- III -
ПРЕДИСЛОВИЕ.
Письма Пушкина — одно из удивительнейших проявлений его гения.
Л. Н. Майков.
«Письма, в точном значении слова, суть разговоры или беседы с отсутствующими. Они заступают место изустного разговора, но заключают в себе речи одного только лица». Так определялось понятие о письме в старинной Риторике Греча, составленной по сочинениям лучших немецких теоретиков, при чем письма, как род прозаических произведений, ставились в ней первым из семи классов сочинений в прозе, и им приписывались следующие черты: «Изустный разговор имеет свойства неприготовленного, непринужденного, безыскусственного сочинения, — и сии же качества составляют необходимую принадлежность всякого хорошего письма. Между ими есть, однако, и разность: действие письма прочнее; разговор же получает более выразительности от голоса, которым произносится, и от сопровождающих оный телодвижений. Из сего видно, что в письме должно быть разборчивее в употреблении и расположении слов, и стараться о полном и ясном выражении и размещении мыслей. При сочинении писем должно следовать правилу: пиши так, как стал бы говорить в сем случае, но говори правильно, связно и приятно». 1
Этими положениями уже более ста лет тому назад определялось высокое значение писем вообще, — этих, по выражению нашего современники, «минутных, но животрепещущих показателей о времени и о лицах, которые их писали». 2 Значение писем писателя, деятеля литературного, соответственно, конечно, еще выше: помимо того, что на них надлежит смотреть как на часть литературного наследия писателя, — они — лучший и надежнейший источник для понимания его личности и всего труда его
- IV -
жизни. Письма раскрывают перед нами скрытую от всех половину существа писателя, обнажая самые сокровенные стороны его души и ума. В своих художественных произведениях писатель обращается к безликому образу «читателя», перед ним — огромная аудитория, в которой он не различает отдельных лиц, — он говорит для «всех», имеющих уши, чтобы слышать. В частной своей переписке он беседует лишь с данным своим корреспондентом, только ему поверяет он свои, подчас самые интимные помыслы и идеи, вызывает его на частную беседу и обмен суждениями, дополняя, таким образом то, что выразил для всех, «urbi et orbi», в том или другом своем произведении. Общий тон частных писем лучше, чем какой-либо другой материал, дает нам возможность составить о писателе, которого мы не знаем лично, определенное и ясное представление, ощутить самую сущность его личности, понять его психический, внутренний мир, его миросозерцание и душевное настроение, войти с ним как бы в непосредственное, интимное общение; в самом слоге писем, в манере изложения, в его тоне он весь как на ладони: недаром еще Бюффон сказал, что «по слогу можно узнать человека». 1
Все сказанное относится до внутреннего мира писателя, до сокровенного «святая святых» его души, — и в этом отношении значение писем неоспоримо. Но столь же велико оно, это значение, и для знакомства с биографией писателя, с внешними фактами его жизни, с условиями и обстановкой его труда и творчества, с приемами его работы, с внешней историей его произведений, с судьбою его друзей, близких, членов семьи и т. д. и т. д. Это — зеркало, в котором искренний (а порою — даже и не искренний) человек, а писатель — в особенности, — отразится ясно, ярко и верно. 2 «Сочинитель в печати чуть ли не актер на сцене. В сочинении все-таки невольно выглядывает сочинитель. В письмах же человек более налицо», — писал некогда кн. П. А. Вяземский. 3
- V -
Все сказанное вообще о письмах особенно относится к письмам Пушкина. В ряду оставленного им наследия они давно уже и по достоинству заняли определенное место своим огромным, относительным и безотносительным значением, как ценнейший литературный клад и как надежный и первоклассного значения материал биографический, историко-литературный и исторический, равного которому мы не имеем и не знаем. Уже первый по времени биограф Пушкина — его преданнейший друг и высокообразованный литератор — Плетнев — в некрологической статье своей «Александр Пушкин» отметил это высокое значение писем Пушкина, как драгоценного первоисточника для понимания Пушкинского творчества и нравственной сущности поэта и для детального знакомства с его биографией, внешней и внутренней. В этом неоцененном источнике для суждения о Пушкине и его мнениях, перед нами проходит Пушкин — поэт и писатель, Пушкин — литературный критик, Пушкин — политик, Пушкин — остряк и верный друг своих друзей, Пушкин — любящий муж и отец, Пушкин — преданный и заботливый брат, Пушкин — мудрец и дитя страстей, Пушкин в официальных и светских своих отношениях... Вся многосторонняя душа, весь глубокий ум поэта сказывается в его письмах, и чтение их наполняет восторгом и умилением каждого, кому доступно понимание подобного чтения. «Всякое вновь находимое письмо Пушкина, — писал некогда покойный П. И. Бартенев: — это нам милый загробный его голос: Россия и поныне еще не может забыть, чего она в нем
- VI -
лишилась». 1 Книга писем Пушкина должна быть настольною книгою у каждого читателя высокого и развитого художественного вкуса. В ней — лучшая его биография.
«Когда мне бывает тяжело и скверно, — писал один публицист в очерке «Письма Пушкина», — «я нахожу поддержку в умнейшей из умных русских книг, — в «Письмах Пушкина». Я не знаю на русском языке книги более умной, более глубокой, более поучительной и более прекрасной в своей непосредственности. Настоящая, а не вымышленная русская жизнь, пройдя через призму великого ума и русского сердца, вылилась в этих письмах не в архитектурные формы построений художественной словесности, а в блестящие пятна вечно живых акварелей, в короткие фразы, которые кажутся стальными орудиями мысли». 2
* *
*Пушкин писал письма легко и охотно, предаваясь им, как одному из средств проявления во-вне своего пылкого ума и сердца, которые постоянно искали у него исхода и, особенно в молодые годы, жаждали общения с теми, к кому в данный момент влекли его те или иные интересы — литературные или личные. К письмам своим относился он очень серьезно: иногда совершенно частные, даже любовные и шутливые письма свои набрасывал он предварительно на-черно 3 и подвергал их строгой стилистической обработке и отделке. Несомненно, что еще в раннем детстве, а потом и на школьной скамье учился он искусству писать письма, — искусству, серьезно культивировавшемуся еще в старшем поколении современных ему отцов и дедов, которые в стиле и слоге своих писем оставили нам следы своей эпохи и своего воспитания, образования и литературных вкусов, приемов и навыков.
Здесь Пушкин, без сомнения, был учеником Карамзина, Батюшкова и Жуковского, в свою очередь воспитавшихся на образцах своей эпохи, — преимущественно западных, и давших ему, еще мальчику и юноше, высокие примеры эпистолярного слога в «Письмах Русского Путешественника», в очерках в виде «писем» и в рассуждениях на различные темы... 4
- VII -
К сожалению, мы не знаем ранних писем Пушкина, — и одно сухое, официальное письмо его, — самое раннее из дошедших до нас, — 1815 года, к И. И. Мартынову, не дает возможности судить об эпистолярном стиле юного Пушкина. Но уже в письме к Вяземскому, втором из известных, от 27 марта 1816 г., мы чувствуем настоящего Пушкина — живого, остроумного и пылкого, пропитанного литературными интересами и ими дышащего.
Как понимал Пушкин свои письма, что̀ он сам в них видел? В стихотворении еще 1821 г. — Кишиневского периода, — «К моей чернильнице», он обращался к последней, — а в сущности — к себе самому, — с призывом оставить «привычные затеи — и дактиль, и хореи» — для прозы почтовой и определял содержание последней, приглашая передать бумаге «минуты хладной скуки, сердечной пустоты, уныние разлуки, всегдашние мечты», свои «надежды, чувства, — без лести, без искусства», и утешать сердца «друзей души» «болтливостью небрежной и ветреной и нежной». Содержание дружеской переписки Пушкина было, конечно, и шире, и глубже указанных тем, но самоопределение поэта важно для нас, как единственная ранняя автохарактеристика эпистолярных сношений поэта, из которых дошло до нас, увы, так досадно-мало...
Пушкин, несомненно, сам прекрасно понимал значение своей дружеской переписки, и мысль о возможности использования ее в прямых литературных целях не была чужда и ему самому. В «Северные Цветы на 1826 г.» он дал Дельвигу для напечатания свое письмо к нему о путешествии по Крыму (от декабря 1824), а в том же альманахе на 1828 г. напечатал свои «Отрывки из писем, мысли и замечания»; наконец, в 3-м издании «Бахчисарайского Фонтана», 1830 г., он сам перепечатал, в качестве комментария к поэме, упомянутое ранее письмо свое к Дельвигу о путешествии по Крыму. 1 Через полгода после смерти своего друга
- VIII -
Дельвига (1831) он писал М. Л. Яковлеву: «На днях пересмотрел я у себя письма Дельвига; может быть современем это напечатаем. Нет ли у ней (т.-е. у вдовы) моих к нему писем? Мы бы их соединили». 1 Затем, спустя год, он, полушутя, писал жене своей из Москвы: «Вчера был у Вяземской, у ней отправлялся обоз, и я было с ним отправил к тебе письмо, но письмо забыли, а я его тебе препровождаю, чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства». 2
О том, что Пушкин ценил и любил письма вообще и о том, как относился он к своей переписке и как берег ее, у нас есть два указания. Плетнев в письме к Жуковскому от 17 февраля 1833 г. писал: «Вы теперь в праве презирать таких лентяев, как Пушкин, который ничего не делает, как только утром перебирает в гадком сундуке своем старые к себе письма, а вечером возит жену свою по балам»... 3 С другой стороны Анненков, в своих «Материалах для биографии Пушкина», тоже удостоверяет, что поэт берег письма к себе «почти от всех знаменитостей Русского общества так же тщательно, как и записочки от старой няни своей, Арины Родионовны». 4
Некоторые современники, в свою очередь, умели дорожить письмами Пушкина. Так, напр., А. О. Ишимова, сообщив, по
- IX -
просьбе опеки над детьми и имением Пушкина, предсмертные письма к ней поэта, писаные 25 и 27 января 1837 г., для напечатания при «посмертном» издании его Сочинений, очень беспокоилась, что по выходе VIII тома, где письма эти были опубликованы, ей не возвращали подлинника одного их них. Она несколько раз обращалась к члену опеки Н. И. Тарасенко-Отрешкову с просьбою вернуть ей автограф, но не получала от него ответа, — и 21 марта 1839 г. прибегла с тою же просьбою к старшему члену опеки, графу Г. А. Строганову, с целью выяснить, цело ли письмо: «Ваше Сиятельство! — писала она, — я ценю слишком высоко это письмо, чтобы мне возможно было оставаться спокойною в этой неизвестности, и потому беру смелость покорнейше просить вас о возвращении мне листочка, почитаемого мною величайшею драгоценностию моею. Я уверена», добавляла она: «что Ваше Сиятельство, как просвещенный ценитель незабвенного поэта нашего, оправдаете беспокойство мое и не откажетесь употребить влияние ваше на тех, от кого зависит возвращение мне драгоценной собственности моей». 1
Набрасывая, вскоре после смерти Пушкина, отрывочные заметки о нем, Плетнев упоминал о важности частных писем поэта к друзьям его. «Деятельность духа Пушкина была изумительна», писал он. «По своей неодолимой склонности к переездам из одного места в другое, он писал, так сказать, кочуя. Сколько должно находиться беглых его стихотворений, вдохновенных заметок и других бесценных памятников таланта в руках особ, бывших с ним в дружеских сношениях! Не касаясь совершенно частных писем, из одних его чисто-литературных мнений, конечно, можно составить любопытное дополнение к его сочинениям. Все на него действовало необыкновенно сильно. Но литература была исключительно его любимою сферою... С каждым обретением нового из его произведений более получала бы целости картина его созданий и доходила бы до того совершенства, в котором суд над нею сделается и правым, и наставительным. Сколько полноты сообщится его биографии, без которой, как без ключа, нельзя проникнуть в таинство самой поэзии», — и далее Плетнев упоминал о том, что частые отъезды Пушкина из Петербурга «привели к постоянной переписке его с поэтом». 2
Тогда же и Погодин, один из горячих ценителей и поклонников Пушкина, историк по специальности и литератор по профессии, посылая кн. П. А. Вяземскому, для напечатания в «Современнике», стихотворение Пушкина «Герой», писал (11 марта 1837 г.): «Хорошо было бы, если бы вы объявили в «Современнике»
- X -
желание, чтобы все, имеющие у себя письма Пушкина, относились к вам и присылали бы копии для напечатания. Надо сохранить всякую его строку. И так уже мы растеряли сколько! Вон, что̀ делают в Германии: пять лет не наговорятся о Гёте»... 1
В так называемом «посмертном» издании Сочинений Пушкина редакторы, как мы уже указали, поместили, в конце последнего, VIII тома (изд. 1838 г.) два предсмертных письма поэта к А. О. Ишимовой — от 25 и 27 января 1837 г., снабдив их пространным пояснительным примечанием о том, по какому они поводу были написаны, и сопроводив замечанием: «Тон спокойствия, господствующий в этом [последнем] письме, порядок всегдашних занятий, не изменившийся до последней минуты, изумительная точность в частном деле, даже почерк этого письма, сохраняющий все признаки внутренней тишины, — свидетельствуют ясно, какова была сила души поэта». Итак, письма Пушкина уже тотчас после его смерти стали нести службу биографического первоисточника.
«Я все роюсь в своих старых бумагах и нахожу беспрестанно сокровища», — писал А. И. Тургенев в конце 1841 г. в своей «Хронике Русского в Париже»: «Передо мною два письма наших первоклассных поэтов: Батюшкова из Неаполя от 10 Генваря 1820 и Пушкина из Бессарабии от 21 Августа 1821 г. Письмо Пушкина не велико, но ноготок остер»... 2
Легкомысленный, но умный человек, при том горячо любивший брата и ценивший его, как поэта, Лев Сергеевич Пушкин в мае 1844 года писал П. А. Плетневу, — вероятно, в ответ на просьбу его о присылке для «Современника» каких-либо неизданных произведений Пушкина: «Между письмами брата находится у меня одно, писанное им ко мне в 21-м году. 3 Посылаю к тебе с него копию. Не располагаю, в удовольствие публики, его рукописными строками; но ты в праве, кажется, его напечатать в своем «Современнике». Повторяю давнишнюю мысль мою: не худо бы собрать сколько можно его писем к разным лицам, разумеется с большой осмотрительностью, и присоединить из них том к его сочинениям. 4 Подумай об этом». 5
Но ни Плетнев не опубликовал посланного ему действительно замечательного письма Пушкина, ни Лев Пушкин не позаботился о собрании или хотя бы о сохранении писем брата — даже к себе, к отцу — тогда еще жившему на свете, и к сестре, — ни первый редактор научного издания сочинений Пушкина — П. В. Анненков — не исполнил давнишней мысли Л. С. Пушкина;
- XI -
как мы увидим ниже, первая попытка такого отдельного тома писем была сделана лишь через 37 лет — в 1882 г., но к тому времени множество писем поэта уже затерялось или и совсем погибло...
Вскоре всё великое значение писем Пушкина должен был оценить первый ученый биограф поэта — П. В. Анненков 1.
