европейце» 1832 г., в «Московском Наблюдателе» 1835 г., «Современнике» 1836–1839, 1841 и 1842 гг. и «Москвитянине» 1845 г.; по поводу «Хроники», помещенной в «Современнике» 1836 г. без ведома Тургенева, Пушкин писал во II томе своего журнала: «Глубокомыслие, остроумие, верность и тонкая наблюдательность, оригинальность и индивидуальность слога, полного жизни и движения, которые везде пробиваются сквозь небрежность и беглость выражения, служат лучшим доказательством того, чего можно было бы ожидать от пера, писавшего таким образом про себя, когда следовало бы ему писать про других. Мы имели случай стороною подслушать этот a-parte, подсмотреть эти ежедневные, ежеминутные отметки и поторопились... поделиться удовольствием и свежими современными новинками с читателями «Современника»... Мы предпочли сохранить в них живой, теплый, внезапный отпечаток мыслей, чувств, впечатлений, городских вестей, бульварных, академических, салонных, кабинетных движений, так сказать, стенографировать эти горячие следы, эту лихорадку Парижской жизни» и т. д.

– Об «Адольфе», романе Бенжамена Констана, переведенном кн. Вяземским и в это время печатавшемся в Петербурге под наблюдением П. А. Плетнева; о выходе его в свет и проч. см. выше, в письме № 400, и в примечаниях к нему, стр. 178–181.

– На молчание Плетнева Пушкин жаловался в письме к нему самому от 3 же июля (выше, № 436).

– Ж. – В. А. Жуковский; он, в качестве наставника наследника в. кн. Александра Николаевича и наблюдающего за преподаванием наук великим княжнам (при всех них учителем российской словесности был Плетнев), жил со всем прочим «двором» и в это время находился в Петергофе. В Царское Село он переехал через неделю –10 июля – одновременно с царскою фамилиею1.

– Слухи об отравлениях распространялись очень широко (см. выше, стр. 296–297, 314); любопытные известия о них мы находим в воспоминаниях графини А. Д. Блудовой, жившей в это время в Берлине, куда эти слухи также проникли; в письме своем от 8 (20) августа к отцу, графу Д. Н. Блудову, она писала: «Здесь носились и до сих пор носятся слухи ужасные; рассказывают, что польские и другие агенты стравливают русских; между прочим в. к. Константина Павловича; что государь и государыня от следствий яда чахнут и слабеют. Ты можешь представить, что сначала я не верила этим слухам, но их беспрестанно повторяют и столь утвердительно, что я хотя не уверилась, но была в страшном беспокойстве на их счет и страшилась за тебя, и потому спрашивала, куда ты ходишь или ездишь обедать, в какие трактиры...» («Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, стр. 855).

– Об убийстве врачей собиравшимися на улицах толпами народа см. выше, стр. 296–297, 314, а также в рассказе очевидца одного из таких событий, И. В. Селиванова, в «Русск. Арх.» 1868 г., № 6, ст. 958–962.

328

– Сведения об усмирении народного возмущения, бывшего на Сенной площади 23 июня, даны выше, стр. 300–303.

– Рославлев – роман М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году», ч. I – IV, Москва, в типографии Н. Степанова при Императорском Театре. 1831». Пушкин получил экземпляр «Рославлева», вероятно, от самого Загоскина через О. М. Сомова. В библиотеке Пушкина экземпляр романа был, но до нас не дошел. 15 июня Сомов писал Загоскину: «На днях-же я буду у Пушкина, кочующего теперь с молодою своею в садах царскосельских, где остается он на целое лето. Я порадую его милым спутником летних прогулок, живым, лихим, истиннорусским Рославлевым» («Русск. Стар.» 1902 г., № 9, стр. 620). О впечатлении, которое произвел новый роман Загоскина на читающую публику, см. выше, стр. 258–259, в примечаниях к письму № 417; см. также отзывы современников: Е. А. Боратынского в «Татевском сборнике С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 22 и 28; О. М. Сомова в «Русск. Стар.» 1902 г., № 9, стр. 619–620, и В. А. Жуковского в «Русск. Арх.» 1868 г., ст. 973–975.

– Разговор о Борисе – очень редкая анонимная брошюра: «О Борисе Годунове, сочинении Александра Пушкина, разговор, Москва, В Университетской Типографии, 1831, 8°, 16 стр ; ценз. дозв. цензора Льва Цветаева: «Москва, мая 4-го дня 1831 г.» (она перепечатана в «Русск. Стар.» 1890 г., № 11, стр. 445–455, и у В. Зелинского: «Русская критическая литература о произведениях А. С. Пушкина», ч. III, М. 1888, стр. 106–115). Кн. П. А. Вяземский писал Пушкину 14 июля: «Разговор о Годудунове сказывают Филимонова: он Филимонами и пахнет.

Мой друг! не хочешь ли лимонов?
Тьфу, что за гадость Филимонов !»

(Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 271). Брошюра помечена: «15-го Апреля 1831 года. Из Астрахани», и представляет «Разговор помещика, проезжающего из Москвы через уездный городок, и вольнопрактикующего в оном учителя Российской словесности». Кроме Вяземского, об этом «Разговоре» писал Пушкину и П. В. Нащокин 15 июля: «Пробежал я где-то Разговор о Борисе Годунове Учителя с Помещиком, – очень хорошо – и кто написал ни как сего не воображает что лучше и похожее описать разговором – суждений наших безмозглых грамотеев семинаристов ни как нельзя – это совершенной слепок с натуры; думая написать на тебя злую критику, – написал отрывок – достойный поместить в роман; прочти, сделай одолжение, ты по разговору узнаешь говорящих, и если б осталось место, я бы рассказал рост их, в чем одеты, словом сказать прекрасно – Вальтер Скотт, совершенный» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 274); на это Пушкин отвечал Нащокину: «Ты пишешь мне о каком критическом разговоре, которого я еще не читал. Если бы ты читал наши журналы, то увидел бы что все, что̀ называют у нас критикой, одинаково глупо и смешно. С моей стороны я отступился; возражать серьезно – не возможно; а паясить перед публикою не намерен. Да к тому-же ни критики, ни публика не достойны дельных возражений» (см. выше, в письме от 21 июля, № 442, стр. 36). Никаких других упоминаний об этой брошюре у Пушкина не находим; возможно предположить, что

329

в виду малой ее распространенности, Пушкину она вовсе и не попала в руки, и он ее не читал. П. О. Морозов пишет: «Это совершенно нелепое произведение, которое, однако, Олин в своей «Гирлянде» (1831, ч. II, № 24–25) и Бестужев-Рюмин в «Северном Меркурии» (1831, № 28) рекомендовали своим читателям, как „занимательное”» (Сочинения Пушкина, акад. изд., т. IV, стр. 154). В «Северной Пчеле» 1831 г., № 167, появился разбор этой брошюры неизвестного автора (подпись: « – в – »); в нем автор обрушился на критика, и между прочим писал: «Положим, что ни какому практикующему учителю Российской Словесности, как ни были бы ограничены его теоретические и исторические сведения, нельзя запретить судить о Поэте современном, ибо знаменитость сего Поэта может быть оправдана потомством, но может быть и отринута; по крайней мере непозволительно с такими слабыми средствами хотеть быть судьею гениев великих, Шекспира, например» (ср. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 175–176). Должную оценку «Разговора» дал только что выступивший тогда на литературное поприще В. Г. Белинский, который поместил в «Листке» 1831 г., № 45 (ценз. помета: 10 июня 1831 г.) рецензию на эту брошюру. По словам С. А. Венгерова, «она высмеивает брошюрку неизвестного автора. Но мимоходом рецензент весьмо ясно дает понять, какого он высокого мнения о трагедии. Он проявляет тут полную самостоятельность, нападая на Полевого и слегка иронизируя над Надеждиным, тогда еще, главным образом, известного под псевдонимом Недоумки» (Сочинения В. Г. Белинского, под ред. С. А. Венгерова, т. I, стр. 148–150). Подтверждения тому, что автором «Разговора» был В. С. Филимонов (о нем см. в т. I, стр. 396–399, и в т. II, стр. 326), мы не находим ни в одном из современных отзывов. М. П. Погодин, например, недоумевал: «Какой разговор напечатан о Борисе Годунове» (запись в его дневнике в мае 1831 г. – «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 114). Н. О. Лернер, написавший примечание к посланию Пушкина к Филимонову, склонен думать, что авторство это приписано Вяземским Филимонову вряд ли с достаточным основанием (Сочинения Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. IV, стр. LXVI). О «Борисе Годунове» и об отзывах современников на него, см. выше, в примечаниях к письмам № № 395 и 396.

– Ожидаю осени – осень была лучшим временем года для творчества Пушкина (см. об этом в т. II, стр. 104 и 463, в письме № 366).

– Элиза – Елизавета Михайловна Хитрово.

– Письмо Е. М. Хитрово к Пушкину – «трогательное прощание», до нас не дошло (см. в статье Н. В. Измайлова: «Пушкин и Е. М. Хитрова», в сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 182).

– О монографии кн. П. А. Вяземского о Д. И. Фонвизине, см. в т. II, стр. 478–479, и в примечаниях к письмам № 397 и 414. Письмом от 14 июля 1831 г. из Остафьева Вяземский отвечал Пушкину: «Мой Фон-Визин еще не в Цензуре. На досуге хочу его пересмотреть и исправить» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 271). Труд Вяземского прошел цензуру лишь в 1835–1836 г., а появился в печати только в 1848 г. Пушкин поздравлял Вяземского «с благополучным возвращением из-под цензуры» монографии о Фонвизине отдельным письмом от первой половины марта 1836 г. (см. Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 285).

330

– Щеглов – Николай Прокофьевич, цензор, умер от холеры 26 июня 1831 г. О. М. Сомов 20 августа писал М. А. Максимовичу: «Холера у нас кое-кого прибрала и кое-что почистила. Таким образом, например, выбыл из фронта университетский мой цензор Щеглов. Цензорское место свято, то есть не будет пусто, и потому уже замещено» («Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 263–264; см. также в т. II, стр. 380, где и об отношении Пушкина к Н. П. Щеглову).

– «Отец мой горюет у меня в соседстве, в Павловском» – родители поэта, Сергей Львович и Надежда Осиповна, жили в это время в Павловске, в версте расстояния от Царского Села; в Павловск они переехали в самом начале июля или в конце июня, собравшись и покинув Петербург из-за холеры «менее чем в 24 часа». В Павловске они сняли дачу на все лето (см. письмо О. С. Павлищевой к мужу от 3 июля 1831 г. из Петербурга – «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 71; Л. Н. Павлищев, «Воспоминания об А. С. Пушкине», стр. 249).

– Тургенев – Александр Иванович. О возвращении его из-за границы – см. выше, стр. 326–327. 14 июля он был уже в Остафьеве у кн. Вяземского, откуда писал Пушкину на письме Вяземского от 14 июля (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 272; см. также письмо Тургенева к Жуковскому, относящееся к этому же времени, в «Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 361–362). Тургенев в Остафьево приехал немного ранее 14-го числа (см. письмо кн. Вяземского к В. А. Жуковскому от 14 июля 1831 г. в «Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 363).

438. П. Я. Чаадаеву. 6 июля [1831 г.] (стр. 33). Впервые напечатано в брошюре иезуита кн. Ивана Сергеевича Гагарина: «Tendances catholiques dans la société russe», 8°, Paris, 1860, 35 pp., impr. Raçon et C°, libr. Douniol. Эта брошюра была перепечатана в Наубурге chez G. Poetz, libraire éditeur, 1860, 8°, 41 pp., затем перепечатана Гагариным же в книге: «Oeuvres choisies de Pierre Tchaadaief, publiées pour la première fois par le P. Gagarine de la compagnie de Jésus». Paris 1862, pp. 166–168 (ср. «Русск. Арх.», 1863, ст. 871–873); издано в «Полярной Звезде» на 1861 г. А. И. Герцена и Н. П. Огарева, кн. VI, Лондон 1861, стр. 102–104 (в переводе) и в «Материалах для биографии Пушкина», изд. Л. Каспровича, Лейпциг 1875, стр. 105–107 (то же). В России письмо впервые опубликовано с отнесением к 1830 г. в «Библиографических Записках» 1861 г., т. III, № 1, стр. 9–11, и вошло в Сочинения Пушкина, изд. 1882 г., под ред. П. А. Ефремова, стр. 341–343 (дата исправлена). Подлинник, очень ветхий, на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, хранится в Публичной Библиотеке им. В. И. Ленина, куда поступил от М. И. Жихарева; письмо сложено конвертом и было запечатано печатью, вырванной при вскрытии.

Перевод: «Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы; он мне привычнее нашего, и мы будем продолжать наши беседы, начавшиеся когда-то в Царском Селе и так часто прерывавшиеся. Вы знаете, что происходит у нас в Петербурге; народ вообразил, что его отравляют. Газеты истощаются в увещаниях и протестах; но к несчастью народ не умеет читать, и кровавые сцены готовы возобновиться. Мы окружены в Царском Селе и Павловском и не имеем никакого общения с Петербургом.

331

Вот отчего я не видал ни Блудова, ни Беллизара. Ваша рукопись все еще у меня; не хотите ли вы, чтобы я отослал ее вам; но что вы станете делать с нею в Некрополисе? Оставьте мне ее еще на несколько времени. Я только что перечитал ее; мне кажется, что начало очень связано с предшествовавшими рассуждениями, и с идеями гораздо ранее развитыми, очень ясными и положительными для вас но о которых читатель не осведомлен. Первые страницы поэтому несколько темны, и я думаю, что вы сделаете лучше, если замените их кратким примечанием или сделаете из них извлечение. Я готов был также заметить вам отсутствие порядка и плана во всей статье, но рассудил, что это ведь письмо и что этот род извиняет и дает право на эту небрежность и это laisser aller. Всё, что вы говорите о Моисее, Риме, Аристотеле, идее истинного бога, древнем искусстве, протестантизме, все это изумительно по силе, правде и красноречию. Всё, что является портретом и картиной, – широко, блестяще и величественно. С взглядом вашим на историю, мне совершенно новым, я однако ж не могу всегда согласиться: например, я не понимаю ни вашего отвращения к Марку Аврелию, ни вашего предпочтения Давиду (псалмами которого я восхищаюсь, если только они им написаны). Не вижу я также, отчего сильная и наивная живопись политеизма возмущает вас в Гомере. Не говоря уже о поэтическом достоинстве, он кроме того и по вашему признанию великий исторический памятник. Да и все, что ни представляет кровавого Илиада, разве то же не находится и в Библии? Вы видите христианское единство в католицизме, то есть в папе. Не в идее ли оно Христа, которая есть и в протестантизме? Первая идея была монархическою; потом сделалась республиканскою. Я дурно выражаюсь, но вы меня поймете. Пишите же мне, друг мой, если бы даже вам пришлось бранить меня. Лучше, говорит Екклезиаст, слушать обличение от мудрого, нежели песни безумца. 6 июля С. С.»

– Этим письмом Пушкин отвечал на письмо П. Я. Чаадаева от 17 июня 1831 г. из Москвы (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 253, перевод его дан в «Сочинениях и Письмах П. Я. Чаадаева», под ред. М. О. Гершензона, т. II, М. 1914, стр. 176–177). Об отношениях между Пушкиным и Чаадаевым говорят все биографы того и другого. Специально этой теме посвящен очерк М. О. Гершензона, напечатанный в т. VI Сочинений Пушкина под ред. С. А. Венгерова. Очерк вошел и в сборник статей автора о Пушкине: М. О. Гершензон, «Статьи о Пушкине», М. 1926, изд. Государственной Академии Художественных Наук, стр. 31–41 (ср. в очерке В. В. Стасова в «Русск. Стар.», 1908 г., № 1, стр. 47–48, и № 2, стр. 277–278, и у Н. К. Козмина: «Н. И. Надеждин», СПб. 1912, стр. 541 и др). Однако исчерпывающего исследования по этому вопросу мы не имеем. Лучшую характеристику отношений между обоими друзьями для раннего периода дал сам Пушкин в целом ряде заметок: в Кишиневском Дневнике 1821 г., в письмах и стихотворениях, в трех своих посланиях к Чаадаеву 1818, 1820 и 1821 гг. Принадлежность Пушкину первого из них и обращение его именно к Чаадаеву оспаривались М. Л. Гофманом, но после напечатания его статьи со всей его аргументацией в сборнике «Недра», 1925 г., и опровержения этой аргументации там же Л. П. Гроссманом (перепечатано

332

в сочинениях Гроссмана, т. I, «Пушкин», стр. 216–241), и после доклада Д. И. Шаховского в Пушкинской Комиссии Общества Любителей Русской Словесности в Москве, с подробным разбором этого послания, едва ли может вызвать сомнение, что оно написано Пушкиным и обращено к Чаадаеву. Литература о Чаадаеве весьма обширна. Последнее по времени исследование о нем с большим, но не исчерпывающим библиографическим указателем вышло в серии «Bibliotheque de l'Institut français de Leningrad», Tome XII, под заглавием: «Charles Quenet. Tchaadaev et les lettres philosophiques. Contribution a l'étude du mouvement des idées en Russie», Paris, 1931, 440 + LXX pp. О Чаадаеве и Пушкине см. также в т. I, стр. 200, 205–206, и т. II, стр. 443–444, «Декабристы и их время», т. II, стр. 174 и 175. Письмо Пушкина к Чаадаеву читал А. И. Тургенев и написал (припиской на письме Вяземского к Пушкину от 14–15 июля) о нем Пушкину свои мысли (см. ниже, стр. 378). Комментируемое письмо является единственным дошедшим до нас в подлиннике настоящим письмом Пушкина к Чаадаеву из отосланных к адресату. Помещенные в т. I два письма 1820 г. записаны П. И. Бартеневым гораздо позже – вероятно в 1855 г. – со слов Чаадаева; записка 2 января 1831 г. не имеет характера настоящего письма; известное письмо-возражение Пушкина против напечатанного в «Телескопе» в октябре 1836 г. «Первого Философического письма» Чаадаева (см. Переписка Пушкина, т. III, стр. 387–389) – не было послано последнему и осталось у Жуковского и, вероятно, оно так и осталось неизвестным Чаадаеву несмотря на настоятельные попытки его получить этот важный документ от Жуковского (см. «Русск. Стар.» 1903 г., № 10, стр. 185–186). Сам Чаадаев в письме к отцу поэта в конце февраля 1837 г., прося о разрешении задержать на день письмо Жуковского о последних часах жизни Пушкина, сообщает, что он нашел комментируемое письмо Пушкина среди бумаг, отобранных у него при обыске и только что тогда ему возвращеных, и при этом прибавляет: «Это единственное сохранившееся у меня письмо [Александра] из многих, написанных мне в разные периоды его жизни, и я счастлив, что оно ко мне вернулось» (см. «Пушкин и его современники», вып. VIII, стр. 53 и Сочинения и письма Чаадаева, под ред. М. О. Гершензона, т. I, М. 1913, стр. 205). В 1850 г. Чаадаев посылал то же письмо для ознакомления М. П. Погодину: «Письмо незабвенного друга получил и очень рад, что вам им угодил», пишет он, очевидно, по получении письма обратно (Сочинения и письма, т. I, стр. 204). – Переписка между Пушкиным и Чаадаевым возникла по поводу сочинения Чаадаева, увезенного Пушкиным в 1831 г. из Москвы, как это видно из письма Пушкина, вероятно, для издания его при содействии Блудова (очевидно, в цензурном отношении) и книгопродавца Беллизара (со стороны технической). В дальнейшем, впрочем, о попытках напечатания рукописи в Петербурге более не упоминается. Рукопись несомненно соответствует тексту, напечатанному затем кн. И. С. Гагариным в «Oeuvrès choisies de Tchaadaief» в 1862 г., под именем второго и третьего писем о философии истории (sur la philosophie de l'histoire), и перепечатанных отсюда в «Сочинениях и письмах Чаадаева» М. О. Гершензоном. Последний в примечании к письму № 40 в этом издании (стр. 380), а также и в примечаниях к письму № 38 (стр. 369) говорит, будто рукопись

333

Чаадаева, о которой идет речь в письме Пушкина, содержала текст, одного лишь так называемого третьего философского письма, но это – явная ошибка. Оба письма составляют одно целое; издавать одно только третье (по счету Гагарина), а также передавать его отдельно от второго для ознакомления не имело смысла, да и замечание Пушкина о темноте первых страниц и о связи их с предшествующими рассуждениями автора относятся несомненно к так называемому второму, а не третьему письму. Критика протестантизма, вызвавшая возражение Пушкина, составляет также существенное содержание второго письма (поэтому примечание в т. II Писем Пушкина на стр. 444 нужно считать неточным). Впрочем, теперь, после обнаружения всей серии философических писем, отобранных у Чаадаева при обыске вслед за напечатанием первого из них в «Телескопе», оказывается, что письма, напечатанные у Гагарина, как второе и третье, на самом деле занимают шестое и седьмое места во всем произведении, состоящем из восьми писем. Из того же авторского экземпляра видно, что шестое и седьмое письма, вероятно, приблизительно в том составе, как они были переданы Пушкину в 1831 г., в конце следующего, 1832 г. были представлены в Московскую цензуру, но, очевидно, не были допущены к печати. В авторском экземпляре сохранился и предполагавшийся текст титульного листа этого отдельного издания. На нем выставлено было заглавие: «Deux lettres sur i'histoire, adressées à une dame». Затем оба письма в рукописи, приготовленной для отдельного издания, были зашнурованы, как первое и второе. При включении в общую серию они получили номера 6 и 7. Письма, разумеется, написаны по-французски. В настоящее время вся серия находится в архиве Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии Наук СССР.

Как известно, Пушкин давал рукопись Чаадаева для прочтения Жуковскому (см. Дневники его, с примеч. И. А. Бычкова, С.-Пб., 1901, стр. 217) и сообщил свое замечание о высказанном там взгляде на реформацию Вяземскому (см. письмо от 3 августа 1831 г., № 448, стр. 41).

В своем отзыве на сочинения Чаадаева Пушкин, конечно, не охватил предмета во всей полноте. Как он сам указывает, общий взгляд Чаадаева на историю для него «совершенно нов», и он не касается самой его сущности. Можно бы ожидать, что письмо Пушкина вызовет пространные рассуждения со стороны Чаадаева; с другой стороны, многие вопросы затронутые в письмах Чаадаева 17 июня, 7 июля и 18 сентября, особенно в последнем, вызовут отзыв со стороны Пушкина. Следов дальнейшей переписки, однако, не сохранилось, и нет оснований предполагать, что она продолжалась. В декабре 1831 г. Пушкин встречался с Чаадаевым в Москве (см. письмо к жене от 8 декабря 1831 г., № 478), и, может быть, темы, оборвавшейся переписки послужили предметом устных бесед (сообщ. Д. И. Шаховским).

– «Я буду говорить с вами на языке Европы» – то есть на французском. Пушкин отвечает этой фразой на следующее место из письма Чаадаева от 17 июня: «Пишите мне по-русски; вам не следует говорить на ином языке, кроме языка вашего призвания. Жду от вас милого и длинного письма; говорите мне о всем, что вам вздумается: все,

334

что идет от вас, будет мне интересно» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 253).

– «Будем продолжать наши беседы, начавшиеся когда-то в Царском Селе». – Пушкин имеет в виду пребывание свое в Царскосельском Лицее, когда он впервые встретился с Чаадаевым, в то время офицером л.-гв. Гусарского полка, стоявшего в Царском Селе. О беседах Пушкина и Чаадаева в то время можно судить, например, по дневнику сослуживца Чаадаева по полку В. Д. Олсуфьева; отрывки из его дневника, касающиеся Пушкина, были опубликованы М. А. Цявловским в сб. «Пушкин и его соврем.», в. XXXVIII – XXXIX, стр. 216–218; под 28 марта 1819 г. В. Д. Олсуфьев записал: «Обедал у Чаадаева, где был Пушкин, много говорили; он нам читал свои сочинения...» и т. п. (op. cit., стр. 217); ср. «Красный Архив», т. 29, стр. 222–223.

– О народных волнениях в Петербурге в связи с холерой см. выше, стр. 300–303 и 313–315.

– О прекращении сообщения между Петербургом и Царским Селом см. выше, стр. 299.

– Блудов – Дмитрий Николаевич (о нем выше, в т. I, стр. 445) в это время, с 25 ноября 1826 г., был товарищем министра народного просвещения, а с 25 апреля 1828 г. управляющим Главного Управления духовными делами иностранных исповеданий. Очевидно через него Пушкин предполагал провести в печать Философическое письмо Чаадаева, взятое для этой цели у последнего еще весной 1831 г. (см. во II томе, стр. 444).

– Беллизар – Фердинанд Михайлович (Ferdinand Bellizard, ум. 28 августа 1863); петербургский книгопродавец и издатель; он издавал «Revue Etrangère» и «Journal de St.-Pétersbourg». Пушкин покупал много книг у Беллизара, особенно в последние годы своей жизни на довольно крупные суммы (см. выше, стр. 193; «Пушкин и его соврем.», вып. XIII, стр. 96, 97, 108, 109, 111, 112, 115–117, 119, 125 и 127; Б. Л. Модзалевский, «Библиотека А. С. Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. VI, VIII, XVI, XVIII и др.). Очевидно, что именно Беллизару Пушкин предполагал предложить издание Философического письма Чаадаева.

– О рукописи Философического письма Чаадаев писал Пушкину 17 июня: «Что-же, мой друг, что сталось с моей рукописью? От вас нет вестей с самого дня вашего отъезда. Сначала я колебался писать вам по этому поводу, желая, по своему обыкновению, дать времени сделать свое дело; но подумавши, я нашел, что на этот раз дело обстоит иначе. Я окончил, мой друг, все, что имел сделать, сказал все, что имел сказать: мне не терпится иметь все это под рукою. Постарайтесь поэтому, прошу вас, чтобы мне не пришлось слишком долго дожидаться моей работы, и напишите мне поскорее, что вы с ней сделали. Вы знаете, какое это имеет значение для меня? Дело не в честолюбивом эффекте, но в эффекте полезном...» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 253; перевод – Сочинения и письма П. Я. Чаадаева, под ред. М. О. Гершензона, т. II, М. 1914, стр. 176). Предполагая рукопись устроить в печать, Пушкин оставил ее некоторое время у себя. Написав об этом Чаадаеву 6 июля он получил от него другое письмо, от 7 июля, разошедшееся с письмом

335

Пушкина, (см. «Русск. Стар.» 1896 г., № 3, стр. 613–614). В этом письме от 7 июля Чаадаев вновь просил прислать ему рукопись: «Дорогой друг, я писал вам, прося вернуть мою рукопись; я жду ответа. Признаюсь, что мне не терпится получить ее обратно; пришлите мне ее, пожалуйста, без промедления. У меня есть основания думать, что я могу ее использовать немедленно и выпустить в свет вместе с остальными моими писаниями. – Неужели вы не получили моего письма? Ввиду постигшего нас великого бедствия, это не представляется невозможным. Говорят, что Царское Село еще не затронуто. Мне не нужно говорить вам, как я был счастлив узнать это. Простите мне, друг мой, что я занимаю вас собою в такую минуту, когда ангел смерти столь ужасно носится над местностью, где вы живете. Я бы так не поступил, если бы вы жили в самом Петербурге; но уверенность в безопасности, которой вы еще пользуетесь там, где вы находитесь, придала мне смелости написать вам...» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 269–270, перевод – в Сочинениях и письмах П. Я. Чаадаева, под ред. М. О. Гершензона, т. II, М. 1914, стр. 177). Несмотря на такую настойчивую просьбу прислать рукопись обратно последняя еще долго оставалась у Пушкина. 21 июля он, наконец, собрался отправить ее через П. В. Нащокина, которому писал: «Посылаю тебе посылку на имя Чадаева; он живет на Дмитровке против Церкви. Сделай одолжение, доставь ему» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 285, и выше, стр. 36). Но из следующего письма Пушкина к Нащокину, от 29 июля, мы узнаем, что посылка не была отослана по причине, от Пушкина не зависевшей. Пушкин писал: «Я просил тебя в последнем письме доставить посылку Чаадаеву: посылку не приняли на почте» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 291, и выше, стр. 38). Не получая посылки, Нащокин запрашивал Пушкина 18 августа: «Послал ли ты Чедаеву посылку, я его всякий день вижу, но не как не решишься подойти, я об нем такого высокого мнения, что не знаю, как спросить или чем начать разговор – он ныне пустился в люди – всякий день в клобе, где и я позатянулся по милости твоей» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 304). Об этом же Пушкин писал и Вяземскому 3 августа: «Радуюсь, что Чедаев опять явился в обществе – Скажи ему что его рукопись я пытался-было прислать к нему, но на Почте посылок еще не принимают, извини меня перед ним» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 297, и выше, стр. 41). Рукопись одно время находилась и у В. А. Жуковского, который получил ее для прочтения от Пушкина: «Манускрипт Ч. он давал мне читать и взял его у меня, чтобы отправить к Ч. Вероятно, что он уже и получен», писал Жуковский А. И. Тургеневу 23 августа (см. «Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», М. 1895, стр 258 и примеч.). В своем ответе на письмо Пушкина Чаадаев писал 18 сентября: «Ну что же, мой друг, куда вы девали мою рукопись? Холера ее забрала что ли? Но слышно, что холера к вам не заходила. Может быть, она сбежала куда-нибудь? Но, в последнем случае, сообщите мне, пожалуйста хоть что-нибудь об этом...» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 324, и перевод – в Сочинениях и письмах П. Я. Чаадаева, под ред. М. О. Гершензона, т. II, М. 1914, стр. 178). О рукописи запрашивали Пушкина П. В. Нащокин и А. И. Тургенев (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 331

336

и 340). – Известно, что издать рукопись Чаадаева Пушкину не удалось, и Философическое письмо впервые увидело свет лишь в 1862 г., в издании кн. И. С. Гагарина: «Oeuvres choisies de Pierre Tchaadaief, publiées pour la première fois par le P. Gagarine», Paris 1862 (Об этом см. Сочинения и письма П. Я. Чаадаева, под ред. М. О. Гершензона, т. II, стр. 367–377; Письма Пушкина, т. II, Лгр. 1928, стр. 444).

– Некрополис – то есть «Город Мертвых» – так Чаадаев назвал Москву, подписав свое философическое письмо: «Necropolis, 1829, 16 février» (см. «Сочинения и письма П. Я. Чаадаева», т. I, стр. 138).

– Моисей – пророк, вождь и законодатель еврейского народа, по преданию написавший «Десятисловие» и первые пять книг Библии (так называемое Пятикнижие).

– Об Аристотеле см. в т. I, стр. 268.

– Антонин, Марк Аврелий (Marcus Aurelius Antoninus), римский император с 161 г. по 180 г. и философ (род. 26 апреля 121 г. – ум. 17 марта 180 г.); в своих философских воззрениях был последователем стоика Эпиктета (160–180 гг.).

– Давид (ум. в 950 г. до н. э.) – второй царь еврейского народа (980–950 до н. э.), легендарный автор ряда религиозных гимнов и стихотворений, вошедших в число канонизированных христианской церковью книг под именем «Псалмов». Пушкин упоминает о нем еще в письме к жене 28 апреля 1834 г. в виде поговорки: «Помяни господи царя Давида и всю кротость его!» (Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 106).

– Гомер, Омир – греческий поэт; жил, по преданию, в IX в. до н. э.; легендарный автор «Илиады» и «Одиссеи». «Илиада» была переведена на русский язык Н. И. Гнедичем, а «Одиссея» – В. А. Жуковским (см. по указателю к тт. I и II).

– Екклезиаст – название ветхозаветной библейской книги, которая в русской Библии помещается среди Соломоновых книг. Текст, приведенный Пушкиным, находится в книге Екклезиаста, или проповедника, глава 7, стих 5, и здесь читается так: «Лучше слушать обличение от мудрого, нежели слушать песни глупых».

– Московский адрес Чаадаева Пушкин указывает не совсем точно: П. Я. Чаадаев жил между Петровкой и Дмитровкой, в Рождественском переулке, в приходе Рождества Столешники, в доме Решетникова; этот адрес сам П. Я. Чаадаев указывал в своих письмах к Евдокии Сергеевне Норовой 1830–1831 гг. (Публичная библиотека СССР им. В. И. Ленина, № 1032, лл. 220 об. и 246 об.). (Сообщение Д. И. Шаховского.)

439. П. А. Плетневу [первая половина (до 11-го) июля 1831 г.] (стр. 34). Впервые напечатано в изд.: Сочинения и переписка П. А. Плетнева под ред. Я. К. Грота, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 373–374; первая половина письма воспроизведена facsimile в несколько уменьшенном виде в книге С. Я. Гессена: «Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина», Л. 1930, стр. 108–109. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; он сложен конвертом и запечатан облаткою (см. «Временник Пушкинского Дома», П. 1914, стр. 6).

– Двор переехал в Царское Село 10 июля.

337

– Ж – Жуковский, Василий Андреевич (о нем см. выше, стр. 319). Отвечая на письмо кн. П. А. Вяземского и А. И. Тургенева, писанное в июле см. «Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 361–362, Жуковский писал из Царского Села в конце июля или начале августа: «Я собрался было ехать в Ревель и там, конечно, в тени Катеринтальских каштанов, под шопот уединения, много бы написал; но холера всему помешала. Я не решился обратить перед нею тыла; да и в отдалении от нападения всяких пустых слухов, было бы не до стихов. Пушкин мой сосед, и мы видаемся с ним часто. С тех пор как ты сказал мне, что у меня слюни текут, глядя на жену его, я не могу себя иначе и вообразить, как под видом большой старой датской собаки, которая сидит и дремлет, глядя, как перед нею едят очень вкусно и с морды ее по обеим сторонам висят две длинные ленты из слюней. А женка Пушкина очень милое творение. C'est le mot. И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше...» («Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», М. 1895, стр. 255–256; ср. в письме Вяземского к Пушкину от 27 июля 1831 г. – Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 290).

– Плетнев жил в это время на даче И. И. Кушелева, тестя П. С. Молчанова, у Самсониевской заставы (см. ниже, стр. 348).

– Россети черноокая – Александра Осиповна Россети, вскоре вышедшая замуж за Н. М. Смирнова; о ней см. выше, стр. 226–234. В ответном своем письме Пушкину 19 июля Плетнев просил благодарить Россетти за ее к нему дружбу (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283). А. О. Смирнова относилась с большим уважением и любовью к П. А. Плетневу, что между прочим видно из приписки Пушкина в письме к нему 3 августа: «Россети вижу часто; она очень тебя любит и часто мы говорим о тебе» (см. в письме № 449). Плетнев, как мы видим из его письма 19 июля, платил ей тем же. К лету 1831 г. относится следующий интересный рассказ А. О. Смирновой о житье в Царском Селе и о встречах с Жуковским и с Пушкиным: «Пушкин с молодой женой поселился в доме Китаева, на Колпинской улице. Жуковский жил в Александровском дворце, а фрейлины помещались в Большом дворце. Тут они оба взяли привычку приходить ко мне по вечерам, т. е. перед собранием у императрицы, назначенном к 9 часам. Днем Жуковский занимался с великим князем или работал у себя. Пушкин писал, именно свои сказки, с увлечением; так как я ничего не делала, то и заходила в дом Китаева. Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас же зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лед и банка с кружовниковым вареньем, его любимым (он привык в Кишиневе к дульчецам). Волоса его обыкновенно еще были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и прибирал всякую чепуху насчет своей соседки графини [У. М.] Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень

338

серьезно спрашивал нашего мнения. Он восхищался заглавием одной: «Поп-толоконный лоб и служитель его Балда» «Это так дома можно, – говорил он, – а ведь цензура не пропустит!» Он говорил часто: «Ваша критика, мои милые, лучше всех; вы просто говорите: этот стих не хорош, мне не нравится». Вечером, в 5 или 6 часов, он с женой ходил гулять вокруг озера, или я заезжала в дрожках за его женой; иногда и он садился на перекладинку верхом, и тогда был необыкновенно весел и забавен. У него была неистощимая mobilité de l'ésprit. В 7 часов Жуковский с Пушкиным заходили ко мне; если случалось, что меня дома нет, я их заставала в комфортабельной беседе с моими девушками. «Марья Савельевна у вас аристократка; а Саша, друг мой, из Архангельска, чистая демократка. Никого ни в грош не ставит». Они заливались смехом, когда она Пушкину говорила: «Да что вы мне, что вы стихи пишете – дело самое пустое! Вот Василий Андреевич гораздо почетнее вас». – «А вот зато, Саша, я тебе напишу стихи, что ты так умно рассуждаешь». И точно, он ей раз принес стихи, в которых говорилось, что

Архангельская Саша
Живет у другой Саши.

Стихи были довольно длинные и пропали у нее. В это время оба Жуковский и Пушкин предполагали издание сочинений Жуковского с виньетками. Пушкин рисовал карандашом на клочках бумаги, и у меня сохранился один рисунок, также и арабская головка его руки...» (А. О. Смирнова, «Записки», со статьей и примеч. Л. В. Крестовой, под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 303–305). К этому же времени относится другой рассказ А. О. Смирновой, записанный с ее слов Я. П. Полонским: «Когда мы жили в Царском Селе, Пушкин каждое утро ходил купаться, после чая ложился у себя в комнате и начинал потеть. По утрам я заходила к нему. Жена его так уж и знала, что я не к ней иду. – Ведь ты не ко мне, а к мужу пришла, ну и поди к нему. – Конечно не к тебе, а к мужу. Пошли узнать, можно ли войти? – Можно. – С мокрыми курчавыми волосами лежит бывало Пушкин в коричневом сюртуке на диване. На полу вокруг книги, у него в руках карандаш. – А я вам приготовил кой-что прочесть, – говорит. – Ну читайте. – Пушкин начинал читать (в это время он сочинял всё сказки). Я делала ему замечания, он отмечал и был очень доволен. – Читал стихи он плохо. – Жена его ревновала ко мне. Сколько раз я ей говорила: «Что ты ревнуешь ко мне. Право, мне все равны: и Жуковский, и Пушкин, и Плетнев, – разве ты не видишь, что ни я не влюблена в него, ни он в меня». – Я это хорошо вижу, говорит, да мне досадно, что ему с тобой весело, а со мной он зевает. – Однажды говорю я Пушкину: «Мне очень нравятся ваши стихи» «Подъезжая под Ижоры». – Отчего они вам нравятся? – Да так, – они как будто подбоченились, будто плясать хотят. – Пушкин очень смеялся. – Ведь вот, подите, отчего бы это не сказать в книге печатно – «подбоченились», – а вот как это верно. Говорите же после этого, что книги лучше разговора. – Когда сердце бьется от радости, то по словам Пушкина оно: то так, то пятак, то денежка! Этими словами он хотел выразить биение и тревогу сердца. – Наговорившись с ним, я спрашивала

339

его (поутру у него в комнате): – Что же мы теперь будем делать? – А вот что! Не возьмете ли вы меня прокатиться в придворных дрогах? – Поедемте. – Бывало и поедем. Я сяду с его женой, а он на перекладинке, впереди нас, и всякий раз бывало поет во время таких прогулок:

Уж на Руси
Мундир он носит узкий,
Ай да Царь, ай да Царь.
Православный Государь!»1

(см. М. А. Цявловский, Рассказы А. О. Смирновой в записи Я. П. Полонского» – «Голос Минувшего» 1917 г. № 11–12, стр. 155–156; ср. в «Автобиографии А. О. Смирновой», под ред. Л. В. Крестовой, М. 1931, стр. 208.) К сожалению, приведенное свидетельство Смирновой – это почти все, что она написала о поэте, а рассказать о нем она могла много... Характеристику ее, данную ей кн. П. А. Вяземским, см. в его «Старой записной книжке» в «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, ст. 1337–1340 и в Сочинениях кн. П. А. Вяземского, т. VIII, стр. 233–235. О знакомстве ее с Жуковским и письма к ней Жуковского см. в «Русск. Арх.» 1871 г., кн. II, ст. 1856–1857 (см. также А. О. Смирнова, «Записки», под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 296–303 и 329–352, и в «Русск. Арх.», 1883, кн. I, стр. 335–346).

– О 500 рублях Плетнев писал Пушкину в своем ответном письме 19 июля: «500 рублей получил от нее [то есть Смирновой] для себя, а я из твоих (когда увижусь со Смирдиным и возьму от него) отдам эту пенсию» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283). О том же писал Пушкину М. Л. Яковлев в письме 23 июля: «Плетнев мне сказал, что он писал к тебе в прошедший понедельник и просил тебя получить с фрейлины Россети 500 р.» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 288). О какой пенсии здесь идет речь – неясно. В следующем письме Пушкина к Плетневу, от 22 июля, Пушкин вновь говорит об этих деньгах (см. письмо № 443) 25 июля Плетнев сообщил Пушкину, что он вычел из денег его 500 рублей, полученных Пушкиным вместо Плетнева от Россети (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 289).

– Эслинг – Геслинг, Николай Николаевич (род. 1806– ум. 21 мая 1853), вероятно, сын д. ст. советника, врача и акушера Николая Филипповича Геслинга (р. 1778, ум. 1851), бывшего в 1809 г. корреспондентом Петербургской медико-хирургической Академии (см. «Петербургский Некрополь», т. I, стр. 589; H. Макаров, «Мои 70 лет воспоминаний», т. I, ч. 3, С.-Пб. 1881, стр. 103, 120 и сл.; «Сын Отеч.» 1851 г., кн. 11 (сообщение о смерти); Месяцеслов 1828 г., ч. I, стр. 440 и 450; С. А. Венгеров, «Источники словаря русских писателей», т. I, стр. 753). H. H. Геслинг в июне 1826 г. окончил (IV курс) Царскосельский Лицей и был определен на службу в Департамент исполнительной полиции, а 6 марта 1828 г.

340

был переведен в канцелярию Тифлисского военного губернатора начальником отделения, но уже 30 сентября 1830 г. был оттуда уволен. За труды по следственной комиссии, учрежденной в Новгороде для обнаружения участников волнений в округах военного поселения 22 апреля 1832 г., было выражено ему «высочайшее благоволение»; вскоре, 10 июня того же года Геслинг назначен был секретарем в Канцелярию Военного Министерства, и 7 августа 1833 г. переведен правителем дел комитета для установления справочных цен. 22 декабря следующего года уволен был за штат с перечислением в канцелярию Военного Министерства до 1 июля 1835 г., а 31 августа 1835 г. был переведен в канцелярию Департамента военных поселений (см. Н. М. Затворницкий, «Указатель биографических сведений, архивных и литературных материалов, касающихся чинов общего состава по Канцелярии Военного Министерства с 1802 г. по 1902 г. включительно», в изд.: «Столетие Военного министерства, 1802–1902», отдел 5, С.-Пб. 1909, стр. 156, и «Памятная книжка лицеистов 1811–19 октября –1911», С.-Пб., 1911, стр. 11). H. H. Геслинг был произведен в статские советники 17 сентября 1841 г., а в 1842 г. был в этом чине управляющим Астраханским Соляным Правлением (Список чинам V – VII класса по 1 ноября 1844 г.); он умер в 1853 г., и после его смерти в «С.-Пб. Губ. Ведом.» от 27 июня 1853 г., № 26, была помещена публикация с вызовом наследников. – П. А. Плетнев в ответном письме 19 июля недоумевал: «Эслинга (бог знает, что это за существо! Ты воображаешь что я знаком со всем светом) я не принимал еще у себя и о повестях никакого известия не имею. Рад буду их издать, только по возвращении в город, т. е. по прекращении холеры; а теперь я удалил от себя всякое земное помышление, и оттого ни о чем не думаю и неспособен ничего делать» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283). Пушкин разъяснял в письме 22 июля: «Эслинг сей, которого ты не знаешь, – мой внук по лицею, и, кажется, добрый малой; я поручил ему доставить тебе мои сказки; прочитай их ради скуки холерной, а печатать их не к спеху» (см. в письме № 443). Но еще 25 июля Геслинг у Плетнева не был, о чем Плетнев писал Пушкину под этим числом (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 289). Вероятно он так и не побывал у Плетнева, так как Пушкин сообщал последнему 3 августа «Сказки мои возратились ко мне, не достигнув до тебя» (см. письмо № 449). Имя Геслинга упоминается еще в письме Пушкина к М. Д. Деларю 28 сентября, в котором Пушкин просил Деларю доставить письмо Геслингу и спрашивал: «где он? что он?» (см. в письме № 464). Ответного письма Деларю мы не имеем, а потому не представляется возможным найти объяснение причины посылки письма к Геслингу. По сведениям Б. Л. Модзалевского, извлеченным им из архива редакции «Русской Старины» (см. картотеку его в Пушкинском Доме), Н. Н. Геслинг был знаком с И. А. Крыловым, А. Н. Олениным, гр. Ф. П. Толстым, и у него бывали Н. В. Кукольник, М. И. Глинка, А. П. Брюллов, В. К. Кюхельбекер и другие литераторы и художники. В бытность Н. Н. Геслинга начальником Отделения Тифлисского военного губернатора в 1829 г. произошла встреча его с Пушкиным в Тифлисе; об этой встрече и о случае, происшедшем с Пушкиным в городе Душете, в котором Пушкин был 26 мая 1829 г., с тамошним полицмейстером майором Рафаилом Сергеевичем

341

Ягуловым (см. Месяцеслов с росписью чиновных особ... на лето 1829 г.», ч. II, С.-Пб., стр. 520), сохранился рассказ, записанный со слов Н. Н. Геслинга, в бумагах С. Д. Полторацкого; он напечатан в «Русск. Стар.» 1892 г., № 7, стр. 25–27, под заглавием: «А. С. Пушкин у душетского городничего». «Вчера, между прочим, рассказан мне, – пишет неизвестный автор, – в Царском Селе живущим там ст. сов. Ник. Ник. Геслингом забавный анекдот о Пушкине, который можно поставить в pendant к анекдоту недавно рассказанному в газетах о Викторе Гюго и А. Дюма, бывших свидетелями на одной деревенской свадьбе и оставшихся вовсе неизвестными для мэра деревни. – Пушкин во время поездки в Грузию и Закавказье имел спутником молодого графа [B. A.] Мусина-Пушкина [о нем см. выше, т. I, стр. 254 и др. по указателю], с которым поссорился в дороге, тем более, что экипаж принадлежал Мусину-Пушкину, – он взял свои вещи и отправился пешком до первой станции, которая была г. Душет (в 52 верстах от Тифлиса), надеясь найти по дороге какую-нибудь телегу или арбу, чтобы доплестись до города. Обманувшись в своих ожиданиях и принужденный нести на себе свои вещи под солнцем Грузии (это было весною [26 мая], он едва имел сил добрести до города. Узнав, что в городе нет ни трактира, ни гостиницы, ничего, кроме отвратительного нечистотою грузинского духана, он решился отправиться прямо в дом городничего, твердо надеясь найти у него обычное русское гостеприимство. Городничего не было дома: путешественника встретила ключница или управительница и ввела его в комнаты. Пушкин едва доплелся до дивана, упал как полумертвый, снял с себя платье и в одних кальсонах растянулся на диване. По просьбе его, ключница подала ему для утоления жажды стакана два чихаря (красного вина), и он уже начал засыпать. Внезапно возвращается хозяин дома и, узнав от людей о неизвестном человеке, расположившемся в его гостиной, с шумом и яростию врывается туда и спрашивает у Пушкина, что̀ он за человек и как смел войти к нему? Тот преспокойно, и не думая одеваться, рассказывает ему всё, как случилось, и просит извинения в его смелости и нецеремонности. Городничий, не внимая ничему, требует, чтобы он ту же минуту оставил его дом, грозя в противном случае велеть его вывести. – Тут уже Пушкин решился объявить ему свое имя, надеясь несомненно на магическое его влияние. Каково же было его замешательство, когда городничий, не изменяя своего тона, объявил ему, что это все равно, что он какой-то Пушкин и что много их братьев сочинителей таскается там, и что ему не принимать же всех. – После такого приема, разумеется, Пушкин не заставил себя долго просить и, приехав в Тифлис, не мог не рассказать анекдота, в смех, а не в жалобу. Геслинг (товарищ Пушкина по лицею), бывший в то время правителем канцелярии военного губернатора (генер.-адъют. [Н. М.] Сипягина, послал предписание душетскому городничему явиться в Тифлис для объяснений по делам службы. Можно себе представить что было с бедняжкою и как ему досталось от неумолимой молодежи. Его напоили допьяна и заставили на коленях просить прощения у поэта, который больше всех забавлялся приключением. Действующее лицо сей комедии, вероятно не однажды повторявшейся с знаменитостями, был отставной из кавалерии майор Ягушов или Егушов».

342

– Повести покойного Белкина – «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.» – о них см. выше, в письмах № 406 и 436, и ниже, в письмах № 439, 443, 449, 452, 453, 455, 471, 472. Написанные еще в 1830 г. в Болдине, они появились в свет лишь в октябре 1831 г. Под земской цензурой Пушкин подразумевал обыкновенную цензуру, а под удельной – цензуру Николая I, которому сочинения поэта обыкновенно представлялись через А. X. Бенкендорфа. H. H. Геслинг, повидимому, не доставил Плетневу повестей (см. письмо Плетнева от 19 числа, Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283); Пушкин вскоре же препроводил их Плетневу через Н. В. Гоголя (см. в письме Пушкина № 452), со вторичною просьбою к Плетневу отдать их в простую цензуру, что Плетнев и исполнил. О посылке с рукописью Гоголь писал Пушкину 16 августа и 21 августа (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 303 и 305, и Письма Н. В. Гоголя, под ред. В. И. Шенрока, т. I, С.-Пб., стр. 183, 185 и примеч. на стр. 185); в последнем письме Гоголь писал: «у Плетнева я был, отдал ему в исправности вашу посылку и письмо» (Переписка, op. cit., стр. 305). Пушкин благодарил Гоголя за исполнение его поручения в письме к нему 25 августа (см. письмо № 453). Рукопись повестей рассматривал цензор и профессор Петербургского Университета Никита Иванович Бутырский (род. 1787– ум. 1848); по свидетельству Плетнева, в повестях «ни перемен, ни откидок не воспоследовало» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 319); «Повести Белкина» были разрешены Бутырским к печати 1 сентября (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 107), о чем Плетнев уведомлял поэта в письме 5 сентября (Переписка, op. cit., стр. 319).

