ФЭБ: Пушкин. Гости съезжались на дачу...

<I.>

Гости съезжались на дачу ***. Зала наполнялась дамами и
мужчинами, приехавшими в одно время из театра, где давали новую
Ит.<альянскую> оперу. Мало по малу порядок установился. Дамы
заняли свои места по диванам. Около их составился кружок мужчин.
Висты учредились. Осталось на ногах несколько молодых
людей; и смотр парижских литографий заменил общий разговор.

На балконе сидело двое мужчин. Один из них, путешествующий
испанец, казалось, живо наслаждался прелестию северной ночи.
10 С восхищением глядел он на ясное, бледное небо, на величавую
Неву, озаренную светом неизъяснимым, и на окрестные дачи,
рисующиеся в прозрачном сумраке. „Как хороша ваша северная
ночь, сказал он наконец, и как не жалеть об ее прелести даже под
небом моего отечества?“ — „Один из наших поэтов, отвечал ему
другой, сравнил ее с русской, белобрысой красавицей; признаюсь,
что смуглая, черноглазая италианка или испанка, исполненная
живости и полуденной неги, более пленяет мое воображение.
Впроччем, давнишний спор между la brune et la blonde <См. перевод> еще не решен.
Но к стати: знаете ли вы как одна иностранка изъясняла мне
20 строгость и чистоту Петербургских нравов? Она уверяла, что для
любовных приключений наши зимние ночи слишком холодны,
а летние слишком светлы“. — Испанец улыбнулся. „Итак, благодаря
влиянию климата, сказал он, Петербург есть обетованная земля
красоты, любезности и беспорочности“. — „Красота дело вкуса,
отвечал русской, но не́чего говорить об нашей любезности. Она
не в моде; никто об ней и не думает. Женщины боятся прослыть
кокетками, мужчины уронить свое достоинство. Все стараются быть
ничтожными со вкусом и приличием. Что ж касается до чистоты
нравов, то дабы не употребить во зло доверчивости иностранца,
30 я расскажу вам.....“ И разговор принял самое сатирическое
направление.

В сие время двери в залу отворились, и Вольская взошла. Она
была в первом цвете молодости. Правильные черты, большие, черные

глаза, живость движений, самая странность наряда, всё поневоле
привлекало внимание. Мужчины встретили ее с какой-то
шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством;
но Вольская ничего не замечала; отвечая криво на общие
вопросы, она рассеянно глядела во все стороны; лицо ее, изменчивое
как облако, изобразило досаду; она села подле важной княгини
Г. и, как говорится, se mit à bouder. <См. перевод>

Вдруг она вздрогнула и обернулась к балкону. Беспокойство
овладело ею. Она встала, пошла около кресел и столов, остановилась
10 на минуту за стулом старого генерала P., ничего не отвечала
на его тонкий мадригал и вдруг скользнула на балкон.

Испанец и русской встали. Она подошла к ним и с
замешательством сказала несколько слов по-русски. Испанец, полагая
себя лишним, оставил ее и возвратился в залу.

Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и в полголоса
сказала своему соседу:

— Это ни на что не похоже.

— Она ужасно ветрена,— отвечал он.

— Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она
20 может не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает
от нее такого пренебрежения. Минский мог бы ей это заметить.

— Il n'en fera rien; trop heureux de pouvoir la compromettre. <См. перевод>
Между тем, я бьюсь об заклад, что разговор их самый невинный.

— Я в том уверена.... Давно ли вы стали так добродушны?

— Признаюсь: я принимаю участие в судьбе этой молодой
женщины. В ней много хорошего и гораздо менее дурного, нежели
думают. Но страсти ее погубят.

— Страсти! какое громкое слово! что такое страсти? Не
30 воображаете ли вы, что у ней пылкое сердце, романическая голова?
Просто она дурно воспитана.... Что это за литография? портрет
Гуссейн-паши? покажите мне его.

Гости разъезжались; ни одной дамы не оставалось уже в гостиной.
Лишь хозяйка с явным неудовольствием стояла у стола, за
которым два дипломата доигрывали последнюю игру в экарте.
Вольская вдруг заметила зорю и поспешно оставила балкон, где она около трех часов сряду находилась наедине с Минским.
Хозяйка простилась с нею холодно, а Минского с намерением не
удостоила взгляда. У подъезда несколько гостей ожидали своих
40 экипажей. Минской посадил Вольскую в ее карету. „Кажется, твоя

очередь“, сказал ему молодой офицер. — „Вовсе нет, отвечал он:
она занята; я просто ее наперсник или что вам угодно. Но я люблю
ее от души — она уморительно смешна“.