Приведя несколько первых писем Пушкина, Анненков писал о «литературной переписке» поэта: «Из этого источника, на сколько он нам доступен, будем мы впоследствии приводить черты наиболее яркие; теперь же скажем, что, судя даже по немногим образцам, какие находятся в руках наших, переписка Пушкина с друзьями своими обнимала почти все почему-либо замечательные явления русской жизни и русской словесности». 2 Возвращаясь далее снова к письмам поэта, Анненков писал: «Непрерывная литературная переписка с друзьями принадлежала к числу любимых и немаловажных занятий Пушкина в это время (1824—1826). Переписка Пушкина особенно драгоценна тем, что ставит, так сказать, читателя лицом к лицу с его мыслию и выказывает всю ее гибкость, оригинальность и блеск, ей свойственный. Эти качества сохраняет она даже и тогда, когда теряет достоинство непреложной истины или возбуждает сомнительный вопрос. Мы имеем только весьма малую часть переписки Пушкина, но и та принадлежит к важным биографическим материалам»...3
Еще раз о письмах Пушкина Анненков высказался в своей книге «Пушкин в Александровскую эпоху». Вот что писал он здесь: «Еще одно слово о переписке Пушкина из деревни. Не подлежит сомнению..., что она составляет просто литературную драгоценность, объясняя отношения писателей той эпохи между собою и вопросы, их занимавшие. Но у ней есть и еще одно достоинство: она рисует нам самый образ Пушкина в изящном, нравственно-привлекательном виде. Тому, конечно, много способствует ее язык: это постоянно один и тот же блеск молодого, свежего, живого и замечательно основательного ума, проявляющийся в бесчисленных оттенках выражения. О главных мотивах, которые она разрабатывает, мы уже говорили прежде... Но и кроме своего содержания, переписка эта еще крайне поучительна в другом смысле: в ней нет ни малейшего признака какого-либо напряжения, не чувствуется ни малейшей капли того отшельнического яда, который обыкновенно накопляется в душе
- XII -
гонимых или оскорбляемых людей; напротив, все письма светлы, благородны, доброжелательны, даже когда Пушкин сердится или выговаривает друзьям и брату за их вины перед ним или перед публикой. Богиня добродушного веселья была ему знакома, конечно, не менее другой воспетой им богини, своей Музы. Они обе посещали его даже в минуту горя, тревог и сомнений. Действие переписки на читателя неотразимо, какое бы мнение ни составил он заранее о характере ее автора: необычайная, безыскусственная простота всех чувств, замечательная деликатность, — смеем так выразиться, — сердца, при оригинальности самых поворотов мысли и всех суждений, приковывают читателя к этой переписке невольно и выносят перед ним облик Пушкина в самом благоприятном свете». 1
Значение писем Пушкина прекрасно понимал и другой исследователь той эпохи — один из первых и лучших пушкинистов — В. П. Гаевский, который отводил им в ряду писаний поэта подобающее место, говоря по сему поводу вообще о письмах, что они, без сомнения, составляют «один из важнейших материалов для биографии всякого лица, действовавшего на умственном поприще»; в отзыве о «Материалах» Анненкова он готов был упрекать автора в том, что тот «не обратил достаточно внимания на эту любопытнейшую сторону своего труда» и только немногие письма Пушкина напечатал вполне, по большей же части воспользовался лишь отрывками из них, которые приводил только как доказательство высказываемых им суждений; «между тем», говорит Гаевский: «переписка Пушкина до такой степени замечательна, что за сохранение каждой ее строки были бы благодарны читатели. По нашему мнению», заключает он: «прекрасное издание г. Анненкова еще более выиграло бы, если бы издатель посвятил письмам Пушкина особый отдел, прибавив от себя только примечания и объяснения». 2
Такая высокая и вполне справедливая оценка эпистолярного наследия Пушкина не всем, однако, казалась убедительной, и щекотливая щепетильность некоторых современников поэта не могла мириться с опубликованием его частных писем в качестве биографического и литературного материала. Так, когда были, три года спустя, в 1858 г., напечатаны С. А. Соболевским, на столбцах «Библиографических Записок», письма Пушкина к его уже давно умершему брату Льву Сергеевичу, возникли цензурные волнения, причинившие неприятности и цензору, и редактору журнала. Ополчились на эти письма и известный своим мракобесием цензор Н. В. Елагин, и Министр А. С. Норов (знакомец Пушкина), и образованнейший Товарищ Министра кн. П. А. Вяземский, — один из ближайших личных друзей Пушкина, а также младший сын поэта — Г. А. Пушкин. Вот что писал по этому поводу Вяземский
- XIII -
в частном письме к С. П. Шевыреву от 16 февраля 1858 г. в Москву, где издавались «Библиографические Записки»: «Кто это печатает в «Библиографических Записках» письма Пушкина? В них много неуместного и неприличного. Пушкин еще слишком нам современен, чтобы выносить сор из его избы. Многие выходки его личные, родственные, несколько кощунские, оскорбляют чувство приличия и уважения к самой памяти его. Мало ли что брат мог говорить наедине с братом; но из того не следует, чтобы он то же сказал на площади, а печать — та же площадь. Жена его, дочери, сыновья его еще живы: к чему раздевать его при них на́-голо? Боюсь, чтобы не вышло тут новой цензурной тревоги. Да если и не будет цензурной, то не должно возбуждать и нравственной тревоги. Сделайте одолжение, передайте это Соболевскому или кому подобает и предостерегите от меня цензора Крузе»...1
Опасения Вяземского о «новой цензурной тревоге» тотчас же оправдались, — о письмах был сделан, по указанию на них цензора Елагина, официальный доклад Вяземскому, — и он на докладе сделал следующую пометку, аналогичную с вышеприведенною тирадою из письма его к Шевыреву: «Напечатание писем Пушкина крайне неприлично, а без согласия наследников его — совершенно противно цензурному правилу. Следовательно редактор и цензор заслуживают строгого выговора. Впрочем от наследников будет подана жалоба Г. Министру... В письмах есть много личностей и непристойностей. Вот что̀ цензура должна была иметь в виду»; в другом месте он повторял почти то же, но с мотивировкой: «Многое в письмах Пушкина, напечатанных в «Библиографических Записках», не должно было являться в печати. Оно оскорбляет и чувство приличия, и самое чувство уважения к памяти великого поэта, коего жизнь принадлежит еще современной нам эпохе. Тут есть неуместные шутки и отзывы об отце и родственниках, личности, неблагопристойности (например, «Ипполит, суровый скифский выб...», т.-е. выблядок) и многие другие неуместности. Мало ли что̀ человек, особенно в молодости, может сказать в частном письме к родному брату? Но из этого не следует, что все это можно печатать. В этом отношении цензор и редакция заслуживают строгого замечания»... Наконец, Г. А. Пушкин, указывая, в жалобе А. С. Норову на опубликование писем своего отца в «Библиографических Записках», писал по этому поводу: «Эти письма, написанные отцом моим в ранней его молодости, — письма совершенно домашние и семейные. Произвольное издание их в свет есть совершенное нарушение всякого приличия и самого Цензурного Устава, коим разрешается (ст. 268) печатать частные письма, не предназначавшиеся для публики, не иначе, как с совокупного согласия тех лиц, коими они писаны
- XIV -
и к кому писаны, или, в случаях их смерти, с согласия их наследников»; поэтому Г. А. Пушкин просил распорядиться, чтобы Цензуре предписано было впредь «не одобрять к печати записок, писем и других литературных и семейных бумаг» Пушкина «без ведома и согласия его семейства». 1
Это выступление сына Пушкина, к счастию, не остановило публикации все новых и новых писем поэта, которые хоть и медленно, но постоянно появлялись в печати — на страницах исторических и обще-литературных журналов и сборников, постепенно укрепляя за этими письмами репутацию первоклассных образцов эпистолярной прозы Пушкина.
Уже на склоне дней своих, вечно живой и волнующийся Погодин писал кн. П. А. Вяземскому из Москвы 1/13 июня 1873 г. по поводу дошедших до него слухов: «В Висбадене живет дочь Пушкина. У нее, я слышал, есть много писем отца, писанных к матери и проч., которые продавались (!!) когда-то в Москве. 2 Нельзя ли вам их выручить или сказать о том
- XV -
гр. Корфу, 1 который живет в Висбадене. Пушкина, или герцогиня Нассауская, не имеет теперь ведь нужды в деньгах и позволит хоть списать их». 2
Издавая в 1878 г. эти самые письма Пушкина к жене, редактор «Вестника Европы» М. М. Стасюлевич писал: «Благодаря постоянным странствованиям поэта после него должна была остаться обширная переписка, которая до сих пор, к сожалению, не имеет для себя полного издания. Многое рассеяно по различным сборникам; многое, вероятно, остается в рукописи, если только не утрачено навсегда»; 3 а получивший письма Пушкина для издания их И. С. Тургенев, в своей вступительной заметке указывая на «чрезвычайный интерес новых писем поэта», так подтверждал свое мнение об их важности: «в этих письмах, — как и в прежде появившихся, — так и бьет струею светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямизна и верность его взглядов, меткость и как бы невольная красивость выражения»; по словам Тургенева, они «бросают яркий свет на самый характер Пушкина и дают ключ ко многим... событиям его жизни». «Несмотря на свое французское воспитание,» писал он далее: «Пушкин был не только самым талантливым, но и самым русским человеком того времени; и уже с одной этой точки зрения его письма достойны внимания каждого образованного русского человека; для историка литературы они — сущий клад: нравы, самый быт известной эпохи отразились в них хотя быстрыми, но яркими чертами». 4
Появление писем Пушкина к жене обратило на них общее внимание, хотя и на этот раз раздались протестующие голоса сыновей Пушкина, которые, как писал Тургенев М. М. Стасюлевичу, —
- XVI -
по слухам, собирались приехать в Париж и «поколотить» его за издание писем их отца. 1 Анненков был в восторге от этих писем: «Письма Пушкина чаруют меня попрежнему», — писал он М. М. Стасюлевичу 8/20 февраля 1878 г.: «несмотря на выпуски и на пустяки, которыми занимаются, — семейная мина Пушкина так же хороша, как поэтическая и жизненная вообще его мина: я имею слабость любоваться ею и, конечно, хотел бы, чтобы при сем удобном случае кто-нибудь из знающих поговорил о ней серьезно и умно». 2 Критик и поэт В. П. Буренин, посвятивший часть очередного своего фельетона этим «необыкновенным характеристическим письмам», отмечал их простоту и простодушие и говорил, что они «представляют огромный интерес и освещают ярким светом характер поэта, обстоятельства последних годов его жизни и, наконец, до некоторой степени уясняют существенные причины катастрофы, приведшей поэта к могиле». 3
В письме к поэту гр. А. А. Голенищеву-Кутузову от 10 января 1878 г. экспансивный В. В. Стасов писал, под свежим впечатлением прочитанных им писем поэта к жене: «Читали Вы письма Пушкина к жене в Январском «Вестнике Европы»? Талантливо, живо, красиво, сильно, элегантно, но, но... но... совершенно без содержания! Всё только про деньги, либо про кокетничанье жены, да еще: Христос с вами! вот и все. Какая она, должно быть, была ничтожная и пустая женщина! Ни про что ведь настоящее, важное, он ей ни гу-гу! А сколько других писем написал он на своем веку, где говорит (и как говорит!!) про тысячу вещей самых важных, значительных и интересных. И с такою-то красивою дурой он должен был, несчастный, весь век проводить». 4
Этот отзыв, с которым нельзя не согласиться в отношении сущности того, что̀ говорится о самых письмах Пушкина, подтверждает высказанное позднее В. В. Сиповским наблюдение, что по тому, что̀ и как писал кому-либо Пушкин, можно составить себе ясное представление столько же о самом поэте, сколько и о его корреспонденте.
Публикация писем Пушкина к жене повлекла за собою появление в печати всё новых писем поэта, — особенно на страницах «Русского Архива», «Русской Старины», «Исторического Вестника», «Вестника Европы». Редакция «Русской Старины», извещая читателей о новых письмах Пушкина к брату, к Керн
- XVII -
и к Геккерену, находившихся в ее распоряжении и предназначенных к опубликованию, так определяла, словами П. П. Каратыгина, характер и значение их: «Во всех этих письмах видим пылкую, страстную натуру Пушкина в трех фазисах сердечной его деятельности: в дружбе, в любви и в ненависти. В письмах к брату — каждая строчка запечатлена приязнью, ласкою, родственною заботливостью о человеке молодом, с которым старший брат так радушно делится опытностью, знанием света и людей, плодами —
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет!Тут же колкие отзывы о литературном мире, теплое слово о друзьях, наброски стихов и экспромты... Сообщая их своему брату, Пушкин как будто ждет от него одобрения; видимо дорожит отзывом своего единокровного друга. Доброе, любящее сердце поэта проглядывает сквозь самое его злоязычие; в самых насмешках звучит юношеское простодушие. Большая часть писем к брату писана Пушкиным в ту счастливую пору бытия, которую можно назвать весною жизни. В письмах к А. П. Керн, полных кипучей страсти, Пушкин является любящим, и от них пышет зноем летней поры, когда теплое утро сменяется полуденными грозами. Наконец, клочья черновых писем к человеку, дерзнувшему набросить мимолетную тень на доброе имя Пушкина, напоминают блеклые листья, предвестники унылой осени...1
С выходом в свет первого, Ефремовского сборника писем Пушкина (1882 г.) последние быстро вошли в научный и жизненный обиход; издания 1887 года, разошедшиеся в десятках тысяч экземпляров, сделали их широко доступными и известными. Письма стали читаться на ряду с другими писаниями Пушкина, на ряду с его художественной прозой, — и каждый находил в иих источник высокого наслаждения, любуясь умом Пушкина и языком самих писем. 2
«Какой драгоценный, неисчерпаемый материал — его переписка... Какие черты для его биографии! Какой тонкий критический гений, какая меткость определений, какая сила анализа, какой язык!» — восклицал известный, недавно умерший писатель П. П. Гнедич в своих заметках о письмах Пушкина.3
Высоко ценил и, как нам подлинно известно, очень любил письма Пушкина и покойный акад. Л. Н. Майков 4, который
- XVIII -
однажды высказал и в печати свое мнение о высоких достоинствах их: «Письма Пушкина», писал он, — «без сомнения, — одно из удивительнейших проявлении его гения. Чуждые всякой искусственности, всякого сочинения, они поражают разнообразием своих особенностей: те из них, которые писаны к жене или друзьям, отличаются горячностью чувства, задушевностью, порывистою откровенностью и нередко блеском остроумия; другие же письма, обращенные к лицам официальным или по крайней мере мало знакомым поэту, по преимуществу носят на себе печать ясности и благородной простоты выражения; Пушкин умеет в них быть приветлив и приятен, отменно учтив и даже, когда нужно, почтителен, — но решительно никогда не впадает в приторную любезность и всегда умеет избежать сухости, если только не ставит себе целью быть сухим»...