– Смирдин, Александр Филиппович – книгопродавец и книгоиздатель, о нем см. выше, в т. II, стр. 277 и др. Издание «Повестей» не было передано Смирдину; Пушкин издал их при посредстве Плетнева на свой счет, а относительно Смирдина просил Плетнева, чтобы последний шепнул Смирдину имя настоящего автора повестей (то есть Пушкина), с «тем, чтоб он перешепнул [его] покупателям» (см. в письме № 452), имея в виду широкий размах издательских предприятий Смирдина, и известить его как книгоиздателя, пользовавшегося авторитетом и уважением.

– О денежных расчетах с Плетневым в связи с этим изданием см. в книжке С. Я. Гессена: «Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина», «Лгр. 1930, стр. 111–115 и ниже в письме № 452.

– Сев. Цветы – «Северные Цветы на 1832 год», изданные Пушкиным в память бар. А. А. Дельвига и в пользу братьев его. Мысль об издании альманаха возникла у Пушкина и Плетнева после смерти Дельвига. 31 января Пушкин писал Плетневу: «Бедной Дельвиг! Помянем его Северными Цветами...» (см. выше, в письме № 403 и в примечании к нему, стр. 187). Плетнев отвечал Пушкину 22 февраля: «Ты упомянул об издании Северных Цветов. Это непременно сделать надобно с посвящением Дельвигу» («Переписка», т. II, стр. 225). В следующем письме к Плетневу 26 марта Пушкин вновь писал: «Об альманахе переговорим. Я не прочь издать с тобою последние С. Цветы» (см. выше, в письме № 412). Об этом же Пушкин писал М. Л. Яковлеву 19 июля «Что Сев. Цветы? с моей стороны я готов» (см. в письме № 441). На комментируемое письмо

343

№ 439 Плетнев отвечал 19 июля: «Северные Цветы готовы, но мне никаких поручений не делай. Живу я в такой деревне, которая не на почтовой дороге. Писем отсюда посылать не с кем, а получить еще менее можно. И так к Баратынскому, к Языкову, Вяземскому и другим пиши сам. Мое дело будет в городе смотреть за изданием» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283). Вследствие такого категорического ответа Пушкин обратился к ряду своих друзей и знакомых с просьбою прислать свои произведения для альманаха (см., например, в письмах № 458, 475), на что многие из них откликнулись и прислали и прозу и стихи. О. М. Сомов, как ближайший сотрудник Пушкина по этому изданию, также обращался к некоторым лицам с предложением присылать материалы для альманаха. Так, например, он писал 28 сентября М. А. Максимовичу: «Пушкин решил на будущий год продолжать «Северные Цветы», с благою целью. Он поручил мне передать вам его поклон и великое челобитье, а о чем тому следуют пункты: 1-й и последний: если у вас есть что-либо в прозе, какой-либо отрывок из вашей вдохновенной ботаники, то пришлите его нам для «Северных Цветов». Да не водитесь ли вы с Языковым? Нельзя ли умолить его Христом да богом, чтоб он прислал нам стихов, и поболее и поскорее: ибо «С. Цветы» непременно выйдут в свет к 15-му» («Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 264–265). М. А. Максимович откликнулся на призыв и дал в альманах свою статью – «О жизни растений», напечатанную в нем на стр. 133–149, и переслал для него и часть стихов Н. М. Языкова. «Пушкин и я челом вам бьем за столь живую «Жизнь растений», – писал Сомов в следующем письме, – которое служит прелестным pendant столь ярко блеснувшему цветку... Благодарю вас также, милый земляк, и за доставление стихов Языкова: мы и от него еще получили три пьесы. Все очень милы; а эпиграмма – такая правда, как нельзя больше. Не худо бы послать ее отсюда Н. А. Полевому для помещения в Телеграфе?» («Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 265 и 267, ср. здесь также письмо Сомова от 28 ноября, стр. 268). Альманах вышел в свет около 24 декабря 1831 г.; Пушкин дал в него ряд своих произведений: обе сцены «Моцарта и Сальери», стр. 17–32; Четыре Антологические эпиграммы («Царскосельская статуя», «Отрок», «Рифма» и «Труд»), стр. 41–42; «Дорожные жалобы», стр. 47–48; «Эхо», стр. 50; «Делибаш», стр. 58; «Анчар, древо яда», стр. 113–115, и «Бесы», стр. 169–171. Из найденных в бумагах Дельвига стихотворений напечатаны пять: «К Морфею», стр. 4–5; «Сонет», стр. 6; две «Русские песни», стр. 7–8, и «Отрывок», стр. 9. Дали свои стихи, кроме Пушкина1, – Н. М. Языков, М. Д. Деларю, Е. А. Боратынский, кн. П. А. Вяземский, В. А. Жуковский, Ф. Н. Глинка, кн. З. А. Волконская, И. И. Дмитриев, А. А. Комаров, кн. А. В. Мещерский, бар. Е. Ф. Розен, В. Г. Тепляков, Д. Ю. Струйский (Трилунный), кн. А. А. Шаховской, В. Н. Щастный, Л. А. Якубович и некоторые другие; в библиотеке Пушкина сохранилось 4 экземпляра «Сев. Цветов на 1832 год» (см. Б. Л. Модзалевский,

344

«Библиотека Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 123), что, по словам Н. О. Лернера, указывает на то, что Пушкин «распространял альманах в качестве его издателя» (см. «Пушкин и его соврем.», вып. XVI, стр. 38). Об этом издании см. в статье В. П. Гаевского; «Дельвиг», статья 4-я – «Современник» 1854 г., т. 47, кн. 9, стр. 60–64 и Н. А. Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина по Имп. Царскосельскому Лицею», т. II, С.-Пб. 1912, стр. 359–361). Интересные новые материалы по изданию альманаха, в том числе два неопубликованных до настоящего времени письма О. М. Сомова к Пушкину, напечатаны Ю. Г. Оксманом в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 588–596).

– Ж – Жуковский. В альманах Жуковский дал повесть, написанную гекзаметром, «Сражение с змеем» (стр. 187–198) и стихотворение «Ответ Ивану Ивановичу Дмитриеву» (стр. 11–13). Это – ответ на стихотворение Дмитриева «Василию Андреевичу Жуковскому, по случаю получения от него двух стихотворений на взятие Варшавы», напечатанное здесь же, на стр. 10.

– Баратынский – Евгений Абрамович (о нем см. в тт. I и II, по указателю) в это время находился в имении своего тестя, Л. Н. Энгельгардта, – Каймары, Казанской губ. В альманахе «Северные Цветы» напечатано только одно стихотворение его, под заглавием: «Мой Элизий» («Не славь, обманутый Орфей...»). Боратынский писал (письмо без даты) И. В. Киреевскому: «Я отвечаю всем альманашникам, что у меня стихов нет, и на днях тем же буду отвечать Пушкину» («Татевский сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 23), а в другом письме ему же сообщал: «Я послал Пушкину «Не славь, обманутый Орфей...», но уверяю, что больше нет ничего за душою. Я не отказываюсь писать; но хочется на время, и даже долгое время, перестать писать. Поэзия для меня не самолюбивое наслаждение...» (там же, стр. 26). Боратынский предлагал для альманаха еще и другое свое стихотворение: «Бывало, отрок, звонким кликом...», но Пушкин отклонил его напечатание. Боратынский писал по этому поводу И. В. Киреевскому в феврале 1832 г.: «Еще просьба: напечатай в Европейце мое «Бывало, отрок, etc.» Я не знаю, отчего Пушкин отказал ей место в «Северных Цветах» («Татевский сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 38–39). Это обстоятельство должно было огорчить Боратынского, который очень любил Дельвига и только ради благой цели издания альманаха послал свои стихи Пушкину. См. отзыв Боратынского о смерти Дельвига в письме к П. А. Плетневу в июле 1831 г. из Казанской губернии в «Русск. Стар.» 1904 г., № 6, стр. 519. Об отношении Боратынского к Дельвигу и Пушкину см. выше, стр. 183, 188–189.

– Плетнев не только не нашел стихов для «Северных Цветов», но вообще не дал ни одного своего сочинения для этого альманаха. По поводу выраженного Пушкиным желания, чтобы он написал что-нибудь о Дельвиге, Плетнев ответил 19 июля: «Написать о Дельвиге желаю, но не обещаю. Все зависеть будет от случая: Минута ему повелитель» 1 (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 283). Но желания своего Плетнев не исполнил; кроме небольшого некролога Дельвига, напечатанного сразу же после его

345

смерти в «Литературной Газете» 16 января 1831 г. № 4, стр. 31–32 (перепечатан в Сочинениях и переписке П. А. Плетнева, под ред. Я. К. Грота, т. I, C.-Пб. 1885, стр. 213–217), Плетнев о нем больше нигде не писал (об этом см. выше, в письме № 406, стр. 206–208).

– «Проза нужна» – в «Северных Цветах на 1832 год» помещены следующие прозаические произведения: повесть К. Н. Батюшкова «Предслав и Добрыня» (стр. 1–46); Иакинфа Бичурина «Байкал. Письмо к О. М. С<омову>» (стр. 66–85– рукопись эта оказалась в архиве Пушкина и теперь находится в ИРЛИ); анонимного автора «Отрывок из китайского романа: Хау-цю-Джуань, то есть беспримерный брак. Перевод с китайского» (стр. 86–109); Ф. Н. Глинки «Важный спор. Аллегория» (стр. 246–252); И. И. Лажечникова «Страшный суд. Отрывок из романа Последний Новик» (стр. 110–132); упомянутая выше статья М. А. Максимовича «О жизни растений» (стр. 133–149); А. В. Никитенка «Отрывок из романа Леон или Идеализм» (стр. 253–282); – ср. в «Записках и дневнике» А. В. Никитенка, т. I, СПб. 1905, стр. 216; кн. В. Ф. Одоевского скрывшегося под инициалами: ь. ъ. й. – «Opera del cavalerie Giambattista Piranesi», с посвящением А. С. Хомякову (стр. 47–65); М. П. Погодина «Нечто о науке. Отрывок из письма к графине N.» (стр. 283–295); О. М. Сомова – повесть «Сватовство. Из воспоминаний старика о его молодости» (стр. 150–240) и «Живой в обители блаженства вечного» (стр. 296–304); Д. Ю. Струйского (Трилунного) «Дума. Посвящена памяти графа Каподистрия. Отрывок» (стр. 241–245). Как видим, прозаического материала в альманах набралось довольно много; обозрения российской словесности, которое обыкновенно должно было открывать альманах, на сей раз, по желанию Пушкина, напечатано не было.

– Полевой – Николай Алексеевич, о нем см. выше, стр. 121–122.

– Булгарин – Фаддей Венедиктович, о нем см. выше, стр. 128–129, 169–170.

– Дельвиг – бар. Антон Антонович, о нем см. выше, в письме № 400, где об отношении Пушкина к его смерти (стр. 172–175).

440. П. А. Плетневу. [15 или 16 июля 1831 г.] (стр. 34–35) Напечатано впервые в издании «Сочинения и переписка П. А. Плетнева», под ред. Я. К. Грота, т. II С.-Пб. 1885, стр. 372. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, хранится в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; он сложен конвертом и запечатан облаткою; на нем позднейшая пометка Я. К. Грота: «Получено Плетневым 18 июля 1831» (см. «Временник Пушкинского Дома», 1914, стр. 6). Дата определена нами по почтовому штемпелю: 16 июля; таким образом письмо могло быть написано и накануне, то есть 15 июля.

– Письма, о которых Пушкин говорит, что он «надоедал» ими Плетневу, до нас не дошли; об этом Плетнев пишет Пушкину в ответном письме 19 июля: «Вчера получил я от тебя вдруг два письма. Первое из них начинается: Я надоел тебе письмами. Это меня удивило, потому что я не получал до сих пор ни строчки. Вероятно письма твои лежат в городе, куда я слишком месяц ноги не накладывал, да и не намерен до прекращения холеры» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 282). Письмом от 19 июля Плетнев отвечал сразу на два письма Пушкина: № 439 и 440.

346

– После слова «слепца» в письме Пушкина Плетнев позже сделал следующее примечание: «Он говорит здесь о смерти статс-секретаря Молчанова, самого благорасположенного ко мне человека, который и Пушкина любил чрезвычайно» (Сочинения и переписка П. А. Плетнева, т. III, стр. 372). Пушкин, причислявший Молчанова к «близким сердцу», помянул его еще и в следующем письме к Плетневу 22 июля (см. выше, № 443), но никаких подробных свидетельств об их взаимоотношениях до нас не дошло.

– Молчанов, Петр Степанович (род. 1770– ум. 8 июля 1831 от холеры и погребен на холерном кладбище в 4 верстах от Петербурга; см. «Петербургский Некрополь», т. III, стр. 160); образование получил в Московском Университетском Благородном Пансионе. Отец его управлял имением кн. А. Б. Куракина, и П. С. Молчанов в молодости находился при кн. Куракине (см. его письма к Куракину 1795–1805 гг. в «Русск. Арх.» 1893 г., кн. III, стр. 523–536) а также историч. сб. «Восемнадцатый век, издаваемый кн. Ф. А. Куракиным», под ред. В. М. Смольянинова, т. I, 1904, по указателю), затем служил в Сенате, был обер-прокурором, статс-секретарем, членом Комиссии прошений, в 1808–1815 гг. был управляющим делами Комитета министров при кн. Н. И. Салтыкове, получил чин тайного советника и был назначен сенатором (8 августа 1812 г.); Молчанов пользовался большим влиянием на государственные дела, но под конец жизни утратил его, был под судом, ослеп, а с 1817 г. проживал вдали от дел и был уволен в отставку 17 ноября 1828 г. В 1780–1790 гг. он занимался литературой, сотрудничал в ряде журналов, писал стихи и переводил с французского языка. Из его переводов отметим перевод поэмы Ариоста «Неистовый Роланд» и др. (список его произведений приведен у Г. Н. Геннади: «Справочный словарь о русских писателях и ученых», Берлин 1880, т. II, стр. 339). П. С. Молчанов был почетным членом Вольного Общества Любителей Словесности, Наук и Художеств, почетным членом Беседы Любителей Русского Слова и членом Вольного Экономического Общества, а с 1812 г. он был членом Особого Комитета по управлению хозяйственной частью императорских театров («Русск. Арх.» 1870 г., ст. 1554–1555). Плетнев был очень близок к Молчанову. Есть основания считать, что он был наставником его сына, умершего в молодости в 1828 г. (см. в I т., стр. 217). Плетнев жил в это время на его даче, принадлежавшей его тестю, Ив. Ив. Кушелеву, в Лесном. «Ты угадал мои чувства по случаю кончины Молчанова, – писал Плетнев Пушкину в ответ 19 июля. – Он и Дельвиг были для меня необходимыми, чтобы я вполне чувствовал счастие жизни. Смерть их сделала из меня какого-то автомата. Не знаю, что будет вперед, а теперь я ко всему охладел. Жду зимы, чтобы согреть близь тебя душу. Впрочем думаю, что ты скоро соскучишь мною и оставишь меня на произвол моей странной судьбы. Других надежд у меня нет. Жуковский совсем не знает меня; потому что он никогда не имел случая видеть меня близко. Вероятно придется мне закрыться и ждать другой жизни. Я так избалован Молчановым; он так понимал меня во всяком расположении духа; он так был деятелен умом для оттирания цепеневшего моего духа – что конечно никто уж не наложит на себя его обязанности. В одном ли я с ним жил

347

месте, разрознены ли мы бывали – он умел изобретать способы сливать свою душу с моею и беспрестанно доставлять мне свое общество. Все, что в отсутствии говорил он или готовился делать с другими, он совестился не передать мне этого, чтобы в наших разговорах и действиях никогда не показывалось промежутка» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 282–283; см. еще отзывы Плетнева о Молчанове 1833 г. в письме к В. А. Жуковскому, в «Сочинениях и переписке Плетнева», т. III, стр. 525, и в «Переписке Я. К. Грота с П. А. Плетневым», под ред. К. Я. Грота тт. I – III по указателю). Под непосредственным впечатлением смерти Молчанова писаны также письма: гр. Д. Н. Блудова («Русск. Арх.», 1874, кн. I, ст. 846) и К. Я. Булгакова (там же, 1903, кн. III, стр. 566; ср. в письме А. Я. Булгакова, там же, 1902, кн. I, стр. 75). Отзывы современников единодушно рисуют Молчанова с хорошей стороны. Н. И. Греч называет его «умным и благородным» (Н. И. Греч, «Записки», Лгр. 1930, стр. 212), а всегда точный в своих записях А. В. Никитенко отметил в своем дневнике (11 ноября 1826 г.): «Сегодня познакомился с известным государственным человеком, Петром Степановичем Молчановым. Ему лет за пятьдесят; он к несчастию лишен зрения, но лицо у него свежее. Он бодр, говорит весело, приятно и любит рассказывать анекдоты из прошедших времен... Он довольно долго жил в Малороссии и говорит по малороссийски, как истый Малороссиянин. Мысли его о нынешних государственных делах обличают большую опытность... Я целый вечер не отходил от господина Молчанова и с интересом слушал его. У деловых людей всегда чему-нибудь научишься и никак не следует пренебрегать мнением о настоящем положении вещей тех, которые некогда сами участвовали в правлении», а в другом месте своего дневника Никитенко вспоминал (в 1865 г.): «Когда я был студентом и жил у г-жи Штерич, он часто бывало у нее, иногда сажал меня возле себя и подолгу со мной говорил о Малороссии, которую очень любил. Он умер во время холеры 1831-го года одною из первых жертв ее. Во время моего знакомства он был уже слеп» (А. В. Никитенко, Записки и Дневник, т. I, стр. 158–159 и т. II, стр. 263). Кн. П. А. Вяземский, знавший Молчанова также на склоне его дней, говорит: «Я не знал Молчанова, когда он был, как говорится, в случае и силе. Слышно было, что он считался всемогущим дельцом при князе Н. И. Салтыкове; а князь, в пребывание императора за границею во время войны, был чуть ли не регентом в России. Касательно этой эпохи ничего положительного о Молчанове сказать не могу: я вовсе не знал его, а худого по наслышке ничего сказать не хочу. Сблизился я с ним уже позднее, когда был он в отставке и слеп. Нашел я в нем человека умного, обхождения самого вежливого и приятного. Отставку и слепоту переносил он бодро и ясно. Был словоохотлив, говорил и рассказывал с большою живостью и увлекательностью. Многое и многих знал он вблизи; знал хорошо и сцену света, и актеров, и закулисные таинства, и всё сохранил он в своей твердой и зеркальной памяти. Искал он беседы с людьми почему нибудь известными и достойными внимания. С ними он, так сказать, кокетствовал, заискивая их доброе к себе расположение. Он говаривал, что можно всем прикинуться, и богатым, и знатным, но умным уж никак не прикинешься,

348

если нет ума». Далее Вяземский говорит об отношениях Молчанова к И. И. Дмитриеву и об их столкновениях в бытность Молчанова управляющим Комитетом Министров, а Дмитриева – министром юстиции. «По крайней мере, – продолжает Вяземский, – при последнем пороге жизни очистились они друг перед другом от неприязненных чувств, которые, может быть, пережили в сердцах их и самую пору, и самые причины взаимного недоброжелательства: политические и даже просто служебные разногласия и пререкания гораздо злопамятнее, нежели сердечные и любовные размолвки. В то время холера начинала разыгрываться. Молчанов очень боялся ее. По возвращении своем в Петербург, он наглухо заперся в своем доме, как в крепости, осажденной неприятелем. Но крепость не спасла. Неприятель ворвался в нее и похитил свою жертву» («Русск. Арх.» 1873 г., № 6, ст. 1026–1028; Сочинения кн. П. А. Вяземского, кн. VIII, СПб. 1883, стр. 119–121; ср. П. И. Бартенев «Пушкин», в. I, М. 1881, стр. 188). В письме к Плетневу от 13 сентября 1831 г. Вяземский писал: «А бедный Молчанов, как жаль его. Грустно мне будет найти в Петербурге эти два пустые места: Дельвига и Молчанова. Святое место пусто не будет, но грешное место, видно, не так легко заместить» («Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, стр. 98, а также 93 и 95). П. С. Молчанов был женат на дочери сенатора Ив. Ив. Кушелева, Евдокии (Авдотье) Ивановне (род. 23 ноября 1786– ум. 7 октября 1823). Некоторые из его исторических анекдотов записаны А. В. Никитенком (в его «Дневнике», т. I, стр. 158), кн. П. А. Вяземским («Русск. Арх.» 1873 г., № 6, ст. 1025–1026, и Сочинения Вяземского, т. VIII, стр. 119) и Н. И. Брусиловым («Русск. Стар.» 1893 г., № 11, стр. 417). Биографические сведения о Молчанове см. в «Остаф. Арх.», т. I, стр. 448–449, в «Русск. Арх.» 1893 г., кн. III, стр. 523 и др., по указателю, в «Русск. Вестн.» 1867 г., т. 72, № 11, стр. 109–110, в Записках Ф. Ф. Вигеля, т. II, М. 1928, стр. 34–35 и 70, в Записках Н. И. Греча, Лгр. 1930, стр. 211–212, в записках И. И. Дмитриева: «Взгляд на мою жизнь», стр. 204, в «Русск. Стар.» 1902 г., № 6, стр. 467–469; в Сочинениях и переписке П. А. Плетнева, т. III, стр. 529–530, в «Русск. Стар.» 1880 г., № 10, стр. 224, и в «Письмах главнейших деятелей в царствование императора Александра I», под ред. Н. Ф. Дубровина, С.-Пб. 1883, по указателю.

– Патмос – остров; о нем см. в т. I, стр. 223. Плетнев жил в это время на Кушелевой даче у Самсониевой заставы (см. выше, стр. 337), ныне местечко Кушелевка в Лесном. Пушкин здесь бывал у него (см. «Русск. Обозр.» 1896 г., май, стр. 382).

– Двор переехал в Царское Село 10 июля (см. выше, стр. 316, 327, 336).

– Царица – императрица Александра Федоровна (род. 1 июля 1798– ум. 20 октября 1860), жена Николая I, в девичестве принцесса Прусская Шарлотта-Фредерика-Луиза-Вильгельмина, вышла замуж 1 июля 1817 г. (о ней и об отношении к ней Пушкина см. у Б. Л. Модзалевского, в примечаниях к «Дневнику» Пушкина, П. 1923, стр. 134–135 и др., и в московском издании «Дневника», 1923, стр. 231–232 и др.). Официально Пушкин представлялся ей 8 апреля 1834 г. (см. «Дневник», П., 1923, стр. 12), но знакомство его с ней произошло, вероятно, в это время в Царском

349

Селе; это утверждает и Л. Н. Павлищев в своих не заслуживающих никакого доверия «Воспоминаниях об А. С. Пушкине», М. 1890, стр. 255; О. С. Павлищева писала мужу Н. И. Павлищеву, 15 или 13 августа: «Ma belle soeur est charmante, je vous l'ai dit, vous l'avez oublié; elle fait l'admiration de Царское, et l'Impératrice veut qu'elle vienne à la Cour; elle en est désolée, car elle n'est pas sotte; ce n'est pas ce que j'ai voulu dire: quoiqu'elle ne soit pas sotte du tout, elle est timide encore un peu, mais cela passera et elle s'arrangera et de la Cour et de l'Impératrice en femme et belle, et jeune, et aimable. Mais je crois qu'en revanche Alexandre en est aux anges; je suis fâcheé d'être un peu loin de Царское, de ne pas les voir de près et leur ménage. Physiquement ils sont deux contrastes parfaits: Вулкан и Венера, Кирик и Улита etc. etc. etc.» («Пушкин и его современн.», вып. XV, стр. 84 и 89). Из приведенной цитаты можно сделать вывод, что встреча Пушкина с императрицей, о которой говорил Л. Н. Павлищев, действительно могла иметь место (это подтверждается и сообщением Н. О. Лернера со слов Б. Л. Модзалевского в его «Трудах и днях Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 247). Встреча могла произойти в саду Александровского дворца, где Пушкин гулял с женой, о чем вспоминал впоследствии бар. Ф. А. Бюлер (см. «Русск. Арх.» 1872 г., кн. I, стр. 202), Императрица в это время находилась в последнем месяце беременности и 27 июля родила великого князя Николая Николаевича (старшего; умер 13 апреля 1891). Об этом Пушкин написал 29 июля П. В. Нащокину: «Государыня третьего дня родила великого князя Николая Николаевича».

– Паскевич – граф Иван Федорович, генерал-фельдмаршал (о нем см. в т. II, стр. 343–344 и выше, стр. 242 и 304), в это время главнокомандующий русской армией, действовавшей в Польше против восставших поляков (ср. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 281).

– Слухи о прекращении холеры исходили из Петербурга; ср. письмо гр. Д. Н. Блудова от 8 августа – «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, ст. 855.

– О Кушелевой даче см. выше, стр. 337 и 348.

441. М. Л. Яковлеву. 19 июля [1831 г.] (стр. 35–36). Впервые напечатано в «Библиографических Записках» 1861 г., т. III, № 10, стр. 287–288, по сообщению В. П. Гаевского, списавшего письмо с подлинника, хранившегося у М. Л. Яковлева; отсюда письмо перепечатано во всех изданиях сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки его, т. II, стр. 281–282. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук, в собрании автографов В. И. Яковлева; письмо сложено конвертом и запечатано облаткою (см. В. И. Срезневский, «О Пушкинских текстах из коллекции В. И. Яковлева» – в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVI, стр. 5, № 4).

– Это письмо служит ответом на следующее письмо М. Л. Яковлева к Пушкину, писанное из Петербурга 16 июля: «Наконец, после долгих и многих сборов, Баронесса Софья Михайловна расстается на днях с Петербургом. – Царское Село оцеплено, след. она с тобою не увидится и след. проценты (125 р.), о которых я тебе прежде писал, не можешь ты ей отдать лично – а деньги ей нужны и весьма нужны. Нельзя ли тебе, друг сердечный, переслать их на мое имя: чем скорее, тем лучше. Адрес мой следующий: Михаилу Лукьяновичу Яковлеву. Во 2-м Отделении собственной

350

его величества канцелярии» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 275–276).

– Михаил Лукьянович Яковлев (род. 19 сентября 1798– ум. 4 января 1868), второй сын Лукьяна Яковлевича Яковлева (род. 1763– ум. 1831), женатого на Прасковии Николаевне Калмыковой (род. 1769– ум. 1824), и младший брат Павла Лукьяновича Яковлева (о нем см. выше, в примечаниях к письму № 394, стр. 125–128), однокашник Пушкина по Лицею – был одним из ближайших его друзей в послелицейский, зрелый период его жизни; друг бар. А. А. Дельвига и других лицеистов. Яковлеву Пушкин посвятил следующие строки в стихотворении 1814 года «Пирующие студенты» (6-я строфа)

А ты, который с детских лет
      Одним весельем дышишь!
Забавный, право, ты поэт,
      Хоть плохо басни пишешь.
С тобой тасуюсь без чинов,
      Люблю тебя душою, –
Наполни кружку до краев:
      Рассудок, бог с тобою.

К этим стихам Я. К. Грот сделал примечание: «Таким и я знал еще Яковлева. Веселость выражалась в чертах его лица, его появление всегда оживляло общество; он был мастер петь романсы и никогда не отказывал в том» («Пушкин, его лицейские товарищи и наставники» – «Труды Я. К. Грота», т. III, C.-Пб. 1901, стр. 15); последнее дарование соединялось у Яковлева с несомненными музыкальными способностями вообще: он хорошо играл на рояле, на скрипке и неплохо перелагал некоторые романсы на музыку; так, из его романсов в свое время известны были, главным образом, романсы на слова бар. А. А. Дельвига (перечень их см. в книге Н. А. Гастфрейнда «Товарищи Пушкина...», т. II, С.-Пб. 1912, стр. 257–258), а сочувственный отзыв известного «дедушки русского романса», композитора Н. А. Титова, о двух из них «Роза ль ты, розочка» и «Когда, душа, просилась ты...» на слова бар. А. А. Дельвига см. в «Древней и Новой России» 1878 г., № 12, стр. 274. На слова Пушкина Яковлев написал музыку только к трем стихотворениям: «Слеза» – «Вчера за чашей пуншевою...» (сохранились ноты этого романса с поправками Пушкина в тексте стихов, см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Гос. Публ. Библиотеки в Ленинграде», М. 1929, стр. 9, 46), «Зимний вечер» – «Буря мглою небо кроет...» и «Признание» – «Я вас люблю, хотя...» (Н. А. Гастфрейнд, ор. cit., стр. 257, Д. Кобеко «Императорский Царскосельский Лицей», СПб., 1911, стр. 310–311 и 489). М. И. Глинка в своих записках говорит о нем: «Летом... 1828 г. Михаил Лукьянович Яковлев, композитор известных русских романсов и хорошо певший баритоном, познакомил меня с бароном Дельвигом, известным нашим поэтом. Я нередко навещал его... Барон Дельвиг переделал для моей музыки песню: «Ах, ты, ночь ли, ноченька...», и тогда же я написал музыку на слова его-же: «Дедушка, девицы раз мне говорили»; эту песню весьма ловко певал М. Л. Яковлев» (М. И. Глинка, «Записки», под ред. А. Н. Римского-Корсакова, Лгр. 1930, стр. 91. Ср. «Русск. Стар.» 1871 г., № 7, стр. 42–43). О пении Яковлева см. еще: А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 165, А. П. Керн, «Воспоминания», под ред. Ю. Н. Верховского, Лгр.

351

1929, стр. 297–298, также «Русск. Стар.» 1886 г., № 8, стр. 351, и Е. А. Сушкова, «Записки», под ред. Ю. Г. Оксмана, Лгр. 1928, стр. 175. Кроме музыкального дарования, Яковлев рисовал и обладал актерским и поэтическим даром (писал стихи, басни), но из произведений его дошло до нас лишь несколько стихотворений; одно из них, 1823 г., обращено к бар. А. А. Дельвигу: «Где-то добрый Дельвиг мой...» (см. «Русск. Арх.» 1891 г., кн. II, стр. 357–358, и Гастфрейнд, op. cit., стр. 260–261). Сохранилось еще свидетельство В. П. Гаевского о том, что Яковлев в первые два года лицейской жизни, вместе с Пушкиным, написал комедию «Так водится в свете», предназначавшуюся для домашнего театра («Современник» 1863 г., № 7, стр. 155). В 1839 г. бар. М. А. Корф записал в своем дневнике о Яковлеве: «Хороший товарищ, надежный в приязненных своих сношениях, не без способностей к делу, хороший музыкант и приятный композитор. По службе, которую он начал в московском сенате, ему сперва очень не везло; но потом, с переходом во II Отделение собственной государевой канцелярии (к Сперанскому) все поправилось. Теперь он действительный статский советник и занимает место директора типографии II отделения» («Русск. Стар.» 1904 г., № 6, стр. 552). В 1836 г. М. Л. Яковлев вместе с кн. Д. А. Эристовым составил «Словарь исторический о святых, прославленных в российской церкви, и о некоторых подвижниках благочестия, местно чтимых», С.-Пб. 1836; изданная анонимно, книга эта вызвала благожелательный отзыв Пушкина в «Современнике» (см. об этом выше, в т. I, стр. 518, в «Русск. Арх.» 1904 г., кн. III, стр. 498, в книге Д. Ф. Кобеко: «Императорский Царскосельский Лицей», С.-Пб. 1911, стр. 347–348, и статью Н. О. Лернера: «Из истории журнальной деятельности Пушкина» – в сборнике журнала «Русский Библиофил» – «А. С. Пушкин», 1911, стр. 68–69), книга была в библиотеке Пушкина, но не сохранилась. Первоначально Яковлев воспитывался в Московском Университетском благородном пансионе, откуда в 1811 г. перешел в только что открывшийся лицей. По словам его биографа, «обучался Яковлев в Лицее успешно и был отличен профессорами, как ученик прилежный и больших дарований. Он рано почувствовал любовь к родной словесности и примкнул к лицейскому литературному кружку, во главе которого стоял Пушкин; одновременно Яковлев участвовал в театральных представлениях, дававшихся в то время в Лицее, и усердно посещал дружеское литературное общество С. Д. Пономаревой, рожд. Позняк, в гостиной которой бывали Крылов, Гнедич, Греч, Измайлов, Дельвиг, Боратынский и др. [см., например, «Русск. Арх.» 1868 г., ст. 145]. Уже тогда Яковлев искушал свои силы в составлении стихов» («Русск. биограф. словарь», т. Яблоновский – Фомин, С.-Пб. 1913, стр. 94). Как актер и подражатель, Яковлев пользовался большим успехом у лицеистов, которые прозвали его «паясом»; в одном из сборников лицейских стихотворений имеется такая эпиграмма на него, писанная неизвестным лицеистом:

Мишук не устает смешить,
Что день, то новое проказит.
Теперь затеял умным быть...
Не правда ль? мастерски паясит?

(Н. В. Измайлов, «Новый сборник лицейских стихотворений» – «Сборник Пушкинского Дома на 1923 год», II. 1922, стр. 64). В протоколах лицейских

352

годовщин, праздновавшихся ежегодно и обыкновенно на квартире «старосты» М. Л. Яковлева, эта кличка «паяс» написана в протоколе (1828 г.) при его имени, а в другом протоколе М. Л. Яковлев, подписавшись, приписал при своей фамилии «паяс 200 №№» (см. К. Я. Грот, «Празднование лицейских годовщин при Пушкине и после него» – «Пушкин и его современники», вып. XIII, стр. 51, и К. Я. Грот, «Пушкинский Лицей», С.-Пб., 1911, стр. 80–81; ср. здесь же, стр. 313–314, стихотворение «Паясы», 1813 г.). Список этих двухсот лиц и фигур, которые представлял Яковлев, напечатан в указанной книге К. Я. Грота (стр. 80–81). Среди них он представлял своих товарищей, в том числе Пушкина (№ 42), ряд лицейских преподавателей и других лиц. «Паясничать» Яковлев не переставал и позже. Так, в протоколе празднования годовщины 1828 года, например, в перечне того, что в данный вечер собравшиеся делали, записано под литерою «к»: «Паяс представлял восковую персону» («Пушкин и его соврем.», вып. XIII, стр. 47). Повидимому, к Яковлеву относится следующий рассказ кн. П. А. Вяземского в его «Старой записной книжке»: «Пушкин спрашивал приехавшего в Москву старого товарища по Лицею про общего приятеля, а также сверстника-лицеиста, отличного мимика и художника по этой части: «А как он теперь лицедействует и что представляет?» – Петербургское наводнение. – «И что же?» – Довольно похоже, отвечал тот. Пушкин очень забавлялся этим довольно похоже» (Сочинения кн. П. А. Вяземского, т. VIII, С.-Пб. 1883, стр. 331); но уже в 1826 г. в письме к В. Д. Вольховскому 4 января Яковлев писал, что «ему не удается много паясить, потому что занят делом» (Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина», т. II, стр. 232). По окончании Лицея Яковлев служил в Сенате, затем был прикомандирован в качестве секретаря при сенаторах Гермесе и Мертваго, ревизовавших Кавказ и Астраханскую губ., а затем проживал в Москве. Возвратился в Петербург он лишь в 1824 г. и 8 сентября был переведен на службу в департамент министерства юстиции, а в 1826 г. (11 января) был определен столоначальником в департамент разных податей и сборов. По словам его биографа, «когда указом 1826 г. составление свода законов было возложено на учрежденное тогда II Отделение собственной его имп. вел. канцелярии, во главе которого был поставлен М. М. Сперанский, последний пригласил на службу в Отделение в числе других лицеистов и Яковлева». Дальнейшая служебная карьера Яковлева протекала в следующем порядке. В 1830 году (21 марта) он был назначен членом комиссии для разбора архивов государственного и сенатского, а в 1832 году ему поручено было управление типографиею II Отделения собственной е. и. в. канцелярии, директором которой он сделался в следующем году (10 февраля 1833 г.). В это время, по просьбе Пушкина, Яковлев принял на себя как выбор бумаги и шрифта для первой исторической работы Пушкина «История Пугачевского бунта», так и тщательное чтение корректур этого труда (об этом см. ниже, в т. IV, при письмах к нему, касающихся печатания «История Пугачевского бунта» в этой типографии под его наблюдением). О дальнейшей его службе см. «Русский биографический словарь» т. Яблоновский – Фомин, стр. 94, H. A. Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина по имп. царскосельскому Лицею», т. II, С-Пб. 1912, стр. 219–265, «Русск. Стар.» 1903 г., № 6, 630–631, и статье И. А. Кубасова о П. Л. Яковлеве,

353

И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 139. Смерть Пушкина произвела на Яковлева тяжелое впечатление; о ней ему писал в трогательных выражениях Ф. Ф. Матюшкин 14 февраля 1837 г.: «Пушкин убит – Яковлев, как ты это допустил – у какого подлеца поднялась на него рука! Яковлев, Яковлев, как ты мог это допустить? – Наш круг редеет, пора и нам убираться» (К. Я. Грот, «Пушкинский Лицей», С.-Пб. 1911, стр. 71–72 и 73), а в своем письме к В. Д. Вольховскому 22 июня 1837 г. Яковлев писал: «Ты мне пеняешь, зачем я не написал тебе о горестной кончине Пушкина? Вот мой ответ. Не писал я потому, что голова кругом шла в то время, а когда образумился, то уж газеты предупредили известия о его смерти...» (Н. Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина» т. II, стр. 235). Осенью 1836 г. Яковлев, так же как и некоторые другие знакомые Пушкина, получил анонимный пасквиль, адресованный Пушкину и помог ему определить бумагу, на которой он был написан; об этом сохранился рассказ С. Д. Комовского в записи Я. К. Грота («Труды Я. К. Грота», т. III, С.-Пб. 1901, стр. 282 второй пагинации). М. Л. Яковлев был женат два раза: первым браком, вероятно, на Маргарите Васильевне Куломзиной (Б. Л. Модзалевский, «Пушкин»), Лгр. 1929, стр. 193) и вторым браком – на вдове генерал-майора Надежде Ивановне Игнатьевой (кн. А. Б. Лобанов-Ростовский, «Русская Родословная книга», т. II, С.-Пб. 1895, стр. 460, и у H. A. Гастфрейнда, op. cit., т. II, стр. 236, здесь Гастфрейнд перечисляет и детей второй его жены, очевидно, Игнатьевых).

– М. Л. Яковлев исполнил поручение Пушкина о деньгах, должных Пушкиным бар. С. М. Дельвиг. 23 июля он отвечал Пушкину: «Вчера был я у Плетнева, на даче Молчанова; получил от него 125 руб. и дал ему надлежащую росписку; в тот же день отдал деньги Баронессе. Она при мне сделала надпись на векселе в получении процентов вперед за полгода. – ... Ты угадал: он [Плетнев] сидит на даче и в город не заглядывает. Все у него здоровы. Софья Михайловна премного благодарит тебя за все твои благие намерения. Она в них не сомневалась» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 288). Надо полагать, что деньги Пушкин должен был С. М. Дельвиг за свой портрет, писанный О. А. Кипренским и купленный Пушкиным у нее за 1000 рублей (об этом см. выше, в примечаниях к письму № 406, стр. 205–206). Рассчитался с ней Пушкин вскоре же, что видно из письма Плетнева к Пушкину 25 июля (см. ниже, стр. 365–366).

– Плетнев – Петр Александрович (о нем см. выше, в т. I и II, passim), жил в это время на даче своего только что умершего друга П. С. Молчанова в Лесном (см. выше, в примечаниях к письму № 440, стр. 348). Деньги, в которых Пушкин в это время нуждался, были посланы ему Плетневым из 10 000 рублей, полученных Пушкиным за «Бориса Годунова» (см. ниже, в письме Плетнева к Пушкину от 25 июля, стр. 365–366).

– Софья Михайловна – вдова бар. А. А. Дельвига (о ней см. выше, стр. 245–246). «Горесть С. М. Дельвиг после неожиданной смерти мужа была и сильна и остра, но непродолжительна, – пишет Б. Л. Модзалевский (см. бар. А. И. Дельвиг, «Мои воспоминания», т. I, М. 1912, стр. 117 и 125), – уже менее чем через два месяца лицейский товарищ Дельвига и Пушкина,

354

М. Л. Яковлев, решился обратиться к ней с письмом, в котором сделал ей предложение выйти за него замуж» («Роман декабриста Каховского», Лгр. 1926, стр. 114). Но из этого предложения ничего не вышло, а С. М. Дельвиг получила другое предложение, от брата Е. А. Боратынского – Сергея Абрамовича, и они уже в июне обвенчались (см. об этом в книжке Б. Л. Модзалевского: «Роман декабриста «Каховского», Лгр. 1926, стр. 114–115, и в «Воспоминаниях» бар. А. И. Дельвига, т. I, стр. 147–149, и у Б. Л. Модзалевского, «Пушкин», Лгр. 1929, стр. 262–266). В это время, пока совершались эти события, отец Софьи Михайловны, М. А. Салтыков, и родственники ее первого мужа – Дельвиги – с нетерпением ожидали ее приезда в Москву. «Наконец, – говорит А. И. Дельвиг, – С. М. Дельвиг приехала с малолетней дочерью и двумя братьями мужа [то есть Дельвигами] в конце июля и остановилась у отца, который жил тогда в небольшой квартире на Маросейке...» (бар. А. И. Дельвиг, op. cit., стр. 147). Как видим из письма Пушкина, поэт не смог проститься с ней перед ее отъездом.

– Сев. Цветы – альманах «Северные Цветы на 1832 год», предположенный Пушкиным и его друзьями к изданию в память бар. А. А. Дельвига (см. выше, стр. 342–344).

– Письма Дельвига к Пушкину дошли до нас не все, так же как и письма Пушкина к нему (см. в т. I, стр. XXXVIII). Намерения своего напечатать письма Дельвига Пушкин не исполнил. Бар. С. М. Дельвиг предполагала вернуть Пушкину его письма к Дельвигу, что видно из письма М. Л. Яковлева 23 июля (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 288), но получил ли он их, остается невыясненным.

– Кюхля – Вильгельм Карлович Кюхельбекер, товарищ Пушкина по Лицею, осужденный по делу 14 декабря 1825 г. в каторжные работы сперва на 20, а потом на 15 лет, и отбывавший наказание вместо Сибири в арестантских ротах при Динабургской крепости; пробыв с октября 1827 г. (после случайной встречи своей с Пушкиным на станции Залазы – см. выше, т. I, стр. 220, и т. II, стр. 264) в названных арестантских ротах (откуда в 1828 и 1830 гг. дважды писал к Пушкину – см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 68 и 180–182), он в апреле 1831 г. отправлен был по «высочайшему повелению» сначала в Ревель через Ригу, а оттуда по распоряжению Главного Штаба 27 апреля 1831 г. вскоре (7 октября) отправлен в Свеаборгские арестантские роты, где и находился до конца 1835 г.; затем он был обращен на поселение в Сибирь и отправлен в г. Барагузин, Иркутской губ., где прожил до сентября 1839 г. За эти годы сохранилось три дружеских письма его к Пушкину – все 1836 года (Акад. изд. Переписки, т. III, № № 974, 1057 и 1082); он умер в Тобольске 11 августа 1846 г., постоянно и много занимаясь литературой (о нем см. также т. I, стр. 216, 220, 247, 296–297, 345, 392, 426–427, 484–485, 530, и в т. II, стр. 141–142, см. также в новой работе Ю. Н. Тынянова в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 321–378). Во время пребывания в крепости и затем на поселении в Сибири Кюхельбекер вел дневник (1831–1845, с небольшими промежутками), в котором есть много упоминаний и высказываний о Пушкине; он напечатан с сокращениями в «Русск. Стар.» 1875 г., т. XIII – XIV; 1883 г., т. XXXIX;

355

1884 г., т. XLI; 1891 г., т. LXXII, и более полно по писарской копии, хранящейся в архиве «Русской Старины» в ИРЛИ, отдельным изданием, Лгр. 1929, изд. «Прибой», под ред., с введением и примечаниями В. Н. Орлова и С. И. Хмельницкого и с предисловием Ю. Н. Тынянова. Говоря о трагедиях Кюхельбекера, бывших в рукописях у Дельвига, Пушкин имел в виду, вероятно, трагедии «Архилох» и «Аргивяне», так и не увидевшие света; отрывки из последней напечатаны были в «Мнемозине» 1824 г., ч. II и «Соревнователе Просвещения и Благотворения» 1825 г. ч. XXX, стр. 301–302, и ч. XXXI, стр. 102–105 (см. Список произведений Кюхельбекера, предназначенных им для собрания его сочинений отправленный им в 1845 г. к В. А. Жуковскому при письме от 21 декабря, 1845 г. – «Русск. Стар.» 1902 г., № 4, стр. 109; перепечатан при отдельном издании дневника Кюхельбекера, op. cit., стр. 313. Об «Аргивянах» см. исследование Ю. Н. Тынянова в его книге «Архаисты и новаторы», Лгр. 1929, стр. 292–329). Пушкин неоднократно снабжал Кюхельбекера вновь выходящими книгами, посылая их через С. Н. Дирина (см. в работах Ю. Г. Оксмана: «К истории библиотеки Пушкина» в «Сборнике статей к сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова», Л. 1934, стр. 445–447 и письмо С. Н. Дирина к Пушкину в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 572–574).

– «Ижорский» – по словам В. Н. Орлова, «одно из самых крупных и значительных произведений Кюхельбекера, названное им «трагедией-мистерией». Над «Ижорским» Кюхельбекер работал много лет; есть основания предполагать, что задуман он был еще в середине двадцатых годов (см. запись в дневнике от 23 февраля 1841 г.). В «Сыне Отеч.» 1827 г., № 1, стр. 91–102, был напечатан «Отрывок из Драматической Поэмы: Ижорский» (1-е явление 1-го действия: «Царскосельская дорога. Ижорский скачет на перекладных») – с подзаголовком: «Сообщено от неизвестного». Затем в альманахе Дельвига и Аладьина «Подснежник» на 1829 г. (стр. 90–113) были напечатаны без подписи сцены из «Ижорского». Появление в одной из этих сцен «Буки в виде обезьяны на престоле, в порфире и с пуком розог» – дало повод Катенину говорить о том, что «цензура видно подобрела»: он усмотрел в этой сцене вызывающий намек на Николая I (см. «Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину», под ред. А. А. Чебышева, С.-Пб. 1911, стр. 145, письмо от 27 мая 1829 г.)» – см. указ. изд. «Дневника Кюхельбекера», стр. 348–349. Рукопись первой части «Ижорского» Кюхельбекер послал Дельвигу при письме к нему 18 ноября 1830 г. из Динабургской крепости; письмо это, сохранившееся в бумагах Пушкина и напечатанное П. И. Бартеневым в «Русск. Арх.» 1881 г., кн. I, стр. 140–141, и в книге его «Пушкин», т. I, М. 1881, стр. 52–53, начинается следующими словами: «Вот тебе первая часть моего «Ижорского». Желал бы я очень знать, как тебе покажется. Теперь финансы и прочие суеты мирские: прошу тебя, если можно, напечатай «Ижорского» под псейдографическим именем напр. Космократова Младшего (буде Пушкин позволит); далее, чтобы profanum vulgus никак не узнал настоящего имени автора, et c'est pour cause, потому что через таковое узнание могу лишиться пера и чернил, единственной отрады, которая осталась мне в жизни; наконец, если ты согласен принять в свое

356

обладание мою чертовщину, через подателя пришли мне 100 рубл. в зачет 300 или 250, которых за нее прошу...» Немного ранее, 20 октября, Кюхельбекер писал и Пушкину: «... я, новый Камоэнс, творю, творю хоть не Лузиады, а ангельщины и дьявольщины, которым конца нет. Мой черный демон отразился в «Ижорском»... Сделай, друг, милость, напиши мне: удался ли мой «Ижорский» или нет? У меня нет здесь судей...» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 180). Отзыва Пушкина об «Ижорском» мы не имеем – писем к Кюхельбекеру, за исключением одного, 1825 г., не дошедшего до Кюхельбекера (см. т. I, стр. 171 (№ 189) и 532), до нас не сохранилось; нет также отзыва Пушкина и в письмах его к другим лицам. Отзывы современников: И. В. Киреевского («Денница» 1830 г., стр. XLIII – XLIV, перепеч. в Полн. собр. соч. И. В. Киреевского, под ред. М. О. Гершензона, т. II, стр. 26), В. Г. Белинского («Молва» 1835 г., № 27, стр. 30, и в Полн. собр. соч. В. Г. Белинского, под ред. С. А. Венгерова, т. II, стр. 149–154) и О. И. Сенковского («Библиотека для Чтения» 1825 г., X, отд. VI, стр. 1–8) приведены в примечаниях к «Дневнику В. К. Кюхельбекера», Лгр. 1929, стр. 350–351 (см. также отзыв И. И. Дмитриева 1829 г. в письме к кн. П. А. Вяземскому – «Старина и Новизна», т. XII, стр. 332). Первая и вторая части «Ижорского» появились только в 1835 г. отдельной книжкой без имени автора; они были представлены в цензуру повидимому не без участия вел. кн. Михаила Павловича (см. «Русск. Стар.» 1884 г., № 2, стр. 360–361), пропущены цензором В. Н. Семеновым 10 июня 1833 г. и по распоряжению Николая I печатались в типографии III Отделения собств. его имп. вел. Канцелярии. В издании «Ижорского» принимал участие и Пушкин. Впоследствии (21 декабря 1845 г.) Кюхельбекер писал гр. А. Ф. Орлову: «Не излишним считаю довести до сведения вашего, что в 1835 году, когда я находился еще в Свеаборгской крепости, – по ходатайству покойного А. С. Пушкина, государю императору угодно было дозволить напечатать две части моей мистерии «Ижорский», найденные нашим великим поэтом в моих старых бумагах» («Русск. Стар.» 1902 г., № 4, стр. 111; ср. там же, 1891 г., № 10, стр. 70, 86; «Русск. Арх.» 1871 г., кн. I, стр. 0175; «Русск. Арх.», 1879 г., кн. III, стр. 477 (свидетельство И. И. Пущина) и И. И. Пущин – «Записки о Пушкине и письма из Сибири», под ред. С. Я. Штрайха, М. 1925, стр. 205); в своем дневнике под 12 мая 1835 г. Кюхельбекер отметил: «Большую радость бог послал мне: мой «Ижорский» мне прислан напечатанный. Жаль только, что в нем ошибок типографских бездна. Худой же корректор Владимир Федорович Одоевский. Но все же я и ему благодарен за труд» («Дневник», op. cit., стр. 233). III часть «Ижорского» так и не увидала света, хотя Кюхельбекер и прилагал все старания к тому, чтобы она была напечатана (см. об этом письма его к В. А. Жуковскому в «Русск. Арх.» 1871 г., кн. I, стр. 0179–0180; 1872 г., кн. I, стр. 1006–1008; «Русск. Стар.» 1878 г., № 6, стр. 345–346). Подробнее об «Ижорском» и о других поэмах Кюхельбекера см. в статьях Н. А. Котляревского о Кюхельбекере в «Русск. Богатстве» 1900 г., № 4, стр. 70–86, и Сочинениях Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 277–278; там же и свод высказываний Кюхельбекера о Пушкине.

