191
23 июля 1825 г. Михайловское.
Сей час узнаю, что ты ко мне писал, но письмо твое до меня не дошло, дай бог, чтоб новый Никита им воспользовался! я чрезвычайно за тебя беспокоюсь; не сказал ли ты чего-нибудь лишнего или необдуманного; участие дружбы можно перетолковать в другую сторону — а я боюсь быть причиною неприятностей для лучших из друзей моих.
Мне пишет П.<етр> А.<лександрович>, что обо мне намерены передоложить. Напрасно; письмо моей матери ясно; ответ1 окончателен. Во Пскове конечно есть лекаря — чего ж мне более?
С братом я в сношения входить не намерен. Он знал мои обстоятельства и самовольно затрудняет их. У меня нет ни копейки денег в минуту нужную, я не знаю, когда и как я получу
192
их. Беспечность и легкомыслие эгоизма извинительны только1 до некоторой степени. Если он захочет переписать мои стихи, вместо того чтоб читать их на ужинах и украшать ими альбом Воейковой, то я буду ему благодарен — если нет, то пусть отдаст он рукопись мою тебе, а ты уж похлопочи с Плетневым.
Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый — будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Цалую руку твоей невесте и заочно люблю ее, как дочь Салтыкова и жену Дельвига.
23 июля.
П.<расковья> А.<лександровна> уехала, и я один.
Зачем было заменять мое письмо, дельное и благоразумное, письмом моей матери? Не полагаясь ли на чувствительность....? ..... Ошибка важная! в первом случае я бы поступил прямодушно, во втором могли только подозревать мою хитрость и неуклончивость.
Некто Вибий Серен, по доносу своего сына, был присужден2 римским сенатом к заточению на каком-то безводном острове. Тиберий воспротивился сему решению, говоря, что человека, коему дарована жизнь, не должно лишать способов к поддержанию жизни. Слова, достойные ума светлого и человеколюбивого! — чем более читаю Тацита, тем более мирюсь с Тиберием. Он был один из величайших государственных умов древности.
Адрес: Б.<арону> Дельвигу.