В этих словах, хотя и мимоходом и лишь по одному частному поводу высказанных, 1 Л. Н. Майков дал прекрасную, но, к сожалению, краткую характеристику писем Пушкина. Вскоре они дождались и специальных, монографических очерков. Первый из них появился в том же 1899 г. и принадлежит Е. А. Ляцкому. Впрочем, его довольно пространный очерк, озаглавленный: «А. С. Пушкин и его письма», 2 трактует не столько о письмах Пушкина, сколько о самом поэте, о некоторых «мотивах жизни» его, «сохранившихся в его переписке и отражающих, в соотношении с данными его литературного наследства, возвышенный строй его поэтических и общественных стремлений». «Переписка эта», говорит автор: «еще не вся, может-быть, выглянувшая на свет божий и мало исследованная вообще, — конечно, не дает ключа к уразумению всех элементов, из которых сложилась недолгая жизнь поэта, но она чрезвычайно ярко рисует его нравственный облик и его безотрадную борьбу с теми противоречиями света и тени его смешанной натуры, которые сбили поэта с избранного им пути и погубили в хаосе столкнувшихся противоположных течений. Письма Пушкина, в сущности, не что иное, как то же творчество, только интимное, не предназначавшееся, за очень редкими исключениями, для публики и только по праву истории ставшее общественным достоянием. В этих отрывках своего «я» Пушкин не столько является поэтом, рожденным для вдохновенья, для звуков сладких и молитв, сколько подвижником мысли, неустанно искавшей путей к свету и истине,
- XIX -
неустанно стремившейся освободиться от тисков неправды и рабства». Останавливаясь преимущественно на этой, общественной «стороне содержания и значения писем, Е. А. Ляцкий далее высказывает несколько частных мыслей о них. «Тон Пушкинских писем», говорит он: «бесконечно разнообразен, смотря по тому, с кем и о чем беседует он. Раскрывая всю душу в переписке в друзьями, он излагает свои мысли совершенно в том виде, как они родились в его голове, не заботясь об условностях приличия, не избегая называть предметы их собственными именами... Письма к Гнедичу и Жуковскому проникнуты дружеской откровенностью, не исключавшей выражения известного рода благородной почтительности младшего из друзей. В большинстве случаев они носят на себе следы известной оформленности, выражениям приданы плавность и законченность»; при этом в письмах к Гнедичу «на первом плане — литературные интересы... Письма к Жуковскому обнимают гораздо более обширный круг предметов... Особенной глубиной чувства, под откровенной небрежностью дружеской беседы, и отражением самых разнообразных ощущений, переживавшихся поэтом, отличаются письма к бар. Дельвигу, от которого, как и от брата, он положительно ничего не скрывал... Сравнительно меньше разнообразия в настроениях — в переписке поэта с кн. Вяземским: преобладают литературные интересы... 1 В письмах к нему поэт более острит и шутит, чем негодует или жалуется... Гораздо откровеннее, в тоне старшего брата, Пушкин переписывался с П. В. Нащокиным, с которым был в постоянных денежных делах. Деньги, деньги, — этот мотив звенит непрерывно в течение всей его переписки, и чем дальше — тем настоятельнее и громче... Вся сила братской любви, истинной доброты и снисходительности, на которую был способен Пушкин, сказалась в его письмах к брату Льву Сергеевичу... Каким, в самом деле, искренним участием и вдумчивостью проникнуты те строки его писем к брату, где он касается устройства его судьбы, образа жизни, стараясь добрым советом, опытом своей жизни облегчить ему вступление в свет, направить на верный путь неопытного юношу!» Помимо содержания, «письма Пушкина к друзьям в высшей степени интересны и разнообразны и по форме. Иногда сам поэт смотрит на них как на литературное произведение, и тогда они носят все следы литературной отделки, — что̀ и оправдывало появление отрывков из них в печати... 2 Но чаще они носят отпечаток мгновенного настроения, первого подвернувшегося слова; язык их — то отрывистый, сильный в сжатый, выражающий бурное течение острой и сильной мысли, то плавный и задумчивый,
- XX -
когда мысль уступает тихому элегическому чувству воспоминания и грусти, то кипучий в пламенный, как сама страсть, которая управляла в иные минуты пером поэта. Иногда настроения в них быстро меняются, — веселая шутка мгновенно омрачается печалью и озабоченностью, недовольство к концу письма смягчается и переходит почти всегда в примирительный тон... Нередко дружеское письмо переходит в непринужденные шутливые стихи, игру словами, каламбур... Там и сям рассыпаны в письмах меткие изречения, афоризмы, невольно отражавшие процесс упорной и долгой работы мысли и с непринужденной легкостью излившиеся на бумагу... Высокой степени силы и законченности достигает слог Пушкина в письмах к тем, кто, по его мнению, были его врагами, которым в нескольких словах нужно было дать почувствовать всю степень презрения к ним. Ни в одном письме поэта мы не видим и тени того, что принято называть интригой; мысль о нападении из-за угла, которое было обычным приемом его врагов, поэту была ненавистна, и, бросая вызов, он прямо и решительно смотрел противнику в глаза, готовый на все последствия своего поступка. В этом отношении на письмо он смотрел так же, как на эпиграмму, на которую, как на булавку, он нанизывал своих литературных врагов». Отмечая, затем, будто бы есть основания полагать, что письма, наиболее интересные для определения основных черт общественно-политического credo поэта, вовсе не дошли до нас и, может-быть, утеряны безвозвратно, Е. А. Ляцкий справедливо указывает, что, по условиям переписки времен Пушкина, и сам он не мог высказываться в ней с полной откровенностью, боясь перлюстрации и вытекающих отсюда последствий; да и, кроме того, существенный пробел в переписке Пушкина настолько странен и не случаен, что автор готов допустить предположение, что «чья-то таинственная рука 1 унесла из собрания его писем и бумаг вообще именно те, в которых находились мысли поэта по поводу самых животрепещущих вопросов его времени». Говоря, наконец, о последних годах жизни Пушкина, автор пишет, что «письма характеризуют различные настроения поэта в этот период и еще более — его положение бережно охраняемого литератора в безвыходном карантине мысли. Читая их, только приходится удивляться живучести этой мысли и несокрушимой энергии человека, умевшего сохранить при этих условиях и достоинство писателя, и веру в лучшее будущее литературы на Руси».
Другой наиболее цельный и так сказать специальный очерк о письмах Пушкина принадлежит перу В. В. Сиповского, 2 который отметил наиболее яркие черты переписки поэта и подчеркнул значение ее для биографии Пушкина и для понимания его
- XXI -
творений. Вот несколько выдержек из очерка В. В. Сиповского. Первое, что̀ бросается в глаза при чтении писем, говорит он: это то же разнообразие, которое поражает нас при чтении лирических стихотворений Пушкина; «оно сказалось и в выборе друзей-корреспондентов, и в характере писем, к ним отправленных; если сравнить некоторые из них одно с другим, — положительно нельзя поверить, что писаны они одним лицом; сто́ит вчитаться в них, всмотреться, — и мы сможем по ним писать характеристики тех, кому они были отправлены! Какой, например, прекрасной, серьезной и добродетельной женщиной рисуется Осипова, окруженная неизменным уважением поэта. Каким легкомысленным эгоистом представляется брат поэта, «милая пустельга» Лёвушка... Мелькает тревожный, страстный образ красавицы Керн; в нескольких коротких записочках очерчивается «светлая душа» Жуковского, вечного заступника поэта; тут же, недалеко от певца Светланы, обыкновенно отпечатывается жесткий, каменный профиль Бенкендорфа, попутно мелькают разные литераторы, поэты, критики, и, наконец, всё это вытесняет красавица Nathalie, легкомысленная до жестокости, пустая и холодная, вся окруженная нежнейшей любовью поэта, — роковой образ, покрытый его поцелуями, облитый его слезами и кровью. — Особенность этих писем», повторяет В. В. Сиповский: «заключается в том, что образ поэта меняется в зависимости от того, к кому он пишет, меняется до неузнаваемости, до слияния с чуждым образом: с литератором — он только литератор, с политиком он — политик, с сплетником — сплетник, с гулякой — только гуляка и ничего более. Как хороший артист, которого никто не узнает в разных ролях, сживается Пушкин со всякими ролями... «Первый признак умного человека — с первого взгляда знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными», — пишет Пушкин, критикуя Чацкого... Впечатлительность, жизнь во власти минуты помешала Пушкину устойчиво относиться к людям, — отсюда вытекает та двойственность, которая легко изобличается письмами», 1 но по этому «нельзя говорить о неискренности, фальши поэта в отношениях к людям, — напротив, он всегда чересчур искренен: сто́ит кому-нибудь сказать ему теплое слово, он сейчас же уступал его влиянию и отвечал таким же теплым словом». Письма Пушкина доказывают лучше, чем что-либо другое, основную черту Пушкина — его доброту: «мы понимаем, почему многие современники, начиная с лицейской скамейки до могилы, ненавидели поэта: 2 его глубокая любовь к людям скрыта была от близорукого взгляда его непостоянством, ветренностью, его высмеиванием слабых сторон
- XXII -
в глаза и за глаза, — ведь для сухого педанта, человека «правил», все эти недостатки выростали до громадных размеров, а за ними мало кто видел живое, доброе, отзывчивое сердце поэта. Он сам признается, что «добродушием преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни... Почти с Лицейской скамейки он является ходатаем за разных несчастных, пришибленных судьбой». Охарактеризовав письма к Л. С. Пушкину, В. В. Сиповский особенно останавливается на письмах поэта к жене: «здесь любовь Пушкина положительно неисчерпаема; он заботится о своей жене, как о ребенке, в каждом письме шлет ей прописные наставления, умоляет ее вести себя в обществе прилично, не кокетничать, беречь себя, — а она, в ответ на эти отеческие послания, поддразнивает его, сообщает о своих победах, о своем веселом, но глупом времяпровождении и пр.» Однако, полагает автор, Пушкин «в письмах своих не выразил всего себя, так как между корреспондентами его не было ни одного по плечу ему. Оттого письма помогают понять Пушкина лишь в обществе его друзей,... перед нами чисто внешние черты его облика, черты, однако, характерные и важные. Сравним этот образ с тем, что просвечивает в его лирических произведениях, — мы увидим полное совпадение. И это бесконечное разнообразие мотивов, и этот всепрощающий свет любви, искренность и живость настроения, — отличительные черты Пушкинской лирики, — все это черты поэта как человека; для него, не в пример многим другим поэтам, жизнь и поэзия во всякий отдельный момент сливались в одно!» «Сто̀ит перечитать письма Пушкина», — заключает В. В. Сиповский, — «и как живой восстанет перед нами бесконечно добродушный и благожелательный, порою насмешливый, то грустный, то блестящий и сверкающий «Искра» — «Сверчок» — весь яркое воплощение мгновения, вечно живущий впечатлением минуты, нежный и ласковый с одними, задорный с другими, с его веселым, раскатистым беззаботным смехом, с его серьезными думами и страданиями, с его горячими речами».
Издавая том писем Пушкина в серии его Сочинений, предпринятых фирмою «Просвещение», редактор этого тома В. В. Каллаш писал в своем кратком предисловии: «Письма Пушкина — драгоценнейшее достояние нашей литературы. В них — неисчерпаемый родник биографических фактов, данных для внутренней характеристики великого поэта; они же и лучший комментарий к его творчеству. Но значение их гораздо шире. Большинство из них — образцовые литературные произведения сами по себе: в них так и искрится светлый ум Пушкина, брызжет его неподражаемое остроумие, ярко проглядывает нежная теплота его души. «Жестокий век» с его цензурными и административными гонениями часто мешал ему откровенно высказываться в печати; в письмах, в особенности передаваемых «по оказии», он высказывался вполне, со всею искренностью и непосредственностью
- XXIII -
своей многогранной натуры. Чтение их доставляет глубокое, захватывающее наслаждение и дает цельный, чарующий образ «солнца нашей поэзии». 1
Известный пушкинист В. Е. Якушкин, член Комиссии по изданию сочинений Пушкина при Отделении Русского языка и словесности Академии Наук, по поводу выхода в свет VII тома сочинений под ред. П. А. Ефремова в издании А. С. Суворина, писал: «Письма Пушкина очень рано привлекли к себе внимание читателей, очень рано стали появляться в печати. Выдержки из этих писем печатались еще при жизни Пушкина: личность поэта представляла такой интерес, что его друзья-литераторы не могли удержаться от того, чтобы не поделиться тем или другим замечанием Пушкина с читателями журнала или альманаха. Но даже и помимо печати письма Пушкина, долго жившего в изгнании и потому сносившегося со своими друзьями только на бумаге, рассматривались как интересные литературные явления и делались известными в довольно широких кругах. После кончины поэта в печати стали часто появляться его письма к разным лицам. Для всех очевидно было значение этих писем, содержавших не только неоценённые данные для биографии и характеристики Пушкина, но заключавших также богатый материал для изучения, для понимания литературных течений и литературных явлений, для общественной и бытовой истории. Правда, что переписка Пушкина страдала от того же, от чего страдала и его поэтическая деятельность, — от постороннего надзора. Как в своем творчестве Пушкин был стеснен строгою цензурой того времени, так и письма свои он писал, зная, что они могут перлюстрироваться и перлюстрируются на почте. Но... часть писем Пушкина оказывалась вне зависимости от почтового надзора: он писал, когда это было возможно, не по почте («Сходнее нам в Азии писать по оказии» — пояснял он в одном из своих писем Вяземскому), а кроме того, иногда он позволял себе писать откровенно по почте именно в расчете, что письмо будет прочитано посторонними лицами помимо адресата, и поэтому обличал самый принцип перлюстрации и таких перлюстраторов, каким был тогдашний Московский почт-директор А. Я. Булгаков... Но помимо богатства биографических, литературных, общественных данных, письма Пушкина представляют еще особый интерес по манере, какою они писаны, по их живому изложению, в котором не только всегда отражается личность автора, его настроение, но которое дает чувствовать и личность того лица, к кому адресовано письмо. В этом отношении письма Пушкина представляют нечто единственное в нашей литературе. Всегда проникнутые умом автора, отмеченные его остротой, они при самом безыскусственном, простом изложении отличаются
- XXIV -
многими особенностями поэтического творчества... Они интересны сами по себе, представляют живое, увлекательное чтение 1.
Обстоятельный отдельный этюд посвятил письмам Пушкина и известный знаток и поклонник поэта, критик Ю. И. Айхенвальд, во втором издании своей книги «Пушкин» — «Письма Пушкина»; 2 здесь он дает общую оценку писем и характеризует отдельные стороны этого своеобразного источника наших познаний о поэте: «В его письмах дышит его поэзия и во многом уясняют они процесс его творчества, напоминают мотивы и темы его песнопений. Отрадно встречать на страницах его переписки то, что известно уже по его строфам»...; благодаря письмам «приобщается читатель к этому таинству — претворению жизни в искусство, рождению лирики, Афродиты из пены морской, запечатлению происходящего в непреходящем. Так из писем Пушкина узнаешь биографию его произведений и воочию видишь, насколько художник умеет давать жизни бессмертие. Так эти письма — своеобразная школа поэзии, руководство писательской честности. — Соответствие между письмами и писаниями Пушкина сказывается не только в подобии текстов, 3 но, еще больше, в их психологическом единстве. И здесь, и там пленяет несочиненность его души, свойственная ему духовная свобода и естественность. Он в себя не глядится... Он себя не выдумывает, не прихорашивается, — он легко и грациозно несет свое авторство, свою гениальность... Не подавленный ни окружающим, ни собою, всегда принадлежащий себе, никогда не напряженный, он раскрывает в письмах чистые просторы ясного духа. Просто и прозрачно в его сердце, как и в его слоге. Он напишет, отошлет письмо, и после этого в душе у него, на самом дне ее, не останется никакой мути, никаких осадков. Это — одна из самых примечательных и привлекательных черт его переписки. В горниле поэзии только уже последнему, окончательному очищению подвергалось то в его помыслах, что предварительно доверял он своим письмам, и сквозь это двойное чистилище — светлой выходила честная душа поэта. — Освобождая письмом, беседой, признанием свою совесть, не накапливая дурного, легкий для себя и для других, он от этого постоянно свеж. Все сказано в его письме, все кончено; не будет
- XXV -
подозрений и последствий, не потянется запутывающая нить какого-нибудь недоразумения... У него только мысли, а не умыслы, и все мысли — передние; как это ни странно, такое впечатление производят даже те его письма, где он официален, где он обращается к Бенкендорфу. Очевидно, Пушкин скоро входил в самого себя, становился искренен и там, где сначала перо его двигалось насильственно. Преодолеть же себя вполне, вступить в окончательную сделку со своей натурой для него было невозможно, — натура брала свое, компромиссы оказывались поверхностными... Письма — улики; но Пушкина уличают они в хорошем, хотя бы их буквальный текст и читался иногда как дурное. Порою грубоватая форма его строк только усиливает впечатление содержащейся в них внутренней деликатности. Часто слышится у него непринужденный тон, и всегда заметно, что он хочет возможно меньшею сделать тяжесть своей личности.... Он не щепетилен, не привередлив, не болезненно самолюбив; он целомудрен в выражении своих чувств, и если ему приходится горько выговаривать кому-нибудь, то горечь его сдержанная... Непосредственный, откровенный, искренний, он в то же время старается высказывать лишь ту сторону истины, которая собеседнику приятна, хотя бы в прочих сторонах этой же истины он с ним не соглашался. Не поступаясь собою, он щадит других. Отзывчивый на ласку, на доброе, по самой природе своей — друг и товарищ, любитель людей, он общителен, и только до последней святыни своей не допустит никого. — Иная резкость его признаний объясняется именно так, как он ее сам объясняет: «в дружеском обращении я предаюсь резким и необдуманным суждениям; они должны оставаться между нами». Но там, где этого требуют высшие интересы, Пушкин отстаивает решительную и ничем не стесненную правду... Страстность и неподдельность Пушкинских настроений делает неподходящей для них самую форму письма. Можно сказать, что письма для Пушкина не писаны. Но, вообще победитель многих противоречий, соединитель противоположностей, он и в данном случае одолел то расстояние, которое отделяет его горячую стремительность от условной природы письма. Его письма не имеют самодовлеющего характера, т.-е. они не литературны [? Б. М.], и не воспринимаешь их как эпистолярную словесность. Они — больше, чем письма. Слово не мертвеет у него от чернил: он торжествует над искусственностью корреспонденции. Его письма — пресуществление: он ощутителен в своих строках, он там живет, он туда внедряется. Это — живой, громкий разговор; слышишь тембр его голоса, трепет его сердца, видишь его реальное существо. Всегда немногословный, он и в письмах высказывается сжато, сильно, с предельной выразительностью. Какая-то особая, не сухая деловитость присуща его перу. Мысль тоже имеет свою походку; и вот, у Пушкина в письмах мысль движется быстро, не задерживаясь по-пустому, выражает себя
- XXVI -
лаконически, телеграфически, потому что ей, собственно говоря, некогда. Духовное электричество его писем вспыхивает короткими молниями таланта. Так как письмо у него не ради письма, то, кажется, он наскоро черкнет что-нибудь, — и пробегут какие-то зарницы по бумаге, и подпишется он А. Пушкин, — в вот уже он вернулся домой, в обитель поэзии, к своей внутренней работе. И удивительно при этом: такой темперамент имеют его письма, такими чувствуешь их, несмотря даже на то, что иным из них предшествовали черновики: не без личинок его бабочки. Здесь аналогия с его творчеством, где так гармонично сливаются труд и вдохновение, Сальери и Моцарт, но где непосредственно ощущаешь только последнего... Святая простота гения, похожего на дитя, сделала письма Пушкина не блестящими, не утонченными... Его шутки веселы, его остроты приятны, его письма ярки, — но все это, к счастию, не отличается изысканностью, не требует к себе специального внимания и пленяет все тою же удивительной Пушкинской простотою. У него — прекрасная грубость, у него — милая непристойность, у него — здоровье легкой души...». «Огонь Пушкина», заключает свой очерк Ю. Айхенвальд: «неугасимо горит в его произведениях, а в письмах он же освещает натуру страстную и гармоническую, существо обаятельное даже в своих недостатках, человека гениально простого, но не сумевшего оградить себя от вторжения условностей, попавшего не в свою стихию и по наклонной плоскости жизни опустившегося в гибельный омут. Впрочем, — кто же другой из поэтов и людей не платил дани общему ничтожеству, кто же другой был великим всегда и весь?»