357

– «Баллада о Рыцаре, влюбленном в Деву» – известное стихотворение «Был на свете рыцарь бедный...» Рукопись его нашлась недавно в Рукописном Отделении Публичной Библиотеки в Ленинграде, в бумагах кн. В. Ф. Одоевского, под заглавием «Легенда», и предназначалась Пушкиным к напечатанию в «Северных Цветах на 1830 год» за впервые открытым псевдонимом Пушкина – А. Заборский; из-за цензурных соображений оно при жизни Пушкина не появилось в печати, и рукопись его осталась у бар. А. А. Дельвига. М. Л. Яковлев отвечал Пушкину 23 июля: «Трагедии К.[юхельбекера], твою балладу и письма [С. М. Дельвиг] отдаст мне для передачи тебе» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 288); однако, намерение это осталось невыполненным, и рукопись впоследствии попала к кн. В. Ф. Одоевскому, собиравшему с другими друзьями Пушкина после его смерти материалы для посмертного издания его сочинений. В 1835 г. Пушкин воспользовался переработанными и сокращенными стихами «Легенды» для включения их в «Сцены из рыцарских времен» в виде песни Франца «Жил на свете рыцарь бедный...». Впервые «Сцены из рыцарских времен» были напечатаны в 5-й посмертной книжке «Современника» 1837 г., стр. 193–224 (220–221) (подробнее см. в заметке Л. Б. Модзалевского: «Новый автограф Пушкина «Легенда» 1829 г.» – «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVIII – XXXIX, стр. 11–18, со снимками с автографов и его же книжку: «Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной Библиотеки в Ленинграде», Лгр. 1929, стр. 11, со снимками с других страниц этого же автографа). История создания «Легенды» и вопрос об источниках баллады подробно рассмотрен в работах Г. Н. Фрида: «История романса Пушкина о бедном рыцаре» – в сборнике «Творческая История», под ред. Н. К. Пиксанова, М. 1927, стр. 92–123, и Н. К. Гудзия: «К истории сюжета романса Пушкина о бедном рыцаре» – во 2-м сборнике Пушкинской Комиссии Общества Любителей Российской Словесности – «Пушкин», под ред. Н. К. Пиксанова, М. 1930, стр. 143–158. Но окончательного решения вопроса об источниках ее эти работы не дают.

– Плетнев – Петр Александрович.

– Спрашивая о приятелях, «отправившихся туда, отколь никто не воротится», Пушкин интересовался новыми жертвами холеры. Такою жертвою был престарелый князь Н. Б. Юсупов (о нем см. в следующем письме, стр. 358).

442. П. В. Нащокину. 21 июля [1831 г.] (стр. 36–37). Впервые напечатано в отрывке в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 463–464, и в «Материалах» П. В. Анненкова, изд. 1855 г., стр. 211 и 317. Полностью напечатано П. И. Бартеневым в его историческом сборнике «Девятнадцатый Век», кн. I, М. 1872, стр. 387–388, откуда и перепечатано в изданиях сочинений Пушкина, а также в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 285–286. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829; был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева; ныне в Центрархиве в Москве; письмо сложено конвертом и запечатано печатью черного сургуча с гербом Пушкина под графскою короною. – Это письмо служит ответом на письмо Нащокина от 15 июля («Русск. Арх.» 1904 г., кн. III, стр. 437–438, и Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 273–274).

358

– Крестница Пушкина – дочь П. В. Нащокина, прижитая им от цыганки Ольги Андреевны (см. «Дневник» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, Лгр. 1923, стр. 201); о смерти ее Пушкин узнал из письма Нащокина, который писал: «Кстати Александр Сергеевич так как ныне смерть поступает и решает жизнь человеческую уже не гражданским порядком, а Военным судом – т. е. скоро и просто, в таком случае буде она до меня доберется, то прошу покорно по всем векселям моим взыскать деньги; капитал храни где хочешь – а проценты половину на воспитание сына, если не умрет, ибо твоей крестницы уже нет, – а другую на содержание матери; я еще не думаю – а все-таки лучше сказать прежде – это только в таком случае когда я сам не успею распорядиться, обременять же тебя я не хочу никакой обязанностию – но зная твое доброе сердце – ты бы сам их не оставил» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 273–274).

– Юсупов – князь Николай Борисович (о нем см. выше, стр. 162–163, в примечаниях к письму № 397). О смерти его, последовавшей в Москве 15 июля, Пушкин узнал из письма к нему кн. П. А. Вяземского 14 и 15 июля. Вяземский писал: «15-го. Юсупов сегодня умер частью от холеры, частью от удара, частью от 80 лет. Третьего дня ужинал он еще в клубе» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 272) и из письма П. В. Нащокина от 15-го же числа: «Новостей много слышу, пересказать ни одну не могу, – писал последний. – Одна новость для тебя Юсупов умер – не знаю почему, а мне было его жаль, вреда кажется он никому не делал – ибо никто не жаловался, а про добро не знаю; умер же умно и равнодушно, как мне рассказывали; ему предложили перед смертью за час исполнить христианский долг – на что он спросил – разве пора, и послал за священником; – накануне был в клубе» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 273). Пушкин упомянул о смерти Юсупова и в письме к Плетневу от 22 июля: «Мой Юсупов умер, наш Хвостов умер. Авось смерть удовольствуется сими двумя жертвами» (см. выше, стр. 37).

– Чаадаев – Петр Яковлевич. О посылке к нему рукописи его Философического письма см. выше, стр. 334–336.

– О бунтах и убийствах, вызванных свирепствовавшею повсеместно холерой, см. выше стр. 300–303 и 313–315, и ниже, стр. 367–369.

– В связи с холерными беспорядками, Николай I ставил Москву в пример Петербургу в речи своей к народу, сказанной в Петербурге 23 июня на Сенной площади (ср. выше, стр. 302–303).

– Говоря о «каше» вокруг Царского Села, Пушкин, вероятно, имеет в виду карантин, который был установлен в Царском Селе для приезжающих. Из писем О. С. Павлищевой к мужу Н. И. Павлищеву от 9 и 24 июля видно, что карантины около Петербурга повсюду были сняты за исключением Царского Села. Вследствие этого О. С. Павлищевой, ездившей на свидание к родителям в Царское Село, приходилось разговаривать с ними за веревками, протянутыми на сажень расстояния между ними «и потом, – прибавляет она, – разъезжаемся – они в Царское, я сюда [то есть в Петербург]. Комедья надеюсь скоро прекратится. Болезнь совершенно почти исчезла и снимут дурацкий карантин...» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 75, 77 и 80).

359

– Критический разговор – «О Борисе Годунове, сочинении Александра Пушкина, разговор», М. 1831, – брошюра неизвестного автора (о ней см. выше, стр. 328–329).

– Около 21–22 июля Пушкин обратился с официальной запиской к А. X. Бенкендорфу (она напечатана впервые в Сочинениях Пушкина, изд. П. А. Ефремова – Суворина, т. VII, стр. 426–428, а затем в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 278–280, в беловой и черновой редакциях, и в изд. «Дела III Отделения... об А. С. Пушкине», С-Пб. 1906, стр. 120–121), в которой Пушкин писал: «Заботливость истинно-отеческая Государя Императора глубоко меня трогает. Осыпанному уже благодеяниями Его Величества, мне давно было тягостно мое бездействие. Мой настоящий чин (тот самый с которым я выпущен из лицея) к нещастию представляет мне препятствие на поприще службы. Я считался в Иностранной Коллегии от 1817-го до 1824 года; мне следовали за выслугу лет еще два чина, т. е. титулярного и коллежского ассесора; но бывшие мои начальники забывали о моем представлении. Не знаю, можно-ли мне будет получить то что мне следовало. – Если Государю Императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнить волю Его Величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и Правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся-бы я за редакцию Политического и Литературного Журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению. – Более соответствовало-бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших Государственных Архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание Историографа после незабвенного Карамзина; но могу современем исполнить давнишнее мое желание написать историю Петра Великого и его наследников до Государя Петра III». Этому официальному обращению Пушкина, как видно из письма его к Нащокину, предшествовал разговор его с Николаем I, результатом которого и явилось «высочайшее» разрешение Пушкину заниматься в архивах; на официальном письме Бенкендорф наложил следующую резолюцию: «Написать гр. Нессельроде, что Государь велел его принять в Иностранную коллегию с позволением рыться в старых архивах для написания Истории Петра Первого. Не угодно-ли будет Графу испросить или самому назначить Пушкину жалованье» («Дела III Отделения...», С.-Пб. 1906, стр. 120). Во исполнение «высочайшей воли», уже 23 июля Бенкендорф, за № 3716, сообщил все, касающееся сущности резолюции гр. К. В. Нессельроде (там же, стр. 122, и Н. А. Гастфрейнд, «Пушкин. Документы Госуд. и С.-Пб. Главн. Архивов Министерства Иностр. дел, относящиеся к службе его 1831–1837 гг.», С.-Пб. 1900, стр. 17), и Пушкин после долгого промежутка времени был вновь зачислен на службу высочайшим приказом 14 ноября 1831 г. с чином коллежского секретаря и с определением в государственную коллегию

360

иностранных дел с жалованьем по 5000 руб. в год (Гастфрейнд, op. cit., стр. 23, и Н. О. Лернер, «Труды и дни Пушкина», C.-Пб. 1910, стр. 255).

«С 1831 года, – писал П. А. Плетнев в некрологе поэта, напечатанном в «Современнике», кн X, стр 21–52, – Пушкин избрал для себя великий труд, который требовал долговременного изучения предмета, множества предварительных занятий и гениального исполнения. Он приступил к сочинению истории Петра Великого. По всемилостивейшему соизволению его императорского величества, он начал собирать для нее необходимые материалы, хранящиеся в разных архивах. Переехавши в Санктпетербург, он до кончины своей жил уже постоянно в нем за исключением нескольких поездок в Москву и осенних выездов в Михайловское... Преимущественно занимали его исторические разыскания. Он каждое утро отправлялся в какой нибудь архив, выигрывая прогулку возвращением оттуда к позднему своему обеду. Даже летом, с дачи, он ходил пешком для продолжения своих занятий» (Сочинения и переписка П. А. Плетнева, ред. Я. К. Грота, С.-Пб. 1885, стр. 383–384). «Труд, за которым его застала смерть», – писал тот же Плетнев в другом месте, – «был выше всего, что мы от него получили. Он готовил нам историю Петра Великого. Эта мысль, овладевшая его душою, занимала его преимущественно в последние годы. Чувствуя живо величие предприятия, он желал совершить его достойным образом. Заготовленные им материалы свидетельствуют, в какой полноте хотел он обнять предмет свой. Силы его таланта уже достаточно ручались за успех. Исполнение блистательное было всегда его уделом. За труд, который требует не только знаний, терпения, проницательности, но еще сочувствия в величии, непосредственного соприкосновения к идеям и силам исполинским, оригинальной, широкой кисти, чтоб ожила в подлинных красках вся эта чудесная эпоха – для такого труда один великий талант и предызбран. В этом деле какой бы голос ни подал человек обыкновенного ума, его суд не будет принят, потому что в его суде не будет художественной правды» (там же, стр. 338–339).

Мысль о написании истории Петра I возникала у Пушкина еще в 1827 г.; так, по свидетельству А. Н. Вульфа, Пушкин, будучи в Михайловском и играя как-то на биллиарде, сказал: «Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей «Истории», говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории. Я непременно напишу историю Петра I, а Александрову – пером Курбского. Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать и царствование Николая I, и об 14 декабря» (А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 137, и Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 178). Собрание документов Петровской эпохи было, по словам Н. О. Лернера, «прервано увлекшей Пушкина «Историей Пугачевского бунта», но, справившись с нею, он снова взялся за Петра. Трудности этой работы он прекрасно сознавал, и они даже пугали его» (Н. О. Лернер, «Проза Пушкина», изд. 2, П. 1923, стр. 64). В. И. Далю он говорил в 1833 г.: «Я стою перед изваянием исполинским, которого не могу обнять глазом, – могу ли я описывать его? Что я вижу? Оно только застит мне исполинским

361

ростом своим, я вижу ясно только две-три пядени, которые у меня под глазами» («Русск. Стар.» 1907 г., № 10, стр. 66). «Пушкин потом воспламенился в полном смысле слова, – пишет В. И. Даль в другом месте своих воспоминаний о Пушкине, – коснувшись Петра Великого, и говорил, что непременно кроме дееписания об нем, создаст и художественное в память его произведение: «я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим еще к нему близко – надо отодвинуться на два века, – но постигаю его чувством; чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно. Не надо торопиться; надобно освоиться с предметом и постоянно им заниматься; время это исправит. Но я сделаю из этого золота что-нибудь. О, вы увидите: я еще много сделаю!» (Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 419). Но к работе над историей Петра Пушкина вплотную приступил лишь в 1834 г.; об этом он сам говорит в письме к М. П. Погодину в апреле 1834 г.: «К Петру приступаю со страхом и трепетом...» (Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 93). Однако, жизнь Пушкина сложилась в последние годы очень неблагоприятно для того, чтобы можно было не отрываясь работать неустанно в одном направлении; последовавшая вскоре его смерть «застала его почти у самого начала задуманной монументальной работы» (Н. О. Лернер, «Проза Пушкина», изд. 2, П. 1923, стр. 65); об отношении Пушкина к Петру Великому, о его работе над ней и о Пушкине-историке см. в статьях акад. М. Н. Покровского: «Пушкин-историк» – в Полн. Собр. Соч. Пушкина, изд. «Красная Нива», т. V, стр. 5–15; Я. К. Грота, «Приготовительные занятия Пушкина для исторических трудов» – «Труды Я. К. Грота», т. III, С.-Пб. 1901, стр. 117–124 второй пагинации; в биографии Пушкина, написанной М. М. Поповым в «Русск. Стар.» 1874 г., № 8, стр. 707–710 и 714; в некрологе Пушкина, писанном М. А. Коркуновым («Пушкин и его соврем.», вып. VIII, стр. 82–83); Н. П. Барсуков «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, С.-Пб. 1890, стр. 275–277: Сочинения И. Н. Жданова, изд. Акад. Наук, т. II, С.-Пб. 1907, стр. 269–322; «Памятные заметки Н. М. Смирнова» – в «Русском Архиве» 1882 г., кн. I, стр. 229–230; Сочинения кн. П. А. Вяземского, т. II, С.-Пб. 1879, стр. 373–379; выписки из дневника переводчика дневника генерала Гордона надв. сов. Дмитрия Егоровича Кёлера, с записями о Пушкине и о работах его над историей Петра I – в Сочинениях Пушкина, под ред. П. А. Ефремова, изд. А. С. Суворина, т. VIII, стр. 586–587, и в «Русск. Стар.» 1914 г., № 3, стр. 535; В. В. Григорьев, «История С.-Петербургского Университета», С.-Пб. 1870, прилож., стр. 8; Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 353; П. И. Бартенев, «Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 51, 52, и 126 и в новейшей работе П. С. Попова: «Пушкин в работе над историей Петра I» в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 467–512, где впервые рассматривается вопрос о сохранившихся до настоящего времени тетрадях Пушкина с материалами о Петре I (ср. «Сочинения Пушкина», изд. А. С. Суворина, т. VIII, стр. 584–585, «Дела III Отделения... об А. С. Пушкине», С.-Пб. 1906, стр. 191; «Русск. Стар.» 1884, № 12, стр. 576. «Пушкин и его современники», в. XIII, стр. 102; «Исторический Вестник» 1889, № 3, стр. 692, «Современник» 1913 г.,

362

№ 9, стр. 326, «Столица и Усадьба», 1915 г., № 42, стр. 3 и H. О. Лернер «Труды и дни Пушкина», изд. 2, С.-Пб. 1910, стр. 483).

Слух о том, что Пушкину разрешено заниматься историей Петра I и что ему открыт доступ в исторические архивы, быстро распространился среди друзей, знакомых, почитателей и недругов поэта как в Петербурге, так и в Москве. Первой по времени записью об этом нужно считать лаконичную запись в дневнике М. П. Погодина под 16 августа: «Пушкину позволено разбирать архивы» («Пушкин и его современники», в. XXIII – XXIV, ст. М. А. Цявловского, «Пушкин по документам Погодинского архива», стр. 116); Погодин узнал об этом, вероятно, от А. В. Веневитинова, который писал ему: «Царь велел для Пушкина открыть все архивы в нашем Государстве и что он имеет позволение в них рыться сколько хочет» (Н. П. Барсуков, «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, СПб. 1890 г., стр. 276). 20 августа О. М. Сомов из Петербурга писал М. А. Максимовичу: «Скажу вам приятную новость: Пушкин сделан историографом Петра Великого, причислен к Иностранной Коллегии, и велено открыть ему все возможные архивы. Он живет покуда в Царском Селе, в котором покуда не было холеры. Спасибо царю за Пушкина; а желал бы я видеть рожу Свиньина, когда он услышит эту новость. Он уже двенадцать лет корпит над какою-то историею Петра Великого; думаю, налгал в ней до-нельзя!» («Русск. Архив» 1908 г., кн. III, стр. 264). А. И. Тургенев 15 сентября сообщал об этом брату Н. И. Тургеневу за границу в следующих выражениях: «Жуковский и Пушкин (коего слышно сделали Биографом Петра I и положили ему оклад) написали стихи на взятие Варшавы...», а 26 числа того же месяца он подтверждал свое первое сообщение: «Ал. Пушкин точно сделан Биографом Петра I и с хорошим окладом, но ни он, ни Жуковский мне об этом не пишут, а слышу здесь от других. Ему открыты архивы о Петре, и это не одно сходство будет у него с Вольтером. Участь Петра Великого иметь историками – первых поэтов нации в их время» (В. М. Истрин, «Из документов архива братьев Тургеневых» в «Журнале Министерства Народного Просвещения», новая серия, часть XLIV, 1913 г., № 3, стр. 19 и 21–22). П. Я. Чаадаев один из первых писал Пушкину 18 сентября (перевод): «Мне говорят, что вы назначены, или еще каким то способом поручено вам написать историю Петра Великого? В добрый час! Поздравляю вас от всего сердца» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 328) «Лестно для Пушкина заступить место Карамзина, ежели только правда это» – писал из Москвы А. Я. Булгаков брату 19 сентября. – «Пусть употребит талант свой, ум и время на дело полезное, а не на вздорные стишки, как бы ни были они плавны и остры» («Русск. Архив» 1902 г., кн. I, стр. 87). 23 сентября В. А. Муханов спрашивал брата: «Правда ли что Пушкин сделан историографом и что ему поручено писать историю Петра Великого?» («Щукинский сборник», в. V, стр. 344; ср. там же, стр. 286, 293 и 338). Д. Н. Садовников, имевший в руках документы из Языковского архива, потом частично утраченные, говорит: «Н. М. Языков в письме к брату, от 4 октября, смеется над легковерием первопрестольной. Из письма [В. Д.] Комовского, писанного несколько позже (октября 16-го) – слухи подтверждаются. Он пишет,

363

что государь велел Пушкину написать историю Петра Великого и рассказывает по этому поводу даже как это случилось. Пушкин встретился с государем в царскосельском саду и на предложенный вопрос: «почему он не служит?» – отвечал: «Я готов, но кроме литературной службы не знаю никакой». Тогда государь приказал ему сослужить службу – написать историю Петра Великого. А. М. Языков в письме из Уфы, от 4 ноября 1831 года, не верит, чтобы Пушкин написал эту историю, хотя бы даже и решился. «Главное, достанет ли у него терпения читать и думать? Впрочем, пусть пишет, только бы писал!» («Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 533). И. В. Росковшенко писал 22 октября И. И. Срезневскому: «Пушкин живет в Царском Селе; он остепенился, и пишет, как ты думаешь, что? Поэму? – нет! Трагедию? – нет! Сказать ли? Любопытно ли тебе знать? Ну, слушай. Ему открыты все архивы, и он пишет историю Петра Великого. Каково! Ты не ожидал сего от Пушкина. Новая гениальная способность!» (В. И. Срезневский, «Петербург в 1831–1832 гг. (по письмам провинциала)» – «Русск. Стар.» 1900 г., № 2, стр. 482). Узнав из Москвы от брата Н. М. [Языкова], что Пушкин только и говорит что о Петре, «... которого не возлюбляет, – говорит Д. Н. Садовников (ср. «Вестн. Евр.» 1897 г., № 12, стр. 603, письмо Н. М. Языкова брату А. М. Языкову), – что он много уже собрал и еще соберет новых сведений в своей истории, много открыл, сообразил, осветил и проч., А. М. [Языков] с прежним недоверием к усидчивости и знаниям Пушкина пишет 31 декабря [В. Д.] Комовскому: «Теперь он за все хватается» – «В истории Петра есть где разуму разгуляться и почему разбежаться глазами, да столько работы совсем не по Пушкину!» – «Странно, – пишет он дальше, – встреча его в сем деле с Свербеевым, но Свербеев сделает больше: у него верно будет новое» («Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 533). Директор Лицея Е. А. Энгельгардт восклицал в письме к Ф. Ф. Матюшкину 4 декабря: «Пушкин, по поручению царскому, назначен историографом Петра!», а в следующем, 1832, году ему же писал 22 мая: «Пушкин, говорят, занимается историею Петра Великого. Сомневаюсь, это не по нем», и 23 октября: «[Пушкин], говорят, занимается историею Петра Великого; не знаю, по нем ли дело; жизнь Петра величественна, удивительна – но жестокая проза» («Вестник Всемирной Истории», 1900 г., № 1, стр. 101). Такими противоречивыми отзывами встречен был современниками поэта один из ярких моментов его жизни – приступ к историческим изысканиям. После смерти Пушкина Николай I предлагал кн. П. А. Вяземскому продолжать труд Пушкина по истории Петра I, но Вяземский отказался (см. Полн. Собр. Соч. Вяземского, т. I, стр. LV, и «Старина и Новизна», кн. XX, стр. 228). О попытке Н. А. Полевого в 1836 г. приступить к писанию истории Петра I, окончившейся неудачно см. в «Русской Старине» 1897 г., № 11, стр. 385–386 и «Русск. Архиве» 1905 г., кн. III, стр. 208–209. О работе Пушкина над историей Петра I см. еще в примечаниях Б. Л. Модзалевского к «Дневнику» Пушкина, II. 1923, стр. 238–239, и в московском издании «Дневника», М. 1923, стр. 528–529.

– Зубков – Василий Петрович (о нем см. в т. II, стр. 215–217 и по указателю).

364

– Павлов – Николай Филиппович (о нем см. в т. II, стр. 486 и по указателю, и выше, стр. 279–280).

– Брат мой – Лев Сергеевич Пушкин (о нем см. в тт. I и II, pass.), после Турецкой кампании 1829 г., сделанной им в рядах Нижегородского полка, был в отпуску и 20 мая 1831 г. в чине поручика переведен был в Финляндский драгунский полк, бывший в это время в Польше, на театре военных действий. В середине августа он был уже на месте нового служения (Л. Н. Павлищев, «Воспоминания об А. С. Пушкине», М. 1890, стр. 257, см. также в письмах О. С. Павлищевой к мужу 7 и 24 июля в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 74, 78) и с 25 августа принимал участие в военных действиях (Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб., 1899, стр. 39); к 24 июля относится записка Л. С. Пушкина к брату, касающаяся просьбы об уплате денег (она найдена Б. Л. Модзалевским в архиве Раевских и опубликована им в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. II, стр. 19–20, и в «Архиве Раевских», под ред. Б. Л. Модзалевского, т. II, стр. 83, откуда и заимствовано примечание о Л. С. Пушкине; см. также Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 288–289).

– Гр. И. Ф. Паскевич о своей переправе через нижнюю Вислу сообщил Николаю рапортом от 8 июля, распубликованным во всеобщее сведение 19-го числа того же месяца. Однако в последующие дни Паскевич не имел сколько-нибудь значительных столкновений с поляками. Поэтому и известия с театра войны были скудны и за время с 19 июля по 1 августа ограничивались лишь двумя донесениями Паскевича от 14 и 19 июля, распубликованными 25 и 30 июля и не содержавшими в себе ничего особо существенного. Поэтому-то в письме к Нащокину от 29 июля Пушкин и ограничивается одной только фразой: «О Польше ничего не слышно» (см. выше, стр. 38). Однако из упомянутого сообщения от 30 июля, а также из сообщений, распубликованных 4 августа, было уже очевидно, что конец восстания приближается (см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 282).

– О Петре Александровиче Плетневе и о денежных с ним расчетах Пушкина см. выше, в примечаниях к письму № 441, и ниже, к письму № 443.

– Смирдин – Александр Филиппович (о нем см. выше, стр. 342).

– Горчаковская тысяча – долг Пушкина В. П. Горчакову (см. выше, стр. 268).

– Догановский – Огонь-Догановский, Василий Семенович (о нем см. выше, стр. 304 и в т. II, стр. 440–441). Пушкин беспокоится о своих с ним денежных расчетах, в виду следующих строк П. В. Нащокина к нему из письма 15 июля: «с Тагоновским говорить еще рано, и прошу тебя оставить это дело на мое попечение, и самому не беспокоиться, и верно я лучше его сделаю, чем бы я для себя делал, надо говорить, когда деньги в руках – а теперь только может быть пустой разговор, ни к чему не служащий» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 274).

443. П. А. Плетневу. 22 июля [1831 г.] (стр. 37–38). Впервые напечатано в отрывке в «Русск. Арх.» 1869 г., ст. 2069; затем в Сочинениях Пушкина, под ред. П. А. Ефремова, М. 1882, стр. 291; полностью – в Сочинениях и переписке П. А. Плетнева, под ред. Я. К. Грота, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 376–377, и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 286–287.

365

Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829– в Пушкинском Доме. Письмо сложено конвертом и запечатано гербовою печатью Пушкина; на нем дезинфекционные проколы.

– Пушкин отвечает на письмо Плетнева от 19 июля (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 282–283).

– О бар. А. А. Дельвиге и его смерти см. выше, стр. 172–175 и др.

– О П. С. Молчанове и его смерти см. выше, стр. 346–348.

– Жуковский – выдержка из письма его к А. И. Тургеневу от конца июля – начала августа о Пушкине приведена выше, стр. 337 (см. Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу, М. 1895, стр. 255–256). К этому же времени относится письмо Жуковского Николаю I (22 июля) с упоминанием о Пушкине в связи с ходатайством Жуковского об А. И. Тургеневе (см. выше, стр. 295, и «Декабристы. Неизданные материалы и статьи», под ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана, «Труды Пушкинского Дома», М. 1925, стр. 154).

– Дочь Плетнева – Ольга Петровна, вышедшая в 1851 г. замуж за А. Б. Лакиера (о ней см. в т. II, стр. 430, и выше, в примечаниях к письму № 408, стр. 217).

– Жена Плетнева – Степанида Александровна, рожд. Раевская, ум. в 1839 г., 44 лет (о ней в т. II, стр. 430 и выше, в примечаниях к письму № 408, стр. 217). Кроме дочери от первого брака, у Плетнева было двое сыновей – Александр и Алексей (род. в 1854 г.) Петровичи от второго его брака – с княжной Александрой Васильевной Щетининой (см. выше, стр. 217). Алексей Петрович Плетнев был автором небольших воспоминаний (изданы в Одессе в 1910 г.) и ряда рассказов, главным образом, из жизни Парижа (о нем см. книжку Г. М. Пилипенко, «А. П. Плетнев как писатель и критик», Одесса 1912, 56 стр.).

– Письма, о которых говорит Пушкин, до нас не сохранились, Плетнев отвечал Пушкину 25 июля: «Твои ко мне письма не пропадут. Если ты их адресовал в Екатерининский Институт, они там пролежат у швейцара до прекращения холеры, и я после все-таки их возьму» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 289).

– Эслинг – Николай Николаевич Геслинг (о нем см. выше, стр. 339–341).

– Сказки – Пушкин иногда называл сказкой то, что мы называем повестью, и басней то, что мы называем сказкою, вероятно в связи с французскою терминологиею (conte и fable); см., например, запись в дневнике о сказке Н. В. Гоголя «как Иван Иванович поссорился с Иваном Тимофеевичем») («Дневник» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, П. 1923, стр. 3, и в письме к Н. Н. Пушкиной от 30 октября 1833 г. (№ 550) сказка А. Е. Измайлова «Заветное пиво» названа басней. В данном случае Пушкин под сказками подразумевает свои «Повести Белкина» (см. выше, стр. 342).

– Борис – Борис Годунов (о нем см. выше, стр. 122, 145–146, 151–155).

– О денежных расчетах Пушкина со Смирдиным см. выше, стр. 122 и 186, и в книжке С. Я. Гессена, «Книгоиздатель Александр Пушкин», Лгр. 1930, стр. 106–107. Плетнев отвечал Пушкину 25 июля: «Деньги за Бориса (всего 10 000) употреблены следующим образом: 5000 отдано долгу Дельвигу, 4000 переслано к тебе в Москву (в два срока по 2000), и 1000 отдана

366

Баронессе за твой портрет. Кстати где-то он? Ты угадал, что жалованья твоего накопилось 2000. Из них я вычел 500 р., полученные тобою вместо меня от Россети, а 1500 р. препровождаю. Прошу тебя дать мне знать, когда их получишь, потому что я не сам отдаю на почту» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 289).

– Россетинские деньги – деньги А. О. Россети. Об этом см. выше, стр. 339.

– О поступлении Пушкина на службу и о разрешении ему заниматься в архивах см. выше, стр. 359–363, в примечаниях к предыдущему письму. П. А. Плетнев отвечал 25 июля: «Поступок Царя в отношении к тебе восхищает меня: он тебя балует более, нежели Екатерина Державина. Поцелуй Жуковского и поклонись Россети. У Натальи Николаевны цалую ручку» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 289).

– Перевод французской фразы Николая I: «Так как он женат и не богат, то надо поддержать его хозяйство».

– Юсупов – князь Николай Борисович, о его смерти см. выше, стр. 358, в примечаниях к предыдущему письму.

– Хвостов – граф Дмитрий Иванович (о нем см. выше, в т. I, стр. 252–253, 397, 521 и др., по указателю, и ниже, стр. 515–516, в примечаниях к письму № 504); слух о его смерти оказался ложным; Хвостов прожил еще 4 года (скончался 22 октября 1835 года). О том, что он остался жив Пушкин писал П. А. Плетневу 3 августа: «С душевным прискорбием узнал я что Хвостов жив. Посреди стольких гробов, стольких ранних и бесценных жертв Хвостов торчит каким-то кукишем похабным» (см. в письме № 449, стр. 42).

444. П. В. Нащокину [29 июля 1831 г.] (стр. 38). Впервые напечатано полностью П. И. Бартеневым в его историческом сборнике «Девятнадцатый Век», в. I, М. 1872, стр. 388–389, подлинник, на полулисте почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: А. Г. 1829, был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне в Центрархиве в Москве. Письмо датируется 29 июля по связи с предыдущим письмом к Нащокину 21 июля (№ 442) и по упоминанию о рождении вел. кн. Николая Николаевича.

– О П. Я. Чаадаеве и о посылке к нему рукописи его Философического письма см. выше, стр. 331–336.

– О В. П. Горчакове и о долге Пушкина см. выше, стр. 268. При письме Нащокина к Пушкину от 18 августа (см. Акад. изд. Переписки т. II, стр. 304) В. П. Горчаков сделал следующую приписку к Пушкину: «От Павла Воиновича деньги две тысячи все сполна получил – спасибо за точность. Будь здоров и не забывай преданного Горчакова».

– В ответ на вопрос Пушкина о деньгах, которые Нащокин должен был получить, последний сообщал Пушкину в письме 2 сентября: «[денег] я еще не получил, буде тебе известно» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 315).

– Догановский – Василий Семенович Огонь-Догановский (о нем см. выше, стр. 304 и 364, и в т. II, стр. 440–441). В письме от 18 августа Нащокин писал: «Все исправно – теперь у нас идут переговоры с Токановским до получения моих денег. – Нашел я приятеля, который мне дает сколько

367

потребуется на твою сделку – следственно к будущей почте я думаю все кончить и прислать все твои векселя» и в конце, говоря о том, что он бывает в клубе, где «позатянулся» по «милости» Пушкина, добавляет: «ибо там происходит моя дипломатика касательно твоего дела с Тогоновским – мне хочется выторговать три или две тыся[чи]» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 304).

– О петербургских бунтах и о холере см. выше, стр. 313–315.

– О поездке Николая I в Новгород и о бунте в военных поселениях Пушкин писал также в тот же день П. А. Осиповой (см. № 445) и 3 августа кн. П. А. Вяземскому (см. № 448) и записал в своем дневнике под 26 июля: «Вчера государь император отправился в Военные поселения (в Новгородской губернии) для усмирения возникших там беспокойств. Несколько офицеров и лекарей убито бунтовщиками. Их депутаты пришли в Ижору с повинною головою и с роспискою одного из офицеров, которого перед смертью принудили бунтовщики письменно показать, будто они лекаря отравливали людей. Государь говорил с депутатами мятежников, послал их назад, приказал во всем слушаться гр. Орлова, посланного в Поселения при первом известии о бунте, и обещал сам к ним приехать. «Тогда я вас прощу», сказал он им. Кажется все усмирено, а ежели нет еще, то все усмирится присутствием государя. – Однакожь сие решительное средство, как последнее, не должно быть употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, и царский голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестанет скоро бояться таинственной власти и начнет тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его, как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рев и вой голодного зверя. Россия имеет 12 000 верст в ширину. Государь не может явиться везде, где может вспыхнуть мятеж. – Покамест полагали, что холера прилипчива как чума, до тех пор карантины были зло необходимое. Но как скоро начали замечать, что холера находится в воздухе, то карантины должны были тотчас быть уничтожены. Шестнадцать губерний вдруг не могут быть оцеплены, а карантины, не подкрепленные достаточною цепью, военною силой, суть только средства к притеснению и причины к общему неудовольствию. Вспомним, что турки предпочитают чуму карантинам. В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков и чуть не взбунтовали 16 губерний. Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины – народ не будет отрицать существования заразы, станет принимать предохранительные меры и прибегнет к лекарям и правительству; но покамест карантины тут, меньшее зло будет предпочтено большему, и народ будет более беспокоиться о своем продовольствии, о угрожающей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и коей признаки так близки к отраве

368

(Сочинения и письма Пушкина, под ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещение», С.-Пб., т. VI, стр. 530–532 и 696). Об этом событии существует много рассказов очевидцев (см. «Русск. Стар.» 1881, № 8, стр. 562–563, 565–566 и сл., Н. К. Шильдер, «Император Николай I», т. II, стр. 612–615 и сл., «Русск. Стар.» 1896, № 10, стр. 90–91; «Русск. Арх.» 1906, стр. 148–149; «Русск. Стар.» 1879, № 6, стр. 389–398; см. перечень их у С. Р. Минцлова, «Обзор записок, дневников, воспоминаний, писем и путешествий, относящихся к истории России и напечатанных на русском языке», вып. II и III, Новгород 1912, стр. 141–142).

– По официальным данным Н. К. Шильдера, за участие в восстании в Новгороде подверглись наказанию: розгами 150 человек, шпицрутенами 1599 человек, кнутом 88 человек, исправительно –773 человека; после телесного наказания и во время его умерло 129 человек («Император Николай I», т. II, стр. 487). Николай I жестоко расправился с замученными массами солдат: например очевидец экзекуции в Новгороде, крестьянин Петр Павлов, в своих воспоминаниях рассказывает следующее: «Из числа 60 человек [приговоренных к наказанию] 20 должны были пройти восемь раз чрез 500 человек, т. е. получить 4000 ударов, 10 человек –3000 ударов, 15 человек –2000 ударов и 15 человек по 1000 ударов, – наказание было настолько немилосердно, что вряд ли из 60 человек осталось в живых десять... Многих, лишившихся чувств, волокли и, всетаки, нещадно били... Были случаи, что у двоих или троих выпали внутренности... По плацу раздавались стоны, вопли, крики, просьбы о милосердии, о пощаде, но ничто уже не помогло... У некоторых несчастных, как, например, у поселянина Егора Степанова, выхлестнули глаза, и так водили, а глаз болтался; Морозова, который писал прошение от имени поселян, били нещадно; не смотря на его коренастую фигуру, высокий рост, он не вытерпел наказания, потому что его наказывали так: бьют до тех пор, пока не обломают палок, потом поведут опять, там опять остановят, пока не обломают палок, ему пробили бок, и он тут же в строю скончался, не пройдя положенных 1000 ударов... К концу ноября расправа с прекратителями холеры была окончена...» («Историч. Вестн.» 1894 г., т. LV, стр. 786–787). Подробности происшествий в военных поселениях см. еще в книжке А. Слезскинского «Бунт военных поселян в холеру 1831 г.», Новгород 1894; «Бунт военных поселян в холеру 1831 г.», Новгород, 1894; «Бунт военных поселян в 1831 г. Рассказы и воспоминания очевидцев», С-Пб. 1870; рассказы П. Павлова в «Историч. Вестн.» 1894 г., т. LV, стр. 738–787; А. К. Гриббе в «Русск. Стар.» 1876 г., № 11, стр. 513–536; И. П. Можайского в «Историч. Вестн.» 1886 г., № 8, стр. 359–364, рассказы священников-очевидцев в «Русск. Стар.» 1879 г., № 8, стр. 731–738, и в «Отеч. Записках» 1867 г., № 5, стр. 87–107, и др.; см. также в новейших работах Сергея Гессена «Холерные бунты», М. 1932, 62 стр., и П. П. Евстафьева «Восстание военных поселян Новгородской губернии в 1831 г.». М. 1934, 253 стр. Следует отметить еще, что после подавления возмущения новгородское дворянство отправило к Николаю I депутацию «с изъявлением чувств признательности всех сословий Новгородской губернии за восстановление в оной спокойствия, с принесением государю верноподданнических поздравлений с рождением

369

сына великого князя Николая». Депутация эта, состоявшая из одиннадцати дворян и одного купца, среди которых был брат лицейского товарища Пушкина Александра Дмитриевича Тыркова – Алексей Дмитриевич Тырков, бывший в это время Новгородским уездным предводителем дворянства (см. Н. Гастфрейнд, «Товарищи Пушкина по Имп. Царскосельскому Лицею», т. III, стр. 385), прибыла 21 августа в Царское Село и на следующий день представлялась Николаю I. Описание этого представления и рескрипт Николая I новгородскому дворянству, данный им 27 июля, напечатаны в «Русск. Стар.» 1873 г., № 9, стр. 411–414.

– О рождении вел. кн. Николая Николаевича см. выше, стр. 349. Он родился спустя несколько часов после возвращения Николая I из Новгорода (см. «Русск. Стар.», 1873 г., № 9, стр. 419).

445. П. А. Осиповой. 29 июля [1831] (стр. 38–39). Впервые напечатано, в переводе, М. И. Семевским в «С.-Петербургских Ведомостях» 1866 г., № 172 (см. А. Н. Вульф, «Дневники», под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929 г., стр. 109–110), затем им же, полностью, в «Русск. Арх.» 1867 г., ст. 140–143 (№ 14) и перепечатано с переводом в «Русск. Стар.» 1880 г., № 5, стр. 73–74. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: А. Г. 1829, находится в Государственной Публичной Библиотеке; письмо сложено конвертом и запечатано облаткой (см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Гос. Публ. Библиотеки в Ленинграде», Лгр. 1929, стр. 35, № 84).

Перевод: «Ваше молчание начинало меня тревожить, дорогая и добрая Прасковья Александровна; ваше письмо успокоило меня как нельзя более кстати. Еще раз поздравляю вас и желаю вам всем от глубины сердца – благоденствия, спокойствия и здоровья. Я сам отнес ваши письма в Павловск и, признаюсь, смертельно желал узнать их содержание; но матушки моей не было дома. Вы знаете о приключении, бывшем с ними, о выходке Ольги, о карантине и т. д. Теперь, слава богу, все кончено. Мои родители более не под арестом, холеры бояться уже нечего. В Петербурге она скоро прекратится. Знаете-ли, что в Новгороде, в военных поселениях были мятежи? Солдаты взбунтовались и все под тем-же нелепым предлогом отравления. Генералы, офицеры и врачи были умерщвлены с утонченной жестокостью! Император отправился туда и усмирил бунт с удивительною храбростью и хладнокровием; но народу не следует привыкать к бунтам, а бунтовщикам к его присутствию. Кажется все кончено. Вы судите о болезни гораздо лучше, нежели доктора и правительство. Болезнь повальная, а не зараза, следственно карантины лишнее; нужны одни предосторожности в пище и в одежде. Если бы эта истина была нам ранее известна, мы избегнули-бы многих бедствий Теперь холеру лечат как всякую отраву – растительным маслом и теплым молоком, не забывая и паровой ванны. Дай бог, чтобы рецепт этот не понадобился вам в Тригорском. – Поручаю вам мои интересы и планы. Я неособенно держусь за Савкино или за какое другое место; я желаю только быть вашим соседом и обладателем красивой местности. Благоволите сообщить мне о цене той или иной усадьбы. Обстоятельства задержат меня, повидимому, в Петербурге более чем я-бы желал, но это нисколько не изменяет ни моих намерений, ни надежд. – Примите уверение

370

в моей преданности и совершенном уважении. Кланяюсь всему вашему семейству. –29 июля. Царское Село». Перевод приписки H. H. Пушкиной: «Разрешите мне поблагодарить вас за все те приятные вещи, которые вы мне говорите в письме к моему мужу; заранее поручаю себя вашей дружбе и дружбе ваших дочерей. Примите выражение моего почтения. Наталья Пушкина». Этим письмом Пушкин отвечает на письмо к нему П. А. Осиповой от 19 июля (см. его выше, стр. 316–317).

– Пушкин вторично поздравляет П. А. Осипову с выходом замуж Евпраксии Николаевны Вульф за бар. Б. А. Вревского (см. выше, стр. 312–313).

– Письма П. А. Осиповой, которые Пушкин относил в Павловск к своим родителям, жившим там (см. выше, стр. 330), до нас не сохранились.

– «Выходка» О. С. Павлищевой заключалось в том, что она, желая повидаться с родителями, приехала в Павловск поздно вечером, миновав карантины, для чего сделала по дороге туда крюк, но ошиблась домом и постучалась к соседке Архаровой; ее приезд был обнаружен, и ее при помощи полиции отправили обратно в Петербург. Об этом она рассказывает в письме к мужу H. И. Павлищеву 7 июля (см. «Пушкин и его современники», в. XV, стр. 74 и 75). Об этом же рассказывает и Л. H. Павлищев в своих воспоминаниях о Пушкине, по своему обыкновению, искажая текст писем матери и произвольно воссоединяя в одно письмо места из разных писем (op. cit. и стр. 253–254). Вероятно, узнав об этом приключении, Пушкин и написал сестре не дошедшее до нас, письмо («Пушкин и его соврем.», в. XV, стр. 76).

– О происшествии в Новгородских военных поселениях в связи с холерой см. выше, стр. 367–369. В тот же день 29 июля Пушкин сделал об этом запись в своем дневнике (Соч. Пушкина, изд. ГИХЛ, т. 5, кн. 2, стр. 817–818).

– В связи с мнением Пушкина о холере см. подобное же мнение гр. Д. H. Блудова в письме к дочери гр. А. Д. Блудовой из Петербурга от 14 (26) августа («Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, стр. 870) и ср. в т. II, стр. 465.

– Савкино – местность между Михайловским и Тригорским (см. о ней выше, стр. 316, в примечаниях к письму № 432, и в письме П. А. Осиповой к Пушкину 21 августа, см. ниже, стр. 371).

П. А. Осипова отвечала Пушкину письмом от 21 августа. Оно напечатано впервые И. А. Шляпкиным в его книге «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», С.-Пб. 1903 г., стр. 143–144, с переводом. Французский текст его перепечатан в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 307–309. Мы даем здесь перевод этого письма в исправленном виде: «Холера в окрестностях Тригорского неприятна только тем, что задерживает почту, и этому же я думаю следует приписать и такую позднюю получку вашего письма от 29 июля: оно получено здесь 11 августа, мой дорогой Александр, а так-как мое здоровье все это время неважно, я не могла ответить раньше, да еще визиты архиерея и г-на Пещурова, которые приехали повидать меня, затем поездка к Борису и Евпраксии и масса других мелочей помешали мне написать вам до сегодня. Я вас благодарю

371

за доверие, оказанное мне, но чем оно больше, тем больше я чувствую себя обязанной быть достойной его, иначе моя совесть не даст мне покоя. Вот почему, рискуя наскучить вам, мой друг, я спрашиваю, какой суммой вы можете располагать на покупку «хижины», как вы ее называете? Я полагаю не больше 4–5 тысяч? Обитатели Савкина имеют 42 десятины, разделенные между тремя владельцами. Двое из них почти согласны продать, но старший упрямится и поэтому назначает сумасшедшую цену. Если же вы мне сообщите вашу сумму – найдем средство примирить наши разногласия. Скажите, что стали бы вы делать с усадьбой, отдаленной от Михайловского и Тригорского (осмеливаюсь так написать после вашего любезного выражения), Тригорского, вся прелесть которого теперь для меня заключается в надежде вашего соседства? Поэтому я стою за Савкино, пока не потеряю последней надежды. И мы слышали, увы! о волнениях военных поселений... Вы правы, говоря, что они ненужны. Но пока бравый Николай будет держаться военщины в правлении, – всё пойдет из огня да в полымя – вероятно, он не читал внимательно или вовсе не читал историю Византийской Империи Сегюра и кой-кого другого, кто писал о причинах падения Восточной Римской Империи. Что думают об этой глупой войне с поляками у вас? когда она кончится? Я совсем заболталась от удовольствия говорить с вами, милый сын моего сердца. Если бы моя бумага представляла необъятное небо, а чернила – море, то все же у меня всегда нашлись бы еще мысли, выражающие мою дружбу, а между тем достаточно двух слов, чтобы высказаться: любите меня четверть того, как я люблю вас и с меня довольно. Аннет и Александра кланяются вам. Прасковья Осипова. Тысячу приветов вашим родителям от меня». – Н. H. Пушкиной П. А. Осипова отвечала в этом письме: «По истине, милостивая государыня, те три строчки, которые вы написали мне в письме вашего супруга, доставили мне больше радости, чем три страницы в другое время, и я благодарю вас от всего сердца. Я льщу себя надеждой увидеть когда-нибудь вас, чтобы полюбоваться вами и полюбить, как делают все, кому удастся познакомиться с вами. Вы делаете счастливым человека, которого я люблю, – вот уже причина моей благодарности. Прошу верить в искренность чувств вашей покорной слуги Прасковьи Осиповой. Если моя дорогая Ольга [Павлищева] у вас, передайте ей тысячу лучших пожеланий». На это письмо Пушкин отвечал в свою очередь письмом от 11 сентября (см. № 463).

446. М. П. Погодину [конец июля 1831 г.] (стр. 39). Впервые напечатано в монографии H. П. Барсукова «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, С-Пб. 1890, стр. 286, а затем в издании П. А. Ефремова, т. VII, стр. 415–416, но с неправильным присоединением к нему конца письма Пушкина к Погодину от конца июня (см. № 433). Неточность эта исправлена в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 264 и 293. Подлинник – на полулисте бумаги большого почтового формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, – в Публичной Библиотеке имени В. И. Ленина в Москве (архив Погодина, № 3518, «письма 1831 г.», л. 249).

– Получив это письмо, Погодин отметил в своем дневнике под 3 августа: «Письмо от Пушкина и ни слова о Петре (некогда), а о поднесении

372

статистики Государыне. Вот тебе и послание. Неужели не понравился...» (М. А. Цявловский, «Пушкин по документам Погодинского архива» – «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 116), а 4 августа Погодин записал, исправляя свою ошибочную запись 3 августа: «Нынче письмо от Пушкина, а не вчера» (там же, стр 116). По связи с этими записями письмо Пушкина и датируется концом июля.

– Статистика Петра I – труд И. К. Кириллова, изданный Погодиным (о нем см. выше, стр. 318–319, в примечаниях к письму № 433).

– Жуковский. Об экземплярах «Статистики» см. в примечаниях к письму № 433, стр. 317–319.