Наконец, Н. О. Лернер, в специальном очерке, посвященном «Прозе Пушкина» 1, в свою очередь дал прекрасную характеристику переписки Пушкина и ее значения. «В течение всей своей жизни», говорит он: «Пушкин, незаметно для самого себя, составил одну из лучших своих книг — собрание писем, груду золотых слитков русского слова, роскошный фейерверк алмазных искр. Бесконечно разнообразная, интересная, живая, богатая роскошно расцветшими силами натура Пушкина отразилась в его переписке не бледнее, а с некоторых частных сторон даже ярче, чем в его лирике. Гений во всем, Пушкин — гений и в своих письмах. Как под руками сказочного чудодея всё обращалось в драгоценный металл, так из-под пера нашего волшебника сло̀ва летели золотые брызги. Он был весь преисполнен творческого гения, этот неутомимый «сверчок», певец русского народа, вечно горящая «искра» в сумерках нашей культуры. Этим горением гения проникнуты письма Пушкина — одна из самых блестящих, богатых идеями и мыслями книг в нашей литературе. В письмах Пушкина нам дороги не только черты гения, не только поминутно сверкающие блестки высокого ума, не только звучащие на каждом шагу взрывы его
- XXVII -
божественного смеха, не только мимолетные грустные раздумья или вспышки веющего с этих старых и вместе таких молодых страниц вдохновения: мы читаем их еще как повесть о человеческой жизни, полной страданий, борений, возвышений и душевных компромиссов; мы рассматриваем их как любопытную, бесконечно запутанную и перепутанную сеть дружественных, семейственных, общественных и других отношений, то важных и необходимых, то излишних и ненужных, — и они говорят нашему сердцу, как трогательный рассказ о человеке, отмеченном гением, не зарывшем в землю своего таланта, стойко выносившем тягости жизни и донесшем до могилы и свой дар во всей его мощи, «о всем его величии, и нерастраченный запас душевных сил, и бодрую, благословляющую, влюбленную в жизнь улыбку... Письма — главный источник для изучения истории его жизни, — и это делает их особенно интересными для нас. Письма, по чьему-то счастливому выражению, — «единственная вещь, которая людей отсутствующих делает присутствующими». Преодолев пространство, они преодолевают и время, и в письмах Пушкина оживает для нас великий поэт, воскресает его эпоха. Все, что есть в них случайного, временного, мелочного, отпадает само собою, даже не удерживается памятью, а надвременное, вечное, «Пушкинское» входит в нашу литературу, как одно из прекраснейших ее сокровищ. В этой книге «Жизнь и поэзия — одно»: жизнь дает содержание, поэтическое чувство всю ее пронизывает насквозь. Собрание писем Пушкина — великолепный калейдоскоп богато одаренного человеческого духа. Тон их необыкновенно разнообразен, количество интересов, занимающих поэта, поразительно, в них яркая и полная радуга различных настроений. Они — настоящие образцы эпистолярного стиля, поражающие своим бесконечным разнообразием. Жуковскому и Гнедичу Пушкин пишет в почтительно-дружеском тоне младшего приятеля, обращающегося к старшему; глубоким дружеским чувством отличаются его письма к Дельвигу; в письмах к брату Льву Сергеевичу поэт является не только снисходительным старшим братом, но даже немного ментором; строго-деловитые письма отличаются сухим тоном, иной раз преднамеренно-небрежным и холодно-аристократическим. И тут же рядом, в дружеских письмах, рассыпаны крупицы аттической соли, Пушкинского юмора, его лукавой насмешливости; переходы от глубокомысленного к легкому, от важного к забавному еле заметны, грациозны и просты. Эпиграммы, шутки, сценки, остроты и — бок-о-бок с ними — ряд «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет», и все это на каком удивительном языке! Язык Пушкина и между прочим — его писем — это тот «великий, могучий, правдивый и свободный русский язык», слыша который, по вдохновенному слову Тургенева, «нельзя верить, чтоб такой язык не был дан великому народу». Письма Пушкина годны не только для изучения: еще в большей степени это — просто книга для
- XXVIII -
чтения, живая, увлекательная. Недаром они, наравне с посмертными произведениями, своим появлением вызывали сенсацию в публике. Тургенев читал и обнародовал письма поэта с трепетным благоговением и глубоким сознанием их психологической и эстетической ценности. Каждому они могут дать столько, сколько кто в силах от них взять. Политический историк, бытописатель, анекдотист, поэт, просто ценитель прекрасного, юноша, старик, — каждый, читая их, найдет много полезного, значительного в их всеобъемлющем круге, каждый услышит в собственном сердце отголоски на них»...
Последние два очерка — Ю. И. Айхенвальда и Н. О. Лернера — были написаны уже по выходе в свет монументального, так называемого «Академического» издания переписки Пушкина, вышедшего под редакцией одного из членов Комиссии по изданию сочинений Пушкина при Отделении Русского языка и словесности Академии Наук В. И. Саитова и при участии пишущего эти строки. 1
В три тома этого издания (1906, 1908 и 1912 г.) вошли проверенные в значительной части по рукописям поэта все письма его, открытые до того времена, с присоединением многих новых, 2 а также все до того времени опубликованные письма к Пушкину от его многочисленных и весьма разнообразных корреспондентов. Выход в свет этого издания вызвал целый хор восторженных голосов: и самые письма поэта, и приемы, положенные в основу издания, и полнота последнего были единодушно и единогласно приветствованы. Так, о I томе Академического издания Переписки Пушкина Н. О. Лернер писал, что это издание «впервые дает возможно правильный Пушкинский текст, т.-е. воспроизводит письма в таком виде, в каком они вышли из-под пера поэта»; что «настоящий Пушкинский текст нового издания писем подчас очень мало похож на ту искаженную сознательными поправками и непреднамеренною небрежностью передачу, которая раньше выдавалась за подлинного Пушкина. При сличении нового издания с любым из прежних эта разница сразу дает себя чувствовать; оказывается, что издатели, которых еще можно оправдать в непонимании важности соблюдения орфографии и пунктуации Пушкина, посягали даже на его синтаксис, кое-где вставляя слова, кое-где отбрасывая, меняя порядок слов. Примеров не приводим, так как их множество». Другую заслугу издания Н. О. Лернер видел «в весьма удачном хронологическом расположении писем, прежде носивших произвольные или перепутанные даты, для чего нужно было хорошо знать как личную жизнь поэта, так и
- XXIX -
литературную и общественную историю Пушкинской эпохи. При письмах помещены некоторые сохранившиеся черновые наброски»... 1
В другой своей рецензии на тот же I том Н. О. Лернер писал по поводу самых писем Пушкина: «Русская литература обогатилась книгой, которой справедливо может гордиться. Далеко не в каждом своем литературном детище Пушкин отразился так разнообразно и всецело, как в переписке. Так же, как и лирика, а в некоторых отношениях даже лучше ее, письма Пушкина не только служат изучению внешних черт жизни Пушкина, но значительно уясняют внутренние стороны его характера и освещают его творчество. Велико не только биографическое и психологическое значение их, но и историческое. Пушкин был центральной фигурой в культурной русской истории 20-х и 30-х годов; в жизни русского народа, в истории развития русской общественности литература была более могучим фактором, чем в жизни других народов, и никогда ни один поэт не был для своего народа тем, чем был для России Пушкин — солнце русской культуры. Хорошо изучить его письма значит узнать не только Пушкина, но и его эпоху, колыбель тех идей, которые теперь только проникают собою русскую жизнь». 2 То же примерно писал Н. О. Лернер и в третьем отзыве своем о I томе издания писем Пушкина: «Пушкинская переписка — наиболее полное отражение духа Пушкина и богатый материал для его биографии и для истории его времени, — вместе с тем является одною из лучших книг для чтения. В ней Пушкин является попеременно поэтом, критиком, другом, собутыльником, остряком, политиком, на каждом шагу меняясь с быстротою Протея, но везде и всегда являя неизменную сущность гения. Как под руками сказочного чародея всё обращалось в драгоценный металл, так из-под пера нашего волшебника сло̀ва летели золотые брызги»... 3
«Особую, личную, даже интимную близость с Пушкиным», — писал позже тот же исследователь: «мы приобретаем в его письмах, где так полно и искренно отразилась и гениальная натура великого человека, и просто жизнь обыкновенного смертного, с ее возвышениями и падениями, радостями и горестями. Потому что и тем и другим одинаково был Пушкин, — то один из «детей ничтожных мира», то пророк, мудрец и вдохновенный жрец Аполлона. И какая сторона нам в нем интереснее, — это подчас бывает трудно сказать, читая книгу его писем, где подлинно «жизнь и поэзия — одно». — Письма Пушкина — книга, без которой нельзя знать Пушкина, нельзя проникнуть в его эпоху, и в такой же мере — это просто книга для чтения, — одна из тех немногих на свете книг, которые можно читать и перечитывать
- XXX -
без конца, раскрывая на любой странице, оставляя и возвращаясь...» 1
«Письма Пушкина представляют двоякого рода ценность», читаем в отзыве об Академическом издании «Вестника Европы» (1908 г., № 6, стр. 828): «как одно из величайших созданий Пушкинского гения и как первоклассный материал для биографии Пушкина, для уяснения его жизни и духовного развития. При всей изумительной красоте языка, слово почти не чувствуется в этих письмах; из тяжелой, грубой ткани, которою мы одеваем нашу мысль и чувство, чтобы передать их другому, оно в письмах Пушкина превратилось в воздушную, прозрачную оболочку, оно ничего не скрывает и не ослабляет, — оно лишь молниеносно освещает предметы. В этих письмах, так сказать, совсем, нет литературы; это животрепещущие переживания — и какие! — переживания огненного, божественно свободного духа, непосредственные, как у ребенка, и в то же время сочетающие пламенную страстность с величайшей ясностью и глубиной сознания. И при этом — какая меткость взгляда, какая нежность чувства, какой глубокий покой при всей стремительности отдельных переживаний! Здесь воочию видишь то, что̀ иначе можно понять, только охватив мыслью всё творчество Пушкина: дивную соразмерность его душевных сил, безотчетно превращавшую все диссонансы в гармонию. Без писем своих Пушкин был бы для нас не менее велик, но письма помогают нам лучше узнать его». 2
По поводу выхода в свет III тома Академического издания Переписки В. Я. Брюсов писал: 3 «Всеми признано, что письма Пушкина замечательны не менее его художественных произведений. Свои письма Пушкин писал очень старательно, часто набрасывая их сначала начерно; кроме того, он в поразительной степени обладал способностью применяться к тону своего собеседника-корреспондента, так что к Соболевскому, напр., он писал другим языком, чем к Нащокину, и уже совсем иначе, чем к Погодину; еще по-другому он писал к своим друзьям, кн. Вяземскому, Дельвигу и т. д. К этому присоединяется удивительная меткость языка Пушкина, его умение в немногих словах сказать о самой сущности вопроса, притом сказать живо и ярко, и неистощимость его ума, рассыпавшего даже в случайных записках блестки тонких соображений и острых замечаний. 4
С другой стороны, по тому же поводу, один из первых и наиболее глубоких знатоков Пушкина П. И. Бартенев писал:
- XXXI -
«В трех томах Переписки Пушкина наш поэт, наша отрада, — святая искра, выбитая из груди России нашествием Европы, выразился вполне, точно как будто перед нами его рабочий стол, и мы можем следить за его письменными занятиями. И в переписке своей, как в своих художественных произведениях, он необыкновенно привлекателен: такая быстрота ответов, такое тонкое уменье приноровиться к характеру писавшего и сказать ему что-либо любезное и ободрительное. Трудно оторваться от чтения писем его к супруге... Он сам, как видно, сознавал всю ценность своих супружеских поверений, и в одном письме требует от Натальи Николаевны, чтобы она никому не давала списывать его письма» и т. д. 1
Приведем еще мнение известного поэта и большого знатока Пушкина Б. А. Садовского. Он считал, что «письма Пушкина — явление в мировой литературе единственное и небывалое. В них, по его словам, — вся натура поэта — высокопрямодушная, благородная и прекрасная. Прежде всего сказывается в письмах безграничная его доброта... Отличительная черта характера Пушкина, по наблюдению Б. А. Садовского, — «его невинное, можно сказать — лучезарное простодушие, — черта истинно-гениальных натур. При всем необъятном уме своем Пушкин добр, нежен и доверчив как ребенок». 2
Наконец, особенного внимания заслуживает, по широте поставленного в ней вопроса, недавняя статья Г. Винокура в его книге «Культура языка. Очерки лингвистической технологии»: «Пушкин-прозаик», 3 — ставящая письма Пушкина в прямую связь с его художественной прозой. Указывая на простоту Пушкинской прозы, автор справедливо полагает, что до этой простоты поэт дошел не легко. «Если в стихах своих он — завершитель богатых традиций прошлого века, канонизатор, давший устойчивую, классическую форму, — то к прозе Пушкин пришел путями безвестными, дорогами окольными: учителей, наличных традиций на них он не повстречал. В прозе ему пришлось начинать с начала, и подходил он к этому делу с опаской, с мучительными сомнениями»; вопрос о прозе был для Пушкина прежде всего вопросом стилистической культуры, вопросом школы и уменья, а не натуралистического подражания речи «московской просвирни» и т. под. «Всем известно, какую громадную работу проделал Пушкин прежде, чем взялся за прозу. Но дело свое он во всяком случае сделал. Он оставил нам прозу пленительную и совершенную, но тайну
- XXXII -
мастерства своего унес с собой: проза эта загадочна, непонятна и до сих пор ни с какой стороны еще не уяснена». «Каком чудом превратилась обыденная, прагматическая речь московской просвирни в изваянную форму «Арапа Петра Великого» или «Капитанской Дочки»? Как «язык быта превратился под его пером в язык литературный», задает вопросы автор, — и отвечает, что до этой формы дошел он, между прочим, и через эпистолярные свои опыты, через свои письма. «Если не до конца, то во многом» изучение писем Пушкина и их стиля помогает ответить на поставленные вопросы. «Давно уже признано, — пишет Г. Винокур, — «что письма Пушкина имеют для нас значение не только биографических документов, личного архива поэта, но также несомненную и большую литературную ценность. Да и сам Пушкин относился к переписке своей с приемами заправского профессионала-литератора: в этом убеждает нас хотя бы большое количество сохранившихся его эпистолярных черновиков. Длинный ряд отзывов о письмах Пушкина, на протяжении целого столетия, характеризует их как факт словесного искусства. И если не до конца бываешь уверен в искренности современного нам писателя, заявляющего: «Говоря о «Капитанской Дочке» как о совершеннейшей прозе Пушкина, мы колеблемся — не следует ли на первое место поставить его письма» 1, — если можно предположить, что подобный отзыв есть лишь следствие обычного в наши дни пиэтета к Пушкину, — то разве не показательно, что иные из Пушкинских современников склонны были благодарить поэта за письмо, словно как за присылку новых стихов?.... Пушкин работал над своими письмами как над художественной вещью. Письма для него были равносильны «литературному факту», — и далее автор сопоставляет описательное письмо Пушкина к брату от 24 сентября 1820 г. с началом «Путешествия в Арзрум», находя в приемах первого — эмбрион второго. В письме к Дельвигу от середины декабря 1824 г. он видит некоторые уже чисто-новеллистические черты, в некоторых деталях — какой-то остов чисто сюжетной схемы; в более поздних письмах Пушкина (1834—1836) присутствуют уже мотивы чисто-бытового содержания, напоминающие его table-talk, вставленные в оправу той своеобразной causerie, какую составляют почти все письма поэта к жене, стиля домашнего разговора; критические и политические статьи, задолго до того, как он стал работать в «Московском Телеграфе», в «Литературной Газете», — писались Пушкиным в форме писем своим друзьям и сверстникам; и историю пытался Пушкин писать первоначально все в той же эпистолярной форме... «Письма Пушкина — это настоящая прозаическая лаборатория, в которой «простонародное наречие» доводится до степени литературного языка. Связь Пушкинского эпистолярного
- XXXIII -
стиля с его прозой видна невооруженным глазом, ощущается наощупь. Именно отсюда, читаем далее, объясняется эта манера «свободного разговора», которую отмечает, как характерную особенность Пушкинской прозы, и Б. М. Эйхенбаум; 1 отсюда же тот своеобразный «деловой стиль», без «воздуха и глубины», эта сухость, преднамеренная скупость изложения, резко бьющая в глаза в Пушкинской прозе. Сколько-нибудь внимательный специальный анализ переписки Пушкина в сравнении с его повестями сумеет вскрыть эту внутреннюю зависимость до конца», говорит автор и, как один из примеров, сравнивает письма Пушкина с отрывками из его неоконченного «Романа в письмах», справедливо находя, что, за исключением, может быть, двух писем Владимира, все остальные письма из этого незаконченного романа в стилистическом и композиционном отношении всецело совпадают с реальными Пушкинскими письмами, — отличающимися удивительною лаконичностью, скупостью изложения, небольшим сжатым размером, гармоничною краткостью, закругленностью, крайнею тематическою насыщенностью, необыкновенною стройностью построения и т. д. Свой этюд автор заключает следующею тирадою: «Читая Пушкина, кажется, видишь, как он жжет молнием выжигу из обносков: в один удар тряпье — в золу, и блестит чистый слиток золота». Так передавал свое впечатление от Пушкина Брюллов. Сколько же нужно было Пушкину выжечь бытового, житейского тряпья, обносков, прежде, чем показались первые золотые блестки его прозаического стиля. Сколько мудрого, культурного труда вложено в этот эпистолярный путь от послеобеденной болтовни с приятелем к высокому художественному строю «Пиковой Дамы», к благородной классической простоте «Дубровского» или «Капитанской Дочки». Такая простота есть действительно культурное достижение; о ней легко кричать на литературных перекрестках, но для того, чтобы создать ее, нужен действительно Пушкинский гений, давший нам незабываемый пример культурной работы над словом, великолепным памятником которой остается его переписка». 2
Мы намеренно остановились на всех этих отзывах многочисленных ученых, критиков, писателей и пушкинистов: все они вместе с достаточной полнотой и с разных точек зрения освещают всё великое значение писем Пушкина и дают всестороннюю их оценку.
В письмах своих наш великий писатель является таким же «делателем», таким же творцом, каким он признается и в других областях литературы. К эпистолярному жанру относился он с тою же серьезностью, с какою смотрел на всё, что ему приходилось делать. Обрабатывая, шлифуя с неутомимостью, с лихорадочною поспешностью поэтический язык наш и усовершенствуя
- XXXIV -
все виды и формы поэтических произведений, давая образцы прозы в бытовом и историческом романе, в рассказе и повести, в литературной критике и рецензии, в историческом исследовании, в полемических статьях, в мелких заметках, в дневнике и мемуарах, — он не мог оставить без внимания и эпистолярный русский стиль. Еще в 1824 г., в статье о причинах, замедливших ход нашей словесности, он жаловался: «Проза наша еще так мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для понятий самых обыкновенных, и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно уже готовы и всем известны»...1 Как бы в подтверждение этой мысли он в том же году в 3-й главе «Евгения Онегина» с шутливой грустию констатировал, что
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык, 2и свою милую Татьяну заставил писать письмо к Онегину по-французски; 3 поэтому он считал необходимым и в этом вопросе сказать свое слово, выковать образцовый эпистолярный стиль — и постепенно выработал его и довел до такой степени совершенства, до такой чеканной отчетливости и выразительности, каких до него не существовало даже у больших наших писателей — Карамзина, Батюшкова, Жуковского.
Несомненно, что, находясь в ссылке (1820—1826). Пушкин, лишенный возможности личного общения с друзьями и врагами, не имея способов к живому обмену мнений, но постоянно кипя мыслями, смотрел на письма свои, как на единственный способ поддержания связи с отсутствующими: письма отчасти заменяли ему необходимую для него устную беседу, — в них он высказывал плоды своих дум, развивал литературные взгляды, выражал суждения по общим вопросам и темам, — и всё это не для одного только адресата: он знал заранее, что письма его служат для чтения группы его единомышленников, становятся предметом обсуждения и споров, вызывают горячий обмен мнений, — являются как бы опубликованными в той среде, для которой были написаны. В этом было их общественное значение даже среди современников, на которых они не могли не
- XXXV -
оказывать могущественного влияния, что̀ видно из дошедших до нас (увы, далеко не в полном объеме) ответов на письма Пушкина. При таком положении вещей Пушкин с особенною тщательностью относился и к форме своих писем, обрабатывая их со всем усердием, со всем упорством и серьезностью, относясь к ним, как к литературным произведениям, 1 предназначенным к публикации. 2 Вот почему к форме и стилю его писем можно смело приложить тот отзыв о языке Пушкина вообще, какой находим мы в статье акад. В. М. Истрина: «Необыкновенная сжатость и в то же время выразительность, меткость и точность в выборе слов, плавные, но вполне соответствующие живой русской речи краткие синтаксические формы, — всё это, соединенное с безыскусственностью, сделало Пушкина учителем русского языка для всего последующего поколения...». 3 Он и в письмах своих лучше кого бы то ни было и вполне удовлетворил требованиям, предъявлявшимся им к «истинному вкусу», который, по словам Пушкина, состоит «не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». 4 На своих письмах он показал, как к этому роду прозы можно в полной мере применить два основных достоинства всякого прозаического произведения: «точность и краткость»; 5 ими, как и другими своими сочинениями в прозе, он положил основание для правильного и успешного развития литературного языка на началах художественной простоты; пользуясь богатствами народного языка, он «вывел литературный язык из спертой атмосферы кабинетов и гостиных на чистый воздух света божия, на широкий простор Русской земли — для любованья всему народу русскому». 6 Так же определяет достоинства Пушкинской прозы вообще, а в частности, следовательно, и эпистолярной, — и акад. Е. Ф. Карский: «Неумелое стремление последователей Карамзина придать
- XXXVI -
прозе «приятность» выродилось в лучших руках — в изысканность, а у лиц менее искусных — в вычурность и приторность, доходящую до слащавости. Как истинный художник, Пушкин заметил и эту односторонность речи, хотя она и была совершенно противоположна прежней латино-немецкой торжественности нашего стиля. Вполне признавая рациональным положение Карамзина, что писать следует, как говорят, т.-е. что прозаическая речь ничем не должна отличаться от речи разговорной, он требовал еще от нее ясности и точности. А эти качества достигаются лишь тогда, когда речь течет просто и естественно. Однако, понятия простоты и естественности очень широки и легко переходят в то, что̀ Пушкин характеризовал словом vulgar; но с последним качеством речи не мирилась душа поэта-художника, — и вот он еще требует от прозы опрятности» и т. д. 1
Итак, вот первое, общее значение эпистолярного наследия Пушкина — значение его, как одного из видов образцовой Пушкинской прозы, выплавленной поэтом в горниле его художественного гения. На письмах Пушкина мы можем проследить постепенный процесс этой плавки, — они помогут нам понять его и лучше оценить то, что сделал Пушкин для нашей прозы вообще. Затем следует отметить частное значение писем, как первоисточника для характеристики историко-литературных взглядов Пушкина, для понимания его, как писателя и человека, значение их для фактической биографии поэта, для оценки и понимания его окружения, бытовой и житейской его обстановки, для знакомства с его друзьями и врагами и т. д. и т. д. В последних отношениях важность писем громадна, — они лучший, вернейший и наиболее богатый источник наших сведений о всем, что̀ касается Пушкина, как поэта и как исторического лица 2.
Объем эпистолярного наследия Пушкина, к нашему великому сожалению, весьма не велик; не подлежит никакому сомнению, что из обширной переписки Пушкина дошла до нас, увы! лишь ничтожная часть 3. Достаточно сказать, что мы не знаем такого значительного отдела писем его, как письма к родителям и к сестре,
- XXXVII -
а из писем к брату имеем лишь незначительную долю. Нам неизвестно ни одного раннего, детского письма Пушкина, но что они были — и были целы еще сравнительно недавно, видно, между прочим, из одного письма И. В. Анненкова к брату его Павлу Васильевичу, будущему издателю Сочинений Пушкина и его биографу. Получив доступ к бумагам Пушкина, И. В. Анненков писал брату 19 мая 1852 г., что, для предположенных тогда работ его над новым изданием сочинений поэта, Н. Н. Ланская, вдова поэта, намеревалась предоставить в распоряжение Ивана Васильевича «переписку Пушкина с сестрою, когда ему было 13 лет»...1 В существовании писем Пушкина к отцу и к матери можно не сомневаться и a priori, — но на некоторые неизвестные нам теперь письма есть у нас и многочисленные документальные указания — в других письмах; из писем к сестре, О. С. Пушкиной-Павлищевой, не дошло до нас ни одного (не считая трех коротких приписок к ней), а мы знаем, каким нежным и любящим братом был поэт, и знаем, по письмам ее самой к родным, что она получала от него письма, хоть и не слишком часто. Из писем к брату дошла до нас лишь ничтожная часть, 2 — Лев Сергеевич был человек не оседлый и после себя, повидимому, никакого личного архива не оставил; 3 не известно нам также ни одного письма поэта к дяде его В. Л. Пушкину (кроме того юношеского послания, которое попало в печать еще в 1821 г.), к членам родственной поэту семьи Сонцевых, к Гончаровым (братьям жены поэта) и к другим, довольно многочисленным родственникам.
Из этого видно, как плохо понимали все эти близкие к поэту по кровным отношениям люди значение эпистолярного его наследия, как небрегли они его письмами.
Переходя к тем из числа друзей Пушкина, его знакомых, официальных и других лиц, к кому он несомненно писал, — перечислим, в алфавитном порядке, лишь некоторые имена, — на выдержку, — чтобы показать, сколь многого из драгоценных писем поэта мы лишились из-за невежества и постыдного небрежения самих корреспондентов Пушкина или тех, к кому переходили архивы последних.
Из писем Пушкина к его Кишеневскому приятелю Н. С. Алексееву нам неизвестно, по крайней мере, 5 писем, которые взял у него И. П. Липранди и так и не возвратил. На втором месте, увы, нам придется поставить поэта Е. А. Боратынского, который не сберег ни одного письма к себе Пушкина! У Булгарина,
- XXXVIII -
по его словам, был целый пук писем Пушкина 1, но в печати нам известны лишь два письма... Нет у нас ни одного письма его к А. Ф. Вельтману, к Ф. Ф. Вигелю, к кн. З. А. Волконской, к кн. С. Г. Волконскому (декабристу), — а они несомненно были; из писем к А. Н. Верстовскому сохранилось лишь одно, а их было несколько; в июне 1824 г. Пушкин писал гр. М. С. Воронцову, — письма эти нам неизвестны; из многочисленных, без сомнения, писем поэта к влюбленной в него Анне Н. Вульф сохранилось только одно письмо и одна короткая записка, а из писем к ее кузине Netty Вульф (впоследствии Трувеллер) 2, не дошло ни одного, как не дошло ни одного письма и к Евпраксии Вульф, по мужу бар. Вревской, и к ее мужу бар. Б. А. Вревскому; из числа писем к кн. В. Ф. Вяземской и кн. П. А. Вяземскому сохранились также не все 3; были, кроме двух известных, еще письма к В. И. Гречу 4; от писем к барону А. А. Дельвигу сохранилась до нас только небольшая часть 5, а из писем к его жене и вдове — С. М. Дельвиг-Боратынской не осталось ничего, так как она эти письма сожгла 6; известны далеко не все письма к Жуковскому (особенно ранние); писывал Пушкин и к гр. Е. М. Ивеличь 7, но письма эти совсем неизвестны; от письма к И. Т. Калашникову сохранился лишь черновик, беловое же письмо затерялось у его дочери, Н. И. Калашниковой, уже в начале 1900-х годов, — как она сама нам рассказывала; к великому сожалению, не сохранилось ни одного письма Пушкина к Карамзину и к его жене,
- XXXIX -
Е. А. Карамзиной: достоверно известно, что историограф уничтожал всю получавшуюся им корреспонденцию; мы знаем далеко не все письма к П. А. Катенину; 1 не все письма сберегла и А. П. Керн; были письма к издателю «Европейца» — И. В. Киреевскому, но мы их не знаем; были неизвестные нам письма к Н. И. Кривцову; письма к В. К. Кюхельбекеру погибли после событий 14 декабря; 2 было много писем к И. П. Липранди, 3 к Никанору Михайловичу Лонгинову, 4 к Петру Александровичу Муханову (декабристу), 5 к И. П. Мятлеву, — все они неизвестны нам, за исключением одной совершенно ничтожной записки к Липранди; укажем далее на письма к П. В. Нащокину, из которых мы знаем также не все, так как, по словам жены Нащокина И. Бартеневу, «много писем у них распропало, раздарено и пр. Одно письмо она даже раз встретила на сальной свечке: таково было небрежение, о котором сами они вспоминали с горестью»; 6 было и письмо поэта к имп. Николаю, с объяснениями по поводу авторства «Гавриилиады», до сих пор остающееся неизвестным; 7 затем мы не знаем писем Пушкина к А. Н. Оленину, — а они несомненно были; неизвестны также письма к М. Ф. Орлову (декабристу), с которым поэт, без сомнения, переписывался; нет у нас и ранних (до 1824 года) писем к П. А. Плетневу, 8 да и из позднейших писем дошло до нас не всё, что было; были неизвестные нам теперь письма к Н. А. Полевому; упомянем еще записку к сестре А. П. Керн — Е. П. Полторацкой, нам неизвестную; 9 неизвестно письмо к М. И. Пущину, 1829 г.; 10 погибли все письма Пушкина к его Лицейскому другу И. И. Пущину, — вероятно, после декабрьских событий 1825 г.; погибли, но от других причин, и письма к А. Н. и Н. Н. Раевским; 11 было письмо 1824 г. к А. П. Савелову; вовсе неизвестны письма к Н. М. Смирнову, а они, весьма возможно, были; равным образом известно, что были письма к И. М. Снегиреву, из коих мы знаем лишь одно; 12 были два письма
- XL -
к Ек. Зах. Стамо, нам неизвестные; 1 не все письма к А. И. Тургеневу дошли до нас; по преданию, Е. Н. Ушакова сожгла целую шкатулку писем к ней Пушкина; 2 можно думать, что существовало не одно письмо к гр. Д. Ф. Фикельмонт, рожд. гр. Тизенгаузен; были неизвестные нам письма к Е. М. Хитрово, сверх недавно найденных; у П. Я. Чаадаева было много писем Пушкина (о чем он сам сообщал отцу поэта в феврале 1837 г.) и от разных эпох жизни, 3 — нам же известно всего 5 писем; из писем к Н. М. Языкову мы не знаем сентябрьского письма 1824 г.; о некоем замечательном письме Пушкина, писанном почти накануне свадьбы и в котором поэт писал, что погибнет на поединке, сообщает П. И. Бартенев; 4 есть много указаний и на другие неизвестные нам письма Пушкина к разным лицам; 5 но и приведенного перечня, сделанного на выдержку, достаточно, чтобы показать, какое значительное количество писем Пушкина до нас не сохранилось или, в лучшем случае, еще не разыскано. 6
* *
*История постепенного разыскания писем Пушкина и их публикации, уже изложенная отчасти выше, показывает, как медленно и неуверенно созревало и вкоренялось в общественное сознание убеждение в их великой ценности. Не считая нескольких писем, напечатанных еще при жизни Пушкина и в посмертном издании его сочинений, обнародование писем поэта, как важного историко-литературного и биографического материала, начал, как мы уже указали, П. А. Плетнев, напечатавший в «Современнике» 1838 г. (т. IX, X и XI) два письма, записку и отрывок из письма поэта; затем в своем «Москвитянине» за 1842 г. Погодин опубликовал 29 писем и записок Пушкина к себе; в «Казанских Губернских Ведомостях» 1844 г.