– Императрица – Александра Федоровна (о ней см. выше, стр. 348–349). По поводу представления ей экземпляра «Статистики» см. выше, стр. 319. Кроме Пушкина, предложение Жуковского передал Погодину и А. В. Веневитинов. «С самого появления холеры в Петербурге, – писал последний, – я не оставляю Царское Село. Я часто здесь вижу Жуковского и Пушкина. Первый сказал мне написать тебе, что касательно поднесения Статистики Государыне, тебе наперед надобно написать письмо к ее секретарю И. П. Шамбо, уведомив его, Жуковского, об этом и тогда он уже с своей стороны будет стараться об окончании дела. Теперь же ему приступить неловко, ибо помянутый Шамбо мог бы обидеться и дело капут» (Н. П. Барсуков. «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, стр. 285–286). М. П. Погодин исполнил предложение Жуковского и представил ей экземпляр по его совету, через секретаря императрицы И. П. Шамбо, а письмо к нему переслал через Пушкина при следующих строках из письма к последнему от 10 августа: «Благодарю, сердечно благодарю любезнейшего Александра Сергеевича за его хлопоты. Мне очень совестно. Вот письмо к Г. Шамбо. Но прилично ли представлять Статистику Государыне? На что ей? Впрочем буди по вашему» (Акад. Изд. Переписки, т. II, стр. 299).1

– Иван Павлович Шамбо (род. в Берлине 29 января (10 февраля) 1783 г. – ум. в Петербурге 17 (29) июня 1848, Петербургский Некрополь», т. IV, С.-Пб. 1913, стр. 500) с 15 декабря 1814 г. состоял личным секретарем императрицы Александры Федоровны, бывшей тогда еще принцессой Прусской, с которой и прибыл в Россию в июле 1817 г. В этой должности оставался до самой своей смерти. По роду своей службы постоянно находился при дворе, вместе с которым и был в 1831 г. в Царском Селе. Умер от холеры (Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, под ред. К. Я. Грота, т. III, стр. 265 и «Ведомости СПб. Городской полиции» 2 июля 1848 г., № 143). О нем см. биографический очерк В. Л. Модзалевского (В. Гарского) в «Русском биографическом словаре», т. Чаадаев – Швитков, С.-Пб. 1905, стр. 497–498, где указана и литература о нем, а также «Остаф. Арх.». под ред. В. И. Саитова, т. III, стр. 611–612; его вдова Юлия-Шарлотта умерла за границей 7 марта 1852 г. («С.-Пб. Губ. Вед.» 1852 г., № 58).

373

– У А. X. Бенкендорфа Пушкин был, очевидно, с целью похлопотать перед ним о пропуске в печать трагедий Погодина «Марфа-Посадница» и «Петр» (о них см. выше, стр. 146–147, 235, 321–323). В своем ответе Пушкину от 10 августа Погодин между прочим писал: «Петра я кончил, а вы не вставили об нем ни слова. Я почел это неблагоприятным знамением. Теперь он позабыт мною совершенно, совершенно, как будто б и не бывал в голове. Что̀ я набредил тогда вам в своей горячке! Сам не помню. – Примите к сведению, что Б[енкендорф] писал к цензору еще весною, после многих похвал: «нет никаких препятствий выпустить «Марфу» в свет; но лучше остановиться до окончания нынешних смутных обстоятельств». След. с ним и говорить нужно-ли? Лишь будет поспокойнее, я имею сугубое право выдать ее» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 299–300). См. «Пушкин и его соврем.» вып. XXIII – XXIV, стр. 117. примеч., и М. К. Лемке, «Николаевские жандармы и литература 1826–1855», С-Пб. 1909, стр. 62–63.

447. П. В. Нащокину 3 августа [1831 г.] (стр. 40) Напечатано впервые в отрывке в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 465, и у П. В. Анненкова в «Материалах», изд. 1855 г., стр. 372; полностью – П. И. Бартеневым в сб. «Девятнадцатый Век», в. I, М. 1872, стр. 390. Подлинник неизвестно где находится.

В ответном письме Нащокин писал между прочим Пушкину 18 августа: «Горчакова вексель я не получил, ибо он живет в деревне – приезжал два раза, и не привозил его – у Короткого я еще не спрашивал про ломбард. Я его не видал – тоже к будущей почте; Корниол-Пиньский здоров – я его на улице встретил, зачем тебе его; я существую понемногу; Есаулова нет в Москве – и романса тоже, получил место за 4 т. руб. – Я очень рад. Он в Ярославле; и еще ко мне не писал. Натальи Николаевне мое нижайшее почтение, про нее и про тебя сказок в Москве много. За поцалуй чувствительно благодарю – я его получил в темя и отразил мысленно в ручку» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 304).

– О Горчаковской 1000 руб. – см. выше, стр. 366.

– Короткий – Дмитрий Васильевич служил в Ссудной казне Опекунского Совета Воспитательного Дома; через него Пушкин сносился с Опекунским Советом по поводу процентов за заем в 40 000 р., сделанный им перед свадьбой под полученное от отца имение, сельцо Кистенево в Сергачском уезде Нижегородской губ. (см. «Русск. Арх.», 1904 г. кн. III, стр. 440; Письма Пушкина, т. II, стр. 464, П. Е. Щеголев, «Пушкин и мужики», М. 1928, стр. 73–78, и выше, стр. 205, в примечаниях к письму № 406).

– По поводу фразы о платеже в ломбард в связи с займом в 40 000 р. П. В. Анненков отмечает, что Пушкин «начинал ликвидацию своих молодых годов и притом с беспокойством и часто с неопытностью, которая по временам выражалась весьма простодушно» (Сочинения Пушкина, изд. П. В. Анненкова, т. I, С-Пб. 1855, стр. 316).

– Дороховский вексель – вероятно, вексель, выданный Пушкину его кавказским знакомым Руфином Ивановичем Дороховым (ум. 18 января 1852) при расчете по карточной игре, веденной ими во время пребывания на Кавказе в 1829 г. (см. Л. Н. Майков, «Пушкин», СПб. 1899, стр. 392). Сын генерал-лейтенанта Ивана Семеновича Дорохова (род. 1762,

374

ум. 1815), известного участника Отечественной войны 1812 г. (о нем см. в «Русском биографическом словаре», т. Дабелов – Дядьковский, С.-Пб., 1905, стр. 598–600, и в изд. «Военная Галлерея 1812 г.», С.-Пб. 1912, стр. 77), Р. И. Дорохов был незаурядной личностью; он обладал хорошим образованием, отличался смелостью на театре военных действий и мог бы сделать себе блестящую военную карьеру, если бы ему не мешал его неукротимый нрав и буйные выходки, из-за которых он неоднократно бывал разжалованным в рядовые. Оригинальною личностью Дорохова воспользовался гр. Л. Н. Толстой в «Войне и Мире» под именем Долохова. После Турецкой войны 1828 г., когда при блокаде Эривани Дорохов был ранен пулею в грудь, он ездил вместе с М. И. Пущиным лечиться на Кавказские Минеральные воды; проездом туда во Владикавказе, в августе 1829 г., он встретился с Пушкиным, с которым провел несколько дней, играл с ним в карты и проигрался; здесь-то, возможно, и был им выдан Пушкину вексель. 11 августа Пушкин, Дорохов и М. И. Пущин выехали вместе из Владикавказа на Минеральные воды (см. Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 390–392). О Р. И. Дорохове см. в примечании П. О. Морозова в «Сочинениях Пушкина», изд. «Просвещение», т. VI, стр. 687–688, и у Б. Л. Модзалевского в «Архиве Раевских», т. II, стр. 241–242 и 412–414, где о нем собраны подробные биографические сведения). Воспользовался ли Нащокин векселями Р. И. Дорохова при уплате процентов за долг Пушкина в Опекунский Совет, неизвестно.

– Корнилион-Пинский – Матвей Михайлович Карниолин-Пинский (о нем см. в томе I Писем Пушкина, стр. 513, а также «Русский биографический словарь», т. Ибак – Ключарев, С.-Пб. 1897, стр. 528–529). В это время он служил в департаменте министерства юстиции; он был известен по двадцатилетнему скандальному процессу со своею женою Надеждою Ивановной Стародубской (ум. 1887), дочерью Екатерины Семеновны Семеновой и кн. И. А. Гагарина (до их брака) (см. Сочинения Пушкина, изд. Суворина, ред. Ефремова, т. VII, стр. 431). Впоследствии (1862) Карниолин-Пинский был первоприсутствующим сенатором в Первом Отделении 5-го Департамента Сената, председательствовал в Сенате по делу Н. Г. Чернышевского и был членом верховного уголовного суда над Каракозовым. Он был другом секунданта Пушкина К. К. Данзаса, от которого знал подробности преддуэльной истории Пушкина. Одна из них с его слов напечатана в «Русск. Стар.» 1880 г., № 7, стр. 513. Характеристика его дана Н. И. Надеждиным в письме к Е. В. Сухово-Кобылиной (см. «Русск. Арх.», кн. II, стр. 577). По какому поводу вспомнил Карниолина-Пинского Пушкин остается невыясненным.

– Об Есауловском романсе см. выше, стр. 307 и 373.

– Портрет Пушкина Нащокин просил прислать ему в письмах своих к Пушкину 9 и 20 июня (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 249 и 257). Об этом см. выше, стр. 278, 283 и 305.

448. Князю П. A. Вяземскому 3 августа [1831 г.] (стр. 40–41). Напечатано впервые П. Н. Шеффером в «Старине и Новизне», кн. XII, стр. 325–326, а затем в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 296–297. Подлинник, на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками:

375

А. Г. 1829, был в Остафьевском Архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне  в Центрархиве в Москве; письмо сложено конвертом и запечатано облаткою; оно служит ответом на два письма Вяземского от 14–15 и 27 июля.

– «Литературная Газета», издававшаяся после смерти бар. А. А. Дельвига О. М. Сомовым (см. выше, стр. 168–169), начала, по выражению Н. К. Замкова, «хиреть еще в конце 1830 года» и после смерти бар. Дельвига «становилась все безжизненнее». Пушкин, по словам Н. О. Лернера, «еще во второй половине 1830 г. остывший к этому изданию, теперь совсем охладел к газете, перешедшей в руки О. М. Сомова». Еще в феврале 1831 г. Плетнев, говоря о Сомове, писал Пушкину, что «он ей не придаст живости, без чего она решительно умрет. Не взяться ли тебе с Вяземским за нее?» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 225). «Но, – продолжает Н. О. Лернер, – Пушкин, как достоверно предполагает С. Браиловский («Пушкин и его соврем.», вып. XI, стр. 98), не мог платить Сомову за сотрудничество, если бы взял на себя руководимое этим тружеником издание; с своей стороны, Сомов не мог хорошо платить Пушкину, для которого вопрос о гонораре был не безразличен... Расхолаживал Пушкина и Сомов своей неисправностью в выпуске «Газеты», которая упорно запаздывала и вообще и велась, и расходилась плохо» («Пушкин и его соврем.», вып. XII, стр. 142). Количество подписчиков все уменьшалось, и, наконец, издание «Газеты» прекратилось на 37-м номере, помеченном 30 июня (дозволенном цензурою 4 июля). В «Литературной Газете» за время издательства Сомова Пушкин поместил за своею подписью только сонет «Мадону» (в № 15, от 12 марта), а также под псевдонимом «Р» рецензию на произведения Сент-Бёва «Vie, poésies et pensées de J. Delorme» и «Les consolations poésies», начинавшуюся словами: «Года два тому назад, книжка, вышедшая в свет под заглавием...» (в № 32 от 5 июня). Об этой рецензии Пушкина см. выше стр. 245. О «Литературной Газете» 1831 г. и об участии в ней Пушкина см. в указ. статье Н. О. Лернера: «Новооткрытые страницы Пушкина», в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XII, стр. 141–143, а также в статье Н. К. Замкова: «К истории Литературной Газеты барона А. А. Дельвига» в «Русской Старине» 1916 г., № 5, стр. 245–281, в статье С. Н. Браиловского «К вопросу о Пушкинской плеяде. О. М. Сомов» – в «Русск. Филологич. Вестн.» 1909 г. и отдельно – Варшава 1909, 151 стр.; в статье М. А. Цявловского, «Литературная Газета» Дельвига, в «Литерат. Газете», 3 июня 1929, № 7, в т. II Писем Пушкина, стр. 492–493 и в статье Б. В. Томашевского в Полном собрании стихотворений А. А. Дельвига, Л. 1934, стр. 68–86.

– О Сомове см. выше, стр. 187–188. Фраза о нем Пушкина, что он «болен или подпиской недоволен», взята и перефразирована им из басни И. И. Дмитриева «Воробей и Зяблица», начинающейся так:

Умолк Соловушка! конечно, бедный, болен,
Или подружкой недоволен...

(Сочинения И. И. Дмитриева, под ред. А. А. Флоридова, С.-Пб. 1893, стр. 77.)

– Замечание Вяземского о «Мизинце Булгарина» заключается в письме его Пушкину 27 июля 1831 г. из Остафьева. В нем Вяземский писал:

376

«Кинь это в Литературную Газету: В конце длинной статьи, написанной в защиту и оправдание Булгарина критикованного Телескопом г-н Греч говорит (Сын От. [№ 27]): «Я решился на сие не для того, чтоб оправдывать и защищать Булгарина (который в этом не имеет надобности, ибо у него в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов). – Жаль-же, сказал один читатель, что Булгарин не одним мизинцем пишет». А, если хочешь, дай другой оборот этому. Во всяком случае на этом мизинце можно погулять и хорошенько расковырять им гузно. Что за лакей!» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 289–290). Приведенная Вяземским фраза была напечатана в «Сыне Отеч.» 1831, ч. 143, № 27, стр. 59–68, в статье Н. И. Греча, направленной в защиту находившегося в это время в своем имении Карлово Булгарина от нападок на него «Телескопа», напечатавшего убийственную статью Пушкина под псевдонимом Феофилакта Косичкина «Торжество дружбы или оправданный Александр Анфилович Орлов» (в № 13, стр. 135–144), и рецензию Н. И. Надеждина на произведения А. А. Орлова, в которой Надеждин также высмеивал Булгарина (в № 9, стр. 98–104) (об этом см. ниже, стр. 464–465, а также текст статьи Греча, перепечатанный во II части IX тома Сочинений Пушкина под ред. Н. К. Козмина, Л. 1929, стр. 450–452). Пушкин воспользовался мыслью данной ему Вяземским, и написал также под псевдонимом «Феофилакт Косичкин» уничтожающую Булгарина статью «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем»; она появилась в «Телескопе» 1831 г., ч. IV, № 15, стр. 412–418; к ней Пушкин, между прочим, приложил программу «историко-нравственно-сатирического романа XIX века» – «Настоящий Выжигин», полную намеков на не совсем чистоплотное прошлое Булгарина (см. об этом выше, стр. 244, и подробно в примечаниях Н. К. Козмина к т. IX Акад. изд. соч. Пушкина, ч. II, Лгр. 1929, стр. 452–457); некоторыми деталями из молодости Булгарина при составлении этой программы Пушкин воспользовался из рассказа полковника В. Н. Спечинского (см. «Русск. Арх.» 1884 г., кн. III, стр. 352–353, «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 35 и 96–99, и Письма Пушкина, т. II, стр. 428–429). Несколько новых соображений о намеках этой программы романа Пушкина даны в статье Р. В. Иванова-Разумника в предисловии к его изданию «Записок о моей жизни» Н. И. Греча, Лгр. 1930, стр. 22. Н. М. Коншин в письме от июля-августа 1831 г. спрашивал Пушкина: «Что-то Косичкин? возгласил ли в Москве, и как идет продолжение? Это очень меня занимает, не поленитесь сказать мне слова два и пришлите в мою канцелярию...» (Переписка Пушкина, под ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 295). Знакомые и друзья поэта с нетерпением ожидали продолжения полемики «Телескопа» с «Сыном Отечества».

– О возмущениях в Новгородских военных поселениях и в Старой Руссе см. выше, стр. 367–369.

– Орлов – Алексей Федорович, граф (о нем см. в т. I, стр. 192–193); в это время он только что возвратился из действовавшей в Польше армии, побывав после недолго в Пруссии, на границе которой под его наблюдением были устроены запасные для русских войск магазины; по приезде в Петербург Орлов был назначен, в виду тревожного настроения в столице,

377

военным губернатором 1-й Адмиралтейской, Московской и Нарвской частей. В новгородские поселения Орлов приехал 20 июля. 27 июля Николай I посетил штаб императора Австрийского полка.

– Николай I сказал между прочим: «Если бы я и хотел вас простить, то простит ли вас закон? Простит ли бог? Выдайте мне зачинщиков» (указ. кн. «Бунт военных поселян в 1831 г.» СПб. 1870, стр. 161. За труды, понесенные им в Новгороде по прекращению беспорядков, Орлов был награжден орденом св. Владимира 1-й степени.

– Дело польское – польское восстание. Пушкин напряженно следил за ходом польских событий и с нетерпением ожидал развязки. Имевшие свои основания опасения Пушкина насчет вмешательства Франции и Англии в русско-польские дела не оправдались; дело окончилось взятием Варшавы русскими войсками, что, однако, произошло несколько позднее (см. ниже, стр. 403–404).

– Жуковский – Василий Андреевич. О нем и о Пушкине в это время см. в книге П. А. Плетнева «О жизни и сочинениях В. А. Жуковского». С.-Пб. 1853, стр. 80–81.

– Россетти – Александра Осиповна (о ней см. выше, стр. 226–234), только что получившая разрешение от императрицы выйти замуж за Николая Михайловича Смирнова, что отметил Пушкин в своем дневнике 29 июля: «Третьяго дня государыня родила великого князя Николая; накануне она позволила фрейлине Россетти выйти за Смирнова» (см. Сочинения Пушкина, под ред. П. О. Морозова, т. VI, стр. 532). А. О. Смирнова так рассказывает в своих «Записках» о стихах Жуковского: «Жуковский очень любил вальс Вебера и всегда просил меня сыграть его; раз я рассердилась, не хотела играть, он обиделся и потом написал мне опять галиматью. Вечером Пушкин очень ею любовался и говорил, что сам граф [Д. И.] Хвостов не мог бы лучше написать. Очень часто речь шла о сем великом муже, который тогда написал стихи на Монплезир: Все знают, что на лире Жуковский пел о Монплезире...» и т. п. «Они тоже восхищались и другими его стихами по случаю концерта, где пели Лисянская и Пашков:

Лисянская и Пашков там
Мешают странствовать ушам!

«Вот видишь, – говорил ему Пушкин, – до этого ты уж никак не дойдешь в своих галиматьях». – «Чем же моя хуже» – отвечал Жуковский и начал читать:

Милостивая государыня, Александра Иосифовна!
Честь имею препроводить с моим человеком
Федором к вашему превосходительству данную вами
Книгу мне для прочтения, записки французской известной
Вам герцогини Абрантес. Признаться, прекрасная книжка!
.........................................
Я на все решиться готов! Прикажите ль кожу
Дать содрать с своего благородного тела, чтоб сшить вам
Дюжину теплых калошей, дабы, гуляя по травке,
Ножки свои замочить не могли вы? Прикажите ль, уши
Дам отрезать себе, чтобы в летнее время хлопушкой
Вам усердно служа, колотили они дерзновенных

378

Мух, досаждающих вам неотступной своею любовью
И вашему смуглому личику. И т. д.

(«Русск. Арх.» 1871 г., кн. II, ст. 1878–1880, А. О. Смирнова, «Записки», под ред. М. А. Цявловского, с прим. Л. В. Крестовой, М. 1929, стр. 305–307, и Сочинения В. А. Жуковского, изд. 7-е, т. VI, стр. 522). Пушкин приводит несколько строк из этого именно стихотворения Жуковского; послал ли он Вяземскому полностью это «арзамасское» стихотворение Жуковского – неизвестно.

– Пушкин благодарит А. И. Тургенева за следующую приписку его на письме Вяземского к Пушкину от 14 и 15 июля, писанного из Остафьева: «В письме к Чад[аеву] о его рукописи много справедливого.1  Поставь на место Католицизма – Христианство и все будет на месте; но в том-то и ошибка его и предтечей его: Мейстера, Бональда, Ламене, Свечиной. – На словах и в записочках я часто бесил сию превосходно мыслящую четверку тем же замечанием; но они не сдаются ни на рассуждения, ни на историю, в коей видят только Рим и церковь, а не мир и религию. – Чаадаев попал на ту-же мысль, или лучше увлечен ими на ту же дорогу, хотя он – выслушивает и другую сторону: т. е. читает и Протестантов; но находит в них или подтверждение своему взгляду на Историю или слабые доказательства, кои спешит обессилить, или устраняется от состязания когда доводы противников слишком сильны. – Это кабинетное занятие было бы спасительно и для его ментально-физического здоровья, о котором пишу к Жуковскому, – но болезнь, т. е. хандра его, имеет корень в его характере и в неудовлетворенном самолюбии, которое впрочем всем сердцем извиняю, и постигаю. Мало по малу я хочу напомнить ему, что учение Христ. объемлет всего человека и бесконечно, есть ли, возводя мысль к Небу, не делает нас и здесь добрыми земляками и не позволяет нам уживаться с людьми в анг. московском клобе; деликатно хочу напомнить ему, что можно и должно менее обращать на себя и на das liebe Ich внимания, менее ухаживать за собою, а более за другими, не повязывать пять галстуков в утро, менее даже и холить свои ногти и зубы и свой желудок; а избыток отдавать тем, кои и от крупиц падающих сыты и здоровы. Тогда и холеры и гемороя менее будем бояться: до нас-ли? сказал один мудрец в 30 лет, за жизнь коего в Царе-граде, во время Греческого восстания, страшился брат в П. Бурге. Тогда и жизнь и смерть – и болезнь – и все получит смысл; но не это письмо: à l'impossible nul n'est tenu. Ex-garçon des cultes» (Переписка Пушкина, под. ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 272).

– Чедаев – Петр Яковлевич Чаадаев, о нем и об его «Философических письмах» см. выше, стр. 331–336.

– Перевод французской фразы письма Пушкина: то есть проявление христианского духа. То что христианство потеряло в своем единстве, оно зато выиграло в популярности.

–18 августа П. В. Нащокин сообщал Пушкину о Чаадаеве: «Он ныне пустился в люди – всякий день в клобе» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 304), а 30 сентября о нем же писал: «Чедаев всякий день в клобе, всякой

379

раз обедает, в обхождении и в платье переменил фасон, и ты его не узнаешь. Я опять угадал, что все странное в нем было ни что иное, как фантазия, а не случайность и не плод опытного равнодушия ко всему. Еще с позволения Вашего скажу (ибо ты не любишь, чтоб я об нем говорил), рука на сердце, говорю правду, что он еще блуждает, что еще он не нашел собственной своей точки. Я с ним об многом говорил, основательности в идеях нет, себе часто противоречит. Но, что я заметил, и это мне приятно: человек весьма добрый, способен к дружбе, привязчив, честолюбив более чем я, себя совсем не знает и часто себе будет наружно изменять, что ничего не доказывает. Тебя очень любит, но менее, чем я» (там же, стр. 331).

– О посылке Чаадаеву его рукописи Философического письма, см. стр. 334–336.

449. П. А. Плетневу 3 августа [1831 г.] (стр. 41–42). Напечатано впервые в издании «Сочинения и переписка П. А. Плетнева», под ред. Я. К. Грота, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 337–378, и вошло в последующие издания сочинений Пушкина, и в Переписку, под ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 297–298. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: А. Г. 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; письмо сложено конвертом и запечатано облаткой (см. «Временник Пушкинского Дома», 1914, стр. 7); оно является ответом на письмо Плетнева 25 июля (оно частями приведено выше, стр. 365–366).

– О денежных расчетах с Плетневым, см. выше стр. 365–366.

– Холера в Петербурге в это время уже совсем почти прекратилась, и многие стали принимать в пищу овощи и ягоды (см. «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, ст. 854–855, 871, и «Русск. Стар.» 1881 г., № 8, стр. 566).

– С. село – Сарское село (см. выше, стр. 282–283).

– Пушкин возвратился в Петербург в октябре 1831 г., и только тогда возможна была встреча его с Плетневым; вряд ли он виделся с ним в кратковременный приезд свой в Петербург 8 сентября («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 90, и Н. О. Лернер, «Труды и дни Пушкина», изд. 2, стр. 488) и ниже, стр. 418.

– Цветы – «Северные Цветы на 1832 год», предпринятые к изданию Пушкиным в память бар. А. А. Дельвига (см. выше, стр. 342–344).

– Яковлев – Михаил Лукьянович; он писал Пушкину 23 июля: «С Цветами надо перегодить. Впрочем от тебя одного зависит успех издания оных. Твои окружные грамматы будут самые действительные» (Переписка Пушкина, под ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 288).

– Сомов – Орест Михайлович – несколько позже принимал деятельное участие в собирании произведений поэтов и писателей для издания «Северных Цветов» (см. «Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 264–268). О Пушкине и о Сомове см. статью С. Н. Браиловского в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XI, стр. 95–100.

– Лит. Газ. – «Литературная Газета»; она прекратилась изданием на 37-м номере еще от 30 июня (см. выше, стр. 375). Пушкин, отрезанный карантинами от Петербурга, еще, повидимому, не знал об этом.

– Меркурий – «Северный Меркурий» – литературная газета, издававшаяся в Петербурге М. А. Бестужевым-Рюминым три раза в неделю

380

в 1830–1832 гг. (в 1830 г. вышло 149 номеров, в 1831 г. –77, а в 1832 г. – всего 4); она издавалась очень неисправно и выходила все реже и реже, пока не прекратилась на № 77 1831 г.; М. А. Бестужев-Рюмин пытался возобновить газету с 1832 г., но после № 4 она прекратилась окончательно.

– Бестужев-Рюмин – Михаил Алексеевич (род. ок. 1800– ум. 6 марта 1832), журналист и писатель, издатель вышеупомянутой газеты «Северный Меркурий», журнала «Гирлянда» (1831–1832) и нескольких альманахов: «Майский Листок» (1824), «Сириус» (1826), «Северная Звезда» (1829). Стихотворения его, ряд критических и полемических статей, а также рассказов печатались в журналах, газетах и альманахах, большей частью под псевдонимом «Аристарх Заветный»; он вел большую полемику с «Литературными прибавлениями к Русскому Инвалиду», издававшимися А. Ф. Воейковым, из-за личной к нему вражды; за полемикой этой современники следили довольно внимательно, так же как и Пушкин; значение Бестужева-Рюмина, как писателя и журналиста, не велико, и теперь имя его совершенно забыто (подробные биографические и библиографические сведения о нем напечатаны в «Критико-биографическом словаре» С. А. Венгерова, т. III, С.-Пб. 1892, стр. 207–215 (М. Мазаева), и в «Русском биографическом словаре», т. Алексинский – Бестужев-Рюмин, стр. 787). Пушкин относился к Бестужеву-Рюмину резко отрицательно и не участвовал в литературных его предприятиях (за исключением напечатания отрывка из «Деревни» в «Майском Листке» 1824 г., стр. 1, и в «Сириусе» 1826 г., кн. I, стр. 154). Появление в альманахе «Северная Звезда» 1829 г., на стр. 50, 161–162, 174, 235–236, 295–296 и 305–306, семи стихотворений за подписью: «Ап», из коих шесть принадлежат Пушкину, а стихи «О ты, которая из детства...» представляют отрывок стихотворения кн. П. А. Вяземского «Негодование» (перечень шести Пушкинских стихотворений см. в книге П. Синявского и М. Цявловского, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 76 (595–600) объясняется тем, что Бестужев, воспользовавшись отсутствием из Петербурга Пушкина, в это время путешествовавшего по Кавказу; напечатал их без ведома поэта; он был глубоко возмущен как бесцеремонным поступком Бестужева, так и тем, что среди этих стихотворений были воспроизведены его ранние пьесы, как «Послание к Ф. Ф. Юрьеву» и др. Негодование Пушкина усиливалось еще тем, что незадолго до этого Б. М. Федоров, также без ведома Пушкина, напечатал в альманахе «Памятник Отечественных Муз на 1827 год» шесть его стихотворений (об этом см. в Сочинениях Пушкина, изд. «Просвещения», т. VI, стр. 631–632, и у Н. К. Козмина, в примечаниях к т. IX Акад. изд. Сочинений Пушкина, ч. II, стр. 302–303). Бестужев-Рюмин, печатая стихи Пушкина в своем альманахе, кроме того довольно развязно и бесцеремонно «благодарил г. Ап» за доставление этих стихов. Поступок Бестужева вызвал со стороны Пушкина небольшую заметку, сохранившуюся в двух редакциях (они напечатаны в т. IX Акад. изд. Сочинений Пушкина, ч. I, стр. 104, и ч. II, стр. 290–291), в которой высказал свой протест против действий Бестужева; однако при жизни Пушкина она не появилась в печати, может быть вследствие того, что О. М. Сомов выступил на защиту поэта, напечатав в «Северных Цветах на 1830 год» в отделе Прозы, стр. 43,

381

заметку, объяснив в ней, что «подлинный сочинитель» стихотворений, «подписанных Ап», «вовсе не назначал [их] в С[еверную] Звезду» (об этом см. подробно в статье В. П. Гаевского, «Библиографические заметки о сочинениях Пушкина и Дельвига» – в «Отеч. записках» 1853 г., № 6, отд. Смесь, стр. 154–156, в указ. издании Сочинений Пушкина, т. IX, ч. 2, стр. 302–304, и в изд. «Просвещения», т. VI, стр. 630–632). Неприязненное отношение Пушкина к Бестужеву объясняется еще и тем, что Бестужев не упускал случал печатно резко и необоснованно критиковать и высмеивать поэта. Его выпады против «Евгения Онегина» (см. его анекдотическую сцену в стихах «Мавра Власьевна Томская и Флор Савич Калугин», С.-Пб. 1828, частично напечатанную у В. В. Калаша, «Puschkiniana», Киев 1902, стр 83–84), затем «A Madame de N N, просившей меня прислать ей роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» – в «Северном Меркурии» 1830 г., № 27, стр. 108 (перепечатано у В. В. Каллаша «Русские поэты о Пушкине», М. 1899, стр. 54–56), пасквиль на бар. А. А. Дельвига «Сплетница», в котором главными действующими лицами выведены Н. А. Полевой под именем Матрены Алексеевны Лесной. Дельвиг под именем Аделаиды Антоновны Габенихтсин и Пушкин в виде приятельницы Габенихтсиной, Александры Сергеевны (напечатан был в № 49 и 50 «Северного Меркурия» за 1830 г., помеченный 22 апреля 1830 г.; см. о нем обстоятельную статью Н. К. Замкова в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIX – XXX, стр. 68–71), ряд статей Бестужева-Рюмина в журналах, между прочим в «Северной Звезде» 1829 г., стр. 280–290, под заглавием: «Мысли и замечания литературного наблюдателя», Аристарха Заветного и отзывы в «Север. Меркурии», например, 1830 г., № 98, стр. 79 и др., – все это раздражало поэта, болезненно воспринимавшего личные намеки и личные выпады. Пушкин, однако, большею частью обходил молчанием эти выходки Бестужева. Едва ли не единственной попыткой Пушкина заклеймить Бестужева была статья его, известная под заглавием «Альманашник», не появившаяся, впрочем, при жизни поэта, в которой он изобразил в отрицательном свете как альманахи, так и издателей их, несмотря на то, что сам принимал деятельное участие хотя бы в альманахе Дельвига «Северные Цветы»; в ней Пушкин под именем Бесстыдина вывел Бестужева с довольно прозрачными на него намеками (см. в статье Н. О. Лернера в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XVI, стр. 34, и в примечаниях Н. К. Козмина в ч. 2, т. IX, Акад. изд. Сочинений Пушкина, стр. 139–144, см. также вариант стихотворения Пушкина «Собрание насекомых» 1828 г.: «Вот Рюмин – черная пиявка», который приводит П. А. Плетнев в письме к Я. К. Гроту от 24 ноября 1843 г. – «Переписка П. А. Плетнева с Я. К. Гротом», т. II, стр. 158). К 1829–1830 г. относится эпиграмма Пушкина на гр. Д. И. Хвостова: «Седой Свистов! ты царствовал со славой...», появившаяся в «Северных Цветах на 1830 год», в отделе Поэзии, стр. 97, и подписанная Пушкиным псевдонимом «Арз», т. е. Арзамасец; М. А. Бестужев-Рюмин неосновательно принял эту эпиграмму на свой счет, предполагая, что псевдоним «Арз» является намеком на его псевдоним «Аристарх Заветный»; вслед за появлением эпиграммы Пушкина он немедленно поместил новый выпад против поэта в виде ответа «К Арз., на

382

его эпиграмму, напечатанную в «Северных Цветах на 1830 год», стр. 97, в которой в довольно грубой форме обозвал Пушкина «Вралевым» (она появилась в «Северном Меркурии» 1830 г., № 3, от 6 января, стр. 12; см. соображения Н. О. Лернера в его статье – в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XVI, стр. 33–37, ср. в Сочинениях Пушкина, под. ред. С. А. Венгерова, т. V, стр. XLVIII – XLIX). Это недоразумение, однако, сыграло заметную роль в отношениях Бестужева-Рюмина к Пушкину, и до конца дней своих Бестужев не мог простить ему этой эпиграммы. Дни Бестужева были сочтены: предаваясь сильно пьянству, что отмечает и Пушкин, и ослабив тем свой организм, он умер от простуды в 1832 г. (см. некролог его, напечатанный в «Гирлянде» 1832 г., № 7, стр. 153).

– Фразу Пушкина, что холера уносит пьяниц, можно сопоставить с сообщением Д. Н. Блудова в письме к дочери от 14 (26) августа 1831 г. (см. «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, стр. 870).

– О мнимой смерти гр. Д. И. Хвостова см. выше, стр. 366.

– Дельвиг, барон, Антон Антонович, письма его к Пушкину напечатаны в Акад. изд. Переписки Пушкина, под ред. В. И. Саитова (см. перечень их в изд. М. А. Цявловского: «Письма Пушкина и к Пушкину», М. 1925, стр. 51), и частично вошли в примечания к тт. I и II Писем Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского; но сохранились они далеко не все.

– Веневитинов – Дмитрий Владимирович – о нем и его смерти см. в т. II, стр. 230–231. Письмо Дельвига о смерти Веневитинова напечатано в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 13, и в части своей, касающейся Веневитинова, приведено в т. II Писем, стр. 230. Фраза из этого же письма Дельвига о гр. Д. И. Хвостове цитирована Пушкиным не совсем точно; вот она: «В день его смерти я встретился с Хвостовым и чуть было не разругал его, зачем он живет» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 13). О Веневитинове см. в «Полном собрании» его сочинений, под ред. Б. В. Смиренского, изд. «Academia», 1934. Там же собран новейший материал об отношениях его с Пушкиным.

– Плетнев в письме к В. А. Жуковскому 11 марта 1833 г. (см. «Русск. Арх.» 1875 г., кн. II, стр. 467, и Сочинения и переписка П. А. Плетнева, т. III, стр. 526) повторил пророчество Пушкина о Хвостове в таких выражениях: «Пушкин пророчит, что Хвостов всех нас похоронит».

– Сказки мои – то есть «Повести Белкина» (см. выше, стр. 342 и 365).

– Россетти – Александра Осиповна (см. выше, стр. 377), была помолвлена за Николая Михайловича Смирнова 26 июля, о чем записал Пушкин в своем дневнике 29 июля. В Москву это известие дошло в начале сентября. 4 сентября кн. П. А. Вяземский в письме просил Жуковского поздравить А. О. Россет со скорым приездом ее жениха в Царское Село («Русск. Арх.» 1900, кн. I, стр. 363). Об отношениях ее к Плетневым, см. выше, стр. 337.

450. П. И. Миллеру [начало августа 1831 г.] (стр. 42). Впервые напечатано в «Русск. Арх.» 1902 г., кн. III, стр. 234, откуда вошло в Сочинения Пушкина, изд. Суворина, под ред. П. А. Ефремова, т. VII, стр. 433, с датировкой письма 6 августа, без объяснения причин, затем

383

в издании Сочинений Пушкина под ред. П. О. Морозова («Просвещение»), стр. 259, с этой же датой. Н. О. Лернер также принял эту дату («Труды и дни», изд. 2, стр. 248) и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 299, с исправлением даты. Мы принимаем дату Академического издания, так как по содержанию письма и из воспоминаний П. И. Миллера точнее началом августа датировать письмо не представляется возможным. Издание сочинений Пушкина под ред. С. А. Венгерова также приняло дату Академического издания (т. VI, стр. 84). Подлинник письма неизвестно где находится.

– Павел Иванович Миллер (р. 1813– ум. 6 июня 1885, см. «Московский Некрополь», т. II, С.-Пб. 1908, стр. 262), сын генерал-майора и тульского помещика Ивана Ивановича, от брака его с Прасковьей Александровной Волковой (об И. И. Миллере и его жене см. «Русск. Арх.» 1866 г., столб. 692–694; 1902 г., кн. II, стр. 624; 1877 г., кн. I, стр. 266–267, 1890 г., кн. I, стр. 68, и «Дворянское сословие Тульской губернии», т. III (XII). Родословец, ч. II, издал В. И. Чернопятов, стр. 122), воспитывался в Александровском Лицее, курс которого окончил в июне 1832 г. (VI выпуск), с чином 9-го класса (см. «Памятная книжка лицеистов. Издание собрания курсовых представителей императорского Александровского Лицея 1811, 19 октября 1911», С.-Пб. 1911, стр. 17). Вследствие родства своего с известным жандармским генералом Александром Александровичам Волковым (о нем см. в т. II, по указателю), которому он приходился родным племянником, П. И. Миллер 18 февраля 1833 г. был определен секретарем к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу (отзыв о нем члена «Общества танцоров» см. в «Сборнике старинных бумаг П. И. Щукина», ч. X, стр. 167) и прослужил в этой должности до 1846 г., когда был причислен (2 апреля 1846 г.) к почтовому департаменту, дослужился до чина действительного статского советника и в середине 50-х годов вышел в отставку, проживая в Москве (формулярный список о службе, «Щукинский сборник», вып. IX, стр. 157–158; ср. в воспоминаниях кн. Д. Д. Оболенского в «Русск. Арх.», 1895 г., кн. I, стр. 508). Находясь еще в Лицее, в 1831 г. Миллер познакомился с Пушкиным и в течение трех месяцев, с 27 июля, встречался с ним четыре раза; об этом знакомстве он оставил свои небольшие, но ценные воспоминания, в которых опубликовал и несколько записочек к себе Пушкина. В 1860 г. эти воспоминания он переслал Я. К. Гроту, в виду приближавшегося в 1861 г. 50-летнего юбилея Лицея, о чем последний сообщал М. Н. Похвисневу в письме от 14 января 1860 г. (см. «Щукинский сборник», вып. IX, стр. 157–158), но появились в печати они лишь в 1902 г. в «Русск. Арх.», кн. III, стр. 232–235 (отрывок напечатан был в «Новом Времени» 22 октября 1902 г., № 9567. См. также в книге Д. Ф. Кобеко: «Императорский Царскосельский Лицей. Наставники и питомцы 1811–1843», C.-Пб. 1911, стр. 306 и 513). Вот что рассказывает П. И. Миллер: «27 июля, в 7-м часу вечера я шел к знакомому, жившему в полуциркуле дворца. Вместо того, чтобы выйти прямо на Дворцовую площадь и взять вправо тротуаром полуциркуля, я пошел парком, войдя в него с той стороны, где он углом выдается на улицу против заднего бока Лицея. – Не сделал я двадцати шагов, как вышел из-за деревьев на ту же дорогу человек

384

среднего роста, с толстой палкой в руках. Он шел мне навстречу скоро, большими шагами. Хотя он был еще далеко от меня, но по походке и бакенбардам не трудно было узнать в нем Александра Сергеевича. Я не спускал с него глаз и решился подойти к нему. – За несколько шагов сняв фуражку, я сказал ему взволнованным голосом: «Извините, что я вас останавливаю, Александр Сергеевич; но я внук вам по Лицею и желаю вам представиться». – «Очень рад, – отвечал он, улыбнувшись и взяв меня за руку, – очень рад». – Непритворное радушие видно было в его улыбке и глазах. Я сказал ему свою фамилию. – «А ваш выпуск будет который? – спросил он, взглянув на золотые петлицы на моем воротнике: – ведь вы после Деларю?» – «Деларю был мой старший, 5-го курса, а я 6-го». – «Так я вам не дед, даже не прадед, а я вам пращур. Ну, что у вас делается в Лицее? Если вы не боитесь усталости, – прибавил он, – то пойдемте со мной». – Мы пошли так же скоро и теми же большими шагами. Я не чувствовал ни прежнего волнения, ни прежней боязни. – При всей своей славе Александр Сергеевич был удивительно прост в обхождении. Гордости, важности, резкого тона не было в нем ни тени, оттого и нельзя было не полюбить его искренно с первой же минуты. – Из парка мы перешли в большой сад. – «Ну, а литература у вас процветает?» – спросил он. – «Мы, по крайней мере, об ней хлопочем: у нас издаются журналы и газеты». – «Принесите их мне; ну, а что Сергей Гаврилович Чириков?» [о нем см. в т. I, по указателю). – Я отвечал, что он у нас гувернером в старшем курсе, попрежнему добрейший человек, но что под старость лет у него явилась охота к пенью. – «Каким это образом?» – «Он с нами поет в рекреационное время, по вечерам, разные арии из Сбитенщика и Водовоза; он запевает, а мы ему хором подтягиваем». – Александр Сергеевич от души засмеялся. – «А мы в нем и не подозревали голоса, сказал он, пригласите его когда-нибудь ко мне». – «Что ваш сад и ваши полисадники? А памятник в саду вы поддерживаете? Видаетесь ли вы с вашими старшими? Выпускают ли теперь из Лицея в военную службу? Есть ли между вами желающие? Какие теперь у вас профессора? Прибавляется ли ваша библиотека? У кого она теперь на руках? Что Пешель? Боится ли он холеры?» – На эти вопросы Александра Сергеевича я едва успевал отвечать. – В свою очередь мне ужасно хотелось расспросить его об нем самом, но он решительно не давал мне времени и, конечно, делал это не без намерения. Я понимал, что ему не о чем было более говорить с 17-летним юношею, как об его заведении, но в этом-то и было все мое горе. И как я до сих пор помню это горе!.. Многие расставленные по саду часовые ему вытягивались, и если он замечал их, то кивал им головою. Когда я спросил: отчего они ему вытягиваются? – он отвечал: «Право, не знаю; разве потому, что я с палкой». – Обойдя кругом озера, он сказал: «Вы раскраснелись, кажется, устали?» – «Это не от усталости, а от эмоции и удовольствия итти с вами». – Он улыбнулся и протянул мне руку. – С полдороги начала меня смущать мысль, что я ему надоел и употребляю во зло его доброту. Я стал искать предлога с ним раскланяться. Дойдя до Камероновой колоннады, я остановился и на прощанье спросил у него: «не желает ли он получить из Лицейской библиотеки книги, журналы, газеты и какие именно?» – «Из книг – я вам

385

напишу какие, а из журналов, нельзя ли вам прислать мне Телеграф и Телескоп? Да главного не забудьте: заходите ко мне». – Мы расстались – и я, разумеется, был в восторге. – Дня через два он прислал мне список книгам; три из них, по несчастью, были выданы из библиотеки разным лицам. Отобрав одну у товарища Э[йхена],1 a другие две выпросив у профессоров В[рангеля],2 и О[лива,3 или Оболенского],4 я послал их при письме к Александру Сергеевичу. Через неделю он возвратил мне их при следующей записке [следует письмо № 450]... В продолжение трех месяцев, со дня знакомства, я был у него всего четыре раза и во все разы оставался по несколько минут. Боязнь быть ему в тягость или притти не во-время не переставала меня преследовать. Эта же боязнь была причиною, что я не показал ему издававшихся нами журналов и не привел к нему Сергея Гавриловича Чирикова. – В конце октября Александр Сергеевич переехал в Петербург, а в 1832 году курс наш вышел из Лицея» (см. еще в примечаниях к письмам № № 457, 459 и 472). П. И. Миллер был хранителем лицейских традиций, посещал ежегодные лицейские вечера (см. «Пушкин и его соврем.», вып. XIII, стр. 78, 80, 82, 84 и 85) и поддерживал отношения с однокашниками по Лицею до глубокой старости (см. например, его отзыв о статье Я. К. Грота, помещенной в «Складчине», «Первенцы Лицея и его предания», стр. 339–376, в письме к нему от 30 ноября 1874 г. – К. Я. Грот, «Пушкинской Лицей», С.-Пб. 1911, стр. 120). Заботливые, благожелательные и благоговейные отношения его к Пушкину выразились: в 1834 г. в связи с перехваченным письмом поэта к жене от 20 и 22 апреля 1834 г. (см. в примечаниях к этому письму в IV томе и «Новое Время» от 14 сентября 1880 г., № 1633, стр. 3, откуда перепечатано в «Русск. Стар.» 1880 г., № 10, стр. 218 и 224–225, и «Дневник» А. С. Пушкина, московское изд. 1923, стр. 432, и под ред. Б. Л. Модзалевского, П. 1923, стр. 174–175), а также в 1837 г. («Русск. Арх.» 1888 г., кн. II, стр. 308, и там же, 1910 г., № 4, вторая обложка, и П. Е. Щеголев «Дуэль и смерть Пушкина», изд. 3, Лгр. 1928, стр. 112) и в 1880 г., при открытии памятника Пушкину в Москве, вызвавшему ряд статей его, помещенных в «Московских Ведомостях» 1871 г., № 264, и 1872 г., № 11 (о месте для памятника), там же –1875 г., № 128 («Фотографический портрет Пушкина»), в «Русск. Арх.» 1871 г., кн. II, столб. 1939–1942 (о памятнике); см. также статью Я. К. Грота об открытии памятника Пушкину в сборнике «Венок на памятник Пушкина», С.-Пб. 1880, стр. 203, и в «Трудах Я. К. Грота», т. III, С.-Пб., 1901, стр. 166, 168 и 288 второй пагинации. В 1861 г. П. И. Миллер сообщил тексты 4 писем Пушкина к А. X. Бенкендорфу и В. А. Жуковскому в «Библиографических Записках» 1861 г., № 9, стр. 257–260.

– Называя себя дедом, а П. И. Миллера внуком, Пушкин имеет в виду Царскосельский Лицей, который они окончили в разное время – П. И. Миллер на 15 лет позже Пушкина.

386

451. Кн. П. A. Вяземскому 14 августа [1831 г.] (стр. 42–43). Опубликовано впервые П. Н. Шеффером в журн. «Старина и Новизна», кн. XII, 1907, стр. 327–328, откуда вошло в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 300–301, и в Сочинения Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 414. Подлинник, на листе почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: А. Г. 1829, был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне в Центрархиве в Москве; письмо сложено конвертом и запечатано неразборчивою печатью на сером сургуче.

– Кн. П. А. Вяземский отвечал Пушкину письмом от 24 августа из Остафьева (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 310–312).

– Кн. Петр Андреевич Вяземский только что, 5 августа, получил звание камергера («Старина и Новизна», кн. XII, стр. 340); от этого звания он отказывался ранее (см. «Русск. Арх.» 1907 г., кн. II, 2-я обложка). С пожалованием этого звания Пушкин и поздравляет друга (см. еще «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 79 и 81, в письмах А. Я. Булгакова к брату от 31 июля и 6 августа).

– Василий Львович – Пушкин, дядя поэта (о нем см. в I и II тт. Писем, по указателю). Говоря о манере В. Л. Пушкина, он имеет в виду стихотворение его «К П. Н. Приклонскому», начинающееся словами:

Любезный родственник, поэт и камергер
Пожалуй на досуге
Похлопочи о друге!
Ты знаешь мой манер...

(Сочинения В. Л. Пушкина, под ред. В. И. Саитова, С.-Пб. 1893, стр. 74). Павел Николаевич Приклонский (род. ок. 1770) был камергером, писателем и родственником по жене В. Л. Пушкину (см. его биографию, написанную Б. Л. Модзалевским в «Русском биографическом словаре», т. Плавильщиков – Примо, С.-Пб. 1905, стр. 797–798). Вяземский хорошо помнил эти стихи В. Л. Пушкина (см. «Остаф. Арх.», т. I, стр. 200, где он приводит их первую строчку) и позже сам переделал их, наподобие Пушкина, в приписке своей на письме И. П. Мятлева к Пушкину от 28 мая 1834 г. (см. И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг Пушкина», С -Пб. 1903, стр. 197–198, П. И. Бартенев, «А. С. Пушкин», т. II, М. 1885, стр. 58, и Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 119).

– Камергерский ключ носился обыкновенно на придворном мундире сзади, ниже спины. См. недавно опубликованный шуточный портрет Пушкина с камергерским ключом в руке в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 983.

– Княгиня Вера – жена П. А. Вяземского – Вера Федоровна (о ней см. в тт. I и II Писем Пушкина, по указателю). Небольшая записочка ее Пушкину 31 августа 1831 г. напечатана в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 314.

– Арзамас – литературное общество, членами которого были П. А. Вяземский (прозвище – Асмодей), Пушкин (Сверчок), В. Л. Пушкин (Вот), В. А. Жуковский (Светлана) и др. (о нем см. работу Е. А. Сидорова «Литературное Общество Арзамас» в «Журнале Министерства Народного Просвещения» 1901 г., июнь, стр. 356–391, и июль, стр. 45–92;

387

А. И. Кирпичникова, «Новые материалы для истории «Арзамаса» – в «Русск. Стар.» 1899 г., № 5, стр. 337–351, а также новейшие работы М. Боровковой-Майковой – в «Сборнике Отд. Русск. яз. и слов.», т. CI, № 3, стр. 278–279, и ее же книгу «Арзамас и арзамасские протоколы», Лгр. 1933, 303 стр.; в «Старине и Новизне», в. XII, стр. 334–335 и 346–347; в статье П. Н. Шеффера). Пушкин излагает в шутливой форме беседу свою с Жуковским в виде протокола заседания «Арзамаса» в составе двух арзамасцев – себя и Жуковского (ср. подобное же заседание двух арзамасцев, изложенное в письме П. И. Полетики и Д. Н. Блудова к Жуковскому в 1818 г. («Русск. Стар.» 1902 г., № 10, стр. 195–196). Вяземский благодарил Пушкина за присылку «Арзамасской грамоты» следующим образом: «Спасибо, большое спасибо за Арзамасскую грамоту. Крыло вдохновения, старины и Арзамаского Гуся повеяло над тобою и потрепало мою задницу. Это приятное щекотание отозвалось в моем сердце и таким образом ты меня потешил со всех сторон. И здесь твое послание было прочтено в полном присутствии» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 310).