- XLI -
А. А. Фукс напечатала письма, полученные ею от Пушкина; в «Иллюстрации» 1846 г. опубликовано было письмо поэта к Н. А. Полевому, в «Москвитянине» за 1851 г. — письма к Нащокину (без согласия и даже без ведома последнего), за 1852 г. — письмо о Гоголевых «Вечерах на хуторе близ Диканьки», а за 1854 г. — несколько писем к Дельвигу и к А. А. Фукс; в том же 1854 г. и «Современник» опубликовал несколько писем поэта к Л. С. Пушкину, к А. А. Бестужеву и к Дельвигу; 1855 год следует отметить особенно: В. П. Гаевский в «Отечественных Записках» № 6, стр. 31—70) обнародовал несколько писем Пушкина и отрывков из них, а П. В. Анненков — в своих «Материалах для биографии Пушкина» — привел уже значительное количество их, частью целиком, частью в извлечении, отметив, как мы видели (стр. XI), исключительную ценность писем Пушкина, как историко-литературного и биографического источника. Последними публикациями было закреплено за письмами Пушкина то значение, какого они заслуживают и какое признается за ними в полной мере в настоящее время, и обнародование писем пошло уже более или менее непрерывно — в «Библиографических Записках», в «Библиотеке для Чтения», «Русском Слове», «Русском Архиве», «С.-Петербургских Ведомостях», «Современном Обозрении», «Русской Старине», «Древней и Новой России», «Вестнике Европы», а также в разных сборниках. 1 Так продолжалось до начала 1880-х годов, когда вызванный праздником открытия памятника Пушкину в Москве и устройством в Петербурге Пушкинской Выставки особенный интерес к Пушкину и его произведениям потребовал более полного издания Сочинений поэта. Идя навстречу этой потребности, П. А. Ефремов выпустил, уже в 1882 г., новое, по его счету 8-е, собрание Сочинений поэта, присоединив к прежнему своему изданию в VI томах новый, VII том, заключавший в себе письма Пушкина. Таким образом, Ефремову надлежит приписать заслугу публикации первого собрания писем поэта. 2
- XLII -
В издание Ефремова 1 вошли письма к 77 корреспондентам Пушкина; 2 письма распределены были, однако, не в общем хронологическом порядке, как принято делать теперь, а по корреспондентам, — но в хронологической последовательности самого раннего письма каждой группы писем: сперва к кн. П. А. Вяземскому (1816—1836), затем — к А. И. Тургеневу (1819—1823), потом — к П. Б. Мансурову (1819), к Н. И. Гнедичу (1820—1830), к Л. С. Пушкину (1820—1836), к бар. А. А. Дельвигу (1821—1830) и т. д.; всего вошло в издание 375 писем 3 (не считая некоторых черновиков и отрывков), при чем некоторые даны были лишь в переводах и в отрывках; кое-что появилось здесь впервые, кое-что исправлено было по подлинникам и дополнено, хронология некоторых писем уточнена и поправлена и ко всем почти письмам дан комментарий, — хоть и очень краткий и несовершенный, а к письмам на французском языке даны и переводы на русский язык.
За первым собранием писем последовали другие: а именно — в изданиях Сочинений Пушкина, вышедших в 1887 г., по случаю исполнившегося 50-летия со дня смерти Пушкина, под редакцией П. О. Морозова (изд. Литературного Фонда) и того же П. А. Ефремова (изд. В. В. Комарова). В издание Литературного Фонда (т. VII) включены были все вновь появившиеся с 1882 г. письма, и общее число их достигло уже 491, при чем все они (важный шаг вперед) были расположены в строгом хронологическом порядке, с 1816 по 1837 г.; в издание же В. В. Комарова под редакцией Ефремова, того же 1887 г. (т. VII), 4 вошло 492 письма, расположенных, как и в издании 1882 г., по группам корреспондентов, с прибавлением писем к жене и Гончаровым. 5 О дальнейшем росте количества писем Пушкина можно судить по следующей цифровой таблице:
- XLIII -
В издание Суворина, под ред. П. А. Ефремова (т. VII и VIII), 1903 г., — вошло 617 1 писем.
В издание «Просвещения», под ред. П. О. Морозова (т. VIII) с комментариями В. В. Каллаша, 1906 г., — вошло 617 2 писем.
В Академическое издание, под ред. В. И. Саитова (т. I — III). 1906—1912 г., — вошло 713 писем. 3
В издание Брокгауза-Ефрона, под ред. С. А. Венгерова (т. V и VI), 1915 г., — вошло 733 письма.
В настоящее издание Государственного Издательства, под ред. Б. Л. Модзалевского (т. I—IV), 1926 г., — войдет до 780 писем.
* *
*Скажем теперь о приемах, положенных нами в основание нашего издания.
I. В отношении текста:
1) в него включены все известные доселе письма Пушкина, беловые и черновые — т.-е. все те, которые появились в печати, для нашего 1 тома, вплоть до середины 1926 г.; под «письмами» понимались конкретные письменные обращения к лицам, — в прозаической форме и в стихах (напр., №№ 5, 7, 32, 51, 112) или в смешанной форме прозы и стихов (напр., №№ 2, 3, 20, 21, 43, 62, 95, 96, 179, 185); прошения в форме письма (напр., №№ 50, 116, 147, 186), письма к издателям (напр., № 80); деловые бумаги (официальные прошения, заявления, показания и т. п.) в текст издания не включены, а использованы в комментарии, как материал биографический или историко-литературный;
2) редактор приложил все старания к тому, чтобы вновь выверить текст писем Пушкина по подлинным автографам поэта, беловым и черновым, 4 и передать этот текст с возможною
- XLIV -
точностью и близостью к оригиналам; для этого произведена была проверка рукописей, хранящихся в Пушкинском Доме Академии Наук, в Государственной Публичной Библиотеке, в Рукописном Отделении Библиотеки Академии Наук, в Библиотеке Ленина (б. Румянцовском Музее) в Москве, в Московском же Историческом Музее, в Театральном Музее имени Алексея Бахрушина и в некоторых других хранилищах. 1 При этом:
Слова, надписанные в письмах над строкой или вынесенные на поля, — внесены в строку, в соответствующее место письма. Слова переправленные (без сплошного зачеркивания) даны в окончательной форме, иногда с соответственной оговоркой. Слова и фразы, перенесенные из одного места в другое, отнесены в тексте к месту окончательного, а не первоначального положения. Слова, подчеркнутые Пушкиным, даны курсивным набором. Слова и целые куски писем, неразобранные и не поддающиеся прочтению, указаны рядом точек.
Черновые письма (везде оговоренные), изобилующие поправками, изменениями, зачеркнутыми словами, фразами и целыми абзацами, — переданы в нашем издании не в виде точной транскрипции, а в виде связной графики; 2 последняя, не всегда передавая последовательный ход редакционных и иных изменений, так сказать слои письма, все же в значительной мере упрощает чтение исчерканной рукописи и в большинстве случаев дает возможность проследить ход мысли автора и постепенные изменения, вносившиеся им в текст. В отношении писем нам казалось возможным с успехом применить такой способ передачи черновых (принятый ранее и в Академическом издании, но не с достаточной выдержанностью передачи последовательных поправок), который, действительно, по мнению Б. В. Томашевского, 3 нецелесообразен при расшифровке черновиков поэтических произведений, ибо при записи их автор наносит записи и в большем беспорядке, и в более значительном количестве, и зачастую не в один или два приема, а в три, четыре и более.
- XLV -
Все зачеркнутые в тексте писем (как черновых, так и беловых) слова (и части слов), фразы, абзацы, целые части писем заключены в прямые скобки [ ].
Все проверенные но подлинникам письма отмечены звездочкою перед № данного письма.
В деле проверки текстов писем по рукописям, особенно черновым, существенную помощь оказал редактору Ученый Хранитель Пушкинского Дома Н. В. Измайлов;
3) редактор вновь выверил датировку писем Пушкина, установленную в значительной степени им же для Академического издания Переписки Пушкина; везде, где это было существенно необходимо, основания датировки оговорены в примечаниях.
Все принадлежащие редактору, напечатанные в начале писем петитом указания на даты и место написания писем заключены в прямые скобки [ ]; дата и место написания, имеющиеся в конце письма, повторены и в начале, петитом; указания почтовых штемпелей и почтовых и иных помет (где они имеются) даны после текста писем, более мелким шрифтом;
4) все конъектурные чтения редактора заключены в ломаные, угловые скобки < >; в такие же скобки, с количеством точек в них, соответствующих числу пропущенных букв сло́ва, помещены слова̀, неудобные для печати;
5) орфографию и пунктуацию Пушкина редактор старался сохранить в полной точности и в соответствии с рукописью; явные ошибки и описки Пушкина (одна буква вместо другой; точка с запятой перед новой фразой, написанной с большой буквы, полное отсутствие знака препинания в иных случаях. малая буква после точки и т. под.) не сохранялись, а исправлялись, даже без оговорок, как не имеющие значения и объясняющиеся лишь спешностью письма, простою случайностью;
6) письма к Пушкину, служащие ответом на письма поэта или же их вызвавшие, использованы в примечаниях, целиком или в извлечениях, лишь как материал для комментария;
7) для всех писем, для частей их и даже отдельных фраз, выражений и слов, писанных по-французски, даны, в отделе примечаний, переводы на русский язык; в этом деле редактор пользовался советами Н. В. Измайлова, А. А. Сиверса и Б. В. Томашевского.
II. В отношении примечаний, задача которых — по возможности ввести современного нам читателя писем в круг понимания личных отношений, литературных, исторических и иных интересов Пушкина и его корреспондентов, надлежит прежде всего сказать следующее:
1) Комментария или объяснений в письмам Пушкина, — таких, каких заслуживают эти письма, — признаваемые, как мы видели выше, всеми пушкинистами за первостепенной важности историко-литературный и биографический источник для изучающего Пушкина и его эпоху, — до сих пор, строго говоря, не было. Не
- XLVI -
упоминая о примечаниях к журнальным и иным публикациям отдельных писем, всегда кратких и зачастую неполных, — ни первое собрание писем Пушкина под редакцией Ефремова (в издании 1882 г.), ни последующие: Комаровское 1887 г. (Ефремова) и Литературного Фонда 1887 г. (Морозова), Ефремовское в издании Суворина, 1903 г.; Морозова-Каллаша в издании товарищества «Просвещение» (1906 г.) и Венгеровское в издании Брокгауза-Ефрона, 1915 г., не дали достаточно полного и точного комментария, ограничиваясь, — преимущественно из соображений издательских и коммерческих, — лишь «самым необходимым»; Академическое же издание Переписки Пушкина осталось вовсе без обещанного комментария, который предполагалось выпустить дополнительными, отдельными томами. 1 Имея это в виду, редактор в примечаниях к настоящему изданию писем Пушкина старался, по мере сил. восполнить этот пробел в Пушкиноведении и, — имея в виду не только специалиста-пушкиниста, историка литературы и вообще подготовленного читателя, но также и такого рядового читателя, который впервые обратится к письмам поэта, — дал объяснения, по возможности краткие, всех имен, упоминаемых в письмах (начиная с имен самих адресатов этих писем), — даже, казалось бы, общеизвестных — а также кратко пояснил названия географические, имена мифологические 2 и иные, напр., — литературных произведений Пушкина и других писателей, русских и иностранных, о которых говорится по тому или иному поводу, выяснил по возможности все приводимые Пушкиным цитаты из своих и чужих произведений, кратко пояснил различные события исторического, литературного, общественного и бытового значения и т. п.; при этом, само собою разумеется, были приняты во внимание и, если нужно, использованы (без особых ссылок) специальные комментарии предшествующих редакторов и издателей писем Пушкина — П. И. Бартенева, П. А. Ефремова, П. О. Морозова, В. В. Каллаша, Н. О. Лернера, М. А. Цявловского и др.; 3
2) для комментария к письмам использованы были, как указано выше, письма к Пушкину, вызвавшие ответы последнего
- XLVII -
или служащие ответами на его письма, — использованы по большей части лишь в извлечениях, — с указанием на полный их текст, опубликованный в трех томах Академического издания Переписки Пушкина (1906—1912);
3) по поводу отдельных мест писем сообщены, в хронологической связи и последовательности, факты биографии Пушкина, — с тем намерением, чтобы из писем его и примечаний к ним можно было проследить главнейшие события жизни поэта во всех ее отношениях, — чисто биографическом, литературном, общественном;
4) для комментария использованы были главным образом первоисточники, — т.-е. сочинения самого Пушкина, современные ему периодические издания и книги, опубликованные документы, переписка, дневники и воспоминания современников и т. под., а также исследования о Пушкине, общие и частные, — вообще все те материалы, в которых можно было найти полезные для объяснения писем Пушкина сведения;
5) стараясь быть по необходимости кратким и сжатым, редактор не вдавался в подробности о фактах и лицах вполне общеизвестных или достаточно известных; но в тех случаях, когда то или иное место письма ранее объяснялось неверно или совсем не имело объяснений, он иногда бывал, быть-может, щедрее, чем надлежало бы, — из желания внести в комментарий нечто новое и свежее.
Указатели личных имен и других названий будут даны, в видах экономии места, сразу ко всем четырем томам писем;
в конце IV тома помещены будут также и поправки и дополнения к комментарию, которых уже и для первого тома набралось немало в виду размеров и рассеянности Пушкинской литературы и постоянного ее роста.
————
Работа по настоящему изданию писем была начата еще в 1910 году, по несколько иной программе, для предположенного тогда Собрания сочинений Пушкина в серии «Академической Библиотеки Русских Писателей» под редакцией П. Е. Щеголева, М. Л. Гофмана и пишущего эти строки; затем она прервалась в годы войны и возобновилась, уже по тому плану, как исполнена теперь, в 1918 г. — по приглашению, полученному редактором от А. М. Пешкова (Максима Горького), — для издательства З. И. Гржебина; первые два тома были закончены в начале 1920 года, при чем комментарий исполнялся в чрезвычайно трудной жизненной обстановке тех лет, еще многим памятной, — в расчете на издание в свет всех четырех томов писем к 125-летию дня рождения Пушкина, исполнявшемуся в 1924 г.; расчет этот не оправдался, — и настоящий том выходит лишь теперь, в 1926 году. 1
- XLVIII -
Выпуская его в свет, редактор с благодарностью вспоминает всех, кому он обязан поддержкою и помощью в работе, — а именно: И. А. Бычкова, Г. Г. Гельда, Н. К. Козмина, покойного Н. А. Котляревского, А. Н. Малеина, Ю. Г. Оксмана, А. А. Сиверса, С. П. Шестерикова, П. Е. Щеголева; Б. В. Томашевский взял на себя труд просмотра всех корректур книги и сделал несколько ценных указаний для текста и комментария; особенно же обязан редактор своим друзьям: Н. В. Измайлову и М. А. Цявловскому: первый участвовал в окончательной проверке текста и установлении переводов писем и пересмотрел все примечания, сделав ряд полезных замечаний, а второй неизменно внимательно и участливо делился с редактором своими обширными знаниями в области Пушкиноведения и соображениями о датировке писем.
1 июня 1926 г.
Б. Модзалевский.
______
СноскиСноски к стр. III
1 Н. И. Гречь, «Учебная книга Российской Словесности», ч. I, С.-Пб. 1819, стр. 52.
2 П. Бартенев — «Русск. Арх.» 1908 г., № 4, обл.
Сноски к стр. IV
1 Так Батюшков перевел (1815) выражение Бюффона: «Le style c’est l’homme»; см. Сочинения К. Н. Батюшкова под ред. Л. Н. Майкова, т. II, С.-Пб. 1887, стр. 175. Жуковский перевел это изречение: «слог есть человек» и прибавил: «Это совершенная истина: человек на бумаге такой-же точно, каков он есть в самой жизни. Если человек имеет ясные мысли, — и слог его ясен; если он чувствует сильно, — и слог его силен и горяч; если он много знает, — и в слоге его выражается это знание» («Русск. Арх.» 1867 г., ст. 1388). О значении писем самого Жуковского см. в статье нашей «Из переписки Жуковского» — в сборнике в честь А. И. Малеина: «Sertum Bibliologicum», Пгр. 1922, стр. 164—166.
2 Ср. наше предисловие к книге В. Г. Короленко: «Письма. 1888—1921». Под редакцией Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского Дома при Российской Академии Наук, Пб. 1922, стр. 5—6.
3 «Русск. Арх.» 1876 г., кн. I, стр. 248. О том, какое большое значение имеют письма для биографа, желающего вернее узнать своего героя, и для всякого, кто хочет ближе с ним познакомиться, читаем в известной книге о Жорж Санд Вл. Каренина (В. Д. Комаровой): «Как напечатание писем важно для верного понимания той или другой великой личности, — доказательством тому служит переписка Пушкина. Сколько лиц примирилось с нашим великим поэтом, сколько людей поняли его, как человека, именно после прочтения тома его писем. Как многие из обвинений против него рассыпались при чтении иных его писем к жене и др., — писем, полных затаенной горечи и боли, вследствие того гнета, под которым он жил в те годы, — а до обнародования этих писем все только говорили о том, «как Пушкин любил грандёры и лез в них», и что «он. как Гёте, только и был придворный и хотел быть им». Какою светлою личностью, каким «мужественным умом» (слова Тургенева по поводу переписки Пушкина — «Полное собрание сочинений Тургенева», т. I, С.-Пб. 1883, стр. 430: «Предисловие к новым письмам Пушкина к жене») оказался он даже для всех тех, кто больше всех кричал про его отступничество и ретроградство! Боже мой! Да ведь это сознающий себя гений спасался от погибели, от того, чтобы не задохнуться и не пропасть, как пропали тогда Полежаев, Шевченко. Ведь не будь в нем этой сознающей и берегущей себя силы — он погиб бы не на 38 году жизни, а на 26-м, а может быть и ранее, его затерли бы, задавили и обстоятельства, и «надменные потомки», и «клевета ядовитая», и друзья, и враги, и все и вся...» Да простится нам это кажущееся отступление. Мы его предназначаем главным образом для тех, кто еще противится печатанию чьих бы то ни было писем, и повторим сказанное Тургеневым: «Когда дело идет о выяснении такой личности, каковою был Пушкин, история вступает в свои права, — и давность облекает своим почтенным покровом то, что могло бы прежде показаться слишком близко касающимся отдельных частных лиц... (Вл. Каренин, «Жорж Санд. Ее жизнь и произведения», С.-Пб. 1899, стр. 44—45).
Сноски к стр. VI
1 «Русск. Арх.» 1907 г., № 6, обл.
2 Сигма (С. Н. Сыромятников): «Письма Пушкина» — «Нов. Время», 20 мая 1901 г., № 9053, фельетон.
3 Припомним, что и альбом Онегина, среди прочих записей: «непонятного маранья, мыслей, замечаний, портретов, чисел, имен, букв, тайных письмен и отрывков», заключал в себе и «письма черновые».
4 Как на пример, укажем Батюшкова: «Отрывок из писем русского офицера о Финляндии» (1809 г. — «Вестн. Евр.» 1810), «Путешествие в замок Сирей» (1814, — «Вестн. Евр.» 1816), «Письмо к И. М. Муравьеву-Апостолу» (1814, — «Сын Отечества» 1814), «Прогулка в Академию Художеств. Письмо старого Московского жителя к приятелю в деревню его Н.» (1814, — «Сын Отечества» 1814); Жуковского: «Письмо из уезда» («Вестник Евр.» 1808); были уже тогда опубликованы письма Ломоносова, письма Екатерины II в переводе Карамзина, письма Фонвизина. «Эмилиевы письма» М. Н. Муравьева (1815) и множество писем иностранцев и литературных произведений в форме «писем» (см. Сопиков, «Опыт Российской Библиографии», 1813 г., под ред. В. Н. Рогожина, №№ 8135—8245). Не говорим об иностранных образцах, каковы знаменитые «Lettres de M-me de Sèvignè», письма Вольтера и т. под., которые Пушкин, несомненно, читал еще в ранней юности. Вопросу о дружеской переписке в среде старших современников Пушкина посвящена работа Н. Степанова «Дружеское письмо начала XIX в.» (Сборник «Русская Проза», под редакцией Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова. Лгр. 1926 г., стр. 74—101). Анализируя дружескую переписку, преимущественно участников «Арзамаса», автор приходит к выводу, что переписка этой эпохи представляла собой своеобразную литературную лабораторию, при чем в письмах в книжный литературный язык вовлекались элементы живой разговорной речи.
Сноски к стр. VII
1 Перепечатано было и в издании 1835 г. Говоря об этом письме, Г. Винокур относит его к образчикам особого литературного жанра — «путешествия» и усматривает в нем некоторые уже чисто-новеллистические черты: «в описании посещения ханского кладбища и гарема, в упоминании о «странном памятнике влюбленного хана» — la fontaine des larmes — есть уже, по его словам, «какой-то остов чисто-сюжетной схемы, готовый материал для новеллистического построения» (Культура языка. Очерки лингвистической технологии. Изд-во Работник Просвещения, М. 1925, стр. 184—185). Укажем еще, что в начале 1821 г. дядя поэта, В. Л. Пушкин, сообщил в «Сын Отечества» частное письмо к себе племянника (от начала 1817), — без его ведома, и тем рассердил его (см. ниже, комментарии к письму № 3), а в 1824 г. Булгарин, напечатал в «Литературных Листках» выдержку из письма поэта к А. А. Бестужеву (с ведома последнего), на что Пушкин, по особым причинам, также негодовал (см. ниже, комментарии к письму № 89).
Сноски к стр. VIII
1 Акад. изд. «Переписки», т. II, стр. 281; Яковлев отвечал, что вдова Дельвига согласилась передать Пушкину его письма к другу. Повидимому, это намерение исполнено не было, — письма поэта остались у С. М. Дельвиг-Боратынской, и их постигла довольно грустная участь: часть постепенно увидела свет, одно письмо было найдено в архиве Боратынских пишущим эти строки лишь в 1921 г. (См. нашу заметку в сб. «Литературные Портфели», вып. I, 1923 г.), а часть, очевидно, погибла безвозвратно.
2 Там же, стр. 392. Князь П. А. Вяземский тоже сознавал значение и ценность своих писем и еще в 1826 г. писал жене: «Я рожден для писем: нигде так не выливаюсь, как в них... Мне жаль, что не увижу своих писем в печати, а быть им в печати, если только крысы их не съедят. Во-первых, появление их в печати, т.-е. возможность их появления будет уже хорошим знаком общей температуры: надобно барометру очень возвыситься, чтобы вынести меня на воздух. Если Павлуша [сын Вяземского] станет продавать мои письма, то за это дадут ему 800 рублей, по крайней мере. Смотри, Павлуша, держись, не уступай; право, за одно сегодняшнее дадут 500 рублей» («Остаф. Архив», т. V, вып. 2, стр. VII и 68).
3 Сочинения П. А. Плетнева, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 524; ср. И. А. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина», С.-Пб. 1903, стр. XII.
4 Материалы, изд. 1885 г., стр. 4; изд. 1873 г., стр. 4.
Сноски к стр. IX
1 «Пушкин и его соврем.», вып. XIII, стр. 141. Ныне это письмо Пушкина к Ишимовой, равно как и обертка с написанным им адресом. в которой были посланы Пушкиным книги Ишимовой, находится в собраниях Пушкинского Дома.
2 Сочинения, т. III, С.-Пб. 1885, стр. 241.
Сноски к стр. X
1 Сочинения Пушкина, ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещение», т. II, стр. 499; «Пушк. и его соврем.», вып. XXIII — XXIV, стр. 121, прим.
2 «Современник» 1841 г., т. XXV, стр. 5.
3 На самом деле — 24 сентября 1820 г. Эта копия теперь в Пушкинском Доме.
4 Курсив наш.
5 «Русск. Арх.» 1902 г., кн. I, стр. 353.
Сноски к стр. XI
1 Перечень использованных им писем Пушкина см. в VII томе Анненковского издания Сочинений Пушкина, 1857 г., стр. 184—191.
2 Материалы для биографии Пушкина, изд. 1855, стр. 83; изд. 2-е, 1873, стр. 77.
3 Ibid., стр. 123, изд. 2-е, 1873, стр. 116. Известно, что Анненкову пришлось горячо отстаивать некоторые приведенные им отрывки из писем Пушкина перед цензурою; иные он отстоял, а иные — нет (см. П. В. Анненков и его друзья, т. I, С.-Пб. 1892, стр. 400—407, 416).
Сноски к стр. XII
1 С.-Пб. 1874, стр. 306—307.
2 «Отеч. Зап.» 1855 г., т. 100, № 6, отд. III, стр. 62—63.
Сноски к стр. XIII
1 «Русск. Арх.» 1885 г., кн. II, стр. 319.
Сноски к стр. XIV
1 «Пушк. и его соврем.», вып. VI, стр. 34—41. В это же самое время, однако, в № 2 «Атенея» 1858 г. А. В. Станкевич, в рецензии на VII том Сочинений Пушкина под редакцией П. В. Анненкова, писал, — говоря о желательности подробной биографии поэта: «пора являться в печати подлинным письмам Пушкина, подробным заметкам и воспоминаниям о нем» и т. д.
2 На то, что письма эти, действительно, ставились в положение объекта купли-продажи, указывает сохранившееся в Пушкинском Доме черновое письмо книгопродавца Я. А. Исакова (издателя Сочинений Пушкина, под редакцией Г. Н. Геннади, 1859 и 1870—1871 гг.) к старшей дочери поэта, от 21 сентября 1866 г. Вот это любопытное письмо, при котором сохранился подлинник малограмотного списка писем, составленный, очевидно, бароном Гротгусом: «Милостивая Государыня Наталья Александровна. Г. Барон Гротус передал мне желание Ваше уступить доставшиеся на часть Вашу семейные письма покойного родителя Вашего Александра Сергеевича, означенные в списке, сообщенном мне Г. Бароном, числом всего 68-мь, писанных к Матушке Вашей, Наталье Николаевне. При этом предложении возникает естественный вопрос, — в случае их приобретения от Вас, какое могу я сделать из них употребление? Семейные письма по содержанию своему есть достояние всех детей, оставшихся после умерших родителей, — следовательно, чтобы сделать из них какое-либо в коммерческом виде печатное употребление, необходимо согласие и прочих членов Вашего семейства, и потому покорнейше Вас прошу почтить меня Вашим уведомлением, на каком основании уступлены Вам упомянутые письма Вашими братьями и сестрицей? с какою целию Вы можете уступить их и на каких условиях, а также, если Вы можете, указать, к кому поступила прочая как семейная, так и с посторонними переписка Александра Сергеевича. Ответ Ваш прошу прислать прямо на мое имя в Петербург. Яков Исаков». Список, составленный Гротгусом, передаем с сохранением его малограмотного написания:
1, Письма изъ Москвы къ Натальи Николаевной Пушкинъ 1830 года
5 шт. по рускй.2, Письма изъ Нижняго Новгорода къ Н. Н. Гончоровой 1830 года (первое путешеств.)
10 шт. по француз.3, Письма изъ Москвы къ Н. Н. Пушкинъ 1831 года (первое путешествие)
4 ш. по рускй. — 1 по франц.4, Письма зъ Петербурга къ Н. Н. Гончаровой 1830 года
3 шт. по франц.5, Письма къ Н. Н. Пушкинъ 1833 года (третій путешествіе)
16 шт. по рускій.6, Письма къ Н. Н. Пушкинъ изъ Нижняго Новгорода 1834 г.
2 шт. по рускій.7, Письма къ Н. Н. Пушкиной изъ Петербурга 1834 г.
17 шт. по рускій,8, Письма зъ Михайловскаго къ Н. Н. Пушкиной 1835 г.
5 шт. по рускій.9, Письма къ Н. Н. Пушкиной изъ Москвы 1836 года.
5 шт. по рускій.А всего 64 писаных по рускій и 4 [sic!] по франц.
——————Рукою Я. А. Исакова помета: Натальи Александровны Дубельт.
Сноски к стр. XV
1 Директору Публичной Библиотеки. Лицейскому товарищу Пушкина.
2 «Старина и Новизна», кн. IV, 1901 г., стр. 100—101. Письма эти были даны И. С. Тургеневу в 1876 г., а опубликованы им лишь в 1878 г. в «Вестнике Европы». Историю их издания см. в изд. «Стасюлевич и его современники», т. III, стр. 78, 78—79, 83, 84, 129, 132, 134, 135, 136, 137, 138, 141, 146, 149, а также 654 (два письма графини Н. А. Меренберг).
3 «Вестн. Евр.» 1878 г., № 1, стр. 9.
4 Там же, стр. 8.
Сноски к стр. XVI
1 «Стасюлевич и его современники», т. III, стр. 149.
2 Там же, стр. 352—353.
3 «Новое Время» 1878 г., №729, от 10 марта: «Литературные Очерки».
4 «Русск. Музык. Газ.» 1916 г., № 43, ст. 790; подлинник в Пушкинском Доме; в другой раз В. В. Стасов высказался о письмах Пушкина в письме своем к композитору П. И. Чайковскому от 28 апреля 1887 г., в котором сказал, что письма композитора А. П. Бородина «так талантливы, что из всех русских писем им равняются разве только письма Пушкина» («Русск. Мысль» 1909 г., № 3, стр. 147).
Сноски к стр. XVII
1 «Русск. Стар.» 1879 г., № 4, стр. 777—778.
2 «В юбилейном 1887 г. профессор Казанского Университета А. С. Архангельский (ум. 1926) уже написал очерк: «Пушкин в его произведениях и письмах», Казань. 1887.
3 «Русск. Вестн.» 1889, ноябрь, стр. 340.
4 «Работая над изданием еще I тома Сочинений Пушкина, он постепенно, но деятельно подготовлял к печати и собрание его писем, собственноручно снимая копии с подлинников, которые с большим усердием раздобывал у владельцев. Эти копии переданы были потом вдовою Л. Н. Майкова в Комиссию по изданию сочинений Пушкина и, вновь по возможности проверенные по автографам, послужили материалом, основным фондом при подготовке Академического трехтомного издания Переписки Пушкина. Ныне эти копии — в Пушкинском Доме.
Сноски к стр. XVIII
1 В предисловии к опубликованию письма Пушкина к Н. А. Дуровой в «Пушкинском Сборнике» (в память столетия дня рождения поэта), С.-Пб. 1899. стр. VI — VII.
2 «Сборник журнала «Русское Богатство». Под редакцией Н. К. Михайловского и В. Г. Короленко», С.-Пб. 1899, стр. 111—187.
Сноски к стр. XIX
1 Со времени написания статьи Е. А. Ляцкого опубликовано значительное количество новых писем Пушкина к Вяземскому, которые дают возможность сказать, что круг интересов переписки поэта с ним не ограничивался одной литературою. Б. М.
2 См. выше, стр. VII. Б. М.
Сноски к стр. XX
1 Намек на Дубельта, разбиравшего бумаги поэта с Жуковским? Б. М.
2 «А. С. Пушкин по его письмам» — в сборнике «Памяти Л. Н. Майкова», С.-Пб. 1903, стр. 455—468.
Сноски к стр. XXI
1 Как примеры этой двойственности В. В. Сиповский приводит часто противоречивые отзывы Пушкина об А. А. Фукс, В. И. Дмитриеве П. А. Катенине, гр. Д. И. Хвостове, Плетневе, дяде В. Л. Пушкине.
2 Напр., бар. М. А. Корф.
Сноски к стр. XXIII
1 Т. VIII, С.-Пб. 1906, стр. V.
Сноски к стр. XXIV
1 В. Якушкин в рец. на VII т. Соч. ред. Ефремова, изд. Суворина, 1903 — «Русские Ведомости» 1903 г., 18 дек., № 347; перепечатано в «Литературном Вестнике» 1904 г., кн. I. стр. 71—77. По поводу того же Ефремовско-Суворинского издания Н. А. Энгельгардт писал: «Письма Пушкина — образец эпистолярного стиля и неиссякаемый родник метких слов, определений, литературных оценок, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». В них развертывается и борьба гения с мертвящими условиями низменной, проникнутой ничтожеством и нетерпимостью среды» («Нов. Время» от нач. марта 1905 г., в статье «Новый Пушкин»).
2 Ю. И. Айхенвальд, Пушкин. Изд. 2. М. 1916, стр. 26—41.