– «Секретарь ответил единогласно» – острота, игра бессмыслицей.

– Говоря о «Коммерческой Газете», Пушкин шутливо намекает на отношения Вяземского к этой газете, издававшейся с 1825 г. по 1860 г. в Петербурге при Департаменте Внешней Торговли Министерства Финансов, где Вяземский с 18 апреля 1830 г. служил в качестве чиновника особых поручений, а с 8 августа того же года занимал должность члена Общего Присутствия Департамента Внешней Торговли, имея в то же время касательство к изданию «Коммерческой Газеты» (см. Полное собрание сочинений кн. П. А. Вяземского, т. I, С.-Пб. 1878, стр. LI; «Щукинский Сборник», вып. IX, стр. 165; «Русск. Арх.» 1897 г., кн. III, стр. 284). Возможно, что Вяземский по службе соприкасался также и с Государственным Заемным Банком, управляющим которым он был позже с 25 октября 1846 по 29 мая 1853 г. (см. «Министерство Финансов 1802–1902», С.-Пб. 1902, ч. II, стр. 687; ср. «Русский Архив» 1902, кн. I, стр. 320, 323).

– По поводу польских событий этого времени М. Д. Беляев пишет: «11 и 13 августа в газетах было опубликовано о переправе ген. Ридигера через верхнюю Вислу и о дальнейшем наступлении русских войск на Варшаву, а также сообщалось о переменах в польском главном командовании» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 283). В комментируемом месте письма Пушкина, по словам того же М. Д. Беляева, Пушкин дает «точный очерк международного положения и вновь высказывает мысль о возможности общеевропейской войны. Здесь надлежит кстати сказать, что в это время возможность вооруженной помощи Польше со стороны Франции служила предметом обсуждения в Палате Депутатов, причем во время прений по этому вопросу министр иностранных дел доказывал, «что 400 миль отделяют Францию от Польши, и по его счету нужно сделать три кампании, чтобы прибыть на помощь Польше», и что «сии усилия без пользы подвергли бы Францию опасности». В то же время предполагалось совместное выступление французского и великобританского послов перед русским правительством, несостоявшееся

388

лишь вследствие несогласия на него Пальмерстона (как видим, Пушкин угадал и это последнее обстоятельство). Тем не менее, герцог Мортемар не переставал настойчиво добиваться прекращения войны с поляками, что, повидимому, и послужило отчасти причиной отъезда его, под предлогом длительного отпуска, из России 15 августа» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 94 и 283).

– О постепенном окружении Варшавы русскими войсками см. в «Автобиографии А. О. Дюгамеля» в «Русск. Арх.» 1885 г., кн. I, стр. 492–493.

– Крженецкий – Ян Сигизмунд Скржинецкий (Skrzynecki, род. 1787– ум. 1860), польский генерал, главнокомандующий польской армией, был отрешен от командования после неудачных действий под Остроленкой, приведших к поражению поляков и вследствие общей тактики выжидания. К 1831 г. относится запись Пушкина мнения генерала бар. А. В. Жомини о Польской кампании (см. Сочинения Пушкина, под ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещение», т. VI, стр. 534), в которой Пушкин отметил: «Ошибки Скржинецкого состояли в том, что он пожертвовал 8000 избранного войска понапрасну под Остроленкой. Позиция его была чрезвычайно сильная, и Паскевич опасался ее. Но Скржинецкого сменили недовольные его действиями или бездействием начальники мятежа, и Польша погибла». После своего смещения он присоединился к партизанскому корпусу Ружицкого, с которым и перешел на территорию вольного города Кракова. Это дало Пушкину повод записать в дневнике под 4 сентября, что «Скржинецкий скрывается» (см. Сочинения Пушкина под ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещение», т. VI, стр 533). В Варшаве в 1831 г. вышла книга Скржинецкого: «Dwa dni zwycieztw», в которой он описал свои победы (см. о нем в Воспоминаниях Г. И. Филипсона» – в «Русск. Арх.» 1883 г., кн. III, стр. 126–127).

– Дембинский, Генрих (Henryk Dembinski, род. 1791– ум. 1864), польский генерал, после увольнения Скржинецкого был назначен главнокомандующим польской армией, но через несколько же дней уступил этот пост генералу Круковецкому, после чего двинулся с частью войск в Литву, где особенно отличался военными действиями в Беловежской пуще. Он оставил свои записки о польском восстании, изданные на польском языке в Кракове в 1878 г., в двух томах, и несколько других книг по этому же вопросу.

– Паскевич – граф Иван Федорович (о нем см. выше, стр. 304 и 364). О счастии, сопутствовавшем ему во все время операций на полях военных действий под Варшавой, Паскевич сам говорит в письме своем к В. А. Жуковскому от 2 октября 1831 г. из Варшавы (см. «Русск. Арх.» 1875 г., кн. III, стр. 369).

– Король Голландский – Вильгельм I Фридрих, первый голландский король (род. 24 августа 1772– ум. 12 декабря 1843), великий герцог Люксембургский. По постановлению Венского конгресса Бельгия была присоединена к Голландии, и 16 марта 1815 г. Вильгельм I был провозглашен королем, но вследствие революции 1830 г. Бельгия вновь отделилась от Голландии, и 21 июля 1831 г. вступил на бельгийский престол под именем короля Леопольда I принц Леопольд-Георг-Христиан-Фридрих Саксен-Кобургский (род. 16 декабря 1790– ум. 10 декабря 1865). Вильгельм I

389

долго противился признать самостоятельность Бельгии и только в 1839 г. принужден был подчиниться решению других государств (см. отклики на эти события в «Старине и Новизне», кн. XII, стр. 341, «Дневнике» П. Г. Дивова под 7 августа в «Русск. Стар.» 1899 г., № 12 стр. 528, в письме А. Я. Булгакова брату от 4 августа в «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 80).

– «Взять жену в торока» – т. е. привязать ремешком к седлу, взять ее с собою в поход (торок – ремешек у седла).

– Ж – Жуковский; он действительно в это время написал несколько произведений гекзаметрами: «Сказка о царе Берендее, о сыне его Иване царевиче, о хитростях Кощея бессмертного и о премудрости Марьи царевны, кощеевой дочери», «Война мышей и лягушек», сказка и др., вроде цитированного выше «послания» А. О. Смирновой (стр. 377–378). Вяземский писал Пушкину в ответ 24 августа: «А Жуковский все еще пописывает: бог помощь! Не знаю, холера ли, Царскосельский ли воздух, но на вас действует какое-то благоприятное письменное наитие. И ты стал так исправно отвечать на письма, что любо» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 310). Ср. в письме Н. В. Гоголя к А. С. Данилевскому от 2 ноября 1831 г. (Письма Гоголя, под ред. В. И. Шенрока, т. I, стр. 196).

– Мысль об издании журнала или газеты возникла у Пушкина давно, но осуществления не получила в ближайшие годы (см. статью Н. К. Никсанова: «Несостоявшаяся газета Пушкина», «Дневник», – «Пушкин и его соврем.», вып. V, стр. 30–74, а также выше, в настоящем томе Писем, стр. 234–235, и ниже, стр. 489–500. «Сделай одолжение занимайся приготовлениями журнала, – писал Вяземский в ответ, – корми эту мысль, но прежде всего напиши план и представь его, куда следует» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 310). Пушкин, как видно из обращения его к А. X. Бенкендорфу от 21–22 июля, цитированному выше, на стр. 359, уже высказывал официально свое желание об издании журнала.

– Quarterley, – т. е. четырехмесячник. Журнал, выходящий по типу английских обозрений (Review) по четвертям года, раз в три месяца, напр. «The Quarterly Review и др.

– Лиза Голенькая – Елизавета Михайловна Хитрово, рожд. Голенищева-Кутузова, по первому браку графиня Тизенгаузен (о ней см. выше, стр. 136 и в т. II, стр. 249–251). Пушкин упоминает так о ней еще в письме к кн. П. А. Вяземскому от 5 ноября 1830 г. (см. т. II, стр. 115). Письмо Хитрово «в роде духовной» – неизвестно; другое письмо Хитрово к Пушкину от середины мая 1830 г. (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 152–153, и Бартенев, «Пушкин», вып. II, М. 1885, стр. 46–47), приведено Н. В. Измайловым в его статье о Пушкине и Хитрово в сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 177–178.

– Перевод французской фразы: «верьте, любви той, которая будет вас любить даже и за гробом»; этой фразы нет в письме Хитрово к Пушкину от середины мая 1830 г., но смысл ее подходит к тому, что она в нем писала поэту (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 153). Пушкин цитирует, очевидно, эту фразу по памяти, передавая только смысл ею написанного; действительно после этого письма в письмах ее к Пушкину существует перерыв до середины сентября 1831 г., но возможно, что за

390

этот период времени письма ее и не сохранились (см. соображения об этом Н. В. Измайлова в «Письмах Пушкина к Хитрово», Лгр. 1927, стр. 174, примечание).

– Вояжер Mornay – лицо не установленное. Н. В. Измайлов ставит его имя в связь с каким-то скандальным происшествием, о котором сообщают С. Л. и Н. О. Пушкины дочери О. С. Павлищевой от июля – августа 1831 г. (см. «Письма Пушкина к Хитрово», Лгр. 1927, стр. 182–183). Вяземский на сообщение Пушкина отвечал в письме 24 августа: «Кстати, ты кажется ревнуешь и к Голенькой. Я поздравлю ее и скажу, что ты часто пишешь мне о каком то Mornay. Впрочем, не беспокойся и не верь клевете: это верно Dona Sol [А. О. Россет] смутила тебя, – она и меня хотела поссорить с нею» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 311).

– Перевод французской фразы: «О женщина, женщина, создание слабое и обманчивое»; фраза эта почти дословно взята Пушкиным из монолога Фигаро в 3-й сцене V акта комедии Бомарше (Beaumarchais) «Le mariage de Figaro», где слово «femme» в этом месте повторено три раза.

452. П. А. Плетневу. [Первая половина августа 1831 г.] (стр. 43–44). Напечатано впервые в изд.: Сочинения и переписка П. А. Плетнева, под ред. Я. К. Грота, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 378–379, откуда перепечатано в последующих изданиях Сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 302–303. Издание П. О. Морозова, С.-Пб. 1887, стр. 278, приняло дату письма: «до 25 августа», повторенную следующими изданиями, и только Акад. изд. Переписки, а за ним издание Брокгауза-Ефрона, под ред. С. А. Венгерова (т. VI, стр. 84), придвинуло дату письма на первую половину августа; мы придерживаемся этой датировки по соображению с письмом Н. В. Гоголя к Пушкину 16 и 21 августа (см. ниже, стр. 391). Подлинник письма Пушкина на согнутом вдвое полулисте почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: А. Г. 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР (см. «Временник Пушкинского Дома», 1914, стр. 7).

Плетнев отвечал Пушкину 5 сентября следующим письмом: «Повести Ивана Петровича Белкина из цензуры получены. Ни перемен, ни откидок не воспоследовало по милости Никиты Ивановича Бутырского. Чтобы приступить к печатанию, надобно от тебя через день же получить ответ, в котором бы ты разрешил меня в следующем: 1. Сколько экземпляров печатать: не довольно ли 1200? 2. Чтобы по 18 строк выходило на странице в 12-ю долю листа, то разрядка строк будет одинакова с Евг. Онегиным: аппробуешь ли ее? а иначе (т. е. в один шпон, а не в два) выйдет по 22 строчки на странице. 3. Я взял эпиграф к Выстрелу из Романа в 7 письмах; вот как он стоит в подлиннике: «Мы близились с двадцати шагов, я шел твердо – ведь уже три пули просвистали мимо этой головы – я шел твердо, но без всякой мысли, без всякого намерения: скрытые во глубине души чувства совсем омрачили мой разум». Согласен ли ты его так принять, и если да, то Баратынского слова: Стрелялись мы вычеркнуть ли из тетради? 4. Не задержишь ли ты издания присылкою Предисловия и уморительно-смешного эпиграфа? 5. Не подать ли нам благого примера в прозе молодым писателям и не продавать ли Белкина по 5 р. книжку? Нас это не разорит, а добрый пример

391

глубоко пустит корни. Я и кн. Вяземскому присоветовал продавать Адольфа по 5 р. Впрочем буди во всем твоя святая воля. Долго ли еще проживешь ты в Царском? Поклонись от меня всем. Не пропусти в ответе своем ни одного из моих вопросов» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 319–320).

– О Н. В. Гоголе – см. выше, стр. 250–251 и ниже, стр. 393–395.

– Посылку с «Повестями Белкина» (см. выше, стр. 340 и 342). Плетнев получил через Н. В. Гоголя, который не знал ее содержания (см. ст. А. С. Долинина в «Пушкинском Сборнике памяти С. А. Венгерова», II, 1923, стр. 188); уезжая к 15 августа в Петербург Гоголь должен был взять ее с собой; он, однако, не исполнил сразу просьбы поэта и, приехав в Петербург, написал ему 16-го числа извинительное письмо, объясняющее причины, по которым он этого не сделал: «Приношу повинную голову, что не устоял в своем обещании по странному случаю. Я никак не мог думать, чтобы была другая дорога не мимо вашего дома в Петербург. И преспокойно ехал в намерении остановиться возле вас; но вышло иначе. Я спохватился уже поздно, а сопутницы мои, спешившие к карантину для свидания с мужьями, никаким образом не захотели склониться на мою просьбу и потерять несколько минут. Если же посылка ваша может немножко обождать, то вы можете отдать [А. И.] Васильчиковой, которой я сказал (она думает ехать в среду) заслать за нею к вам, и тогда она будет доставлена в мои руки» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 303). Пушкину ничего, вероятно, не оставалось делать, как последовать указанию Гоголя и отправить «Повести» через А. И. Васильчикову (о ней см. в «Воспоминаниях» гр. В. А. Соллогуба, под ред. С. П. Шестерикова, Лгр. 1931, и «Рассказы о Пушкине П. И. Бартенева», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925, стр. 38 и 103–104), так как в следующем письме, от 21 августа, Гоголь писал уже: «У Плетнева я был, отдал ему в исправности ваши посылку и письмо» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 305) Здесь необходимо отметить, что сложное рассуждение В. И. Шенрока (см. его «Материалы для биографии Гоголя», т. I, стр. 347, и Письма Гоголя, т. I, стр. 185) о поездке Пушкина 8 августа в Петербург, основано на описке Гоголя в письме к В. А. Жуковскому от 10 сентября (см. Письма Гоголя, т. I, стр. 189). Пушкин приезжал в Петербург 8 сентября (см. «Пушкин и его соврем.» вып. XV, стр. 90; Н. О. Лернер, «Труды и дни Пушкина», изд. 2, С.-Пб. 1910, стр. 488; В. В. Гиппиус, «Литературное общение Гоголя с Пушкиным» в «Ученых Записках Пермского Государственного Университета», вып. 2, Пермь 1930, стр. 74, примеч., и 75). Кроме посылки с «Повестями Белкина», Пушкин вероятно, послал с Васильчиковой также письмо и деньги, отосланные по ошибке Гоголю в Царское Село от одного его корреспондента (см. Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 303). По получении рукописи «Повестей» Плетнев поспешил передать их на рассмотрение цензуры; цензуровал их цензор Н. И. Бутырский; подписал он их к разрешению в печать 1 сентября (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 107 и выше, стр. 342 и 390).

– «Простая цензура», то есть цензура на общих основаниях в противоположность цензуре Николая I, через А. X. Бенкендорфа. Из того, что

392

Пушкин дважды просил Плетнева отдать повести в «простую цензуру» (см. еще письмо Плетневу за № 439 где Пушкин употребляет несколько иное выражение, но с тем же понятием), видно, что он придавал этому обстоятельству сугубое значение, вероятно, не желая лишний раз подвергаться расспросам А. X. Бенкендорфа.

– Предисловие «От издателя» к «Повестям Белкина», написанное еще в Болдине 16 ноября 1830 г., было переписано Пушкиным в начале июля, что видно из его письма 3 июля (см. выше, стр. 31 и в примечаниях к этому письму, № 436, на стр. 325); послал он его позже, очевидно, при недошедшем до нас письме к Плетневу.

– Правила, которыми должен был руководствоваться Плетнев при издании «Повестей Белкина», соблюдены были им только отчасти; в частности Плетнев возражал против цены, предложенной Пушкиным. Книжка продавалась в магазине А. Ф. Смирдина по 5 p. 45 коп., а в переплете 6 р. 45 коп. (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 108; ср. С. Я. Гессен, «Книгоиздатель Александр Пушкин», Лгр. 1930, стр. 111–115).

– Эпиграф из «Романа в семи письмах» А. А. Бестужева (см. о нем в тт. I и II Писем, по указателю), напечатанного впервые в «Полярной Звезде» 1824 г., стр. 273–290 (ср. «Сочинения А. Марлинского», ч. IV, СПб. 1838, стр. 185–203), был Пушкиным отвергнут. Пушкин спутал текст Бестужева; предложенный Пушкиным эпиграф находится не в «Романе в семи письмах», а в рассказе Бестужева «Вечер на бивуаке», напечатанном впервые в «Полярной Звезде» 1823 г., стр. 315–332 (327) (см. об этом эпиграфе в статье М. П. Алексеева в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVIII – XXXIX, стр. 251). В издании «Повести Белкина» эпиграфы к «Выстрелу» напечатаны такие: «Стрелялись мы. Баратынский», и «Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел). Вечер на бивуаке» (Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 107). В рукописи Пушкина для «Выстрела» имеется только один эпиграф из «Евгения Онегина» – «Теперь сходитесь...» – Очевидно, его-то Пушкин и заменил вышеприведенными двумя («Русская Старина» 1884, № 11, стр. 339). «Пушкин очень любил эпиграфы и удачности их выбора придавал большое значение. Эпиграфы мы постоянно встречаем не только над художественными произведениями Пушкина; они входят у него в композицию писем, литературных заметок и т. п. Например в письме к жене 21 июня 1834 г.: Ваше благородие, всегда понапрасну лаяться изволите (Недоросль). Помилуй, за что, в самом деле, ты меня бранишь» и т. д... «По рукописям «Повестей Белкина» и «Арапа Петра Великого» [ср. Н. О. Лернер, «Два эпиграфа к «Арапу Петра Великого» – «Пушкин и его соврем.», вып. XVI, стр. 53–56] видно, как тщательно подбирал Пушкин свои эпиграфы, как затем заботился о воспроизведении их в печати. С Одоевским он обсуждал эпиграфы даже чужих статей и брал у авторов их произведения для приискания эпиграфов к главам. Манера и искусство эпиграфирования в основе принадлежит писателям Западной Европы. Искусство это особенно поражает в произведениях Вальтер-Скотта» (А. Орлов, «Народные песни в «Капитанской дочке» Пушкина», Государственная Академия Художественных Наук.

393

Художественный фольклор. Орган фольклорной подсекции Литературной секции ГАХН, под редакцией Юрия Соколова, II – III, М. 1927, стр. 94). Об эпиграфах к «Повестям Белкина» см. в статье Д. П. Якубовича: «Предисловие к «Повестям Белкина» и повествовательные приемы Вальтер-Скотта» в сб. «Пушкин в мировой литературе», Лгр. 1926, стр. 172–174.

453. Н. В. Гоголю. 25 августа [1831 г.] (стр. 44). Впервые напечатано, по сообщению П. А. Кулиша, в «Библиографических Записках» 1858 г., т. I, № 3, стр. 75; приведено В. Б.[урнашевым] в его статье «Мое знакомство с Воейковым» в «Русском Вестнике» 1871 г., № 11, стр. 172, с незаслуживающим никакого доверия рассказом о Пушкине, Воейкове и Гоголе (см. «Русск. Арх.» 1872 г., кн. I, столб. 856–861) а затем перепечатано во всех изданиях сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 312. Снимок с оригинала воспроизведен в «Родине» 1902 г., кн. 3. Подлинник, на одном полулисте бумаги обыкновенного почтового формата (четвертка большого почтового листа), с водяными знаками: А. Г. 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР (из бумаг В. П. Авенариуса). Письмо это, – первое к Гоголю, – служит ответом на письмо Гоголя из Петербурга от 21 августа (см. Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 305–307).

– Об установлении времени знакомства Пушкина с Н. В. Гоголем и об их взаимоотношениях существует большая литература. Говорено и писано было много о «дружбе» этих двух великих писателей, и только сравнительно недавно (с 1902 г.) исследователи начали подходить к пересмотру всего вопроса в целом; ряд крупных исследований в этом направлении (В. В. Каллаша, «Н. В. Гоголь в его письмах» – в «Русск. Мысли» 1902 г., № 6; В. Я. Брюсова, «Испепеленный» – в «Весах» 1909 г., № 4; затем в сб. «Гоголевские дни в Москве», М. 1910, и отд. изд. «Скорпиона» 1909 и 1910 гг.; В. В. Каллаша «Заметки о Гоголе» – в «Голосе Минувшего» 1913 г., № 9, стр. 235–239; Шмидта, «Гоголь» – в «Русской Мысли» 1913 г., № 11, стр. 53–60; Б. Е. Лукьяновского, «Пушкин и Гоголь в их личных отношениях (Вопрос о дружбе)» – в сб. Общества Истории Литературы в Москве «Беседы», М. 1915, стр. 32–49; А. С. Долинина, «Пушкин и Гоголь. К вопросу об их личных отношениях» – в «Пушкинском сборнике памяти проф. С. А. Венгерова», II, 1923, стр. 181–197, и, наконец, акад. М. Н. Сперанского в примечаниях к «Дневнику» Пушкина, московское изд., 1923, стр. 169–180) внесли существенные коррективы в оценку отношений Гоголя и Пушкина, а появившаяся в 1930 г. обстоятельная работа В. В. Гиппиуса: «Литературное общение Гоголя с Пушкиным» (издана в «Ученых Записках Пермского Государственного Университета», вып. 2, стр. 61–126), уточнила вопрос и окончательно подвела ему итоги. В. В. Гиппиус со всею тщательностью исследовал четыре вопроса: о времени, обстановке и характере первоначального знакомства Гоголя и Пушкина, о достоверности некоторых отзывов Пушкина о Гоголе, об отношении художественных тем «Ревизора» и «Мертвых душ» к соответственным замыслам Пушкина и о журнальных взаимоотношениях между Гоголем, как сотрудником «Современника», и Пушкиным – его издателем. К этим темам мы и подойдем при

394

комментировании соответствующих мест из писем Пушкина, не вдаваясь вновь в историю отдельных вопросов, а руководствуясь положениями, к которым пришел В. В. Гиппиус. Кроме указанных выше ссылок на работы о Пушкине и Гоголе, см. еще у М. А. Цявловского, в примечаниях к «Рассказам о Пушкине, записанным со слов его друзей П. И. Бартеневым», М. 1925, стр. 44–45 и 115–116.

– По свидетельству П. В. Анненкова Гоголь пытался познакомиться с Пушкиным в Петербурге еще в 1829 г. (между 18 января и 9 марта), придя на его квартиру (см. Анненков, «Материалы для биографии Пушкина», С.-Пб. 1873, стр. 360, и В. В. Гиппиус, op. cit, стр. 63–64 и 65–66), но знакомство не состоялось и произошло в Петербурге между 18 и и 25 мая, вернее –20 мая, на вечере у П. А. Плетнева, когда Гоголь был представлен Пушкину (см. Гиппиус, op. cit., стр. 71; ср. Н. О. Лернер, «Труды и дни Пушкина», изд. 2, стр. 240). «Давняя мечта Гоголя, – говорит В. В. Гиппиус, – осуществилась, но трудно допустить, чтобы между старшим знаменитым писателем и молодым дебютантом, принадлежавшими к различным социальным кругам, сразу же установились какие-нибудь серьезные отношения. Встреча писателей была, всего вернее, единственной, и вряд ли дело не ограничилось официальным «представлением». По крайней мере Гоголь при всем позднейшем благоговении к Пушкину и его памяти – нигде об этой первой встрече не вспоминал» (op. cit., стр. 71). С июня Гоголь поселился в Павловске и здесь давал уроки в доме А. И. Васильчиковой ее малолетнему умственно дефективному сыну Василию Алексеевичу Васильчикову (см. «Воспоминания» гр. В. А. Соллогуба, под ред. С. П. Шестерикова, Лгр. 1931, стр. 270–273). Жизнь в Павловске вблизи от Царского Села дала возможность Гоголю встречаться не раз с Пушкиным; так известно, что он встретился с ним 27 июня и попросил его разрешения пользоваться его царскосельским адресом «вероятно, потому, – полагает В. В. Гиппиус, – что сообщение с Петербургом было прервано из-за холеры, а почта в Павловске была неисправна». После приезда в Царское Село В. А. Жуковского, который относился к Гоголю с расположением, встречи его с Пушкиным могли быть довольно часты. Здесь же Гоголь познакомился и встречался с А. О. Россет, с которой впоследствии находился в дружеских отношениях. Скудость и противоречивость известных нам материалов не дает, однако, вывести какое-либо суждение о характере отношений Пушкина и Гоголя в это время. Из письма Гоголя к А. С. Данилевскому от 2 ноября (см. Письма Гоголя, под ред. В. И. Шенрока, т. I, стр. 196), в котором он пишет, что «все лето я прожил в Павловске и Царском Селе. Стало быть, не был свидетелем времен терроризма, бывших в столице. Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я» и сообщает далее о том, что Пушкин написал «Домик в Коломне» («Кухарка») и сказки и что Жуковский также написал несколько сказок – нельзя теперь, после исследования В. В. Гиппиуса выводить заключение о том, что действительно все лето было проведено Гоголем в постоянном непрерывном общении с Пушкиным и Жуковским; кроме того А. О. Смирнова в своих подлинных записках, говоря о времени пребывания в Царском Селе и рассказывая о Пушкине

395

и Жуковском, ни разу не упоминает о Гоголе; впоследствии она даже не могла вспомнить, где с ним познакомилась, хотя не подлежит никакому сомнению то, что знакомство это произошло именно в это время (ср. «Записки» А. О. Смирновой, под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 311) Реальным же следом отношений Пушкина и Гоголя в это лето остались лишь письма Гоголя к Пушкину 16 и 21 августа, о которых говорено выше, стр. 391, в связи с посылкой через Гоголя рукописи «Повестей Белкина», и комментируемое письмо Пушкина к Гоголю (см. подробнее в указ. работе В. В. Гиппиуса, стр. 71–75).

– Пушкин благодарит Гоголя за доставление посылки с «Повестями Белкина» П. А. Плетневу – см. выше, стр. 391.

– Письмо Гоголя – к Пушкину от 21 августа (см. Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 312; «Русск. Арх.» 1880 г., кн. II, стр. 509–511, и «Письма Гоголя», под ред. В. И. Шенрока, т. I, стр. 184–187).

– «Проект ученой критики» Гоголя – заключается в письме его Пушкину 21 августа; в нем Гоголь давал Пушкину мысль новой статьи об А. А. Орлове и Булгарине и предлагал сравнить последнего с Байроном, проведя между ними аналогию; как видим, Пушкин одобрил эту мысль, но не воспользовался ею; он полагал, что Гоголь сам бы мог написать такую статью. Говоря о лености Гоголя, Пушкин не ошибся – Гоголь такой статьи не писал (ср. Акад. изд. Сочинений Пушкина, т. IX, ч. 2, стр. 456–457).

– Статья Ф. Косичкина – первая статья Пушкина, подписанная этим псевдонимом – «Торжество дружбы»; она появилась, вероятно, в самом конце августа в «Телескопе» Н. И. Надеждина (об этом см. выше, стр. 244 и 376 и ниже, стр. 464–465).

– Фаддей Венедиктович – Булгарин (см. выше, стр. 244–245).

– Пушкин поздравляет Гоголя с тем эффектом, который произвели в типографии «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, печатавшиеся в типографии департамента народного просвещения. Об этом Гоголь сообщил Пушкину сам в письме 21 августа: «Любопытнее всего было мое свидание с типографией. Только что я просунулся в двери, наборщики, завидя меня, давай каждый фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке. Это меня несколько удивило; я к фактору, и он, после некоторых ловких уклонений, наконец сказал, что: Штучки, которые изволили прислать из Павловска для печатания, оченно до чрезвычайности забавны и наборщикам принесли большую забаву. Из этого я заключил, что я писатель совершенно во вкусе черни» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 305). Как откликнулся Пушкин на это произведение Гоголя, видно из письма его к А. Ф. Воейкову (см. № 460), в котором он, между прочим, повторил слышанное от Гоголя впечатление типографии и наборщиков от «Вечеров на хуторе».

– Остренький сиделец – Н. А. Полевой. Об отзывах журналов и в частности «Московского Телеграфа» на «Вечера» Гоголя см. в примечаниях к письму № 460, стр. 407–408.

– «Бунтов, наводнения и холеры нет». – Эта фраза Пушкина является откликом на сообщение Гоголя о наводнении и холере в Петербурге. «В Петербурге скучно до нестерпимости, – писал Гоголь. – Холера

396

всех поразгоняла во все стороны, и знакомым нужен целый месяц антракта, чтобы встретиться между собою...» и далее: «У нас бывают дожди и необыкновенно сильные ветры; вчерашнюю ночь даже было наводнение: дворы домов по Мещанской, по Екатерининскому каналу и еще кое-где, а также и много магазинов, были наполнены водою. Я живу на третьем этаже и не боюсь наводнений; а кстати квартира моя во 2 Адмиралте. части, в Офицерской улице, выходящей на Вознесенский проспект, в доме Брунста» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 305 и 307. Ср. в дневнике П. Г. Дивова, «Русск. Стар.» 1899 г., № 12, стр. 530).

– Жуковский расписался – об этом см. выше, стр. 389.

– «Я чую осень» (об этом см. выше, стр. 226). – Вяземский писал Жуковскому 4 сентября: «Надеюсь, что Пушкину лучшей осени не нужно: смело может он приняться за стихи. У нас такое ненастье, что не приведи господи» («Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 363).

– Надежда Николаевна – так Гоголь ошибочно назвал жену Пушкина Наталью Николаевну в своем письме от 21 августа, в котором писал: «Да сохранит вас бог вместе с Надеждою Николаевною от всего недоброго и пошлет здравия навеки» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 307). Пушкин не замедлил подчеркнуть ошибку Гоголя в вежливой, но ясной форме.

– H. H. Пушкина обратила на себя в это время внимание императрицы Александры Федоровны. О. С. Павлищева писала мужу 15 августа: «Моя невестка прелестна; она является предметом удивления в Царском; императрица желает, чтобы она была при дворе» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 84), а 4 сентября H. H. Пушкина была представлена императрице и произвела на нее сильное впечатление (см. письмо О. С. Павлищевой, там же, стр. 89).

– Плетнев – Петр Александрович, в это время хлопотал о прохождении через цензуру «Повестей Белкина» (см. выше, стр. 390 и 391).

454. Неизвестному [Лето – осень? 1831 г.] (стр. 45). Впервые напечатано В. И. Саитовым в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 314, и вошло в Сочинения Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, изд. Брокгауз-Ефрон, т. VI, стр. 85, с таким примечанием П. О. Морозова: «Одна из многих записок этого рода, вызванных затруднительным денежным положением» (там же, стр. 572). Подлинник, карандашом, на листке бумаги, оторванном от большого почтового листа, без водяных знаков, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР (собрание автографов И. И. Куриса; об этом собрании см. заметку М. А.: «Автографы Пушкина в Одессе» – в сб. Одесского Дома Ученых «Пушкин. Статьи и материалы», под ред. М. П. Алексеева, вып. I, Одесса 1925, стр. 56–57, где, впрочем, об этой записке Пушкина ничего не говорится); на обложке пометка: «20 мая 1886 от П. С. Москалева». Бумага в карантинных проколах, то есть оторвана от письма, писанного в холерное время. Дата установлена В. И. Саитовым, но было бы осторожнее датировать: начало 30-х годов, не ранее декабря 1830 г.

– Перевод записки: «Я буквально без копейки. Благоволите подождать один или два дня. Весь ваш А. П.».

397

455. П. В. Нащокину. 3 сентября [1831 г.] (стр. 45). Напечатано, впервые в отрывке в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 464, и у П. В. Анненкова в «Материалах» (Сочинения Пушкина, т. I, С.-Пб. 1855, стр. 317, примечание); полностью издано П. И. Бартеновым в сборнике «Девятнадцатый век», кн. I, М. 1872, стр. 390–391, откуда вошло вовсе последующие издания Сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки, под ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 316–317. Подлинник наполулисте почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева; ныне в Центрархиве в Москве.

– Пушкин отвечает на письмо П. В. Нащокина от 18 августа и выражает ему свою радость и благодарность за улажение его денежных расчетов с В. С. Огонь-Догановским (об этом см. выше, стр. 366–367, и ниже, стр. 420).

– Елена Тимофеевна – лицо неизвестное.

– О разрешении Пушкину заниматься в архивах над историей Петра I см. выше, стр. 359–363.

– О «перемене министерства» в доме Пушкина П. Е. Щеголев пишет следующее: «Первые месяцы семейной жизни Пушкина прошли в Москве. Здесь и было положено начало штату Пушкина, здесь он приговорил дворецкого и повара. В этом деле поспособствовал ему, конечно, Нащокин. Дворецкий Александр Григорьев сопровождал из Москвы в Царское Село обоз с вещами Пушкина. Нащокин, принявший заботы о пушкинских делах, выдал Александру Григорьеву вперед за месяц деньги –50 рублей – и посоветовал проверять его щеты [См. «Переписку Пушкина», т. II, стр. 248]. В начале июня пришел обоз вместе с Александром Григорьевым, а в сентябре кончилась его служба. Разыгрался скандальный инцидент, о котором Пушкин и сообщал Нащокину» («Пушкин и мужики», М. 1928, стр. 167).

– Василий, – по словам П. Е. Щеголева, – «поставленный на место дворецкого, – сын Михайлы Иванова Калашникова и брат известной нам Ольги, бывшей предметом крепостной любви Пушкина... Василий тоже выводил по временам Пушкина из терпения» («Пушкин и мужики», М. 1928, стр. 168). О нем см. в письме Пушкина к жене от середины декабря 1831 г., № 481 и в примечаниях к нему, стр. 452 и 453).

– О поваре Пушкина, который действительно уехал в Москву и видал там Нащокина, последний сообщал в письме 30 сентября: «Повар солгал, что его хотели в солдаты; это есть или была отговорка, чтоб прилично отойти от тебя. Узнал я сие от Власа» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 331, и «Русск. Арх.» 1904 г., кн. III, стр. 440). О поварах Пушкина см. в книге П. Е. Щеголева, «Пушкин и мужики», Лгр. 1928, стр. 165–176.

– «Теща моя не унимается» – Наталия Ивановна Гончарова, мать H. H. Пушкиной, сердилась на Пушкина за то, что Пушкин вступил без ее ведома с «дедушкой» в переписку по поводу брака Александры Николаевны Гончаровой с А. Ю. Поливановым (об этом см. подробнее выше, в примечаниях к письмам № 412 и 419, стр. 240 и 267–268).

– Перевод французских слов: «Ни время, ни разлука, ни расстояние»).

– Ал. Юрьевич – Александр Юрьевич Поливанов (о нем см. выше, стр. 267–268).

398

– «Дедушка нигугу» – Афанасий Николаевич Гончаров. Пушкин здесь имеет в виду свои денежные и имущественные расчеты с Гончаровым в связи с женитьбой на Н. H. Гончаровой (ср. выше, стр. 240).

– Нат. Николаевна – H. H. Пушкина, об имущественных делах ее с А. H. Гончаровым см. выше, стр. 253–254.

– Повести – «Повести Белкина»; они в это время уже прошли через цензуру, о чем хлопотал П. А. Плетнев (см. выше). Несмотря на то, что Пушкин, как говорит, печатал их incognito, тем не менее он не особенно тщательно сохранял его; напротив он просил Плетнева «перешепнуть» его имя покупателям через А. Ф. Смирдина (см. выше, стр. 342). Получил ли Нащокин экземпляр книги – неизвестно (ср. в письме № 471).

– О Ломбарде (см. выше, стр. 373). Нащокин писал Пушкину 30 сентября: «О ломбарде не беспокойся. Я все забывал спросить у Дм. Вас. [Короткого]; заглажу тем, что попрошу его, чтобы он моими деньгами заплатил, а там сочтемся» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 331).

– Жена – H. H. Пушкина. Нащокин, по словам его жены, «обожал Наталию Николаевну и всегда, когда она выезжала куда-нибудь от нас, он нежно, как отец, крестил ее» (Воспоминания В. А. Нащокиной в кн. Л. П. Гроссмана: «Письма женщин к Пушкину», М. 1928, стр. 236).

456. Кн. П. А. Вяземскому. 3 сентября [1831 г.] (стр. 46). Напечатано впервые H. П. Барсуковым в «Старине и Новизне», кн. V, С.-Пб. 1902, стр. 20–21, откуда перепечатано во все последующие издания сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки Пушкина, под ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 317–318. Подлинник, на листе бумаги обыкновенного формата, без водяных знаков, был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне в Центрархиве в Москве. Пушкин отвечает на письмо к нему Вяземского от 24 августа; на это письмо Пушкина Вяземский в свою очередь ответил письмом 11 сентября.

– У Нащокина денег Пушкина действительно не было; он хлопотал в это время сам с устройством денежных дел Пушкина (см. выше, стр. 373–374). Эта фраза Пушкина вызвана письмом Вяземского 24 августа: «Не будет ли твоих денег у Нащокина рублей пятьсот? В таком случае вели ему отдать их мне, а остальные додашь мне в Питере» (Переписка, т. II, стр. 310–311). Узнав же от Пушкина, что у Нащокина денег его нет, Вяземский написал 11 сентября: «Не беспокойся о деньгах. Я полагал, что Нащокин, может быть, имеет счеты с тобой, а впрочем пускай деньги ждут меня в Питере» (Переписка, т. II, стр. 321). О деньгах этих Вяземский писал и Плетневу 13 сентября (см. «Изв. Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук», т. II, С.-Пб. 1897, стр. 97, в статье К. Я. Грота, и выше, в письме Пушкина Вяземскому от середины октября, № 467).

– О неосуществившихся планах Пушкина издавать журнал или газету см. выше, стр. 389, и ниже, стр. 489–500. При журналах кн. П. И. Шаликова «Дамский журнал» H. А. Полевого «Московский Телеграф» и др. прилагались обыкновенно картинки в красках с новыми модами. Вяземский возражал Пушкину в следующих выражениях: «Каким же быть модам, когда ты помышляешь о четырехмесячном или третейском журнале? Куда же поспеют наши моды, разве в Камчатку? А о месячном журнале нам и думать нечего: мы не довольно правильной жизни, чтобы

399

месячные наши иметь к сроку [здесь игра слов]» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 321. Ср. ниже, стр. 423).

– Ф. Фок – Максим Яковлевич фон-Фок (о нем см. в т. II Писем Пушкина, стр. 426–427). Пушкин обращался к нему однажды с письмом в связи с получением разрешения на продажу на расплавление статуи Екатерины II, находившейся на Полотняном заводе, имении Гончаровых (см. там же, стр. 101 и 455). Сохранилось также письмо Фока Пушкину от 8 июня 1831 г. (см. «Русск. Арх.» 1881 г., кн. I, стр. 440, и Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 246–247, а также «Старина и Новизна», кн. V, стр. 34). М. Я. фон-Фок умер 27 августа 1831 г., и Пушкин через несколько же дней записал о нем и его смерти несколько строк (они приведены в т. II Писем Пушкина, стр. 427; ср. «Щукинский Сборник» вып. V, стр. 341).

– H. И. Греч – Николай Иванович (о нем см. в т. I и II Писем Пушкина, по указателю) в это время уже нисколько не скрывал своего политического лица и открыто, действуя вместе с Булгариным, оказывал свои «услуги» III Отделению. Пушкин несомненно иронизирует, говоря о том, что Греч после смерти фон-Фока мог бы занять его место; Греч продолжал свою охранительную работу на добровольных началах, не находясь официально на службе у Бенкендорфа (см. подробнее у Р. В. Иванова-Разумника в предисловии к «Запискам» H. И. Греча, изд. «Academia», Лгр. 1930, стр. 18–24 и др., а также в примечании акад. М. H. Сперанского к «Дневнику Пушкина», М. 1923, стр. 306–308). На место фон-Фока назначен был А. H. Мордвинов (о нем см. ниже, стр. 595). Слух о его назначении в Петербурге ходил уже в самом начале сентября (см. письмо К. Я. Булгакова брату 2 сентября в «Русск. Арх.» 1903, кн. III, стр. 572, и 1902, кн. I, стр. 86).

– Переписка Авраама с Игн. – О ней кн. П. А. Вяземский писал Пушкину 24 августа из Остафьева: «Жаль, что тебя здесь нет: я угостил бы тебя перепискою знакомого тебе Авраама с Игнатием Петровым, по поводу отпускной его. Письма подсыпаны эпиграммами против господ Ворожейкиных 1 и желчно-элегийскими выходками что всем известно, что после брата не осталось ему ни булавки. И все это написано с добросовестностью и некоторою классическою сановитостью. Одним словом, вкусно и хорошо» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 310). Повидимому речь идет о С. Л. Пушкине и крепостном В. Л. Пушкина, Игнатии Петрове; переписка их неизвестна в печати.

– Ж. – Жуковский. «Холера имела, сказывают [со слов Пушкина] благодетельное действие над Жуковским и проломила его стихотворческий запор» – писал Вяземский П. А. Плетневу 13 сентября (см. Изв. Отд. русск. яз. и слов. имп. Академии Наук, 1897, т. II, стр. 98; ср. в письме Жуковского А. И. Тургеневу и кн. Вяземскому в конце июля или начале августа – «Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», М. 1895, стр. 256).

400

– Сказка в тысяча стихов – «Сказка о царе Салтане и сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеде», имеющая в рукописи помету: «29 Авг. Ц. С. 1831» (см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной Библиотеки в Ленинграде», Лгр. 1929, стр. 14); между прочим на письме к Пушкину П. А. Плетнева от 5 сентября имеется черновой набросок карандашом четырех стихов этой сказки со слов «Помогите ради бога...» (см. «Временник Пушкинского Дома», 1914 г., стр. 11), следовательно, Пушкин 29 августа закончил сказку только вчерне, а затем ее перерабатывал; таким образом выражение Пушкина «на-днях» нужно понимать буквально. В печати сказка появилась тогда же в особой брошюре вместе с сказками В. А. Жуковского; «но эта брошюра, – говорит П. О. Морозов, – назначена была Жуковским только для высочайших особ» (Сочинения Пушкина, изд. «Просвещение», т. II, стр. 584, ср. примечание Н. О. Лернера в изд. Сочинений Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 415; мы ее не могли отыскать), а затем в конце марта 1832 г. в изд. «Стихотворения Александра Пушкина». Третья часть. С.-Пб. 1832, на стр. 130–181 (ценз. дозв. 20 января 1832 г., цензора В. Н. Семенова). Цензурная рукопись этого издания из бумаг В. П. Гаевского хранится в Пушкином Доме; здесь имеется полная писарская рукопись сказки, но с поправками рукою Пушкина (см. также «Русск. Стар.» 1884 г., № 7, стр. 40). О сказке этой см. в примечаниях П. О. Морозова к Сочинениям Пушкина, изд. «Просвещение», т. II, стр. 584–589, и к изд. под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 412–415 (Н. О. Лернера).

– Другая сказка – «Сказка о попе и работнике его Балде» – имеет в рукописи дату: 13 сентября (см. «Русск. Стар.» 1884 г., № 10, стр. 81). При жизни Пушкина она не могла появиться в печати (см. напр. «Истор. Вестн.» 1883, № 12, стр. 534) и напечатана была уже после его смерти в «Сыне Отеч.» 1840 г., т. II, № 5, стр. 1–10, а затем в посмертном издании Сочинений Пушкина, в т. IX, с измененным заглавием: «Сказка о купце Кузьме Остолопе». Настоящее заглавие ее было восстановлено лишь П. А. Ефремовым в изд. 1882 г., т. III, стр. 233–238 (см. примечания Н. О. Лернера к изд. Сочинений Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 418–419).

– Рославлев – роман М. Н. Загоскина (о нем см. выше, стр. 258–259 и 328, в примечаниях к письмам №№ 417 и 437); Пушкин отвечает на отзыв кн. П. А. Вяземского в его письме 24 августа (см. Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 311).

– Говоря о Гомере, Моисее и Вальтер-Скотте, Пушкин имеет в виду отзывы о «Рославлеве» «Московского Телеграфа» и «Телескопа» (см. выше, стр. 259 и «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 109).

– Дона Sol – А. О. Россет (о ней см. выше, стр. 226–234 и 377–378, а также статью Н. О. Лернера в Сочинениях Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 426–427; в «Записной книжке» кн. П. А. Вяземского – «Русск. Арх.» 1874, кн. II, столб. 1337–1340, и Сочинения кн. П. А. Вяземского, т. VIII, стр. 233–235). Вяземский просил Пушкина в письме 24 августа «попросить ее, т. е. Дона Sol, сжечь до замужества своего всю мою поэзию и мою прозу, а что они у нее залежались знаю я потому, что она

401

для смеха их кому-то показывала» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 311), Как видно из письма Пушкина, А. О. Смирнова-Россет не пожелала исполнить просьбы Вяземского, но письма его к ней, к сожалению, дошли далеко не все, только за позднейшие годы; они напечатаны в «Русск. Арх.» 1888 г., кн. II, стр. 292–304, и 1896 г., кн. I, стр. 288–291.

– Перевод французских слов: и обвиняет вас в фатовстве.

– Генеральша Ламбер – графиня Ульяна Михайловна Ламберт, рожд. Деева (род. 20 июня 1791), жена гр. Карла Осиповича Ламберта (1772–1843), генерал-адъютанта, генерала-от-кавалерии и сенатора. Она жила в это время в Царском Селе, на Колпинской улице, в доме Олениной, против дома Китаевой, в котором жил Пушкин. По словам А. О. Смирновой, он «прибирал всякую чепуху на счет своей соседки графини Ламберт» («Записки», под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 304) и называл ее за ее увесистость «Madame Tolpège» («Русск. Арх.» 1890 г., кн. I, стр. 487); о ней и ее муже см. подробнее в примечаниях Б. Л. Модзалевского к «Дневнику» Пушкина, Лгр. 1923, стр. 173–174 и в «Дневнике» Пушкина, московское изд., 1923, стр. 429–430, и ниже, в примечаниях к письмам № № 457 и 461, стр. 404 и 411.

– Рассуждение Вяземского о пословице – заключается в письме его к Пушкину 24 августа: «Я полагаю, что текст пословицы щей горшок, да сам большой не исправен. В русском нет этого духа независимости. Не просто ли: «щей горшок, да самый большой? Вот это так; это по русски. Не написать ли мне трактат об этом также, как и о том, что вероятно: Куда ни кинь так клин перевод: de quel coté que je me tourne, je vois le port de Livourne» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 311).

– Пушкин, как и многие, смешивает поговорку с пословицей: «За тычком не угонишься» – поговорка, а не пословица.

– Статья Ф. Косичкина – Феофилакта Косичкина, то есть самого Пушкина, напечатанная в «Телескопе» 1831 г., т. IV, № 13, стр. 135–144, под заглавием: «Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов» (о ней см. выше, стр. 403). Вяземский отвечал 11 сентября: «Вчера у новорожденного Дмитриева [то есть Ивана Ивановича, родившегося 10 сентября] читали мы Косичкина и очень смеялись. Я ничего не знал о нем, потому что живу в деревне и не велел присылать себе никакого вздора, следовательно и «Телескоп» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 321),

– Д. Соль – Дона Соль (или Dona Sol) – А. О. Россет. Ее брат – Клементий Осипович Россет (род. 1811– ум. 1866, см. «Петербургский Некрополь», т. III, стр. 620) – в это время проживал в Москве, будучи в отставке. Вяземский о нем писал Пушкину 24 августа, прося передать А. О. Россет, что «брат ее в Москве много успел по части каламбуров» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 311), а Жуковскому сообщал 26 октября: «Брат ее здоров, я стараюсь влюблять его там и сям и, кажется, довольно успеваю» («Русск. Арх.» 1900, кн. I, стр. 361; ср. там же, стр. 363). К. О. Россет по окончании Пажеского Корпуса, из камер-пажей 25 декабря 1828 г. выпущен был прапорщиком в л.-гв. Финляндский полк (см. Д. Левшин, «Пажеский его императорского величества корпус за 100 лет», т. II, стр. 283, Ф. Ростаковский, «История л.-гв. Финляндского полка», отд. II и III, С.-Пб. 1881, стр. 85 второй пагинации, где он ошибочно

402

назван именем брата Аркадия), но вскоре же (21 октября 1830 г.) вышел в отставку и вновь поступил на службу только 17 декабря 1832 г., поручиком в Бутырский пехотный полк, стоявший в г. Мценске, Орловской губ.; 28 декабря того же года он был прикомандирован к Генеральному Штабу, с назначением в Отдельный Кавказский Корпус, куда и выехал 22 января 1833 г., но вследствие болезни приехал на службу только 26 марта 1833 г. и стал работать в чертежной штаба Кавказского Корпуса. Будучи с 12 июня 1834 г. переведенным в Генеральный Штаб, Россет участвовал в делах против горцев с 13 по 17 сентября и с 2 по 30 октября, а 28 февраля следующего, 1835, года был командирован в Петербург в распоряжение военного министра и генерал-квартирмейстера Главного Штаба и здесь после отпуска вступил в должность 1 марта; об оставлении Кавказа он потом жалел (см. «Русск. Арх.» 1896 г., кн. I, стр. 267). 30 апреля 1836 г. Россет был назначен состоять при первом отделении департамента Генерального Штаба и 25 июня 1837 г. произведен был в штабс-капитаны; затем – в капитаны (1841), служил по особым поручениям при киевском, подольском и волынском генерал-губернаторе, генерал-адъютанте Бибикове (с 1843 по 1846 гг.), произведен в майоры (1846) и служил с 1848 г. в департаменте разных податей и сборов, с переименованием в титулярные советники (сведения взяты из формулярного списка). Пушкин довольно хорошо знал Россета, так же как и его брата А. О. Россета, и оставил о нем небольшой отзыв в письме к П. С. Санковскому 1833 г., перед отъездом Россета на Кавказ (см. в письме № 517). Пушкин приглашал его осенью 1836 г. в секунданты («Русск. Арх.» 1882 г., кн. I, стр. 247; П. Е. Щеголев, «Дуэль и смерть Пушкина», изд. 3, Лгр. 1928, стр. 75, 105 и др., по указателю, и Б. Л. Модзалевский, «Пушкин», Лгр. 1929, стр. 374). Записочка К. О. Россета к Пушкину, относящаяся к этому же времени, напечатана у И. А. Шляпкина: «Из неизданных бумаг Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 283, и перепечатана в Переписке Пушкина, т. III, стр. 384. См. о нем также ниже, стр. 558, в примечаниях к письму № 517.

– Ж. – Жуковский.

– Екатерина Андреевна – Карамзина (о ней см. выше, стр. 286–288). Семья Россет была в дружеских с ней отношениях, поэтому не удивительно, что именно через К. О. Россета она спрашивала Жуковского о том, где лучше жить А. О. Россет в Петербурге или в Москве. После свадьбы, которая состоялась 11 января 1832 г. (об этом см. выше, стр. 233), А. О. Смирнова-Россет с мужем поселилась в Москве (см. А. О. Смирнова, «Записки», под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 45).

– Слова Жуковского о том, что «еслиб он имел сто языков, то все бы они заговорили» – взяты и переделаны им из стихотворения Пушкина, посвященного гр. Е. Ф. Тизенгаузен «Язык и ум теряя разом...», которое оканчивается так: «Когдаб имел я сто очей, то все бы сто на вас глядели...» (см. о нем подробно в «Письмах Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 40–46, и в Письмах Пушкина, т. II, стр. 358–359).

– О холере в Петербурге см. выше, стр. 296–297, 379 и ниже, стр. 416 и 417.

– Варшава взята была русскими войсками 26 августа (об этом см. ниже, стр. 403–404).

403

457. П. И. Миллеру [начало сентября (после 4-го) 1831 г.] (стр. 47). Опубликовано впервые П. И. Бартеневым в «Русск. Арх.» 1902 г., кн. III, стр. 234, в воспоминаниях П. И. Миллера о Пушкине, и вошло во все издания его Сочинений, начиная с издания А. С. Суворина, под ред. П. А. Ефремова, т. VII, стр. 440, и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 320. Подлинник письма неизвестно где находится. Письмо П. И. Миллер сопроводил следующими словами: «В конце августа напечатана была статья Феофилакта Косичкина. Я послал Александру Сергеевичу тот номер Телескопа и вместе сообщил ему только что полученное известие о взятии Варшавы». Датируется письмо началом сентября на основании упоминания о взятии Варшавы (см. ниже).

– О П. И. Миллере см. выше, стр. 383–385.

– Статья Ф. К. – Первая статья Пушкина «Торжество дружбы», подписанная им псевдонимом Феофилакта Косичкина и напечатанная в 4-й части «Телескопа» 1831 г., № 13, июль, стр. 135–144 (о ней см. выше, стр. 401); этот номер «Телескопа» вышел, вероятно, в самом конце августа (цензурное разрешение помечено цензором С. Т. Аксаковым 2 августа 1831 г., см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 105, ср. в письме Пушкина № 453 и в примечаниях к нему, стр. 395). Пушкин, конечно, имел этот номер Телескопа сразу же по выходе его в свет.

– Варшава взята была русскими войсками еще 26 августа, но известие об этом достигло Царского Села только 4 сентября в 3 часа дня; под этим числом Пушкин отметил в своем дневнике: «[А. А.] Суворов привез сегодня известие о взятии Варшавы. Паскевич ранен в бок. Мартынов и Ефимович убиты.1 [Ф. К.] Гейсмар ранен. Наших пало 6000 Поляки защищались отчаянно. Приступ начался 24 августа. Варшава сдалась безусловно 27-го. Раненый Паскевич сказал: Du moins j'ai fait mon devoir. Гвардия все время стояла под ядрами. Суворов был два раза на переговорах и в опасности быть повешенным. Государь пожаловал его полковником в суворовском полку. Паскевич сделан князем светлейшим. Скржинецкий скрывается. Лелевель при Ромарино. Суворов видел в Варшаве Montebello, Высоцкого, зачинщика революции, гр. А. Потоцкого и других. Взятие под стражу еще не началось. Государь тому удивился; мы также. – NB. «Сколько в суворовском полку осталось? спросил государь у Суворова. –300 человек ваше величество. «Нет, 301: ты в нем полковник» (см. Сочинения Пушкина, под ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещение», т. VI, стр. 533–534). Свидетельница царскосельской жизни в этот период, А. О. Смирнова, рассказывает в своих подлинных записках, что, «когда взяли Варшаву, приехал Суворов с известиями; мы обедали все вместе за общим фрейлинским столом. Из Александровского [дворца] прибежал лакей и объявил радостную и страшную весть. У всех были родные и знакомые; у меня два брата на штурме Воли. Мы все бросились в Александровский дворец, как были, без шляп и зонтиков, и, проходя мимо Китаева дома, я не подумала объявить об этом Пушкину. Что было во дворце, в самом кабинете императрицы, я не берусь

404

описывать. Государь сам сидел у ее стола, разбирал письма, писанные наскоро, иные незапечатанные, раздавал их по рукам и отсылал по назначению. Графиня Ламберт, которая жила в доме Олениной против Пушкина и всегда дичилась его, узнавши, что Варшава взята, уведомила его об этом тогда так нетерпеливо ожидаемом происшествии» («Русский Архив» 1871 г., кн. II, ст. 1881–1882 и «Записки» А. О. Смирновой, под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 308; ср. в «Автобиографии А. О. Смирновой», под ред. Л. В. Крестовой, М. 1931, стр. 206–207; см. еще об этом в ее письме к жениху Н. М. Смирнову от 5 сентября, – там же, стр. 41–42). Подробности штурма и взятия Варшавы были рассказаны Смирновой ее братом, участником осады, А. О. Россетом, в письме из Варшавы 28 августа, очевидно привезенном в Царское Село 4 же сентября А. А. Суворовым (см. «Русск. Арх.» 1896 г., кн. I, стр. 284–285, см. еще 1903, кн. III, стр. 573; 1902, кн. I, стр. 86–87; «Письма В. А. Жуковского А. И. Тургеневу», М. 1895, стр. 259; «Русск. Арх.» 1875 г., кн. I, стр. 133–134, 138–143; «Русск. Стар.», 1899 г., № 12, стр. 531–532; 1896, № 10, стр. 92–93; «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, стр. 873–878; «Дневник» А. Н. Вульфа, под ред. М. Л. Гофмана, II. 1916, стр. 175–184, и в книге: «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1929, стр. 283–284). Как Пушкин отнесся к окончанию подавления польского восстания, а взятие Варшавы предрешало ход военных действий в Польше, что было тогда всем совершенно ясно, см. в примечаниях к письму № 461, стр. 410.

– Пушкин подписался «пращуром» по тем же соображениям, как и в предыдущем письме к П. И. Миллеру – «дедом» (см. выше, стр. 385).

458. Кн. П. А. Вяземскому [начало сентября 1831 г.] (стр. 47). Напечатано впервые Н. П. Барсуковым в «Старине и Новизне», кн. V, стр. 18, и отсюда вошло в последующие издания Сочинений Пушкина, начиная с изд. А. С. Суворина, под ред. П. А. Ефремова, т. VII, стр. 433, с датой: «После 20 августа», сохраненной изд. «Просвещение» (т. VIII, стр. 259), и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 320, с отнесением времени написания к началу сентября, принятому и в изд. Брокгауза-Ефрона, под ред. С. А. Венгерова (т. VI, стр. 86). В нашем издании принимается дата Акад. издания, по сопоставлению с письмом Вяземского к Пушкину от 11 сентября (см. Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 321–322). Подлинник письма Пушкина, писанный на обрывке бумаги в 8-ю долю, без водяных знаков, был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева, ныне в Центрархиве в Москве. Вероятно, это приписка к другому, не дошедшему до нас, письму или к письму № 456.

– Два брата бар. А. А. Дельвига – Александр и Иван Антоновичи (о них см. выше, стр. 195).

– Вдова Дельвига – бар. Софья Михайловна (о ней см. выше, стр. 353–354).

– Северные Цветы – альманах, изданный Пушкиным в пользу детей Дельвига на 1832 г. и вышедший к Рождеству 1831 г. (о нем см. выше, стр. 342–344).

–31 августа Вяземский писал Пушкину «Чтоже наши Цветы пойдут ли на лад? Пора приниматься, а у меня уже кой-какие стишки готовы, которые пока преют за пазухою у Тургенева» (Акад. изд. Переписки

405

Пушкина, т. II, стр. 314), а 11 сентября писал ему же в ответ на письмо Пушкина: «На Северные Цветы я совершенно согласен и соберу все, что могу по альбумам» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 321), но обещанное Вяземский собрался сделать гораздо позже; 5 октября он уведомлял П. А. Плетнева: «На днях пришлю в Северные Цветы свои и Языкова стихи. Он расписался и прекрасно воспел Дельвига» («Известия Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук», т. II, 1897 г., стр. 99). Пушкин просил Вяземского прислать стихов и прозы еще в письме от середины октября (см. выше, стр. 52). Вяземский послал свои «дары» в «Северные Цветы» только 15 ноября, при письме к Пушкину: «Я виноват перед тобою, то есть перед Цветами как каналья. Вот-все что мог собрать... Если стихов мало, возьми у Dona Sol Южные звезды, черные очи [то есть А. О. Смирновой]: напечатать бы их пока звезды и очи не посоловеют от Гименея» (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 342–343). Северные Цветы прошли через цензуру 9 октября, но вышли только около 24 декабря (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 111); между прочим в «Северн. Пчеле» 1831 г., № 222, от 2 октября, на стр. 1, в отделе Смесь было объявлено что «Альманах Северные Цветы на 1832 год издается А. С. Пушкиным», а в «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду» от 21 ноября 1831 года, № 93, на стр. 731, было напечатано следующее «Литературное предсказание: «... Мы предрекаем, что альманах: Северные Цветы, на будущий 1832-й год, будет очень разнообразен. Любители приятного чтения найдут в числе прозаических статей сего альманаха повесть, сочиненную некогда Батюшковым и никогда еще ненапечатанную; письмо почтенного нашего ориенталиста Г. Бичурина; отрывок из китайского романа, переведенного с китайского языка и доселе еще неизвестного в Европе, и несколько других замечательных статей. – В отделении стихотворений помещены будут: несколько новых произведений А. С. Пушкина (в том числе небольшая драматическая поэма: Моцарт и Сальери), два стихотворения В. А. Жуковского, одно И. И. Дмитриева и пр. и пр. Повторим, что альманах сей будет отличаться и разнообразием и выбором составляющих оный статей; в том и другом случае верною порукою может служить имя нынешнего издателя, А. С. Пушкина. – Сказывают, что альманах сей выйдет непременно к 1-му числу декабря сего года. Цена оному прежняя: 12 р. в С. Петербурге, и 13 р. с пересылкою в другие города» (ср. объявление в «Молве» 1831 г., № 43, стр. 271 (ценз. дозв. 28. Х 1831), и в «Гирлянде» 1831 г., № № 28 и 29, стр. 268, где сказано что «Северные Цветы на 1832 г.» издают А. С. Пушкин и О. М. Сомов). Задержка в выходе альманаха могла произойти отчасти в виду дополнительной присылки стихов Вяземского и др. лиц и необходимости представить их в цензуру. Вяземский дал в альманах следующие стихи: «Дарье Алексеевне Шиповой, урожденной Окуловой» (стр. 105); «Хандра» (стр. 88), «Тоска» (стр. 90). «Володеньке Карамзину» (стр. 134), «До свидания» (стр. 152), «Предупреждение» (стр. 182) (ср. «Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 264–268).

– Журнал наш – о нем см. выше. стр. 398–399.

– Вас. Льв. – Василий Львович Пушкин. О смерти его см. в т. II, Писем, стр. 458–460.

406

– Об арзамасцах – см. выше, стр. 386–387.

– Светлана – арзамасское прозвище В. А. Жуковского.

– Обряд принятия В. Л. Пушкина в «Арзамас» изложен подробно кн. Вяземским в его «Старой записной книжке», где приведены и речи, сказанные арзамасцами по этому случаю (см. «Русск. Арх.» 1876 г., кн. I, стр. 63–70, ср. в Полном собрании сочинений кн. П. А. Вяземского. т. VIII, стр. 415–426), а также в «Записках Ф. Ф. Вигеля», под ред. С. Я. Штрайха, т. II, М. 1928, стр. 99–100 и в книге М. С. Боровковой-Майковой: «Арзамас и арзамасские протоколы», Лгр. 1933, стр. 140–152 и 272–278. В Арзамасе В. Л. Пушкин имел прозвище «Вот», которое затем было переделано в «Вот-рушку», отчего и поминали его вотрушками. «Надгробное» слово Жуковского, очевидно, не было записано (см. еще «Старина и Новизна», кн. V, С.-Пб., 1902, стр. 32–33, и «Ирои-Комическая поэма», под ред. Б. В. Томашевского, Лгр., 1933, стр. 644).

459. П. И. Миллеру [первая половина сентября 1831 г.] (стр. 47). Напечатано впервые П. И. Бартеневым в «Русск. Арх.» 1902 г., кн. III, стр. 234; вошло в последующие издания сочинений Пушкина. Подлинник не известно где находится. Письмо датируется по содержанию и по связи с предыдущим письмом к Миллеру (№ 457).

– В «Сыне Отеч.» ответа на статью Пушкина «Торжество дружбы» не появилось, но Пушкину было очень важно знать впечатление, произведенное статьей на Н. И. Греча и Булгарина.

– Пушкин благодарит Миллера за присылку одного из номеров «Московского Телеграфа», возможно, именно того, в котором появился отклик Н. А. Полевого на статью «Торжество дружбы», то есть № 19, стр. 448 (ср. Сочинения Пушкина, Акад. изд., т. IX, ч. 2, стр. 456).

460. А. Ф. Воейкову [первая половина сентября 1831 г.] (стр. 47–48). Напечатано Л. А. Якубовичем в «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду» 3 октября 1831 г., № 79, стр. 623,1 и перепечатано П. В. Анненковым в его «Материалах для биографии Пушкина», в Сочинениях Пушкина, т. I, стр. 164, и в статье В. Б.[урнашева] «Мое знакомство с Воейковым» – в «Русск. Вест.» 1871 г., № 11, стр. 165 в сопровождении малодостоверного рассказа о Пушкине, А. Ф. Воейкове и А. Л. Якубовиче (см. «Русск. Арх.» 1872 г., кн. I, стр. 860–861). Затем в изд. Сочинений Пушкина, с датировкой: «между 21–25 августа»; Акад. изд. Переписки Пушкина (т. II, стр. 309) отнесло письмо к «концу августа», с чем согласилось и изд. С. А. Венгерова (т. VI, стр. 85). В нашем издании дата передвинута на первую половину сентября, по соображениям Н. О. Лернера в его «Трудах и днях Пушкина», изд. 2, С.-Пб. 1910, стр. 466, и по сопоставлению с письмом к Н. В. Гоголю (см. № 453). Подлинник письма неизвестно где находится; нами письмо печатается по публикации Л. А. Якубовича.

– Об А. Ф. Воейкове см. в т. I и II Писем Пушкина, по указателю. Письмо Пушкина к Воейкову является единственным дошедшим до нас.

407

– «Вечера близ Диканьки» – «Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком. Первая книжка», С.-Пб. 1831. В нее вошли: «Сорочинская ярмарка», «Вечер накануне Ивана Купала», появившаяся перед этим в «Отечественных Записках» 1830 г. (см. выше, стр. 251) «Майская ночь» и «Пропавшая грамота». Повести вышли в начале сентября (ценз. разреш. 26 мая 1831), а 10 сентября Гоголь писал Жуковскому: «Насилу мог я управиться с своею книгою и теперь только получил экземпляры для отправления вам: один собственно для вас, другой для Пушкина, третий, с сентиментальною надписью, для Розетти, а остальные – тем, кому вы по усмотрению своему определите. Сколько хлопот наделала мне эта книга! Три дня я толкался из типографии в цензурный комитет, из цензурного комитета в типографию, и наконец теперь только перевел дух» (Письма Гоголя, под ред. В. И. Шенрока т. I, стр. 188). Экземпляр книжки в библиотеке Пушкина не сохранился. В «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду» 1831 г. 3 октября, № 79, появилась восторженная рецензия Л. А. Якубовича, в которой он и привел отзыв Пушкина, в виде письма к А. Ф. Воейкову, с следующим добавлением: «Рецензент, будучи совершенно согласен с знаменитым поэтом, радуется, что великий талант, умея постигать все прекрасное – отдает и полную справедливость юному таланту» (стр. 623), Кроме этого отзыва, о «Вечерах» Гоголя появилось еще несколько рецензий: в «Северн. Пчеле» 1831 г., № 219–220, в отделе «Новые книги», в «Московском Телеграфе» 1831 г., ч. XLI, № 17, сентябрь, стр. 91–95, и в «Телескопе», ч. V, отд. VI, стр. 558–563. Сентябрьская книжка «Московского Телеграфа», в которой была напечатана рецензия Н. А. Полевого, вышла с значительным опозданием, через полтора месяца, то есть уже после появления «Вечеров» Гоголя, в то время как, будучи сентябрьской, она не могла еще содержать в себе какую бы то ни было рецензию на «Вечера», появившиеся в начале сентября. Это обстоятельство, а также ряд совершенно необоснованных суждений Н. Полевого об украинском языке и вообще несколько его исторических промахов, которыми была наполнена его рецензия, дали возможность О. М. Сомову под псевдонимом «Никиты Лугового» выступить в «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду» (№ 94, от 23 ноября, стр. 737–739) с «Письмом к издателю Литературных прибавлений о вечерах на хуторе близ Диканьки, о критике на них г. Полевого и о прочем», помещенном в отделе «Пересмешник». В этом письме О. Сомов, защищая Гоголя и Пушкина, в язвительной и иронической форме обличал ошибки Полевого в русской истории, замечая между прочим: «Прочитав в 79-м № ваших Литературных Прибавлений статью о книге: Вечера на хуторе близ Диканьки, мы, ваши усердные читатели, поверили на слово А. С. Пушкину, из письма коего помещена рецензентом выписка, и со всею охотой принялись читать помянутую книгу!» «... Теперь, не во гнев А. С. Пушкину и вам, г. издатель Литературных Прибавлений, вера наша в вас обоих сильно поколебалась»; в конце письма Сомов с иронией писал: – Заключу письмо мое тем же, чем и начал, то есть что отныне мы, ваши читатели, не станем безусловно верить ни вам, ни А. С. Пушкину, когда дело будет итти о Малороссии, а наперед сличим ваши суждения с суждениями

408

г. Полевого, как писателя, глубоко-проникнутого в рудники нравов, обычаев, преданий и поверий Малороссийских. Он видел Малороссиян до Азовского моря, – ему и книги в руки». Об этой своей статье и о Гоголе О. М. Сомов подробно писал М. А. Максимовичу (см. «Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 265–266). Надо полагать, что А. Ф. Воейков разрешил напечатать Л. А. Якубовичу письмо Пушкина без согласия последнего, следуя своей обыкновенной бесцеремонной привычке поступать таким образом; вследствие этого Пушкин, помимо своего желания, лишний раз попал в гущу полемики между «Московским Телеграфом» и «Литературными прибавлениями». Ср. слова Пушкина: «мое дело сторона», сказанные им по этому поводу в письме к А. А. Орлову (см. выше, стр. 64). Новые произведения Гоголя Пушкин встречал всегда благожелательно; по поводу второго издания «Вечеров» 1836 г. Пушкий написал рецензию в своем «Современнике», т. I, стр. 312–313, в которой, между прочим, писал: «Читатели наши конечно помнят впечатление, произведенное над ними появлением «Вечеров на хуторе»: все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам Малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы Русской книге, которая заставила нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина! Мы так были благодарны молодому Автору, что охотно простили ему неровность и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов, предоставляя сии недостатки на поживу критики. Автор оправдал такое снисхождение». «Северная Пчела» в статье «Новые книги», говоря о «Вечерах на хуторе», сравнила их с «Борисом Годуновым» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII – XXIV, стр. 177).

– О прыскании и фыркании наборщиков типографии Гоголь сам рассказал Пушкину в письме своем от 21 августа (см. выше, стр. 395).

– «Вечера на хуторе» Гоголя печатались в Типографии Департамента Народного Просвещения.

– Мольер – Жан Батист Покелен (род. 1622– ум. 1673) – см. выше, т. II, стр. 449.

– Фильдинг – Генрих Фильдинг (род. 1707– ум. 1754), английский писатель (см. выше, т. II, стр. 480).

Les précieuses ridicules нашей словесности – комедия Мольера «Жеманницы». Эти женщины пытались придать языку более утонченный и приторный характер под предлогом сообщить ему больше правильности и вежливости.

– Тредьяковский – Василий Кириллович (род. 1703– ум. 1769), профессор элоквенции Академии Наук (см. выше, т. II, стр. 274).

461. А. О. Смирновой [После 10-го сентября 1831 г.] (стр. 48). Напечатано впервые П. И. Бартеневым в «Воспоминаниях А. О. Смирновой» в «Русск. Арх.» 1871 г., кн. II, столб. 1882 (ср. «Записки» А. О. Смирновой, под ред. М. А. Цявловского, М. 1929, стр. 308 и в «Автобиографии» А. О. Смирновой под ред. Л. В. Крестовой, М. 1931, стр. 207), при следующем разъяснении А. О. Смирновой: «Когда Пушкин напечатал свои известные стихи на Польшу, он мне прислал экземпляр, и написал карандашом: «La comtesse Lambert m'ayant annoncée la première la prise de

409

Varsovie, il est juste qu'elle recoive le premier exemplaire, le second est pour vous» [графиня Ламберт возвестила мне первая о взятии Варшавы; надо, чтобы она и получила первый экземпляр, второй – для вас] [далее приведен текст стихов]. «Ouand j'aurai trouvé les deux autre vers, je vous les enverrai» [когда сыщу два других стиха, пришлю их вам]. П. А. Ефремов в своем издании Сочинений Пушкина (С.-Пб. 1880) не напечатал этого письма в VII томе (С.-Пб. 1882), а ограничился тем, что использовал сообщение А. О. Смирновой в примечании к стихотворению «Бородинская Годовщина» (см. т. III, стр. 216 и 440); целиком, по сообщению Смирновой письмо вошло в издание П. О. Морозова, С.-Пб. 1887, стр. 291, с датой: «в августе»; в изд. А. С. Суворина П. А. Ефремов исправил дату на «после 5 сентября» (т. VI, стр. 439), руководствуясь, очевидно, пометкой Пушкина под стихотворением «Бородинская Годовщина»; эту же дату сохранил и П. О. Морозов в изд. «Просвещения» (т. VIII, стр. 263). Акад. изд. Переписки Пушкина датировало письмо «началом сентября» (т. II, стр. 321), что сделал и П. О. Морозов в изд. Брокгауза-Ефрона (т. VI, стр. 86). В нашем издании письмо печатается по тексту, данному в «Голосе Минувшего» 1917 г., № 11–12, стр. 160, с уточнением датировки Акад. изд. на «после 10-го сентября», на основании выхода брошюры Пушкина и Жуковского. В продажу экземпляры брошюры поступили только около 14 сентября (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 106), но закончена печатанием была она уже 10 сентября (см. Л. Б. Модзалевский, «Новые материалы об изданиях Пушкина» – в «Звеньях», № 2, стр. 242). Пушкин мог иметь несколько экземпляров брошюры сразу же после 10 сентября, еще до поступления ее в продажу. Я. П. Полонский, сохранивший нам текст подлинного письма Пушкина (письмо теперь неизвестно где находится), сообщил следующий разговор свой с А. О. Смирновой: Я хотела показать вам, – говорит Александра Иосифовна, – редкости». – «Какие редкости?» – «А вот письма в. к. Михаила Павловича. Когда он умер, мне их возвратили – вот приписка А. С. Пушкина, его рука – прочтите». Я взял в руки брошюру – вот ее заглавие: «На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина. СПб. Печатано в военной типографии 1831»; – (на обороте) «печатать позволяется, СПб. 7-го сентября 1831 г. Цензор П. Гаевский». В брошюре этой помещены стихотворения Жуковского:

Старая песня на новый лад.

(На голос «Гром победы, раздавайся»)

Раздавайся гром победы,
Пойте песню старины:
Бились храбро наши деды,
Бьются храбро их сыны!

Вот начало. А. Пушкина – «Клеветникам России» и «Бородинская Годовщина». Вот надпись, сделанная рукой Пушкина на обороте бумажной зеленой обертки»; далее приведен печатающийся нами текст надписи-письма Пушкина (см. М. А. Цявловский, «Рассказы А. О. Смирновой в записи Я. П. Полонского» – в «Голосе Минувшего» 1917 г., № 11–12, стр. 142–172).

410

Перевод письма: «Несмотря на то, что вы уже знаете эти стихи, так как я только что послал экземпляр их графине Ламбер, справедливо и вам иметь подобный... Вы получите этот второй стих как только я его для вас найду». При передаче текста надписи по памяти А. О. Смирнова, как теперь видно, совсем изменила ее смысл.

– Об А. О. Смирновой см. выше, стр. 226–234 и 377–378. Она, несомненно, знала стихи Пушкина еще до их публикации.

– Стихи – два стихотворения Пушкина: «Клеветникам России» и «Бородинская Годовщина». Первое имеет в печатной брошюре дату: «16-го Августа 1831 года», а второе – «5-го Сентября 1831 года». 5-го же числа все эти стихотворения, в том числе и В. А. Жуковского, помеченные 4 сентября, были представлены Николаю I, 7-го подписано официальное цензурное разрешение на издание брошюры, а 10-го она была уже готова и вскоре выпущена в продажу (см. выше, стр. 409). «Такая молниеносная быстрота, – по словам Н. В. Измайлова, – объясняется, конечно, патриотическим содержанием брошюры и волею Николая I: стихотворения, как гимн злободневности, нужны были сейчас же, без промедления» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 131; ср. «Русск. Арх.» 1902 г. кн. II, стр. 516). «Оду Клеветникам России, – говорит П. Е. Щеголев, – мы назвали бы теперь «агиткой». По соглашению, быть может, и молчаливому, Пушкин выполнил заказ правительства, точнее сказать – самого Николая. В этом ярком произведении барабанной поэзии нашли точное отражение империалистические и шовинистические взгляды русского правительства, но замечательно вот что: заказчик не дал широкого распространения оде Пушкина. Она была напечатана в военной типографии только по-русски, в ничтожном сравнительно количестве, но клеветники России по-русски не читали, и политические выступления Пушкина и Жуковского оказались только для внутреннего употребления» (П. Е. Щеголев, «Из жизни и творчества Пушкина», изд. 3, Лгр. 1931, стр. 352). Обстоятельства, вызвавшие стихотворения Пушкина и самую брошюру, а также вызванные ею суждения друзей и знакомых Пушкина подробно изложены в новейшей работе М. Д. Беляева в сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 286–296 и 130–131 (об автографах). (Ср. в примечаниях Н. О. Лернера к этим стихотворениям в изд. Сочинений Пушкина, под. ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 408–412, и Н. Барсуков, «Жизнь и труды М. П. Погодина», т. III, стр. 331–333, «Щукинский сборник», вып. IV, стр. 158, и вып. V, стр. 342, в книгах: Venceslas Lednicki «Pouchkine et la Pologne. A propos de la trilogie antipolonaise de Pouchkine», Paris, 1928, 210 pp. и В. А. Францева «Пушкин и польское восстание 1830–1831. Опыт исторического комментария к стихотворениям «Клеветникам России» и «Бородинская Годовщина», в «Пушкинском Сборнике», 1929, Прага, стр. 65–208, и ниже, в примечаниях к письму № 474, стр. 438). О стихотворении «Бородинская Годовщина» см. еще в указ. сб. «Письма Пушкина к Хитрово», Лгр. 1927, стр. 127–130. О переводах стихотворения «Клеветникам России» см. в примечаниях к письмам №№ 465 и 470, стр. 418–419 и 429–430. Стихотворение В. А. Жуковского «Русская песнь на взятие Варшавы» и с измененным заглавием: «Старая песня на новый лад» – было напечатано три раза; сначала оно появилось в «Сев. Пчеле» 1831 г., № 201 (ср. «Татевский

411

сборник С. А. Рачинского», С-Пб. 1899, стр. 21), затем вышло отдельным изданием (4°) в Петербурге в типографии Н. И. Греча (ценз. разреш. 6 сентября) и почти одновременно с ним вместе с двумя стихотворениями Пушкина (см. выше, стр. 409). Кроме того по этому же поводу им же напечатано было другое стихотворение, «Русская Слава», отдельным изданием в типографии Александра Смирдина 1831 г., 8° (ценз. разреш 17 сентября 1831 г.); это издание было в библиотеке Пушкина, но не сохранилось в составе его библиотеки, хранящейся ныне в ИРЛИ. Историю своих стихотворений Жуковский подробно изложил в письме к А. И. Тургеневу второй половины сентября 1831 г. (см. «Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу», М. 1895, стр. 259–261. Ср. «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 94). Экземпляры изданий этих двух стихотворений Жуковского, посланные им И. И. Дмитриеву, 1 вызвали с его стороны благодарность в виде стихотворения: «Василию Андреевичу Жуковскому, по случаю получения от него двух стихотворений на взятие Варшавы», напечатанного Пушкиным в «Северных Цветах на 1832 год», отдел Поэзии, стр. 10; здесь и ответ В. А. Жуковского, стр. 11–13 (ср. «Русск. Арх.» 1866 г., столб. 1634–1635). Взятие Варшавы, победы кн. И. Ф. Паскевича и успехи русского оружия в Польше вызвали кроме стихотворений Пушкина и Жуковского еще ряд поэтических откликов других поэтов; так, например, Д. П. Рунич написал сразу три стихотворения: «На победы русских в Польше», «На победы князя Варшавского» и «К портрету князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского» (см. facsimile их в труде Н. К. Шильдера «Император Николай I», т. II, С.-Пб. 1903, между 376 и 377 стр.); Ф. И. Тютчев написал стихотворение «На взятие Варшавы» (см. «Русск. Арх.» 1879 г., кн. I, стр. 385–386 и Ф. И. Тютчев «Полное собрание стихотворений» под ред. Г. И. Чулкова, М. – Л. 1933, стр. 193–194 и 352–354); А. С. Хомяков также написал стихотворение «Ода» – «Внимайте голос истребленья...» (см. «Стихотворения А. С. Хомякова», М. 1861, стр. 30–31), О. М. Сомов – «Голос Украинца при вести о взятии Варшавы», СПб. 1831 (сохранилась в библиотеке Пушкина, Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», СПб. 1910, стр. 98). На ряду с патриотическими и шовинистическими стихотворениями см. напр. стих. кн. А. И. Одоевского «Недвижимы, как мертвые в гробах...» («Полное собрание стихотворений и писем» под ред. И. А. Кубасова, Л. 1934, стр. 199–200 и 397–398).

– Графиня Ламберт – Ульяна Михайловна (о ней см. выше, стр. 401 и 404). Возможно предположить, что экземпляр брошюры с своими стихотворениями Пушкин подарил ей с какой-либо надписью, но местонахождение его ныне неизвестно. Кроме гр. Ламберт и А. О. Смирновой, Пушкин, несомненно, послал экземпляр и Е. М. Хитрово (см. ее письмо к Пушкину в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 324 и ниже, стр. 415); через В. А. Жуковского экземпляр брошюры послан был также кн. И. Ф. Паскевичу, который в письме к Жуковскому 2 октября из Варшавы писал: «Прошу вас

412

принять нелицемерную мою благодарность за присланные строфы и сообщить таковую же Александру Сергеевичу Пушкину, столь много обязавшему меня двумя отличными своими сочинениями. Стихи истино прекрасны и богаты чувствами народной гордости». Далее Паскевич развивает мысль с намеками на Пушкина, что он теперь удовлетворен вполне за тот промах «первостепенных поэтов», которые «едва-едва отозвались» на подвиги русского оружия во время «событий Персидской и Турецкой войн», то есть в 1829 г. («Русск. Арх.» 1875 г., кн. III, стр. 369).

– Неисправный текст письма Пушкина, сообщенный Смирновой в «Русск. Арх.» 1871 г. ввел в заблуждение С. М. Бонди, который, говоря о стихах Пушкина «От вас узнал я плен Варшавы...» высказал неправильное соображение о его ритмике (см. «Пушкинский сборник памяти С. А. Венгерова», П. 1922, стр. 41–42, примеч.)

462. Е. М. Хитрово [После 10 сентября 1831 г.] (стр. 48–49). Напечатано впервые в сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 26–27 и 125–127, и в собрании Писем Пушкина включается впервые. Подлинник, на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; он сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина. Дата письма определяется выходом в свет брошюры со стихотворениями Пушкина и Жуковского, о которой Пушкин говорит как об уже напечатанной. Брошюра эта появилась после 10 сентября (см. выше, стр. 409).

Перевод: «Эти стихи были написаны в такой момент, когда можно было утратить бодрость. Слава богу, этот момент миновал. Мы снова вернули себе то положение, которое не должны были терять. Конечно, оно уже не то, которым мы были обязаны князю, Вашему отцу, но все же достаточно хорошо. – У нас нет слова, которое выражало бы французское resignation, хотя это душевное состояние или, если хотите, качество, вполне русское. Слово столбняк, пожалуй, передает его с наибольшей верностью. – Хотя я и не смел докучать Вам своими письмами в это бедственное время, я не переставал получать о Вас известия и знал, что Вы были здоровы и развлекались, – что, разумеется, вполне достойно Декамерона. Вы читали во время чумы, вместо того, чтобы слушать сказки, – это тоже вполне философично. – Полагаю, что мой брат участвовал в штурме Варшавы; я не имею о нем известий. Но как пора было взять Варшаву! Вы читали, я думаю, стихи Жуковского и мои: ради бога, исправьте стих: Святыню всех твоих градов, поставьте гробов. Дело идет о могилах Ярослава и Печерских угодников – это назидательно и имеет смысл. Градов не значит ничего. – Я надеюсь явиться к Вам в конце этого месяца. Царское Село оглушительно; Петербург гораздо более замкнут». – На обороте: «Госпоже Хитровой».

– Замечание письма Пушкина № 428 (стр. 298) вместе с тем, что говорится в этом письме по поводу стихотворения «Перед гробницею святой» – «позволяет датировать последнее, – говорит Н. И. Измайлов, – с большею долею вероятия, точнее, чем это мог сделать Н. О. Лернер, в «Трудах и днях Пушкина» (изд. 2, 1910, стр. 248: летом, между июлем и августом) и в примечаниях к стихотворению в издании С. А. Венгерова т. VI, стр. 408: июнь – июль): письмо № 428, датирующееся, судя по

413

почтовому штемпелю, 19-м или 20-м июня 1831 г. (см. также выше, стр. 293), устанавливает terminus ante quem. Приезд Пушкина из Москвы в Петербург, около 18 мая, определяет другой предел, раньше которого оно не могло быть написано: при всем справедливо-критическом отношении к автобиографическим элементам в творчестве Пушкина, нельзя отрицать необходимости реальных впечатлений для построения очень многих его стихотворений – в особенности таких, содержащих определенные общественно-политические высказывания, как стихотворение к гробу Кутузова. Чтобы написать его, Пушкин должен был пережить подобный момент у гробницы в Казанском соборе, а это могло быть лишь в майский приезд его в Петербург, в 1831 г. Ни компановать, ни пользоваться впечатлениями предыдущего пребывания в Петербурге (до 10 августа 1830 г., когда о Польском восстании и вообще об опасности для русской государственности не было еще и речи) он, разумеется, не мог. Краткое и, конечно, очень занятое пребывание в Петербурге не было благоприятно для творческих раздумий поэта: правильнее предположить, что стихотворение написано уже в Царском Селе. Замечание письма о том, что оно написано в такой момент, «Когда позволено было отчаяваться», в связи с пессимистическими сообщениями о «нынешних горьких обстоятельствах» в письмах к Вяземскому и к Нащокину от 11 июня (см. выше, стр. 24–25), указывает на эти дни, как на время, наиболее подходящее по своему настроению для написания стихотворения. Около половины июня Пушкин должен был уже знать о прибытии гр. Паскевича к армии, означавшем некий поворот кампании и возможность новых надежд. Таким образом, три недели между концом мая и серединой июня представляют наиболее вероятную, при настоящих данных, датировку Пушкинского стихотворения» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 124–125). «Ода к гробнице Кутузова («К тени полководца»), не имеющая ни в рукописи, ни в печати никакого заглавия и получившая его лишь от позднейших издателей, – говорит тот же исследователь, – была создана в момент затяжных неудач в Царстве Польском, как выражение охватившего Пушкина тяжелого, пессимистического состояния, которое сам он называет «résignation» или «столбняком». Упомянув о написании оды в письме к Е. М. Хитрово, он, однако, никому другому о ней не писал и самой дочери Кутузова текста ее не сообщал, считая оду, быть может, слишком откровенно-пессимистической и поэтому не желая ее распространения. Он хранил ее до того момента, когда Варшава была взята, восстание, в главном, подавлено, и когда только что изданы были патриотические стихотворения его и Жуковского, посвященные этому событию. Тогда ода к Кутузову стала прошлым, злободневность ее обратилась в историю, хвала полководцу, так часто поминавшемуся поэтом в связи с восстанием, заслонила пессимизм последних строф, – и явилась возможность сообщить оду Хитрово. Но и после того стихотворение еще пять лет оставалось неизвестным не только читателям, но и друзьям поэта – по крайней мере, мы нигде не встречаем о нем упоминаний. В 1836 году, в III томе «Современника», появилось другое стихотворение Пушкина, обращенное к другому герою Отечественной войны – к Барклаю-де-Толли, – «Полководец». Стихотворение, как известно

414

вызвало резкие нападки некоторых почитателей Кутузова, выражавших возмущение «неприличным вымыслом» Пушкина и сочувствие дочери фельдмаршала Е. М. Хитрово, якобы оскорбленной этим. Написана была специальная брошюра, посвященная опровержению стихотворения Пушкина (Л. И. Голенищевым-Кутузовым, С.-Пб. 1836 г.; перепечатана в Сочинениях Пушкина, изд. Ефремова – Суворина, т. VIII, стр. 361–367). Сама Е. М. Хитрово, понимавшая побуждения и настроения поэта, стала на его сторону и по поводу статьи Голенищева-Кутузова написала ему письмо – свидетельство нежной дружбы и тонкого понимания поэта, но изменившихся за многие годы: «Je viens d'aprendre que la censure a laissé passer une article de réfutation sur vos vers cher ami. La Personne qui les a écrit, est furieuse contre moi, – n'a jamais voulu ni me les montrer – ni les retirer. – On ne cesse de me tourmenter pour votre Elégie – je suis comme les martirs; cher Poushkine, je vous en aime d'avantage et je crois á votre admirateur pour votre Héros et á votre simpatie pour moi!..» («Я только что узнала, дорогой друг, что цензура пропустила статью, опровергающую ваши стихи. Лицо, написавшее ее, в ярости на меня и не пожелало ни за что ни показать мне ее, ни взять обратно [из цензуры]. Меня не перестают тревожить из-за вашей элегии – я словно мученица, милый Пушкин, но люблю вас оттого еще больше и верю вашему преклонению перед Героем и вашему хорошему отношению ко мне...») и подписалась полным именем – словно чтобы подчеркнуть, кто она: «Elise Hitroff née Pr. Kout. Smol.» [Елизавета Хитрова, рожденная княжна Кутузова-Смоленская»]. (Акад. изд. Переписки Пушкина, т. III, стр. 377). Пушкин оценил ее отношение, понял и заключающийся в письме намек – и в следующей книге «Современника» (т. IV, стр. 295–298), вышедшей в конце ноября или в декабре 1836 г., напечатал объяснение, где, в доказательство своего уважения к Кутузову и признания его заслуг, поместил три первые строфы оды к гробнице Кутузова – те строфы, где воздавалась хвала покойному вождю и не было пессимистического сопоставления с современностью, в 1836 г. уже непонятного, но всё же недопустимого с точки зрения цензуры. Но, чтобы показать, что какое-то продолжение было, он заключил строфы ремаркой «и проч.»: Е. М. Хитрово, та, для которой предназначалось объяснение, и ее друзья сами могли вспомнить окончание стихотворения. Эти последние две строфы были напечатаны лишь Анненковым (Сочинения Пушкина, том VII, стр. 44), как отдельный отрывок, по рукописи, ныне находящейся в Майковском собрании автографов Пушкина, в Академии Наук. Рукопись – беловой автограф, заключающий лишь две строфы, с датой: «1831». Первые три стиха перечеркнуты; весь клочок бумаги оторван от большого листа, и по отрыву видны следы – быть может, предыдущих строф». Несомненно, что Пушкин сделал новый список стихотворения, пометив его датой 1831 г. и затем уже включил в «Объяснение». «По этим двум контаминированным частям текста, печатной и рукописной, печаталось до сих пор стихотворение в изданиях Сочинений Пушкина. Текст его в письме к Е. М. Хитрово – первый полный автограф, известный нам, – тем более важен, что черновых не сохранилось. Он дает некоторые разночтения и позволяет исправить одну ошибку, сделанную Анненковым и повторяемую

415

почти всеми изданиями, вплоть до издания Государственного Издательства (Лгр. 1925, стр. 86–87)» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово, Лгр. 1927, стр. 127–129, а также 129–130, где приведены и разночтения и варианты с текстом «Современника» и автографом из Майковского собрания).

– Князь – светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский (род. 5 сентября 1745, ум. 3 апреля 1813), фельдмаршал, отец Е. М. Хитрово.

– Пушкин получал известия о Е. М. Хитрово, вероятно, через кн. П. А. Вяземского.

– Намек Пушкина на «развлечения» Хитрово очевидно касается приключения ее с вояжером Mornay (об этом см. выше, стр. 390).

– Декамерон – знаменитое произведение итальянского писателя Джованни Бокаччо (1313–1375), содержащее в себе сто новелл, рассказанных семью дамами и тремя молодыми людьми, удалившимися в 1348 г. из Флоренции, во время свирепствовавшей там чумы, на загородную виллу. В библиотеке Пушкина было произведение Бокаччо на итальянском языке: «Il Decameron di messer Cio. Boccaccio. Firenze. Presso Gius. Molini e comp. 1820, но без всяких заметок (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 172, № 657).

– Брат – Лев Сергеевич Пушкин (о нем см. в тт. I и II Писем Пушкина, по указателю) в это время был на театре военных действий в Польше, где находился Финляндский драгунский полк, в котором он служил; с 25 августа по 23 сентября Л. С. Пушкин принял участие в стычке с поляками под Пултуском, в разбитии восставших под местечком Некельске, в поиске отряда генерал-майора Дохтурова на Плонск и в преследовании остатка польских войск к прусской границе, за что награжден был чином штабс-капитана (см. Л. Н. Майков, «Пушкин», С.-Пб. 1899, стр. 39; «Архив Раевских», под ред. Б. Л. Модзалевского, т. II, стр. 460, и «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 53).

Сестра Пушкина О. С. Павлищева неоднократно просила мужа доставить ей сведения о Л. С. Пушкине, беспокоясь о его здоровье и жизни в это время. Так в письмах конца сентября, 6 и 13 октября она упоминает о нем, жалуясь на отсутствие известий с июня месяца. Наконец 13 октября она пишет, что узнала о нем новости: «Он находился во многих делах, его лошадь была под ним убита, и он остался жив, как ни в чем не бывало» (См. «Пушкин и его современники», в. XV, стр. 92, 94 и 98).

– О взятии Варшавы см. выше, стр. 403–404.

– Стихи Жуковского и Пушкина – брошюра «На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина» (о ней см. выше, стр. 409). В это же время Е. М. Хитрово послала Пушкину записочку, может быть скрестившуюся с письмом Пушкина, в которой писала: «Я только что прочла ваши прекрасные стихи – и заявляю вам, что если вы не пришлете мне экземпляр (а говорят, что их нельзя найти), я вам этого никогда не прощу» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 324). Надо полагать, что Пушкин исполнил просьбу Хитрово. Опечатка в стихотворении «Бородинская Годовщина», о которой говорит Пушкин, была исправлена при следующем переиздании пьесы в III части стихотворений Пушкина, 1832 г.

416

– Пушкин уехал из Царского Села в Петербург только в середине октября (см. ниже, стр. 422).

463. П. А. Осиповой [11 сентября 1831 г.] (стр. 50). Опубликовано впервые в «Отчете Имп. Пуб. Библиотеки за 1897 г.», С.-Пб. 1900, стр. 92–93, а затем вошло в последующие издания Сочинений Пушкина, начиная с изд. А. С. Суворина, под ред. П. А. Ефремова, т. VII, стр. 439–440, и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 322–323. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, – в Госуд. Публ. Библиотеке в Ленинграде; сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина (см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной Библиотеки в Ленинграде», Лгр. 1929, стр. 36, № 86); письмо это служит ответом на письмо П. А. Осиповой от 21 августа (см. выше, стр. 370–371).

Перевод: «Благодарю вас за труд, который вы себе доставляете, договариваясь с помещиками Савкина. Если один из них окажется слишком упорным, то не будет ли возможным устроиться с двумя другими, оставя его в стороне. Впрочем дело терпит: новые занятия задержат меня в Петербурге не менее как на два или на три года. Я огорчен: я надеялся их провести вблизи Тригорского. – Жена моя вам очень благодарна за строки, которые вы пожелали ей написать. Она очень простосердечна и готова полюбить вас от всего сердца. – Я вам не говорю о взятии Варшавы. Вы представляете себе с каким энтузиазмом мы приняли это известие, после 9 месяцев несчастий. Что скажет Европа? Вот вопрос, который нас занимает. – Холера кончила свои опустошения в Петербурге, но теперь обойдет и провинцию. Будьте особенно осторожны, сударыня. Ваши боли в желудке заставляют меня дрожать. Не забывайте, что холера лечится как от простого отравления: молоком и растительным маслом – и остерегайтесь холодного. – Прощайте, сударыня, – примите уверение в моем уважении и в моей искренней привязанности. Мое почтение всей вашей семье».

П. А. Осипова отвечала Пушкину 29 сентября из Тригорского (ее письмо с переводом впервые напечатано в книге И. А. Шляпкина: «Из неизданных бумаг Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 152; даем его в исправленном переводе: «После чтения в прошлою субботу с невыразимым удовольствием «Три стихотворения на взятие Варшавы» мое воображение так было ими занято, что я всю ночь видела вас во сне. Я помню, что во сне целовала ваши глаза – судите же о моем приятном удивлении, когда в то же утро почтальон принес мне ваше письмо от 11-го числа. Я хотела бы поцеловать Ваши милые глаза, дорогой Александр, за выражение вашего внимания ко мне, но будьте спокойны Холера обошла всю губернию, как в городе, так и в деревне и опустошения ее были меньше, чем где-либо. Но что действительно замечательно, так это то, что в Великих Луках и в Новгороде она не появлялась раньше, чем там не провезли тело великого князя Константина: затем она была жестока. В свите князя не было больных и все же как только они уехали из дома Д. H. Философова, через 24 часа заболело не менее 70 человек, и так было на всем пути. В подтверждение нашего наблюдения я только что получила письмо моей племянницы Бегичевой, которая нам сообщает, что с некоторых

417

пор болезнь в Петербурге вновь увеличилась и что ежедневно бывает 26 и больше больных и я предполагаю, что одинаковая причина производит одинаковое следствие; так как размеры Петербурга больше всех мест, через которые провозили тело великого князя, то и болезнь продолжится там дольше. Я повторяю вам, что она не поднимется на высоту наших гор. Les beaux esprit ce rancontrent и у нас была одинаковая мысль о Савкине. Акулина Герасимовна, которой принадлежит половина участка, быть может продаст его. А так как вы говорите, что это не к спеху, то можно надеяться, хотя то что вы говорите мне относительно вашего пребывания в Петербурге зарождает во мне мысль: не навсегда ли вы там обосновались. Савкино может быть только хижиной для двух месяцев летом и если вы его приобретете, нужно будет целое лето, чтобы сделать его обитаемым. Я прошу вас передать привет вашей прекрасной супруге, мои дочери передают вам свой. Напомните обо мне моей милой Надежде Осиповне; я была это время сильно нездорова лихорадкой, вследствие моих желудочных болей, теперь уже поправилась. Прощайте, будьте здоровы и верьте всегда в мою нежную преданность. П. О.»

– Савкино – местность между Михайловским и Тригорским (см. выше, стр. 316, 370 и 371). Из переписки Пушкина с Осиповой видно, что Савкино принадлежало трем лицам, из коих одним была некая Акулина Герасимовна; не была ли она по фамилии Кузнецова? (см. «Сборник Псковской губернской ученой Комиссии», вып. I, Псков 1917, стр. 58, в статье В. Д. Смиречанского). Пушкин Савкина не приобрел. (О Савкине см. статью К. А. Иеропольского: «Говор деревни Савкино» в «Известиях по русск. яз. и слов. Акад. Наук СССР» 1930 г., т. III, кн. 2, стр. 585–597.)