3 Ср. ниже, стр. XXXV, в ссылке на книгу В. Ф. Ходасевича: «Поэтическое хозяйство Пушкина».
Сноски к стр. XXVI
1 Изд. 2, Пгр. — М. 1923, стр. 108—111.
Сноски к стр. XXVIII
1 См. т. I, Предисловие, стр. IV.
2 Так, в одном Остафьевском архиве кн. Вяземских в с. Михайловском, Подольского уезда Московском губ., мною было найдено во время поездки туда в 1904 г. и сообщено в это издание одно новое письмо Вяземскому, 3 письма к кн. Вяземской и записка к Л. С. Пушкину.
Сноски к стр. XXIX
1 «Критич. Обозрение» 1907 г., вып. I, стр. 33.
2 «Журн. Мин. Нар. Просв.» 1907 г., февраль, стр. 390.
3 «Русск. Стар.» 1907 г., № 3, стр. 689.
Сноски к стр. XXX
1 Н. О. Лернер — в рец. на III т. Академического издания Переписки Пушкина — «Речь», 29 января 1912 г., № 28.
2 Курсив наш.
3 «Русская Мысль» 1912 г., март, отд. «В России и за границей», стр. 17—18.
4 Далее Брюсов высказал суждение (ib., стр. 18) о том, что без примечаний все издание переписки Пушкина теряет половину своего значения.
Сноски к стр. XXXI
1 «Руск. Арх.» 1912 г., № 1, 1 и 2 обл.
2 «Современник» 1912 г., № 8, стр. 309, 310. Проф. Н. Н. Фатов в своем «научно-популярном» очерке: «Пушкин» (Гос. изд. М. 1921), касаясь. писем Пушкина, говорит, что они «полны глубокого, захватывающего интереса. В них бездна ума, остроумия, ценнейших мыслей; читаются они как самый увлекательный роман» (стр. 63).
3 На эту статью автору любезно указал Б. В. Томашевский, когда настоящее Предисловие было уже написано.
Сноски к стр. XXXII
1 М. Л. Гофман, «Капитанская Дочка» — Соч. Пушкина, под ред. Венгерова, т. IV, стр. 355.
Сноски к стр. XXXIII
1 Б. Эйхенбаум, «Сквозь литературу». Лгр. 1924, стр. 166.
2 Г. Винокур, назв. соч., стр. 179—188.
Сноски к стр. XXXIV
1 Ср. по этому поводу слова самого Пушкина в письме к П. Я. Чаадаеву от 6 июля 1831. г.: «Je vous parlerai la langue de l’Europe — elle m’est plus familière que la nôtre».
2 Русский язык Пушкин называет гордым и в черновике письма к Вяземскому от ноября 1823 г. (ниже, стр. 61); ср. у Лермонтова, Соч., изд. 1916 г., т. III, стр. 266.
3 По поводу Пушкинского «перевода» этого письма Татьяны проф. Н. П. Некрасов писал: «Этот мнимый перевод письма представляет собою идеал словесного искусства, торжество русского языка и русской поэзии в выражении самых тонких и самых нежных движений сердца» («К вопросу о значении А. С. Пушкина в истории русского литературного языка» — сб. «Памяти А. С. Пушкина», изд. ред. журн. «Жизнь», С.-Пб. 1899, стр. 213).
Сноски к стр. XXXV
1 О том, в каком близком соотношении и взаимодействии стояли письма Пушкина к его литературной деятельности и как близок был эпистолярный стиль его к стилю поэтическому, свидетельствует, между прочим, то обстоятельство, что в письмах он нередко повторяет свои собственные стихи — дословно или в перефразировке, — мысли и выражения и обратно; много таких автоцитат или автореминисценций указано в книге В. Ф. Ходасевича: «Поэтическое хозяйство Пушкина. Книга первая», Лгр. 1924, стр. 79—101, и в наших примечаниях к письмам.
2 С годами, с выходом поэта на свободу и с усложнением его жизненной обстановки, его письма теряют значение таких литературных произведений, приобретая характер частно-эпистолярный.
3 В. М. Истрин в статье: Пушкин и русская литература — см. «Пушкинские дни в Одессе. Сборник Имп. Новороссийского Университета», Одесса. 1900, стр. 52.
4 «Отрывки из писем, мысли и замечания».
5 Заметка 1822 г. «О слоге».
6 Н. П. Некрасов, I. с., стр. 232. Ср. статью акад. Е. Ф. Карского: «О влиянии поэтической деятельности А. С. Пушкина на развитие русского литературного языка», Варшава. 1899.
Сноски к стр. XXXVI
1 Е. Ф. Карский, «О влиянии поэтической деятельности А. С. Пушкина на развитие русского литературного языка», Варшава. 1899, стр. 24—25. О прозе Пушкина вообще см. цитированную выше работу Н. О. Лернера: «Проза Пушкина», изд. 2-е, Пгр. — Москва. 1923.
2 «Все биографы Пушкина и исследователи его творчества широко пользуются поэтому перепискою поэта, ставя ее, в ряду первоисточников, наравне с поэтическими его созданиями и прозаическими трудами, как критика, публициста и историка» (ср., напр., книгу Нестора Котляревского: Пушкин как историческая личность, Берлин. 1925, стр. 7).
3 Менее 800 №№. Даже если предположить, что Пушкин писал в год, средним числом, не более 100 писем (выкинем дни, проведенные в дороге, в болезни и т. д.), то за 20 лет его жизни, только от выхода из Лицея (1817—1836), — им должно было бы быть написано не менее 2.000 писем, — следовательно, нам известно лишь немного более 1/3 всех его писем.
Сноски к стр. XXXVII
1 Пушкинский Дом, архив П. В. Анненкова.
2 И. Липранди, Воспоминания, — «Русск. Арх.» 1886 г., ст. 1481—1484 и 1488; «Литер. Портфели», вып. 1, стр. 64—65, и др.
3 Часть вотчинного архива с. Болдина, которое, как известно, после смерти поэта досталось Л. С. Пушкину, находится ныне в Пушкинском Доме.
Сноски к стр. XXXVIII
1 «Сев. Пчела» 1854 г., № 12 стр. 47: «У меня находится, в собрании автографов, целый пук писем А. С. Пушкина, из которых я и напечатаю некоторые, если господу богу угодно будет продлить жизнь мою до того тома моих «Воспоминаний», в котором будут изложены литературные мои отношения». Намерение это не осуществилось, как известно, а Булгаринский архив в Карлове не уцелел до нашего времени. Пушкин сам упоминает о письмах к Булгарину в письмах своих к Вяземскому и к Л. С. Пушкину.
2 См., напр., в письме к брату от 7 апреля 1825 г. и к А. П. Керн от 28 августа 1825 г.
3 Напр., было письмо Пушкина к княгине от начала февраля 1828 г., из Петербурга, от которого в Остафьевском архиве сохранился только второй лист почтовой бумаги большого формата с адресом руки Пушкина: «Ея Сіятельству Княгинѣ Вѣрѣ Федоровнѣ Вяземской въ Пензу», с почтовым штемпелем: «С.-Петербургъ 1828, Фев. 6». Об одном из утратившихся писем к Вяземскому видно, напр., из письма М. Ф. Орлова к Вяземскому же из Киева, от 9 ноября 1822 г. «При сем следует также большое письмо от Пушкина, разбраненного тобою»... (Пушкин. Сборник П. И. Бартенева, вып. II, стр. 23); о другом (вернее — о записке), от января 1836 г., по делам «Современника», видно из письма Вяземского — «Остаф. Архив», т. III, стр. 296 и 676.
4 См. письмо к Гречу от 21 сентября 1821 г. и Акад. изд. Переписки, т. II, стр. 399.
5 5 Что их было много уже к 1822 г., видно из письма С. М. Дельвиг, еще невесты поэта, к подруге А. Н. Карелиной от 20 июля 1825 г. (Пушкинский Дом, архив Боратынских).
6 Сообщение Н. И. Тютчева, внука поэта.
7 См. в письмах к Л. С. Пушкину №№ 106 и 110.
Сноски к стр. XXXIX
1 Напр., неизвестно то письмо, о коем Катенин упоминает в письме своем к А. М. Колосовой от 28 августа 1822 г.
2 «Русск. Стар.» 1875 г., № 7, стр. 358, прим.
3 «Русск. Арх.» 1866 г., стр. 1450, 1482, 1486, 1487.
4 «Библ. Зап.» 1859 г., стр. 555; ср. Одесский сборник «Пушкин», под ред. М. П. Алексеева, Од. 1925 г., стр. 56
5 «Русск. Стар.» 1888 г., т. 60, стр. 584.
6 «Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925 г., стр. 34; см. еще стр. 95 и 95—96.
7 Там же, стр. 42 и 110; ср. у Б. В. Томашевского, «Гавриилиада», Пгр. 1922, стр. 53.
8 «Пушкин и его совр.», вып. XIII, стр. 136; Я. К. Грот, Пушкин, стр. 128.
9 «Пушкин и его совр.», вып. V, стр. 145.
10 Л. Майков, «Пушкин», стр. 239.
11 «Пушкин и его совр.», вып. II, стр. 14, 15.
12 А. Ивановский, И. М. Снегирев, С.-Пб. 1871 г., стр. 9.
Сноски к стр. XL
1 «Минувшие Годы» 1908 г., № 7, стр. 4.
2 «Русск. Арх.» 1912 г., № 10, стр. 310.
3 «Пушкин и его совр.», вып. VIII, стр. 53.
4 «Рассказы о Пушкине», под ред. М. А. Цявловского, М. 1925 г., стр. 131.
5 См. эти указания в книге Н. О. Лернера: «Труды и дни Пушкина», изд. 2, 1910 г. (напр., стр. 62, 70, 75, 76, 79—80, 80, 81, 82, 83, 84, 86, 91, 96, 98, 101, 102, 103, 104, 109, 111, 112, 113, 114, 115, 118, 120, 121, 126, 132, 134, 135, 136, 137, 138, 147, 148, 151, 152, 155, 162, 167, 177, 187, 195, 196, 197, 198, 206, 237, 238, 241, 246, 262, 263, 265, 268, 284, 290, 293, 297, 298, 308, 315, 322, 331, 333, 339, 354, 355, 362, 366, 369, 370, 374, 375, 378, 379, 381, 385, 448, 450, 451, 464, 468, 472, — примерно около 100 писем, до нас не дошедших).
6 Пример недавней находки 27 неизвестных писем Пушкина к Е. М. Хитрово в семейном архиве кн. Юсуповых (ныне в Пушкинском Доме), конечно, — единственный в своем роде, и трудно полагать, чтобы подобные находки могли повторяться.
Сноски к стр. XLI
1 «Русская Правда на 1860 г.», «Утро» 1868 г., «Девятнадцатый Век», кн. I, «Складчина» (1874 г.).
2 Следует, однако, отметить, что еще в 1859 г., в предисловии к I тому Собрания сочинений Пушкина в шеститомном издании Я. А. Исакова, под ред. Г. Н. Геннади, было заявлено следующее: «Что касается до писем Пушкина, не вошедших в это издание, то имеется в виду собрание их и издание особым дополнительным томом. По этому случаю просим покорнейше желающих содействовать этому предприятию и имеющих у себя письма Пушкина — сообщить их нам» (стр. VI). Предположение это, однако, не осуществилось, и, — хотя, как мы видели (стр. XIV—XV), в 1866 г. Я. А. Исаков вел переписку с Н. А. Дубельт о приобретении у нее писем Пушкина к жене, — переписка поэта не только не появилась и в следующих двух изданиях Исакова, под редакцией того же Геннади, 1870—1871 г.г. и П. А. Ефремова, 1880 г., но о ней даже не было помещено в предисловиях никакого упоминания.
Сноски к стр. XLII
1 Вот что писал он в Предисловии к этому своему изданию 1882 г.: «Письма Пушкина, разбросанные в течение целого пятидесятилетия по разным газетам, альманахам, сборникам и журналам, большею частью не находимым в продаже, и ныне собранные в первый раз, представляют драгоценнейший материал для биографии поэта, а вместе с тем служат важным источником для характеристики той литературной и общественной среды, в которой протекала жизнь великого писателя, так рано погибшего, говоря его же словами, «жертвой клеветы и мстительных невежд», в полном развитии сил и гениальной деятельности»... (Сочинения А. С. Пушкина, изд. восьмое, Ф. И. Анского, М. 1882 г., т. I. стр. I—II); к т. VII Ефремов приложил литографированный снимок с письма Пушкина к Н. И. Гнедичу от 6 января 1830 г.
2 Не вошла («не могла быть включена»), однако, переписка с женой и с Гончаровыми (см. т. VII, стр. 467).
3 В том числе одно апокрифическое: «К бедной вдове».
4 Издание Ефремова-Комарова повторено было в 1900 г.
5 Об этих томах см. в статье В. Е. Якушкина: «А. С. Пушкин. Новые издания его сочинений» — «Русская Старина» 1887 г., № 12. стр. 703, 710, 718.
Сноски к стр. XLIII
1 В том числе есть новые письма, но есть и апокрифические. В издание Ефремова был включен материал вышедшей в том же 1903 г. в Москве, под редакцией В. Я. Брюсова, книжки: «Письма Пушкина и к Пушкину. Новые материалы, собранные книгоиздательством Скорпион».
2 В том числе несколько апокрифических.
3 В виде дополнения к этому изданию М. А. Цявловский в 1923 г. издал, в серии «Тексты и материалы Государственной Академии Художественных Наук», сборник: «Письма Пушкину и к Пушкину, не вошедшие в изданную Российской Академией Наук «Переписку Пушкина» с приложением именного указателя писем Пушкина и к Пушкину, напечатанных в трех томах Академической «Переписки Пушкина» и в настоящей книге», — в которую включено 36 писем Пушкина и 13 писем к Пушкину; всего, следовательно, к 1935 г. было известно 713 + 36=749 писем Пушкина, а с одним пропущенным у М. А. Цявловского — 750.
4 Из 192 писем тома I выверены по подлинникам 160 беловых и черновых писем [сверх того 16 черновиков к 15 основным письмам №№ 13, 34, 57, 60, 63, 64, 68, 73, 75, 81, 102, 107, 108, 113 (две редакции)]; остались невыверенными по оригиналам тексты лишь 32-х писем (№№ 3, 5, 8, 11, 12, 15, 20, 24, 28, 30, 32, 42, 44, 51, 74, 77, 80, 93, 95, 101, 113, 132, 154, 163, 165, 170, 173, 174, 175, 178, 181, 192) — частию по невозможности доискаться до оригиналов, частию потому, что оригиналов этих заведомо не существует; некоторые тексты известны лишь по традиции памяти (напр., №№ 11, 15, 32, 132), некоторые — по современным Пушкину печатным текстам (№№ 3, 80, 113), некоторые — по копиям (брата поэта, Я. Толстого, Анненкова, Гаевского). В Академическом издании Переписки для 184 писем 1815—1825 гг. по подлинникам даны были тексты 149 писем, при чем письма к Л. С. Пушкину и к А. П. Керн были напечатаны по неисправным спискам с оригиналов.
Сноски к стр. XLIV
1 Напр., бывший Остафьевский архив (ныне в Центрархиве в Москве), Общество Любителей древней письменности.
2 В виде образчиков точной транскрипции даем, в конце IV тома, текст трех писем — двух в стихах (№№ 96 и 112) и одного в прозе (№ 99).
3 «Пушкин, Современные проблемы историко-литературного изучения», Лгр. 1925, стр. 45—50.
Сноски к стр. XLVI
1 По этому поводу Н. К. Пиксанов пишет, что отсутствие комментария к названному изданию сильно понижает научное его значение («Пушкинская студия», изд. Атеней, Пгр. 1922, стр. 18); то же утверждал и В. Я. Брюсов (см. выше, стр. XXX), то же говорит и Б. В. Томашевский: «Переписка в Академическом издании совершенно не комментирована. Документы такого рода, лишенные комментария, в значительной мере теряют ценность для читателя» («Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения», изд. Образование, Лгр. 1925, стр. 70).
2 Толкование мифологических имен признано редактором особенно необходимым в виду малого знакомства с ними современного рядового читателя.
3 В. И. Саитов предоставил в распоряжение редактора рукопись начатых им примечаний к нескольким первым письмам Академического издания Переписки Пушкина; примечания эти с благодарностью использованы в настоящем издании по мере надобности.
Сноски к стр. XLVII
1 Том II (письма 1826—1830 гг. и комментарий к ним) совершенно готов к изданию.