– Новые занятия Пушкина – очевидно, поступление на службу и предположения о написании истории Петра Великого.

– Строки в письме Осиповой, обращенные к H. H. Пушкиной, приведены выше, стр. 371.

– О взятии Варшавы и о впечатлениях об этом событии см. выше, стр. 403–404.

– О распространенном тогда методе лечения холеры находим указание в письме Н. В. Гоголя к матери от 24 июля 1831 г.: «Обыкновенный и самый действительный способ лечения ее в Петербурге состоит в том, что больному дают как можно больше пить теплого молока, и чем теплее тем лучше. Кроме того, многие вылечиваются, принимая белок яйца с прованским маслом; над некоторыми же особливо имеющими крепкое сложение и хороший желудок (следовательно, это для многих сурового сложения крестьян) оказывает очень хорошее действие ложка воды с солью, сначала с самою горячею водою, потом постепенно теплее, теплее, наконец дается ложка соли с холодною водою; с последним приемом больной совершенно выздоравливает» (Письма Н. В. Гоголя, под ред. В. И. Шенрока, т. I, стр. 182). Интересно отметить, что оба писателя старались популяризировать в деревне способы лечения холеры. (Ср. «Записку о противохолерном элексире», напечатанную в «Русск. Арх.» 1893 г., кн. II, стр. 613–615.)

418

464. М. Д. Деларю [28 сентября 1831 г.] (стр. 50). О существовании этого письма было известно еще в 1868 г., когда оно поступило от П. П. Пекарского в Чертковскую библиотеку через П. И. Бартенева (см. «Русск. Арх.» 1868 г., ст. 041–042), но напечатано оно впервые было только в Акад. изд. Переписки Пушкина, под ред. В. И. Саитова, т. II, стр. 329. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: J. Whatman 1829, хранится в Госуд. Историч. Музее в Москве (Чертковская библ., собр. автографов, № CXXXIV); он сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина под графскою (?) короною на сером сургуче; на письме позднейшие пометы: «Передано П. И. Бартеневу П. Пекарским» и «Чертк. 483/63».

– О Михаиле Даниловиче Деларю см. выше, стр. 247–249.

– Письмо Деларю к Пушкину неизвестно.

– Пушкин был в Петербурге 8 сентября, на один день, приехав из Царского Села (см. письмо О. С. Павлищевой к мужу от 10 сентября в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 90). Здесь на Вознесенском проспекте 1 Пушкин встретился с Н. В. Гоголем, который в письме к Жуковскому от 10 сентября писал, что Пушкин «воззвал голосом трубным ко мне, лепившемуся по низменному тротуару, под высокими домами. Это была радостная минута, она уже прошла. Это случилось 8-го августа» (Письма Н. В. Гоголя, ред. В. И. Шенрока, т. I, стр. 189; в указании даты встречи Гоголь описался – см. выше, стр. 391).

– Геслинг – Николай Николаевич (о нем см. выше, стр. 339–341). Письмо Пушкина к нему неизвестно.

465. Е. М. Хитрово [конец сентября – начало октября 1831 г.] (стр. 51). Напечатано впервые в сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово, 1827–1832» Лгр. 1927, стр. 29 и 131–132. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: J. Whatman 1829, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; сложен конвертом и запечатан гербовою печатью Пушкина.

Дата письма определяется содержанием и связью с предыдущим письмом к Хитрово № 462; письмо написано незадолго до переезда Пушкина в Петербург, что совершилось в середине октября.

Перевод: «Благодарю Вас за изящный перевод оды; я отметил в нем две неточности и одну описку переписчика: «иссякнуть» значит «tarir»; «скрижали» – «tables chroniqeus». «Измаильский штык» – «la bayonnette d'Ismael», а не «d'Ismailof». В Петербурге ждет Вас письмо: это ответ на первое полученное мною от Вас, – прикажите его Вам доставить. Я приложил к нему оду в честь покойного князя, Вашего отца. Г-н Опочинин оказал мне честь посетить меня. Это очень достойный молодой человек. Благодарю Вас за это знакомство. На днях я буду у Ваших ног». На обороте: «Госпоже Хитровой».

– Ода «Клеветникам России» известна в четырех прижизненных Пушкину переводах на иностранные языки: одном немецком и трех французских. Немецкий перевод бар. Анстета (о котором см. статью П. Е.

419

Щеголева в его книге: «Из жизни и творчества Пушкина», Лгр. 1931, стр. 357–360, не может нас интересовать, так как в письме к Е. М. Хитрово речь идет о переводе французском. Также не относятся к настоящему случаю переводы: на французский язык барона П. А. Вревского, сделанный, повидимому, не ранее конца 1834 г. (он напечатан в сб. «Пушкин и его соврем.», вып. XXI–XXII, стр. 386–388), и почти дословно совпадающий с переводом, напечатанным при письме С. С. Уварова к Пушкину от 8 октября 1831 г. (см. «Письма Пушкина и к Пушкину» под ред. В. Я. Брюсова, М. 1903, стр. 100–102 и Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 333–335; см. также соображения П. Е. Щеголева о непринадлежности этого перевода Уварову в его книге «Из жизни и творчества Пушкина», Л. 1931, стр. 353), и князя Н. Б. Голицына, исполненный уже в 1836 г. и за который Пушкин благодарил переводчика письмом от 10 ноября 1836 г. (Акад. изд. Переписки, т. III, стр. 406). Упомянутый выше перевод исполненный С. С. Уваровым в Москве, вскоре после напечатания стихотворения был прислан переводчиком Пушкину при письме от 8 октября 1831 г.; впервые он напечатан П. Е. Щеголевым в его книге, ор. cit., стр. 354–357; о нем см. выше, в примечаниях к письму № 470. Но и не о нем идет речь в письме Пушкина, так как в переводе Уварова нет тех ошибок, которые отмечает настоящее письмо; еще один перевод – прозаический, имелся в распоряжении П. Е. Щеголева из бумаг Пушкина. по словам владельца «анонимный и ничем не замечательный» (П. Е. Щеголев, «Из жизни и творчества Пушкина», Лгр. 1931, стр. 357 примеч.). Подлинник его хранится в ИРЛИ и писан, как нам удалось установить, рукою графини А. Г. Лаваль. Кроме того, О. С. Павлищева в письме к мужу от 6 октября 1831 г. говорит о нескольких, даже, повидимому, многих плохих переводах стихотворений на взятие Варшавы, на французский и немецкий языки, называя в числе переводчиков, «искалечивших» стихи, некоего Бакунина («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 96; ср. в статье М. Д. Беляева, в сб. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 288). В указанном выше письме к кн. Н. Б. Голицыну Пушкин писал о переводах своего стихотворения: «Я видел их уже три, один из них принадлежал вельможе из моих друзей [un puissant personnage de mes amis, т. е. С. С. Уварову]». Одним из двух других переводов, по предположению Н. В. Измайлова, «должен быть именно тот, который посылала поэту Е. М. Хитрово. Автор его нам неизвестен, как неизвестен и текст; предположение, невольно возникающее при первом взгляде, – что переводчиком была сама Е. М. Хитрово – мало вероятно: слишком краток, небрежен и сух отзыв Пушкина о переводе. Но очень возможно, что Е. М. Хитрово сообщала его Пушкину как анонимный – и тогда не исключается предположение об ее авторстве. Если она могла заниматься переводом с английского на русский, то могла перевести и стихотворение с русского на французский язык – конечно, прозою» («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 132–133).

– Письмо Пушкина, о котором он говорит, – это письмо № 462 нашего издания; письма Хитрово к Пушкину, как первое так и и второе, неизвестны в печати; вряд ли одним из них была записочка Хитрово с отзывом о стихах Пушкина (см. выше, стр. 415).

420

– Опочинин – Константин Федорович, родной племянник Е. М. Хитрово, сын ее сестры, Дарьи Михайловны Голенищевой-Кутузовой (род. 1788 – ум. 1854) от брака ее (14 января 1807) с Федором Петровичем Опочининым (род. 1778 – ум. 20 декабря 1852), в 1831 г. бывшим шталмейстером, а впоследствии членом Государственного Совета. Единственный сын своих родителей и их первенец, К. Ф. Опочинин родился 14 ноября 1808 г., службу начал в л.-гв. Кирасирском полку, но из него перешел 3 декабря 1831 г. в л.-гв. Конный полк; 6 декабря 1840 г. назначен был флигель-адъютантом, в 1844 г. получил чин полковника и назначен в свиту, а 18 января 1848 г. умер. Был женат, с 11 ноября 1840 г., на фрейлине Вере Ивановне Скобелевой (род. 28 мая 1825 – ум. 3 января 1898), дочери известного инвалида-писателя, генерала И. Н. Скобелева («Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 133).

466. П. В. Нащокину, 7 октября 1831 г. (стр. 51). Напечатано впервые П. И. Бартеневым в сб. «Девятнадцатый Век», кн. I, М. 1872, стр. 391–392, а затем вошло в последующие издания Сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 332–333. Подлинник неизвестно где находится. Нами печатается по тексту, данному в Акад. изд. Переписки Пушкина.

– Пушкин отвечает на письмо Нащокина от 30 сентября, в котором последний писал: «Об тебе столько толкуют, что всего не перескажешь, а так как ты человек с необыкновенным умозрением, в таком случае ты сам угадаешь, в чем толк. Что же касается до Догановского, толку ни какого не добьюся; как я уже тебе писал, что денег я не получал, а давал мне Рохманов и теперь дает; но господа компанейщики не хотели и денег, лишь бы только взять вексель с Рохманова, чего я ему не предлагал, ибо знал, что он на сие не согласится; меня же они совершенно обидели тем, что не хотели доверить мне пяти тысяч рублей. Теперь, любезный друг, скажу тебе, что я в страшном сокрушении, что не мог с этими минотаврами кончить – и потому предлагаю тебе либо дождаться моих денег, которые все сполна пришлю для удовлетворения сих и проч.; а не то, эти же 15 т. могу взявши тебе прислать. Догановский с Жемчужниковым едут к Вам; ты там с ними и кончишь, додав своих 5 т. Кстати, если можешь, на сколько ты жалованья получаешь? Это меня собственно интересует» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 330–331). Как видно из письма Пушкина, и Догановский и Жемчужников приезжали к Пушкину в Царское Село, но «дело разошлось» из-за 5000 рублей; по приезде Пушкина в Петербург в середине октября Пушкин видел Жемчужникова и Догановского. «Они, – говорит Пушкин, – согласились взять с меня 5000 векселем, а 15000 получить тотчас» (письмо Нащокину от 22 октября, см. выше, стр. 54).

– Догановский – В. С. Огонь-Догановский (о нем см. выше, стр. 364).

– Жемчужников, Лука Ильич (а не Иванович) (род. 3 февраля 1783 – ум. 22 декабря 1856), сын секунд-майора и Юрьевского уездного (Владимирской губ.) предводителя дворянства (1791) Ильи Яковлевича; службу начал подпрапорщиком 1 декабря 1798 г. во Владимирском гарнизонном батальоне; 21 марта 1803 переведен был в Курский мушкетерский полк; 1 января 1805 – в л.-гв. Измайловский полк; портупей-прапорщик

421

с 29 ноября 1806; подпоручик –11 августа 1809; поручик и плац-адъютант в 1812 г.; штабс-капитан в 1814 г.; капитан 30 июля 1816 г.; 30 сентября 1816 г. – бригадный адьютант в резервной бригаде отдельного Грузинского корпуса; 11 июня 1817 г. произведен был в полковники, а 6 июля 1818 г. уволен был за болезнью от службы; он был помещиком Боровского уезда, дер. Деревенщины, и Медынского уезда, дер. Прокшино и Теренино (см. П. П. Жемчужников, «Родословие дворян Жемчужниковых», Новгород 1907, стр. 14, a также «Петербургский Некрополь).» Женат был на неаполитанской еврейке Прасковье Францовне де-Морелли (род. 1796 – ум. 1855), от которой имел 9 сыновей и 7 дочерей; один из сыновей его, Алексей Лукич (род. 1830 – ум. 1854), поручик л.-гв. Гусарского полка, женат был на Екатерине Силовне Баташевой (род. 1833 – ум. 1861), дочери полковника Силы Андреевича Баташева, у которого Пушкин впоследствии, с конца 1834 г. до конца 1836 г. нанимал квартиру на Гагаринской набережной (см. об этом в примечаниях к IV т. Писем Пушкина). Л. И. Жемчужников был профессиональным карточным игроком и членом С. Петербургского Английского Собрания с 1818 г. по 1857 г., (см. «Столетие С.-Пб. Английского Собрания», С.-Пб. 1870, стр. 93) и здесь встречался за карточным столом и с Пушкиным, который тоже был членом этого собрания с 1832 г. (см. там же, стр. 111). Пушкин занял у него а может быть и проиграл в карты, по свидетельству П. В. Анненкова, до 14 000 рублей (см. Б. Л. Модзалевский, «Пушкин», Лгр. 1929, стр. 357). Из сохранившегося векселя Пушкина от 3 июля 1830 г., выданного в Москве, видно, что он должен был Жемчужникову 12 500 руб. асс. сроком на два года, т. е. по 3 июля 1832 г. На этом векселе есть расписка Жемчужникова в получении от Пушкина 24 декабря 1831 г. 7500 рублей (см. ниже, стр. 446, а также Б. Л. Модзалевский, «Пушкин», Лгр. 1929, стр. 357; Письма Пушкина, т. II, стр. 440, и «Пушкин и его соврем.», вып. XIII, стр. 96–97 и 104 и ниже, стр. 456). Остальную сумму Жемчужников получил уже после смерти Пушкина от опеки (там же, стр. 96–97 и 104, и «Рукою Пушкина» под ред. М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского и Т. Г. Зенгер, Л. 1935, по указателю). О другом векселе Пушкина на имя Жемчужникова упоминает А. Ф. Рохманов в письме к Пушкину от 10 апреля 1832 г. (Переписка Пушкина, т. II, стр. 379).

– Пушкин был вновь зачислен на службу в ведомство государственной коллегии иностранных дел с чином коллежского секретаря только 14 ноября 1831 г., с жалованьем по 5000 руб. в год; несмотря на то, что отношение А. X. Бенкендорфа к гр. К. В. Нессельроде об определении Пушкина на службу написано было еще 23 июля 1831 г., за № 3716 (см. текст этого письма по отпуску в книге С. С. Сухонина: «Дела III Отделения... о Пушкине», С.-Пб. 1906, стр. 122, а также книгу Н. Гастфрейнда «Пушкин. Документы Государственного и С.-Пб. Главного архивов Мин. Иностр. Дел», С.-Пб. 1900, стр. 2 и 17, и выше, стр. 359), – первые деньги Пушкин получил только 27 июля 1832 г., назад с 14 ноября 1831 г., всего 2319 руб. 441/4 коп. (Гастфрейнд, op. cit, стр. 29–31). Таким образом Пушкин, говоря о том, что он «не видит ни полушки», был совершенно прав (см. ниже, стр. 483–484, в примечаниях к письму № 497).

– Ответа Нащокина на это письмо Пушкина не сохранилось.

422

– Сестра Пушкина, Ольга Сергеевна Павлищева, жила в это время в разъезде со своим мужем Николаем Ивановичем (о них см. в т. I и II Писем Пушкина, по указателю). После свадьбы она поселилась в доме купца Дмитриева в Большом Казачьем пер., близ Гороховой, и здесь прожила четыре года. Пушкин часто бывал у сестры в этом доме и привозил к ней свою жену (см. А. Яцевич, «Пушкинский Петербург», Лгр. 1931, стр. 104–105, и H. О. Лернер, «Рассказы о Пушкине», Лгр. 1929, стр. 19–21). Письма О. С. Павлищевой к мужу в Польшу за 1831–1832 гг. содержат в себе несколько упоминаний о Пушкине, матери, отце, Л. С. Пушкине и представляют немалый интерес для биографии и характеристики самого корреспондента (см. их в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 43–136).

– Ольга Андреевна – цыганка, сожительница П. В. Нащокина (о ней см. выше, стр. 268–269).

– Наследник – сын Нащокина от Ольги Андреевны, Павел Павлович (о нем см. в «Русск. Стар.» 1880 г., № 12, стр. 992). Мальчик был жив еще в 1834 году, после женитьбы Нащокина на В. А. Нарской и жил у отца; последний сообщал Пушкину в это время: «Жена моя брюхата без причуд, только не любит табаку; знать будет старовер. Я желаю дочь: она будет сестрою Павла Павловича; сын же того и гляди, вместо брата, сделается ему барином, чего я не хочу. Что мне приятно, что жена моя в большой дружбе с моим сыном» («Переписка Пушкина», т. III, стр. 91).

467. Кн. П. А. Вяземскому [Середина октября 1831 г.] (стр. 52). Впервые напечатано А. А. Фоминым в «Русск. Библиофиле» 1911 г., № 5, стр. 19 («А. С. Пушкин», изд. ж. «Русский Библиофил», 1911, стр. 19), откуда перепечатано Н. О. Лернером в изд. Сочинений Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 602, а затем – в изд. М. А. Цявловского «Письма Пушкина и к Пушкину», М. 1925, стр. 16 и 44. Подлинник – на согнутом вдвое полулисте почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР (из архива бр. Тургеневых, № 630). А. А. Фомин неверно датировал письмо сентябрем; ошибка эта была исправлена Н. О. Лернером, который отнес письмо к октябрю, между 15-м и 19-м числами (см. его соображения в «Русск. Арх.» 1912 г., кн. II, стр. 287–288, и в изд. Брокгауза-Ефрона, т. VI, стр. 602–603). М. А. Цявловский согласился с датировкой Лернера. Мы переносим письмо на середину октября, принимая во внимание то, что Жуковский, о котором Пушкин пишет, что он находится в Петербурге, был там уже 16 октября (см. его письмо к И. И. Дмитриеву в «Русск. Арх.» 1866 г., ст. 1634–1637). Следовательно, письмо Пушкина могло быть написано 15–16 октября.

– Точной даты переезда Пушкина из Царского Села в Петербург мы не знаем, но он произошел, вероятно, в самой середине октября.

– Мебель была взята Пушкиным у Вяземского перед отъездом в Царское Село (см. выше, стр. 32, 278 и 284).

– О деньгах, которые Пушкин не выслал Вяземскому в Москву, см. выше, стр. 278, 289, 325 и 398.

– «Жду тебя сюда» – т. е. в Петербург. Вяземский находился в это время в Остафьеве и наездами в Москве. «Жду Вяземского», – писал, Пушкин Нащокину 22 октября (см. выше, стр. 54).

423

– О «Северных Цветах на 1832 год» и об участии в издании кн. Вяземского см. выше, стр. 404–405, в примечаниях к письмам №№ 458 и 474.

– Н. М. Языков дал в альманах Пушкина следующие стихотворения: «Песня» (стр. 56), «Им» (стр. 79), «Бессонница» (стр. 103), «К. К. Яниш» (стр. 116), «И. В. Киреевскому (об П. В.)» (стр. 145–146), и «А. А. Дельвигу» (стр. 184). Об участии Н. М. Языкова в «Северных Цветах на 1832 год» см. в письмах О. М. Сомова к М. А. Максимову в «Русск. Арх.» 1908 г., кн. III, стр. 264–265, 267–268, и в письме кн. П. А. Вяземского к П. А. Плетневу в «Известиях Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук» 1897 г., т. II, кн. 1, стр. 99; Пушкин благодарил Н. М. Языкова за доставление материала в альманах в письме к нему № 474.

– Киреевский – Иван Васильевич (о нем и о журнале «Европеец» см. выше, стр. 135 и ниже, стр. 435 и в примечаниях к письмам №№ 483 и 502). Пушкин узнал об издании журнала Киреевского, несомненно, от В. А. Жуковского, которому Киреевский подробно сообщал о своем литературном предприятии в письме от начала октября 1831 г. из Москвы (почтовый штемпель: 6 октября) (см. «Русск. Арх.» 1909 г., кн. I, стр. 591–592, и Полн. Собр. Соч. И. В. Киреевского, под ред. М. О. Гершензона, т. II, М. 1911, стр. 224–225).

– Моды – картинкам с новыми модами Пушкин придавал большое значение; он имел в виду модные иллюстрации, прилагавшиеся обыкновенно к журналам «Московский Телеграф», «Дамский журнал» и «Литературные Прибавления к Русскому Инвалиду», видя в этом, вероятно один из способов привлечь подписчиков. Ср., например, в письме его к Вяземскому от 3 сентября 1831 г. (№ 456) и в примечаниях к нему, выше, стр. 398–399. В «Европейце» картинки с модами не прилагались (см. мнение И. В. Киреевского об этом ниже, стр. 436).

– Косичкин – псевдоним Пушкина: «Феофилакт Косичкин». Вторая статья Пушкина – «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем» подписанная этим псевдонимом (см. о ней выше, стр. 375–376), – была напечатана в «Телескопе» 1831 г., ч. IV, № 15, август, стр. 412–418 (ценз. разреш. 27 сентября); книжка «Телескопа» вышла между 27 сентября и 4 октября (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 106, № 795). Отзывы о статье Пушкина см. в письмах братьев Языковых в «Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 532–533, и в «Вестн. Европы» 1897 г., № 12, стр. 603. Отношения Пушкина к «Телескопу», издававшемуся Н. И. Надеждиным, рассмотрены в книге Н. К. Козмина: «Н. И. Надеждин», С-Пб. 1912, стр. 367–409, и в его же примечаниях к т. IX Акад. изд. Сочинений Пушкина, Лгр. 1929.

– Двор у Вас – т. е. в Москве. Николай I приехал туда 11 октября, а императрица 15 октября (см. об этом в воспоминаниях гр. А. Д. Блудовой в «Русск. Арх.» 1857 г., кн. I, стр. 148, 150; 1902 г., кн. I, стр. 94 и 95–98, и 1903 г., кн. III, стр. 578, и выше, в письме Пушкина Нащокину от 22 октября, стр. 54).

– Ж. – Жуковский; 16 октября он был уже в Петербурге (см. выше, стр. 422).

– Россети – Александра Осиповна.

– Сведения о творчестве Жуковского в Царском Селе сообщены выше, стр. 251–252, 285–286, 338, 344, 377–378, 389, 399 и 409–411.

424

– Marmion – поэма Вальтер-Скотта «Marmion, a tale of Flottenfield», изданная впервые в 1808 г. Жуковский перевел из нее отрывок под заглавием «Суд в подземелье», имеющий дату: «Верне. На берегу Женевского Озера. 1832 (октября 11)». Это – дата окончательного завершения произведения (ср. в статье Д. П. Якубовича в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVIII – XXXIX, памяти Б. Л. Модзалевского, Лгр. 1930, стр. 125). Перевод Жуковского напечатан был в «Библиотеке для чтения» 1834 г.

– Гогель – Гоголь. Говоря: «Каков Гогель», Пушкин, очевидно, кратко передает Вяземскому свое впечатление о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» (см. выше, стр. 407–408).

– «Повести мои» – Повести Белкина, печатавшиеся в это время в типографии Плюшара и вскоре затем вышедшие в свет (об этом см. ниже, стр. 432).

– Сев. Цв. – «Северные Цветы на 1832 год» (см. выше, стр. 342–344 и 404–405), где сообщается об участии в них Вяземского и о «Литературном предсказании» об этом издании.

– В Петербурге Пушкин нашел себе новую квартиру, адрес которой он и сообщил в письме к Вяземскому, описавшись в названии улицы (нужно Вознесенский проспект). Но, по свидетельству сестры поэта, квартира эта ему и жене его не понравилась, и он принужден был найти другую, и поселился на Галерной ул. в доме Брискорна в квартире ценою за 2500 рублей в год (см. «Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 101; письмо О. С. Павлищевой мужу 23 октября. Ср. П. В. Анненков, «Материалы», изд. 1855 г., стр. 321; А. Яцевич, «Пушкинский Петербург», вып. 2, Лгр. 1931, стр. 13). О перемене квартиры Пушкин писал в письме Нащокину от 22 октября.

– Берников – Александр Сергеевич (род. 1788 – ум. 16 апреля 1844); назначен был 6 декабря 1831 г. обер-прокурором II отделения 3 департамента сената; в 1838 г. сенатор.

468. Барону Е. Ф. Розену [середина октября – середина ноября 1831 г.] (стр. 52). О существовании этого письма Пушкина было известно еще с 1888 г., после опубликования в «Русск. Стар.» 1888 г., № 11 (стр. 412) дневника О. М. Бодянского, в котором последний сообщал, что в альбоме Елизаветы Алексеевны Драшусовой (а не Долгоруковой) он нашел «множество знаменитостей, русских: Пушкина – записка к барону Розену на лоскутке, о Борисе Годунове что-то и Альционе Розена»; но напечатано оно было впервые М. А. Цявловским с подробным комментарием в ж. «Культура театра» 1921 г., № 5, стр. 30–31, по неисправной копии П. И. Бартенева, а затем перепечатано с оригинала альбома Драшусовой в книге М. А. Цявловского: «Письма Пушкина и к Пушкину», М. 1925, стр. 16 (см. там же, стр. 44). Оригинал письма теперь неизвестно где находится. Бумаги Розена после его смерти были уничтожены, как ненужный хлам, его братом Павлом Федоровичем и таким образом, письмо Пушкина, случайно сохранившееся, является единственным известным до сего времени (ср. «Дневник» Пушкина, под ред. Б. Л. Модзалевского, П. 1923, стр. 121). Письмо датировано было М. А. Цявловским по содержанию и связи его с письмом к Пушкину Розена от 27 июня 1831 г. (см. Переписка Пушкина, т. II, стр. 260–262). Нами дата письма к Розену исправлена по сопоставлению с письмом Пушкина к А. X. Бенкендорфу

425

от второй половины октября и ответного письма Бенкендорфа от 19 октября (см. выше, стр. 52–53, и ниже, стр. 427).

– Розен, барон Егор Федорович (род. 16 декабря 1800, ум. 23 марта 1860), сотрудник многих литературных журналов и газет и издатель альманахов «Царское Село», 1830, вместе с Н. М. Коншиным, и «Альциона» на 1831, 1832 и 1833 гг. (последние три сохранились в библиотеке Пушкина, см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», С. Пб. 1910, стр. 121), автор нескольких поэм, драм, трагедий и либретто к опере М. И. Глинки «Жизнь за царя». Розен считал себя не только знатоком драматического искусства, но и выдающимся драматургом; в письмах своих и в воспоминаниях, в которых он приводит несколько интересных данных и фактов о Пушкине, Розен неоднократно упоминает о сочувственных отзывах Пушкина, Вяземского, Жуковского и других писателей о своих произведениях. Подтверждение этому находится в отзыве Пушкина, в его дневнике, где Пушкин, сравнивая Н. В. Кукольника и А. С. Хомякова с бар. Розеном, отмечает, что последний «имеет более таланта» («Дневник Пушкина», под ред. Б. Л. Модзалевского, П. 1923, стр. 11 и «Сын Отеч.» 1847 г. июнь, отд. 3, стр. 11). Ничего выдающегося, однако, Розен не создал и вскоре был забыт, пережив многих из своих друзей и знакомых вместе с небольшой известностью, которой он пользовался в 1830-х годах. Биографию его см. в «Русском Биографическом Словаре», т. Рейтерн – Рольцберг, С.-Пб. 1913, стр. 399–403, и автобиографию – в книге бар. А. Е. Розена: «Очерк фамильной истории рода баронов фон-Розен», С.-Пб. 1876, стр. 77–80. Некоторые из отдельных изданий его сочинений находились в библиотеке Пушкина с посвятительными надписями (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 85–86, №№ 315–318). Об отношениях Пушкина и Розена см. в примечаниях Б. Л. Модзалевского к «Дневнику» Пушкина, П. 1923, стр. 120–121, и в московском издании «Дневника», 1923, стр. 339–344, а также в живых и интересных воспоминаниях Розена о Пушкине и Гоголе: «Ссылка на мертвых» в «Сыне Отеч.» 1847 г., № 6, отд. 3, стр. 3–40, и в статье Н. О. Лернера «Пушкин и «царские собаки» в его книге «Рассказы о Пушкине», Л. 1929, стр. 198–203.

– Пир во время чумы – «Пир во время чумы (из Вильсоновой трагедии: The city of the plague)», трагедия Пушкина, напечатанная впервые в альманахе бар. Е. Ф. Розена «Альциона на 1832 год», стр. 19–32 (цензурн. разреш. 20 ноября 1831 г.), куда Пушкин дал еще двустишие «На перевод Илиады» (стр. 79). Трагедия «Пир во время чумы» создана была Пушкиным еще в Болдине 6 ноября 1830 г.; рукопись ее, принадлежавшая бар. Розену и находившаяся потом в частных руках у артиста А. И. Чарина (Галкина), до сих пор полностью неизвестна (см. «Раннее утро» 21 января 1910 г., № 16, и заметку Л. Б. Модзалевского «Исчезнувшая рукопись Пушкина» в «Звеньях», кн. 3–4, стр. 167–172). О трагедии Пушкина см. в работах: Д. Дарского, «Маленькие трагедии Пушкина», М. 1915, стр. 65–72; К. К. Арсеньева в изд. Сочинений Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. III, стр. 166–168, и в новейшем исследовании Н. В. Яковлева «Об источниках «Пира во время чумы» (Материалы и наблюдения)» в «Пушкинском сборнике памяти С. А. Венгерова», П. 1923, стр. 93–

426

170, здесь же и о Джоне Вильсоне). 19 июля 1831 г. Розен писал С. П. Шевыреву: «Альциона выйдет в первых числах декабря [вышла около 1 декабря]. Пушкин дал мне несколько прекрасных пьес и уверяет честию, что еще даст. Мы с ним довольно сблизились. Его лестные обо мне отзывы сторицею воздают мне за несправедливость некоторых критиков, задетых эпиграмматической стрелою или пораженных в честной критике» («Русск. Арх.» 1878 г., кн. II, стр. 47). Ср. еще в письме Розена к Пушкину от 27 июня 1831 г., в котором Розен, отвечая на недошедшее письмо Пушкина, благодарил его за обещание дать ему свои стихи; «оставьте их у себя до удобного случая» – прибавляет он (Переписка Пушкина, т. II, стр. 260–262, где и стихи Розена на рождение Пушкина). Как было указано выше (стр. 425), Пушкин дал в «Альциону» только два своих произведения, причем одно из них послал при комментируемом письме; а «несколько стихотворений» Пушкина, о которых говорит Розен как о данных уже ему, Пушкин только обещал дать и не дал, по правильному предположению М. А. Цявловского, из нежелания «обесценить» альманах «Северные Цветы на 1832 год» (см. подробнее в статье М. А. Цявловского в ж. «Культура театра» 1921 г., № 5, стр. 32).

à effet, – т. е. рассчитанной на эффект.

– О предприятии Пушкина по изданию III тома своих стихотворений – см. в примечаниях к письму № 469, стр. 427. «Альциона» вышла раньше 3-й части Стихотворений Пушкина, появившейся только в последних числах марта 1832 г. (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 113).

– Предисловие к «Борису Годунову» написано было Розеном для его перевода «комедии» Пушкина; над ним он работал летом 1831 г. «Приготовляю все нужное для перевода Бориса, и как скоро можно будет, приеду к вам» – писал он Пушкину 27 июня (Переписка Пушкина, т. II, стр. 261), а С. П. Шевыреву сообщал 19 июля: «За отсутствием лучших критиков, я написал рецензию Годунова, которая будет напечатана в Литературной Газете, издаваемой Сомовым. Кроме того, я еще перевел его на немецкий язык, с рукописи автора и заслужил его восторженную благодарность и хвалу Жуковского» («Русск. Арх.» 1878 г., кн. II, стр. 47); но ни рецензия, ни перевод «Бориса Годунова» тогда в печати не появились; перевод, может быть, не был закончен (об этом см. выше, стр. 151, в примечаниях к письму № 396). Только в дерптском журнале «Dorpater Jahrbücher» («Дерптский Ежегодник литературы, статистики и искусства, в особенности России», 1833 г., № 1, стр. 43–59) была напечатана на немецком языке статья Розена, «довольно строгая рецензия», по его выражению («Сын Отеч.» 1847, июнь, отд. 3, стр. 10), о «Борисе Годунове», которая должна была служить введением к его переводу трагедии Пушкина; а позднее она была переведена и напечатана А. Савицким в «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду» 1834 г., № 2, стр. 12–15, и № 3, стр. 13–23; очевидно, этим введением Пушкин и интересовался.

– Второе отдельное издание «Бориса Годунова» не осуществилось, и «Борис Годунов» при жизни Пушкина перепечатан не был.

– Предисловие Пушкина в виде дружеского письма к Е. Ф. Розену о «Борисе Годунове» написано не было. Ю. Г. Оксман и Б. В. Томашевский

427

допускали возможность считать за материалы к этому предисловию так называемое письмо к Н. Н. Раевскому (см. Письма Пушкина, т. II, стр. 29–33; «Путеводитель по Пушкину», М., 1931, стр. 313), но Н. В. Измайлов воздержался от такого сближения; см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 98–99.

469. А. X. Бенкендорфу [вторая половина октября 1831 г.] (стр. 52–53). Напечатано впервые С. С. Сухониным в изд. «Дела III Отделения собств. его имп. вел. Канцелярии о Пушкине», С.-Пб. 1906, стр. 123, с неверной датой «23 июля 1831 г.» (она в оригинале отсутствует). П. А. Ефремов включил в свое издание (А. С. Суворина), т. VII, стр. 442, это письмо с датой 19 октября, очевидно, по сопоставлению с ответом Бенкендорфа (см. ниже). П. О. Морозов в изд. «Просвещения» (т. VIII, стр. 264) повторил ошибочную дату Ефремова и только Акад. изд. Переписки Пушкина датировало письмо правильно: «серединою октября» (т. II, стр. 335–336; ср. Н. О. Лернер, «Труды и дни Пушкина», изд. 2, С.-Пб. 1910, стр. 246, и изд. Сочинений Пушкина под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 87–88). Мы придерживаемся даты Акад. изд. Переписки, но передвигаем письмо на вторую половину октября, так как оно писано, вероятно, между 15 и 19 октября. Подлинник на листе плотной почтовой бумаги большого формата с водяными знаками: J. Whatman 1829, в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР, из собрания Пушкинского Лицейского Музея, куда поступил из архива III Отделения.

Бенкендорф 19 октября отвечал Пушкину: «На письмо ваше ко мне имею честь вас уведомить, что никакого не может быть препятствия к изданию особою книгою тех стихотворений ваших, которые уже были единожды напечатаны. Для меня всегда приятно быть с вами в сношениях по предмету ваших сочинений, и потому я прошу вас всякой раз, когда будете иметь в том надобность, обращаться ко мне со всею искренностию. Вместе с сим считаю неизлишним заметить вам, что сколь ни удостоверен государь император в чистоте ваших намерений и правил, но со всем тем однакоже мне неизвестно, чтобы его величество разрешил вам все ваши сочинения печатать под одною вашею ответственностью. Упоминаемое в письме вашем сообщение мое к вам 1829 года относилось к одной лишь трагедии вашей под названием Годунов, а потому вам надлежит по прежнему испрашивать всякий раз высочайшее его величества соизволение на напечатание ваших сочинений и есть ли вам угодно будет делать сие через посредство мое, то я готов всегда вам в сем случае содействовать» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 336–337).

– К работе над изданием III части Стихотворений Пушкин приступил, повидимому, тотчас же после получения разрешения, но сдал рукопись в цензуру только в январе 1832 г.; ее рассматривал цензор В. Н. Семенов и 20 января пропустил в печать; книга набиралась в Типографии Департамента Народного Просвещения; вышла она из печати в последних числах марта 1832 г. (см. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 113–116, где дан и перечень помещенных в ней произведений Пушкина). В этом издании Пушкин впервые напечатал только стихотворения: «Каков я прежде был», «Узник» и «Сказку о царе

428

Салтане» (ср. выше, стр. 400). Цензурная рукопись III части Стихотворений в подлинниках Пушкина и в копиях была в бумагах В. П. Гаевского, а ныне хранится в Пушкинском Доме.

– О том, что Николай I разрешил Пушкину в 1829 г. самому издавать свои сочинения, под его авторскою ответственностью, поэт вскоре пытался опять писать Бенкендорфу, 24 февраля 1832 г., в черновом письме (см. выше письмо № 495), но со ссылкой на разрешение 1828 г. Ссылаясь на это разрешение Пушкин ошибался, так как разрешение Николая I, как правильно отмечает Бенкендорф в письме Пушкину 19 октября, относилось только к «Борису Годунову» и было передано Пушкину в письме от 28 апреля 1830 г. (Переписка Пушкина, т. II, стр. 414, М. К. Лемке, «Николаевские жандармы...», С.-Пб. 1909, стр. 507, и «Дела III Отделения... о Пушкине», стр. 96; ср. помету на письме Пушкина, сделанную А. Н. Мордвиновым).

– Письмо Погодина к А. X. Бенкендорфу нам неизвестно; оно было отправлено Погодиным Пушкину еще 29 сентября, о чем Погодин записал в своем дневнике: «Писал письмо к Бенкендорфу о Марфе и отправил к Пушкину – лучше бы кажется прямо». 28 сентября Погодин сам приехал в Петербург – хлопотать о разрешении выпустить в свет свои трагедии «Марфа Посадница» и «Петр». Пушкин принимал в этих хлопотах деятельное участие («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII–XXIV, стр. 116 и 117, и выше, стр. 321 и 372–373).

470. С. С. Уварову 21 октября 1831 г. (стр. 53). Напечатано впервые в «Отчете Имп. Публ. Библиотеки за 1881 г.», стр. 78–79, а затем вошло в последующие издания Сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 338. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: J. Whatman 1829, – в Публичной Библиотеке в Ленинграде; он сложен конвертом и запечатан облаткой (см. Л. Б. Модзалевский, «Рукописи Пушкина в собрании Госуд. Публ. Библиотеки в Ленинграде», Лгр. 1929, стр. 36 (№ 87). Снимок с автографа помещен в книге П. Н. Полевого: «История русской словесности», т. III, С.-Пб. 1900, стр. 149.

– Уваров – Сергей Семенович (род. 15 августа 1786, – ум. 4 сентября 1855), с 1818 г. президент Академии Наук, а с 21 марта 1833 г. – управляющий Министерством Народного Просвещения (с 1834 г. – министр народного просвещения); с 1 июля 1846 г. – граф (о нем и об его отношениях с Пушкиным см. в примечаниях к «Дневнику» Пушкина, П. 1923, стр. 145–147 и к московскому изданию «Дневника», 1923, стр. 358–362 и 538; в статье Л. К. Ильинского в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVIII–XXXIX, стр. 209–212, а также в Соч. Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 480–484 в обширном и ценном примечании Н. О. Лернера к стихотворению Пушкина «На выздоровление Лукулла»).

– Князь Дундуков – князь Михаил Александрович Дондуков - Корсаков (род. в 1794 – ум. 29 августа 1869), брат лицейского товарища Пушкина Н. А. Корсакова. В это время он с 1826 г. числился по Министерству внутренних дел и служил по выборам гдовским уездным предводителем дворянства и совестным судьею. Биографию его см. в «Русском

429

Биографическом Словаре», т. Дабелов – Дядьковский, С.-Пб. 1905, стр. 591–592. Об отношениях Пушкина и Дондукова-Корсакова см. в примечаниях Б. Л. Модзалевского к «Дневнику Пушкина», П. 1923, стр. 26 и 244–245, и М. Н. Сперанского к московскому изданию «Дневника», 1923, стр. 539, а также в работе Л. К. Ильинского «Из мелочей Пушкинского комментария. Эпиграмма «В Академии Наук» – в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVIII–XXXIX, памяти Б. Л. Модзалевского, стр. 205–212 и в статье Н. Ф. Лаврова к письму Пушкина к Дондукову-Корсакову в «Литературном Наследстве», № 16–18, стр. 547–550.

– Стихи Пушкина – «Клеветникам России» (о них см. выше, стр. 410–411, и о переводах их, стр. 418–419). С. С. Уваров через кн. М. А. Дондукова-Корсакова препроводил свой французский перевод этой оды Пушкину 8 октября из Москвы при следующем письме: «Инвалид, давно забывший путь к Парнассу, но восхищенный прекрасными, истинно народными стихами вашими, попробовал на деле сделать им подражание на французском языке. Он не скрывал от себя всю опасность борьбы с вами, но вами вдохновенный, хотел еще раз, вероятно в последний, завинтить свой Европейский штык. Примите благосклонно сей опыт и сообщите оной В. А. Жуковскому. Уваров» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 333). Но самый перевод-подражение Уварова под заглавием: «Aux détracteurs de la Russie. Imitation libre de Pouchkin», напечатан был впервые П. Е. Щеголевым только в недавнее время в его книге «Из жизни и творчества Пушкина», Лгр. 1931, стр. 354–356. Приложенный же к письму Уварова перевод, опубликованный в книге В. Я. Брюсова «Письма Пушкина и к Пушкину», М. 1903, стр. 100–102, а затем перепечатанный в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 333–335, как доказал П. Е. Щеголев, не принадлежит Уварову (см. в указ. книге Щеголева, стр. 352–353, и выше, стр. 419). Перевод Уварова оды Пушкина написан был еще в конце сентября, что видно из письма А. Я. Булгакова брату из Москвы от 29 сентября: «Сергей Уваров читал прекрасно им сделанный на французский язык перевод Пушкина стихов «Клеветникам России». Я не могу насытиться чтением прекрасного этого произведения: и стихи и чувства прекрасные. Пушкин никогда не любил Ляхов...» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 93, ср. на стр. 107 о присылке Уваровым своего перевода А. Я. Булгакову, ср. также «Русск. Арх.» 1903 г., кн. III, стр. 580). 8 октября, одновременно с письмом к Пушкину, Уваров послал свой перевод и А. X. Бенкендорфу при следующем письме (даем его французский текст, так как у П. Е. Щеголева дан только перевод, стр. 353–354):

«Les beaux vers de Pouchkin intitulés: «Aux détracteurs de la Russie» m'ont fait naitre de désir de les traduire ou plutôt de les imiter en français; c'était de seul moyen de les faire parvenir á leur adresse. Sans attacher aucune importance á cet essai j'ai l'honneur de Vous l'envoyer cijoint, mon cher Général, en vous reservant de juger si cette imitation mérite le bonheur d'être mise sous les yeux de Sa Majesté. Je n'ai pas pris sur moi de livrer ces vers à l'impression, ne sachant pas si la publication d'une pièce aussi véhémente convenait à notre cabinet; des gens qui crient: Mort aux russes! dans les rues de Paris, ne méritent pas beaucoup d'égards, il est

430

vrai; mais quoique la pièce originale fut imprimée, j'ai jugé à propos de laisser jusqu'à nouvel ordre la traduction en manuscrit.

Agréez, mon cher Général, l'assurance de ma haute considération et de mon sincère attachement.

Ouvaroff.

Moscou
ce 8 Octobre

1831

A. S. E. Mr le G-al
de Benckendorff, etc. etc.

На письме имеется резолюция Бенкендорфа карандашом: «Je lui ai répondu; qu'il peut rester ici, mais non imprimer» (Секр. арх. III Отделения, № 502). В своем переводе-подражании Уваров зашел слишком далеко в обвинении поляков и высказал мысль, совершенно чуждую Пушкину, о том, что «для торжества одного из народов нужно, чтобы погиб другой». «Не приходится удивляться, – говорит П. Е. Щеголев, – тону легкой и злой иронии, которую не в силах сдержать Пушкин в ответе Уварову. Конечно, Пушкин мог быть только неприятно поражен теми результатами, к которым привело Уварова логическое развитие мыслей, прокламированных в оде «Клеветникам России» (Щеголев, op. cit., стр. 356). Перевод Уварова в силу резолюции Бенкендорфа не был напечатан и таким образом, – пишет Щеголев, – «политика Уварова не дошла до „Клеветников России“» (там же, стр. 357). О переводе Уварова Пушкин вспомнил в 1836 г., когда 10 ноября писал кн. Н. Б. Голицыну в связи с присланным им Пушкину своим переводом «Клеветникам России»: «Я видел уже три перевода, из которых один принадлежит лицу высокопоставленному из моих друзей, но все не стоят вашего» (Переписка Пушкина, т. III, стр. 406, ср. «Сын Отеч.» 1840 г., т. I, кн. 4, стр. 917). В 1831 г. в Петербурге была издана анонимная брошюра под заглавием: «Aufstand (Der Polen) und Warschau's Fall» 1831. In drei Gedichten von A. Puschkin, W. Shukowski und Chomijakow, St. Petersburg 1831, 4°» (см. В. И. Межов, «Puschkiniana», С.-Пб. 1886, стр. 205, № 3214). Брошюру эту нам не удалось разыскать. Можно предполагать, что она принадлежит перу переводчика А. Е. Вульферта (о нем см. в т. I, стр. 291). Последний в ноябре 1831 г. подносил экземпляр стихотворений Жуковского и Пушкина в своем переводе императрице Александре Федоровне, за что ему было «изъявлено высочайшее благоволение» (из дела Комитета Правления Академии Наук 1831 г., № 39, в Архиве Академии Наук, фонд 4). О другом немецком переводе оды «Клеветникам России», принадлежащем перу Friedrich'a Arnold'a Steinmann'a, см. в «Архиве бр. Тургеневых», вып. VI, стр. 100 и 456–458. Не копия ли этого перевода сохранилась в архиве бр. Тургеневых (см. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 132)?

471. П. В. Нащокину. 22 октября [1831 г.] (стр. 54). Напечатано впервые в отрывке в «Москвитянине» 1851 г., кн. I, № 23, стр. 462, и у П. В. Анненкова в «Материалах», С.-Пб. 1855, стр. 321–322; полностью издано П. И. Бартеневым в его сб. «Девятнадцатый Век», кн. I, М. 1872, стр. 392, с пропуском даты и указанием только штемпеля на конверте: «24 октября» отчего письмо под последней датой и печаталось в изданиях сочинений

431

Пушкина; дата исправлена только в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 338–339. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата, с водяными знаками: J. Whatman 1829, – был в Остафьевском архиве гр. С. Д. Шереметева, теперь в Центрархиве в Москве. Письмо сложено конвертом и запечатано плохо разборчивою вензелевою печатью (АР?).

– О приезде Пушкина в Петербург и о перемене квартиры см. выше, стр. 422 и 424. 28 октября Погодин записал в дневнике: «Он только что переехал и разбирается» («Пушкин и его соврем.», вып. XXIII–XXIV, стр. 118).

– Брискорн – вдова сенатора Федора Максимовича Брискорна – Ольга Константиновна, бывшая в первом браке за Струковым (о ней и о семье Брискорн см. Н. И. Греч, «Записки о моей жизни», С.-Пб. 1886, по указателю, и новое издание, под ред. Р. В. Иванова-Разумника и Д. М. Пинеса, изд. «Academia», Лгр. 1930, по указателю. О ее доме см. у А. Яцевича, «Пушкинский Петербург», вып. 2, Лгр. 1931, стр. 13–16).

– О Жемчужникове и о расчетах с ним см. выше, стр. 420–421 и ниже, стр. 444 и 446.

– Предположение Пушкина о поездке в Москву вскоре осуществилось (см. ниже, стр. 443).

– О бриллиантах Н. Н. Пушкиной см. ниже, стр. 446.

– Семен Федорович – Душин (род. 1792, ум. 12 сентября 1842), был в течение двадцати лет управляющим Н. И. Гончаровой в ее имении Ярополец (см. статью М. А. Цявловского «Пушкин и Н. И. Гончарова» в сб. «Ярополец», М. 1930, стр. 11–12).

– «Дедушка» – Афанасий Николаевич Гончаров. О деньгах, которые Пушкин дал ему в долг под приданое Н. Н. Гончаровой перед женитьбой на ней, см. выше, стр. 12, 216, 253–254 и 310.

– «Нат. Ник. брюхата» – Пушкин употреблял это слово, определяющее беременность женщины, вполне сознательно. П. А. Плетнев вспомнил впоследствии, что «Пушкин бесился, слыша, если кто про женщину скажет: «она тяжела», или даже «беременна», а не брюхата – слово, самое точное и на чистом русском языке обыкновенно употребляемое. Пушкин тоже терпеть не мог, когда про доктора говорили: «он у нас пользует», – надобно просто: «лечит» (см. «Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. III, стр. 400). Почти в это же время, 23 октября, О. С. Павлищева писала мужу: «Моя кузина брюхата, но пока это еще не заметно; она прекрасна и любезна» («Пушкин и его соврем.», вып. XV, стр. 101). Говоря, что Н. Н. Пушкина «в мае родит», Пушкин не ошибся: действительно, его старшая дочь Мария Александровна родилась 19 мая 1832 г. (о ней см. ниже, стр. 501).

– «Обо всем надо подумать» – этой фразой Пушкин отмечает новые обязательства, которые налагались на него семейной жизнью. Видевший его 20 октября М. П. Погодин записал в дневнике, что «Пушкин что-то очень расстроен» («Пушкин и его соврем.», вып. XXII–XXIII, стр. 117)

– О пребывании Николая I в Москве и о торжествах и балах по этому случаю см. выше, стр. 423, и ниже, стр. 446. И. В. Киреевский писал из Москвы С. П. Шевыреву 26 октября: «Ты верно уже знаешь, что здесь в Москве император и императрица. Говорят они останутся здесь недель шесть, а может и больше. Теперь в Москве только и слышишь, что балы,

432

праздники, ура и т. п. Народ толпится вокруг дворца и с утра до вечера кремль полон» («Голос Минувшего» 1914 г., № 7, стр. 222).

– «Жду Вяз.» – кн. П. А. Вяземский был в это время в Москве, откуда А. И. Тургенев писал Пушкину 29 октября, что он 28-го числа провел вечер у Вяземского и Дмитриева с Жуковским: «Мы вспоминали о тебе, милый сверчок-Поэт, а Жуковский и о твоем издании в пользу семейства незабвенного Дельвига» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 340).

– О журнале Пушкина см. выше, стр. 389, 398.

– «Северные Цветы на 1832 год» – см. выше, стр. 342–344 и 404–405.

– Братья Дельвига – Александр и Иван Антоновичи (о них см. выше, стр. 195).

– «Повести мои напечатаны» – «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.» были отпечатаны 22 октября, а 24 октября вышли в свет, согласно выданному цензором Н. Бутырским разрешению (см. Л. Б. Модзалевский, «Новые материалы об изданиях Пушкина», в «Звеньях», № 2, стр. 242–243; ср. Н. Синявский и М. Цявловский, «Пушкин в печати», М. 1914, стр. 107–108). О «Повестях Белкина» см. следующие работы: А. С. Долинина (Искоза) в собрании сочинений Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. IV, стр. 184–200; Н. И. Черняева – в его «Критических статьях и заметках о Пушкине», Харьков 1900, стр. 92–143, 233–326, 509–591; статью Д. П. Якубовича: «Реминисценции из Вальтер-Скотта в «Повестях Белкина» в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXXVII, стр. 100–118; Б. В. Варнеке, «Построение повестей Белкина» – там же, вып. XXXVIII–XXXIX, стр. 162–168; Д. П. Якубовича, «Предисловие к повестям Белкина и повествовательные приемы Вальтер-Скотта» – в сб. «Пушкин в мировой литературе», Лгр. 1926, стр. 160–187; Ю. О[ксмана] в Сочинениях Пушкина, изд. «Красной Нивы», вып. 12, стр. 282–283, «Пушкин и его соврем.», вып. VI, стр. 143; вып. VIII, стр. 18; вып. XIX–XX, стр. 159–160; вып. XXI–XXII, стр. 371; вып. XXIII–XXIV, стр. 112, 117–118; вып. XXXI–XXXII, стр. 130, 133–135; «Татевский сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 23–26, 27; «Вестн. Европы» 1897 г., № 12, стр. 603; «Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 533; «Голос Минувшего» 1914 г., № 7, стр. 222; «Литературно-библиологический сборник» Русского Библиологич. Общ-ва, под ред. Л. К. Ильинского, П. 1918, стр. 65–66; «Русск. Стар.» 1903 г., кн. III, стр. 531, и др.

472. П. И. Миллеру [20-е числа октября – начало ноября 1831 г.] (стр. 54). Напечатано впервые П. И. Бартеневым в «Русск. Арх.» 1902 г., кн. III, стр. 235 , а затем в последующих изданиях Сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 335, где письмо датировано первой половиной октября. Мы датируем по сопоставлению с выходом «Повестей Белкина» (см. выше). Подлинник неизвестно где находится.

В своих воспоминаниях о Пушкине П. И. Миллер (о нем см. выше, стр. 383–385) пишет: «Вскоре по выходе повестей Белкина, я на минуту зашел к Александру Сергеевичу; они лежали у него на столе. Я и не знал, что они вышли, и еще менее подозревал, что автор их – он сам. – «Какие это повести? И кто этот Белкин?» спросил я, заглядывая в книгу. – «Кто бы он там ни был, а писать повести надо вот этак: просто, коротко

433

и ясно». Далее я не хотел расспрашивать. На другой или на третий день дошел до нас из Петербурга слух, что вышли повести Пушкина под этим именем. Я вспомнил, что видел их у него на столе, и написал к нему записку, в которой, называя его Иваном Петровичем, просил прислать мне эти повести. Он отвечал [далее следует текст записки Пушкина]. Дней через пять он действительно прислал мне один экземпляр» («Русск. Арх.» 1902 г., кн. III, стр. 234–235). По содержанию рассказа П. И. Миллера ясно, что он говорит о Пушкине, как еще живущем в Царском Селе, однако повести Белкина вышли уже во время пребывания его в Петербурге, и видеть их Миллер мог у Пушкина на столе только в Петербурге. Здесь, очевидно, в чем-то память изменила Миллеру.

473. Е. М. Хитрово [октябрь – ноябрь 1831 г.] (стр. 54). Напечатано впервые в изд. Пушкинского Дома «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 30 и 134, и в собрание писем Пушкина включается первый раз. Подлинник на листе почтовой бумаги обыкновенного формата, без водяных знаков, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР; половина второго полулиста (без текста) оторвана. Письмо датируется предположительно, по упоминаниям о читавшихся Пушкиным, через посредство Е. М. Хитрово, французских романах. Роман Бюра-де-Гюржи, «La Primadonna et le Garçon boucher» («Примадонна и подручный-мясник»), вышел в свет в начале мая, а роман Жюля Жанена, «Barnave» («Барнав»), – в сентябре (до 17-го) 1831 г. Таким образом, Пушкин мог их читать не раньше осени этого года, когда, с половины октября до начала декабря, он жил в Петербурге. 3 декабря Пушкин уехал в Москву и выехал оттуда обратно 24 декабря. Гораздо менее вероятно, чтобы он читал эти романы после поездки, зимою 1831–1832 гг.

Перевод: «Большое спасибо за Garçon boucher. В нем есть подлинный талант. Но Barnave, Barnave... Посылаю Манцони, который принадлежит графу Литте. Не откажите его возвратить и не обращайте внимания на мои пророчества».

– О романе «La Primadonna et le Garçon boucher», принадлежащем перу Эдмона Бюра-де-Гюржи (Edmond Burat de Gurgy, род. ок. 1810 – ум. в первых числах марта 1840), см. подробно в статье Б. Н. Томашевского в изд. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Л. 1927, стр. 223–240 (ср. «Известия ЦИК, 26 апреля 1935, № 90 в заметке «Редкая книга»).

– «Barnave» – роман Жюля Жанена (Jules Janin, род. 1804 – ум. 1874), о нем см. в указанной статье Б. В. Томашевского, стр. 240–243. Ср. заметку Н. К. Козмина «Письмо неизвестного к Леве-Веймару. Из франкорусских отношений тридцатых годов прошлого века» в «Сборнике статей к сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова», Л. 1934, стр. 487–488.

– Манцони – Alessandro Manzoni (род. 1785 – ум. 1873), один из крупных итальянских поэтов, автор нашумевшего в свое время романа «I Promessi sposi» («Обрученные»). Говоря о Манцони, Пушкин, вероятно, имел в виду именно этот роман, с которым он хотел познакомиться в итальянском

434

оригинале, так как читал его во французском переводе (см. «Пушкин и его соврем.», вып. V, стр. 156; А. П. Керн «Воспоминания», под ред. Ю. Н. Верховского, Лгр. 1929, стр. 346 и подробно в указанной выше статье Б. В. Томашевского, стр. 250–251).

– Литта – граф Юлий Помпеевич (род. 1/13 апреля 1763 – ум. 24 января 1839), старший обер-камергер высочайшего двора, член Государственного Совета и председатель Комиссии для постройки Исаакиевского собора. Позднее, после назначения Пушкина камер-юнкером, последний был подчинен Литте по придворной службе. О Литте см. подробные биографические сведения у Б. Л. Модзалевского в примечаниях к «Дневнику Пушкина», П. 1923, стр. 159–160, в примечаниях В. Ф. Саводника в московском издании «Дневника», М. 1923, стр. 415–416, и в примечании М. Д. Беляева в изд. «Письма Пушкина к Е. М. Хитрово», Лгр. 1927, стр. 134–135 и 251. М. Д. Беляев предполагает, что Пушкин упоминает в данном случае не Ю. П. Литту, а его побочного сына, известного под фамилией-анаграммой Аттил, через которого Пушкин мог получить роман Манцони (см. там же, стр. 135 и 251, примеч.).

– О каких своих пророчествах говорит Пушкин – неизвестно.

474. Н. М. Языкову [18 ноября 1831 г.] (стр. 55). Впервые напечатано Д. Н. Садовниковым в «Историч. Вестн.» 1881 г., № 5, стр. 326–327, а затем в изданиях Сочинений Пушкина и в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 343. Подлинник на полулисте почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР (дар М. Д. Беляева). Датируется письмо согласно помете на нем Н. М. Языкова.

– О Николае Михайловиче Языкове см. в тт. I и II Писем Пушкина, по указателю, а также в новейшем исследовании М. К. Азадовского «Н. М. Языков» в полном собрании стихотворений Н. М. Языкова, изд. «Academia», 1934, стр. 12–78.

– Пушкин в начале письма благодарит Н. М. Языкова за письмо, не сохранившееся до нас, а также И. В. Киреевского за письмо, отправленное последним к Пушкину еще в Царское Село в конце сентября (почтовый штемпель: 28 октября), но за ненахождением там Пушкина пересланное ему в Петербург (см. «Русск. Арх.» 1896 г., кн. II, стр. 575). Письмо это касается издания журнала «Европеец» и служит пояснением к комментируемому письму Пушкина; приводим его текст: «Вчера получил я разрешение издавать с будущего 1832 года журнал и спешу рекомендовать вам его, как рекрута, который горит нетерпением служить и воевать под вашим предводительством; как девушку, еще невинную, которая хочет принадлежать вам душой и телом; как духовную особу, которая просит утвердить ее в чине пастыря над стадом словесных животных, и наконец, рекомендую вам журнал мой, как Европейца, потому что его так зовут. Я назвал его так не от того, разумеется, чтобы надеялся сделать его Европейским по достоинству (я не знаю еще, сколько могу надеяться на ваше участие), но потому, что предполагаю наполнить его статьями, относящимися больше до Европы вообще, чем до России. Однако, если когда нибудь Феофилакт Косичкин захочет сделать честь моему журналу: высечь в нем Булгарина, то разумеется в этом случае

435

Булгарин будет Европа в полном смысле слова. – Журнал мой будет состоять из пяти отделений: 1) Науки, где главное место займет философия; 2) Изящная словесность; 3) Биографии знаменитых современников; 4) Разборы иностранных и русских книг, критика и пр.; 5) Смесь. Каждый месяц будут выходить две книжки. Первая явится к нам около 1-го Генваря. – Так как ваши друзья должны смотреть на мой журнал как на им принадлежащий, то прошу вас сказать мне, куда доставить его Катенину, и как вообще его адрес» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 341–342).

– Пушкин благодарит за присланные стихи одного Языкова, который очевидно, при недошедшем до нас письме послал их для «Северных Цветов» (об участии его в этом альманахе см. выше, стр. 423). 4 ноября М. П. Погодин записал в своем дневнике: «[был] у Пушкина, который получил при мне письмо о новом журнале Киреевского и стихи Языкова» («Пушкин и его соврем.», вып. XXII–XXIII, стр. 118).

– Об Иване Васильевиче Киреевском см. выше, стр. 423 и ниже, стр. 456–458, в примечаниях к письму № 483.

– Европеец – журнал «наук и словесности, издаваемый Иваном Киреевским» в сотрудничестве с Е. А. Боратынским и Н. М. Языковым. Слух об издании этого журнала дошел до Пушкина через В. А. Жуковского еще в начале октября (см. выше, стр. 423). В сентябре И. В. Киреевский вошел в Московский Цензурный Комитет с прошением об исходатайствовании ему дозволения издавать с будущего 1832 года журнал под этим заглавием, и в заседании Главного Управления Цензуры 13 октября 1831 г. Киреевскому было дано это разрешение (Н. П. Барсуков, «Жизнь и труды М. П. Погодина», т. III, стр. 367, и «Старина и Новизна», кн. II, стр. 230). Предприятие Киреевского встретило большое сочувствие в среде писателей-«аристократов», надеявшихся, сгруппировавшись вокруг нового журнала, уничтожить журнальную монополию, бывшую в руках Булгарина и Греча. М. П. Погодин писал С. П. Шевыреву 21 декабря: «Киреевский издает Европейца. Все аристократы у него: журналов на 3000 р. почти. Книжки по 10 листов. Вот брат как выезжают на наших опытах. Я рад его журналу: это возбудит его деятельность» («Русск. Арх.» 1882 г., кн. III стр. 191; ср. Н. П. Барсуков, «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. III, стр. 368), а Е. А. Боратынский в письме к Н. М. Языкову говорит: «Киреевский принимается за журнал. Весть эта меня очень обрадовала. Будем помогать ему всеми силами: дело непременно пойдет на лад» («Литературно-библиологический сборник» Русского Библиологич. Общества, под ред. Л. К. Ильинского, П. 1918, стр. 68, и «Историко-литературный сборник в честь В. И. Срезневского», Лгр. 1924, стр. 13). Цель журнала, по словам Киреевского, изложенная им в письме к С. П. Шевыреву 26 октября, должна была «состоять в том, чтобы, выписывая почти все иностранные литературные журналы, выбирать из них самое интересное и таким образом сблизить нашу литературу с заграничною. Русская словесность войдет в журнал не много, т. е. только лучшее. Помогать мне, кроме моего семейства, обещают Баратынский и Языков. Вяземский также обещает печатать у меня все, что напишется. Может быть Пушкин и вероятно Жуковский» («Голос Минувшего» 1914 г., № 7, стр. 222, публикация

436

Ю. М. Соколова). «Русская литература, – писал он же В. А. Жуковскому, – вошла бы в него только как дополнение к Европейской, и с каким наслаждением мог бы я говорить о вас, о Пушкине, о Боратынском, Вяземском, о Крылове, о Карамзине, на страницах, не запачканных именем Булгарина, перед публикой, которая покупает журнал не для модных картинок, имея в памяти только тех читателей, которые думают и чувствуют не на слово, которых участие возвышает деятельность, и забыв, что есть на свете другие... Когда то хотел издавать журнал Пушкин; если он решится нынешний год, то разумеется мой будет уже лишний...» («Русск. Арх.» 1909 г., кн. I, стр. 592). «Что такое «Европеец»? – недоумевал М. П. Розберг в письме к В. Г. Теплякову 10 ноября из Одессы. – Это, мне кажется, слишком заносчивое название. Зная Киреевского и его преувеличенные мнения при всем уме, я думаю, что в этом журнале хвалы приятелям и хулы всем прочим будут беспредельные. Несмотря на все сие, журнал, по издателю, обещает много хорошего» («Русск. Стар.» 1896 г. № 4, стр. 194, публикация А. Ф. Шидловского). Название журнала вызывало сомнения и у ближайших друзей Киреевского; так Е. А. Боратынский писал ему 8 октября: «Я уже отвечал тебе о журнале. Принимайся с богом за дело. Что касается до названия, мне кажется всего бы лучше выбрать такое, которое ровно ничего не значило и не показывало бы никаких претензий. Европеец, вовсе не понятый публикой, будет понят журналистами в обидном смысле; а зачем вооружать их прежде времени? Нельзя ли назвать журнал «Северным Вестником» «Орионом» или своенравно, но вместе незначительно, вроде «Nain jaune», издаваемого при Людовике XVIII наполеонистами?» («Татевский сборник С. А. Рачинского», С.-Пб. 1899, стр. 21–22), а в другом письме Боратынский замечал: «Ежели уже получено позволение издавать журнал под фирмою Европейца, пусть он остается Европейцем. Не в имени дело» (ib., стр. 25). С января 1832 г. новый журнал стал выходить в свет, но уже первая его книжка, в которой напечатана была статья И. В. Киреевского «Девятнадцатый век», вызвала у правительства сомнения насчет благонадежности издателя (см. об этом в «Русск. Стар.» 1903 г., № 2, стр. 313–315, М. К. Лемке, «Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг.», С.-Пб. 1909, стр. 71–74, и письмо В. А. Жуковского Николаю I в «Русск. Арх.» 1896 г., кн. I, стр. 117–119). Отзывы о «Европейце» см. в Дневнике А. Н. Вульфа, под ред. П. Е. Щеголева, М. 1929, стр. 341–342; ср. Л. Н. Майков, «Пушкин», C.-Пб. 1899, стр. 180–181. После выхода второй книжки журнала он был запрещен 22 февраля 1832 г., и отпечатанные несколько листов третьей книжки так и остались не вышедшими; в настоящее время они представляют большую библиографическую редкость (о запрещении «Европейца» см. в книге В. Лясковского, «Братья Киреевские. Жизнь и труды их», C.-Пб. 1899, стр. 35–36. в труде И. М. Остроглазова «Книжные редкости» – в «Русск. Арх.» 1891 г., кн. III, стр. 92–93; ср. «Русск. Арх.» 1877 г., кн. II, стр. 493, примеч., в «Литературном Наследстве» № 16–18, стр. 543–547 и ниже, стр. 505–508, в примечаниях к письму № 502).

– Ф. Косичкин – псевдоним Пушкина (см. выше, стр. 423). Пушкин в «Европейце» не успел ничего напечатать; ср. ниже, стр. 458.

437

– Орлов – Александр Анфимович (род. в 1790 или 1791 – ум. в марте 1840), мелкий бездарный писатель первой половины XIX века, сохранивший известность только по журнальной полемике Пушкина-Косичкина. Орлов писал стихи, поэмы, нравственно-сатирические романы и повести, полемические статьи и печатал их в разных журналах; произведения эти вызвали у современников только насмешку, а у Ф. В. Булгарина и издевательство, на которые А. А. Орлов отвечал множеством мелких романов и повестей; в них фигурировали преимущественно герой Булгарина Иван Выжигин и его родственники (перечень этих романов см. ниже, стр. 464). Материалы для характеристики и биографии Орлова собраны С. А. Венгеровым и напечатаны в «Литерат. Вестн.», т. I, кн. III, 1901, С.-Пб. 1901, стр. 284–290, где указан список его сочинений, и А. В. Смирновым, там же, стр. 291–294; см. еще «Русск. Биографич. Словарь», т. Обезьянинов – Очкин C.-Пб. 1905, стр. 321; И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 154–158 (письмо А. А. Орлова И. И. Дмитриеву, сохранившееся в бумагах Пушкина, и перечень произведений Орлова), и в Полн. Собр. Соч. В. Г. Белинского, под ред. С. А. Венгерова. т. IV, С.-Пб. 1901, стр. 494–499; «Литературные прибавления к Русскому Инвалиду» 2 марта 1832 г., № 18, стр. 137–138, заметка, «Нечто о А. А. Орлове» и др. Письмо Орлова к Пушкину неизвестно, а ответ на него Пушкина см. выше, № 485 и примечания к нему, ниже, стр. 464–465.

– Погодин – Михаил Петрович.

– Жуковский – В. А. Жуковский; вскоре же по возвращении в Петербург из Царского Села он ездил в Москву, сопровождая вел. кн Александра Николаевича на торжества; 28 октября он уже был в Москве, а выехал из нее с наследником обратно в Петербург 12 ноября (см. «Голос Минувшего» 1914 г., № 7, стр. 222; «Русск. Арх.» 1903 г., кн III, стр. 580; 1902 г., кн I, стр. 119–121, 139; «Молва», 1831 г., № 44, стр. 274, и № 46, стр. 308).

– Какие «утешительные» известия привез Жуковский, не знаем.

– Хомяков – Алексей Степанович (род. 1 мая 1804 – ум. 23 сентября 1860), сын Степана Александровича и Марии Алексеевны, рожд. Киреевской, один из крупных впоследствии представителей славянофильства, писатель, поэт, историк; в молодости служил в военной службе и, выйдя в отставку (1829), занялся сельским хозяйством в своих деревнях и с этого же времени посвятил себя учено-литературной деятельности (о нем см. в т. II Писем, стр. 189 и др.). Об отношениях его с Пушкиным см. в примечаниях Б. Л. Модзалевского к «Дневнику» Пушкина, П. 1923, стр. 118–120, в московском издании «Дневника», 1923, стр. 335–339. Биографию Хомякова, написанную А. М. Ловягиным, см. в «Русск. Биографическ. Словаре», т. Фабер – Цявловский, С.-Пб. 1901, стр. 397–411. В это время Хомяков только что приехал из деревни в Москву (см. «Русск. Стар.» 1898 г. № 11, стр. 317, примеч.).

– Самозванец – «Дмитрий Самозванец», трагедия А. С. Хомякова; закончена была в 1831 г.,1 но дозволена к печати была только 20 апреля

438

1832 г. и в начале 1833 г. была напечатана в Москве (см. перепечатку ее без цензурных пропусков в «Русск. Арх.» 1886 г., № 8, прилож., с заметкой об истории трагедии). Экземпляр ее сохранился в библиотеке Пушкина, но без надписи автора (см. Б. Л. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», C.-Пб. 1910, стр. 113). В это время Пушкин знал уже трагедию Хомякова, а позже по выходе ее в свет сомневался в том, что Хомяков способен написать вообще хорошую трагедию (см. в «Дневнике Пушкина», под ред. Б. Л. Модзалевского, П. 1923, стр. 11 и 121, и московское издание «Дневника», 1923, стр. 336–337, а также «Русск. Стар.» 1904 г., № 5, стр. 472–473, в биографии Хомякова, написанной П. Матвеевым).

– Не будет уже студент – т. е. в нем не будет уже тех недостатков юношеской мечтательности и восторженности, какими был отмечен «Ермак» – юношеская трагедия Хомякова (ср. «Дневник Пушкина» московское издание, 1923, стр. 337).

– «Торопите Вяз.» – т. е. кн. П. А. Вяземского с присылкою материала для «Северных Цветов» (см. об этом выше, стр. 404–405 и 422). Письмо Пушкина к Языкову разошлось с письмом Вяземского Пушкину от 15 ноября, с которым Вяземский, наконец, послал свои «дары» для «Цветов» (см. Переписка Пушкина, т. II, стр. 342–343).

– Баратынский – Евгений Абрамович; о нем см. выше, стр. 344, где об его участии в «Северных Цветах».

– Тризна по Дельвиге – «Северные Цветы»; изданы были Пушкиным в пользу его семьи (см. выше, стр. 342–344).

– Хвостов – граф Дмитрий Иванович (о нем см. выше, стр. 366). 24 октября он, вдохновленный одой Пушкина «Клеветникам России», писал Пушкину следующее: «Не повстречая вас лично, по приезде вашем из Царского Села, я имею честь послать к вам мои стихи вскоре после творения вашего. Клеветникам России, сочиненные. Примите их от старика, близкого к могиле, в знак отличного уважения к дарованиям вашим.

Против крамол писал я много,
Изобличал безумцев строго. –

Но убедясь в печальной истине опытом, что развращенные сердца завистливых крамольников ожесточенны и слухи их не внемлют прелестей гармонии сынов Аполлона, я ограничиваюсь желанием, чтобы знаменитая лира ваша предпочтительно воспевала богатырей русских давнего и последнего времени. Верьте почтению и преданности с коими есмь и буду ваш, Милостивый Государь мой, покорный слуга Граф Хвостов» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 339–340; ср. Е. Я. Колбасин, «Певец Кубры или Граф Д. И. Хвостов» – в журнале «Время» 1862 г., № 6, стр. 177, и И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. 153). Послание Хвостова напечатано в Стихотворениях его, т. VII, C.-Пб. 1834 стр. 99–102 (и примеч. на стр. 261–262), и вошло в сборник В. В. Каллаша «Русские поэты о Пушкине», М. 1899, стр. 301–304; озаглавлено оно: «А. С. Пушкину, члену Российской Академии, 1831 года, при случае чтения стихов его о клеветниках России» (Пушкин членом Академии

439

выбран был только в 1832–1833 г.); цитируемое Пушкиным место из стихов Хвостова в печатном тексте читается иначе:

Я, сгорбяся, равняюсь злаку,
Но стал союзник Зодиаку,
Страшась Холеры стрел и пуль
Я пел в Петрополе Июль.

(См. об этом в примечании М. Н. Сперанского к «Дневнику Пушкина» М. 1923, стр. 550–551.)

– «Достойно отвечать» Хвостову Пушкин не собрался; Хвостов же 2 августа 1832 г. прислал Пушкину новые стихи, под заглавием: «Соловей в Таврическом Саду» (об этом см. ниже, стр. 515–516).

– Водолей, Рак и Козерог – знаки созвездия и зодиака.

475. Ф. Н. Глинке. 21 ноября [1831 г.] (стр. 55–56). Опубликовано впервые по сообщению К., в «Литерат. Вестн.» 1904 г., т. VII, кн. I, С.-Пб. 1904, стр. 3, с пропуском даты, по подлиннику, находившемуся в собрании Общества Любителей Древней Письменности и Искусства (под шифром FCCCLI № 6748; см. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIX–XXX, стр. 85). Перепечатано было в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 344, вновь по подлиннику, с восстановлением даты (ср. статью Н. О. Лернера «Из отношений Пушкина и Ф. Н. Глинки» – в изд. «Пушкин и его соврем.» вып. VII, стр. 73–74); подлинник нам остался недоступен.

– Глинка, Федор Николаевич (о нем см. в тт. I и II Писем Пушкина, по указателю и в примечаниях к письму № 396, стр. 149–150, а также статью Н. К. Замкова «Пушкин и Ф. Н. Глинка» в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIX–XXX, стр. 78–97; в изд. «Дневника Пушкина», под ред. Б. Л. Модзалевского, П. 1923, стр. 229–230, и в московском издании «Дневника», 1923, стр. 514–518; статью М. Л. Гофмана «Отзыв Пушкина о «Карелии» Ф. Н. Глинки (новые материалы к тексту Пушкина)» в изд. «Пушкин и его соврем.», вып. XXIII–XXIV, стр. 9–20; ср. в примечаниях Н. К. Козмина к т. IX Акад. изд. Сочинений Пушкина, Лгр. 1930, ч. 2, стр. 907–908).

– На письмо Пушкина Глинка отвечал 28 ноября из Твери в следующих выражениях: «Весело было мне взглянуть на почерк руки вашей; спасибо сплетчикам за доставленное мне удовольствие читать строки ваши. Но я долго думал и не мог додуматься, из чего бы можно было вывести, что яко-бы я на вас сердит?!.. Смею уверить, что я вас любил, люблю и (сколько за будущее ручаться можно) любить не перестану. Многие любят ваш талант, я любил и люблю в вас – всего вас [ср. в письме Глинки 1827 г. к А. А. Ивановскому в «Русск. Стар.» 1889 г., № 7, стр. 123]. В первый раз из письма вашего узнаю, что альманах составляется в пользу или в память Дельвига, милого, доброго Дельвига. О. М. Сомов писал мне неясно. Я однакож, еще до получения вашего письма, выслал Сомову одну в прозе и пять пиес в стихах. Теперь вам посылаю: три в стихах и одну (т. е. один лоскуток!) в прозе. Прозы у меня совсем нет! Проза Губернского Правления съела весь мой досуг. Из всех сих 10-ти пиес вы выберете пару, много две пары по вашему усмотрению, а прочие прошу покорно передать моему комиссионеру Актеру Сибирякову, который к вам явится. Еслиб я забыл вас, то мне напомнила бы о вас жена моя, которая

440

еще издавно поставила портрет ваш подле Шиллера и Гете. Она, будучи еще в девушках, перевела целый том Шиллера. Вчера я выдернул один листок из ея тетради и посылаю вам Военную Песню из Валл. Лагеря; да познакомит вас это с одною из почитательниц ваших – моею женою; а меня прошу (как говорят французы) положить к ногам вашей милой Супруги. Я много наслышался о ее красоте и любезности. И так и вы осемьянились. Да почиет благословление божие над вами и семейством вашим!» (Переписка Пушкина, т. II, стр. 347–348).

– О «Северных Цветах на 1832 год» см. выше, стр. 342–344 и 404–405.

– В «Северных Цветах» помещены следующие произведения Ф. Н. Глинки, в отделе Прозы: «Важный спор (Аллегория)» (стр. 246–252) и в отделе Поэзии: «Лесные войны (из поэмы: Дева Карельских лесов)» (стр. 94–97); «Отрывки из поэмы: Безымянные или дева Карельских лесов» (стр. 138–141); «Псалом 103-й» (стр. 158–163) и «Созерцание» (стр. 177). Как видим, Пушкин поместил не все присланные для альманаха пьесы.

– Баратынский – Евгений Абрамович. Об участии его в «Северных Цветах» см. выше, стр. 344.

– В словах Пушкина: «говорят, будто вы на меня сердиты, это не резон», сквозит, по словам Н. О. Лернера, «что-то вроде извинения» за эпиграмму Пушкина «Собрание насекомых», в которой Пушкин зарегистрировал Глинку «божией коровкой», намекая на его пиэтизм. Эпиграмма эта появилась в «Подснежнике» 1830 г., стр. 18, «и уж, конечно, не могла не дойти до Глинки, и он имел право сердиться на Пушкина. Но этим правом Глинка не воспользовался; он понимал настоящее отношение Пушкина к нему, выразившееся не в эпиграммах, а в послании к благородному «Аристиду», и не был подобен тем мелочным натурам, которые были способны мстить великому поэту за случайно сорвавшуюся с пера эпиграмму или за острое словцо... Ответ Глинки свидетельствует об его уме и доброте. Эти свойства вполне сказались в его слабых в эстетическом отношении, но теплых стихах на смерть поэта: «Воспоминание о пиитической жизни Пушкина» в «Библиотеке для Чтения» 1837 г., ч. XXI, стр. 85–91» («Пушкин и его соврем.», вып. VII, стр. 75–76, вып. XVI, стр. 23–24, вып. XXIX–XXX, стр. 88–89; ср. еще письмо Глинки к Пушкину от 28 июля 1831 г. в Переписке Пушкина, т. II, стр. 290–291, и «Пушкин и его соврем.», вып. XVI, стр. 105–106, и «Сборник Отд. Русск. яз. и слов. Акад. Наук», т. V, вып. 1, стр. 184).

476. А. X. Бенкендорфу. 24 ноября [1831 г.] (стр. 56–57). Впервые напечатано П. А. Ефремовым, с подлинника, в Сочинениях, изд. А. С. Суворина, т. VII, 1903, стр. 445–447, и вошло в Акад. изд. Переписки Пушкина, т. II, стр. 346–347. Подлинник – на листе почтовой бумаги большого формата, без водяных знаков, – в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР (в собрании Пушкинского Лицейского Музея, куда поступил из архива III Отделения). Известно прекрасное воспроизведение этого письма Пушкина, изданное на бумаге «верже» в изд. «Пушкинская выставка 1924 г. в Пушкинском Доме при Российской Академии Наук. 20 воспроизведений с портретов и рукописей», воспроизведение 12-е.

441

Перевод: «Генерал, не будучи окончательно зачислен на службу и имея спешные дела, требующие моего пребывания в Москве, я принужден отлучиться на две или на три недели без всякого другого разрешения, кроме разрешения участкового пристава, о чем и считаю своим долгом предупредить Ваше Превосходительство. Пользуюсь этим случаем, чтобы поговорить с вами о чисто личном моем деле. Внимание, которое вы благоволили всегда мне выказывать, дает мне смелость передать вам всё подробно и с полным доверием. Приблизительно год тому назад одна из наших газет напечатала сатирическую статью, в которой говорилось о некоем писателе, претендующем на благородное происхождение, тогда как в действительности он не более как мещанин во дворянстве. Прибавляли, что его мать была мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен одним матросом за бутылку рома. Хотя Петр Великий вовсе не походил на пьяного матроса, ясно, что имели в виду меня, ибо кроме меня нет в России писателя, имеющего среди своих предков негра. Так как упомянутая статья была напечатана в официальной газете, и неприличие довели до того, что в фельетоне, который должен бы быть лишь литературным, говорили о моей матери, и так как наши газетчики не дерутся на дуэли, я считал себя обязанным отвечать анонимному сатирику, что и сделал в стихах и очень резко. Я послал свой ответ покойному Дельвигу, прося напечатать его в журнале. Дельвиг советовал мне взять его обратно, указывая, что было бы смешно защищаться с пером в руках против нападок такого рода и афишировать аристократические чувства человеку, который, если хорошенько разобрать, не более, как дворянин во мещанстве, если не мещанин во дворянстве. Я послушался его совета, и на этом дело кончилось. Но по рукам ходило несколько копий этого ответа, что меня вовсе не огорчает, так как в нем нет ничего такого, от чего бы я хотел отказаться. Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками: я считаю себя таким же дворянином, как и всякий другой, хотя это и не приносит никаких выгод; я дорожу, наконец, именем своих предков, так как это единственное наследство, которое они мне оставили. Но так как мои стихи могут принять за косвенную сатиру на происхождение некоторых известных фамилий, не зная, что это лишь очень сдержанный ответ на вызов, достойный крайнего порицания, я счел своей обязанностью дать вам откровенное объяснение и приложить при сем сочинение, о котором идет речь. Примите, генерал, выражение моего высокого почтения. Вашего Превосходительства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин». При письме приложен был текст «Моей родословной», опубликованный П. А. Ефремовым в Сочинениях Пушкина, изд. А. С. Суворина, т. VII, 1903, стр. 447–449 и полностью воспроизведенный в факсимильном издании кн. О. К. Романова, под заглавием: «Рукописи Пушкина», I, С.-Пб. 1911.

Перевод пометы Николая I: «Вы можете сказать от меня Пушкину, что я совершенно согласен с мнением его покойного друга Дельвига: такие низкие и подлые оскорбления, которыми его угостили, обесчещивают не того, к кому они относятся, а того, кто их произносит. Единственное оружие против них есть – презрение; вот что я сделал бы на его месте. Что касается до этих стихов, я нахожу их остроумными, но в них больше злобы, чем чего-либо другого. Лучше было бы для чести его

442

пера не распространять эти стихи». Эту резолюцию Николая I Пушкин узнал из письма А. X. Бенкендорфа от 10 декабря. Выписав ее целиком, Бенкендорф писал поэту: «Я не знаю лучшего ответа на Ваше последнее почтенное письмо от 24 ноября, как дословно передать мнение Его Величества Императора» (Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 352; В. Я. Брюсов, «Письма Пушкина и к Пушкину», М. 1903, стр. 65; «Дела III Отделения... о Пушкине», С.-Пб. 1906, стр. 125). Ответ Бенкендорфа не застал уже Пушкина в Петербурге, и H. H. Пушкина сочла нужным переслать его мужу в Москву. В письме к ней от середины декабря Пушкин заметил: «Письмо Б[енкендорфа] ты хорошо сделала, что отослала – дело не о чине, а все-таки нужное. Жду его» (см. выше, стр. 60).

– О зачислении Пушкина на службу см. выше, стр. 359.

– В Москву Пушкин выехал из Петербурга 3 декабря, в день представления гр. К. В. Нессельродом Пушкина к производству в чин титулярного советника (см. H. О. Лернер, «Труды и дни Пушкина», С.-Пб. 1910, стр. 256). На следующий день состоялось постановление об определении Пушкина на службу в Коллегию Иностранных Дел, во исполнение указа от 14 ноября (см. H. Гастфрейнд, «Пушкин...», стр. 23). Очень возможно, что комментируемое письмо Пушкина дало толчок к оформлению его служебного положения. В Москву Пушкин уехал для устройства своих денежных дел (см. ниже, стр. 444), а выехал в Петербург 24 декабря (см. ниже, стр. 443).

– Вся дальнейшая часть письма касается известной выходки Ф. В. Булгарина, о которой рассказано выше в примечаниях к т. II Писем Пушкина, стр. 466 (см. еще в примечаниях H. К. Козмина к т. IX Акад. изд. Сочинений Пушкина, стр. 261–269; в примечаниях H. О. Лернера к «Моей родословной» в Сочинениях Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. V, стр. LVIII–LIX, и в примечаниях П. А. Ефремова в изд. А. С. Суворина, т. VIII, стр. 330–332 и 610–612).

– «Qu'il n'etoit qu'un bourgeois gentilhomme» – одна из комедий Мольера озаглавлена «Мещанин-дворянин».

– На выходку Булгарина Пушкин написал стих. «Моя родословная», помеченное 16 октября 1830 г. в Болдине. Оно при жизни Пушкина напечатано не было, но усиленно распространялось в списках. По этому поводу кн. П. П. Вяземский говорит: «Распространение этих стихов, несмотря на увещания моего отца, несомненно вооружило против Пушкина много озлобленных врагов, и более всего вооружило против него при его кончине целую массу влиятельных семейств в Петербурге. Хуже всего для Пушкина было то, что он играл честью предков (хотя в сущности эти выходки были вполне безобидны), будучи увлечен и подвигнут на то исключительно полемикой с Булгариным» (Собрание сочинений кн. П. П. Вяземского, 1876–1887, С.-Пб. 1893, стр. 528). Предположение Пушкина о том, что «Моя родословная» может быть понятна как сатира «на происхождение некоторых известных фамилий», подтвердилось вполне, что видно хотя бы из вышеприведенной записи кн. П. П Вяземского. Поэтому-то Николай I не счел удобным печатать стихотворение Пушкина и укрылся за мнение бар. А. А. Дельвига, подсказанное ему самим поэтом. История о распространении «Моей родословной»,

443

естественно, не могла не волновать его; очевидно, поэтому он и решил первый довести о ней до сведения правительства, чтобы избежать очередных неприятностей. Возможно, что для написания письма был какой-либо непосредственный повод, но мы его не знаем (ср. Сочинения Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. V, стр. 466).

477. H. H. Пушкиной. 6 декабря [1831 г.] (стр. 57). Вторая половина письма, со слов: «Сегодня мочи нет...», впервые напечатана И. С. Тургеневым в «Вестн. Европы» 1878 г., № 1, стр. 22, по подлиннику, хранящемуся ныне в Публичной Библиотеке СССР имени В. И. Ленина в Москве. Первая половина (отрезанная от остального текста) впервые появилась в печати в публикации H. О. Лернера в «Русск. Библиофиле» 1913 г., № 2, стр. 18, со снимком в размере подлинника, который принадлежал тогда H. В. Соловьеву, а теперь хранится в ИРЛИ (Пушкинском Доме) Академии Наук СССР в альбоме, принадлежавшем С. H. Шуваловой. Целиком письмо опубликовано впервые H. О. Лернером в изд. Сочинений Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. VI, стр. 603, а затем М. А. Цявловским в изд. «Письма Пушкина и к Пушкину», М. 1925, стр. 17. Оно писано карандашом на согнутом пополам полулисте писчей бумаги с водяными знаками: А. Гончаровъ; сложено конвертом и запечатано сургучною неразборчивою печатью.

Это – первое, письмо Пушкина к Наталье Николаевне, как к жене, и открывает собою ряд в высшей степени содержательных и интересных писем к ней поэта (ср. предисловие И. С. Тургенева к этим письмам Пушкина в «Вестн. Европы» 1878 г., № 1, стр. 7–8, и в предисловии Б. Л. Модзалевского к т. I Писем Пушкина, стр. XV–XVI, и т. II, стр. 446–447. Отношения Пушкина и его жены рассмотрены П. Е. Щеголевым в 3 изд. его книги «Дуэль и смерть Пушкина», Лгр. 1928, стр. 34–62).

Пушкин в Москву выехал 3 декабря (см. № 479), взяв 28-дневный отпуск для устройства своих денежных дел. Это был его первый приезд в Москву после выезда из нее с женой на постоянное жительство в Петербург. Пушкин поехал к Нащокину, в Большой Николо-Песковский пер., д. Годовиковой (теперь № 5), но там его не нашел. Дом Ильинской у Пречистенских ворот, куда переехал Нащокин, был в Гагаринском переулке, между Пречистенским бульваром и Нащокинским пер. (теперь дом № 4, ср. H. П. Чулков, «Пушкин-москвич» – в сб. «Пушкин в Москве», М. 1930, стр. 79 и 90 и «Красн. Арх.», кн. 37, стр. 243, – рапорты полицмейстеров г. Москвы). Подробности своей поездки Пушкин сообщил в следующем письме. Выехал Пушкин обратно в Петербург 24 декабря (см. «Красн. Арх., кн. 37, стр. 243). Эта дата правдоподобнее даты 22 декабря, так как источник ее, пересказ Д. H. Садовниковым писем H. М. Языкова к брату (см. «Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 534), не может считаться непреложным. Важно еще то, что 24 декабря Пушкин рассчитывался с Нащокиным в Москве (см. «Искусство» 1923 г., № 1, стр. 314).

478. H. H. Пушкиной. 8 декабря [1831 г.] (стр. 57–59). Напечатано впервые И. С. Тургеневым в «Вестн. Европы» 1878 г., № 1, стр. 23–24, а затем в изданиях сочинений Пушкина. Подлинник на листе почтовой бумаги большого формата без водяных знаков в Публичной Библиотеке СССР им. В. И. Ленина в Москве; оригинал письма сложен конвертом и запечатан

444

неразборчивою сургучною печатью. Пересказ этого письма дан П. В. Анненковым (см. Б. Л. Модзалевский, «Пушкин», стр. 356–358).

– Письмо в три строчки – предыдущее, № 477.

Itinéraire – маршрут. Это же слово Пушкин употребил и в письме к С. А. Соболевскому от 9 ноября 1826 г. (см. в т. II Писем Пушкина, стр. 18).

– «Мемельский жид» – еврей из г. Мемеля в Восточной Пруссии, близ русской границы.

– Ivan Wijiguin – «Иван Выжигин», роман Ф. В. Булгарина (о нем см. т. II, стр. 370–371 и др.).

– «Ganz charmant» – совсем очаровательно (смесь немецкого и французского яз.).

– Княгиня Голицына – Анна Васильевна, рожд. Ланская (род. 18 августа 1792 – ум. 8 июля 1868), дочь члена Государственного Совета и бывшего с 1823 по 1827 г. управляющего Министерством внутренних дел Василия Сергеевича Ланского (род. 1754 – ум. 1831). В 1817 г. (22 января) вышла замуж за князя Александра Борисовича Голицына (род. 1792 – ум. 1865), бывшего в 1826–1830 гг. саратовским губернатором, а в 1839–1842 гг. владимирским губернским предводителем дворянства (см. А. Б. Лобанов-Ростовский, «Русская родословная книга», т. I, изд. 2. С-Пб. 1895, стр. 299 и 301, и кн. Н. И. Голицын, «Род князей Голицыных», т. I, С.-Пб. 1892, стр. 168 и др.; отзыв о ней см. в письме кн. П. А. Вяземского к В. А. Жуковскому 1823 г. в «Русск. Арх.» 1900 г., кн. I, стр. 191; Остафьевский архив князей Вяземских, под ред. В. И. Саитова, тт. I–III, по указателю).

– «Приятель мой Жемчужников» – Лука Ильич (о нем см. выше, стр. 420–421). Как было указано, Пушкин поехал в Москву для устройства своих денежных расчетов с Жемчужниковым, В. С. Огонь-Догановским и П. В. Нащокиным. Это, очевидно, не составляло тайны, так как после возвращения Пушкина в Петербург Н. М. Языков писал брату: «Между нами будь сказано, он [т. е. Пушкин] приезжал сюда по делам не чисто литературным, или вернее сказать, не за делом, а для картежных сделок, и находился в обществе самом мерзком: между щелкоперами, плутами и обдиралами. Это всегда с ним бывает в Москве. В Петербурге он живет опрятнее. Видно, брат, не права пословица: женится – переменится!» («Историч. Вестн.» 1883 г., № 12, стр. 534; ср. «Вестн. Европы» 1897 г, № 12, стр. 603).

– Фр. Кочтова – Екатерина Николаевна Кочетова (ум. в марте 1867), дочь костромского губернатора (1798–1806) Николая Ивановича Кочетова и жены его Натальи Петровны, рожд. Хрущовой; с 1803 по 1841 г.г. Кочетова была фрейлиной императриц Марии Федоровны, Елизаветы Алексеевны и Александры Федоровны (см. «Русск. Арх.» 1867 г., столб. 1030; 1890 г., кн. II, стр. 283; «Арх. князя Воронцова», тт. V и XXI, по указателю; «Сборник Русского Исторического Общества», т. 60, стр. 442; о ее родителях см. В. В. Руммель и В. В. Голубцов, «Родословный сборник русских дворянских фамилий», т. II, стр. 627, и «Арх. кн. Воронцова», т. XXXI, стр. 60–61; ценную характеристику Е. Н. Кочетовой дает А. О. Смирнова в своей «Автобиографии», изданной под ред. Л. В. Крестовой, М. 1931, стр. 125; интересен отзыв о ней декабриста А. С. Гангеблова,

445

который называет ее «бессовестной перезрелой девой» и рассказывает о возмутительном с ним поступке, учиненном Кочетовой – «Русск. Арх.» 1886 г., кн. III, стр. 198–199).

– Валдай – уездный город Новгородской губ., тринадцатая станция по тогдашней почтовой дороге между Петербургом и Москвой, в 330 верстах от Петербурга и в 390 верстах от Москвы (о Валдае и его достопримечательностях см. в т. II, стр. 19 и 197–199).

– О перемене П. В. Нащокиным квартиры см. выше, стр. 443.

– «Нащокин дурак» – «дураком» Нащокина называла Пушкина за подарки ей, как это видно из письма Нащокина к Пушкину, помещенного в Акад. изд. Переписки Пушкина, стр. 364 (письмо это нужно датировать началом января 1832 г.; см. «Сборник Пушкинского Дома на 1923 год», П. 1922, стр. 14).

– Нащокинский домик (который Пушкин упоминает в стихотворении «Новоселье») – любопытная затея П. В. Нащокина – двухэтажный домик из красного дерева, умещающийся на ломберном столе. Нащокин заказывал у лучших мастеров, многое за границей, настоящие предметы в миниатюре – фортепиано (у Вирта), винтовой стул к нему, бронзовые канделябры, серебро с пробой 1830-х годов, фарфор с маркой Попова, литографии, масляные картины – копии с итальянских и голландских картин и пр. до сооружения самого домика, и позднее постоянно пополнял его. Рассказывали, что эта затея немало способствовала разорению Нащокина, так-как будто бы стоила ему 10 000 р. серебром. Впоследствии (1854 г.), после смерти Нащокина, домик был описан за долги его, многие годы продавался в московской антикварной лавке Волкова на Волхонке, будто бы за 40 000 р. ассигнациями, и будто бы Александр II на предложение купить эту игрушку для своих детей ответил, что он недостаточно богат для этого. В 1910 г. домик принадлежал художнику С. А. Галяшкину и выставлялся в Петербурге в большом конференц-зале Академии Наук и в Москве в Литературно-Художественном Кружке. Тогда же была издана серия в восемь снимков с домика и его интерьеров, с фигурками Пушкина, кн. П. И. Шаликова, цыганки Ольги Андреевны, с которой жил Нащокин, и др. Сейчас домик этот, найденный в годы революции в разрушенном состоянии у какого-то антиквара, в реставрированном виде, но с очень малым количеством подлинных Нащокинских вещей, находится в Историческом Музее (о домике П. В. Нащокина см. выше в письме конца сентября 1832 г., стр. 82; в Переписке Пушкина, т. III, стр. 308; М. О. Гершензон, «Мудрость Пушкина», М. 1919, стр. 210–211, и в статье В. Т-на, «Московские оригиналы былых времен. Заметки старожила» – в «Искре» 1866 г., № 47; «Русск. Арх.» 1878 г., кн, I, стр. 76; «Нива» 1911 г., № 42, стр. 783 (снимок с домика), «Новое Время» 1911 г., № 12679, и в т. II Писем Пушкина, стр. 485, где указана библиография).

– Вяземские – кн. П. А. и В. Ф. Вяземские.

– Мещерские – кн. Петр Иванович (род. 29 мая 1802 – ум. 15 апреля 1876), сын кн. Ивана Сергеевича Мещерского и Софии Сергеевны, рожд. Всеволожской, и жена его (с 1828 г.) Екатерина Николаевна, рожд. Карамзина, дочь историографа (о нем см. в т. II, стр. 398 и др.).

446

– Дмитриев – Иван Иванович (о нем см. в т. II, по указателю; и ниже, в письмах Пушкина к Дмитриеву). С. Н. Карамзина спрашивала Дмитриева в письме 9 декабря из Петербурга: «вы, конечно, с удовольствием увидели у себя Пушкина» («Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву», С.-Пб. 1866, стр. 437, и ниже анекдот про Английский Клуб, стр. 448).

– Тургенев – Александр Иванович.

– Чадаев – Петр Яковлевич Чаадаев (о нем см. выше, стр. 331–336).

– Горчаков – Владимир Петрович (о нем см. выше, стр. 268, и статью П. С. Шереметева в книге М. А. Цявловского «Книга воспоминаний о Пушкине», М. 1931, стр. 52–58; здесь же, на стр. 59–235, перепечатаны воспоминания Горчакова о Пушкине.

– Давыдов – Денис Васильевич – см. о нем в т. I, стр. 260–261, 430, 464 и др., а также выше, стр. 134.

– Собрание – «Благородное Собрание» московского дворянства (ныне Дом Союзов), где происходили зимой по вторникам балы.

– Догановский – В. С. Огонь-Догановский (о нем см. выше, стр. 366), Дело с П. В. Нащокиным и Догановским заключалось в том, что Пушкин был должен, по проигрышу в карты, компаньонам Л. И. Жемчужникову и В. С. Огонь-Догановскому двадцать тысяч рублей, а Нащокин, будучи в свою очередь должен Пушкину пятнадцать тысяч (десять тысяч Пушкин дал ему в начале февраля 1831 г., чтобы выручить его из плохих обстоятельств), взялся уплатить кредиторам Пушкина, но сделать этого тоже не смог, хотя и имел кредит у А. Ф. Рохманова. В октябре Жемчужников с Огонь-Догановским приехали в Петербург, где согласились получить пятнадцать тысяч, должные им Пушкиным, с Нащокина в Москве. Огонь-Догановский, надо думать, выехал в Москву раньше, а вслед за Пушкиным поехал туда Жемчужников.

– «О твоих брилиантах». – Теща Пушкина Наталья Ивановна дала ему для заклада свои бриллианты, которые и были заложены в Москве у купца Н. А. Вейера (см. ниже, стр. 562).

– «Двор в Москве» (см. выше, стр. 423). Николай I с женой и принцем Гольштейн-Ольденбургским пробыл в Москве с 11 октября по 25 ноября 1831 г. Подробности пребывания царской фамилии в Москве расск