____

Зинаида Вольская лишилась матери на шестом году от рождения.
Отец ее, человек деловой и рассеянный, отдал ее на руки француженки,
нанял учителей всякого рода, и после уж об ней не
заботился. 14-ти лет она была прекрасна и писала любовные записки
своему танцмейстеру. Отец об этом узнал, отказал танцмейстеру
и вывез ее в свет, полагая, что воспитание ее кончено. Появление
10 Зинаиды наделало большо<го> шуму. Вольский, богатый молодой
человек, привыкший подчинять свои чувства мнению других, влюбился
в нее без памяти, потому что Г**<осударь> встретив ее на Англинской
набережной, целый час с нею разговаривал. Он стал свататься.
Отец обрадовался случаю сбыть с рук модную невесту. Зинаида
горела нетерпением быть замужем, чтоб видеть у себя весь город.
К тому же Вольской ей не был противен, и таким образом участь
ее была решена.

Ее искренность, неожиданные проказы, детское легкомыслие
производили с начала приятное впечатление, и даже свет был благодарен
20 той, которая поминутно прерывала важное однообразие
аристократического круга. Смеялись ее шалостям, повторяли ее
странные выходки. Но годы шли, а душе Зинаиды всё еще было
14 лет. Стали роптать. Нашли, что Вольская не имеет никакого
чувства приличия, свойственного ее полу. Женщины стали от нее
удаляться, а мужчины приблизились. Зинаида подумала, что она
не в проигрыше, и утешилась.

Молва стала приписывать ей любовников. Злословие даже без
доказательств оставляет почти вечные следы. В светском уложении
правдоподобие равняется правде, а быть предметом клеветы —
30 унижает нас в собственном мнении. Вольская, в слезах негодования,
решилась возмутиться противу власти несправедливого света.
Случай скоро представился.

Между молодыми людьми, ее окружающими, Зинаида отличила
[Минского]. Повидимому, некоторое сходство в характерах и
обстоятельствах жизни должно было их сблизить. В первой молодости
Минский порочным своим поведением заслужил также порицание
света, который наказал его клеветою. Минский оставил его, притворясь

равнодушным. Страсти на время заглушили в его сердце
угрызения самолюбия; но усмиренный опытами, явился он вновь
на сцену общества и принес ему — уже не пылкость неосторожной
своей юности, но снисходительность и благопристойность
эгоизма. Он не любил света, но не презирал, ибо знал необходимость его одобрения. Со всем тем, уважая вообще, он не щадил
его в особенности, и каждого члена его готов был принести в
жертву своему злопамятному самолюбию. Вольская нравилась ему
за то, что она осмеливалась явно презирать ему ненавистные
10 условия. Он подстрекал ее ободрением и советами, сделался ее
наперсником и вскоре стал ей необходим.

Б** несколько времени занимал ее воображение. „Он слишком
для вас ничтожен“, сказал ей Минский. „Весь ум его почерпнут
из Liaisons dangereuses, <См. перевод> так же как весь его гений выкраден
из Жомини. Узнав его короче, вы будете презирать его тяжелую
безнравственность, как военные люди презирают его пошлые
рассуждения“.

„Мне хотелось бы влюбиться в P.“, сказала ему Зинаида.

„Какой вздор!“ отвечал он. „Охота вам связываться с человеком,
20 который красит волоса и каждые 5 минут повторяет с упоением:
Quand j'étais à Florence.... <См. перевод> Говорят, его несносная жена влюблена
в него; оставьте их в покое: они созданы друг для друга“.

— А барон W.?

— Это девочка в мундире; что в нем — но знаете ли что?
влюбитесь в Л. Он займет ваше воображение: он так же необыкновенно
умен, как необыкновенно дурен; et puis c'est un homme à grands
sentiments, <См. перевод> он будет ревнив и страстен, он будет вас мучить
и смешить, чего вам более?

Однако ж Вольская его не послушалась. Минский угадывал ее
30 сердце; самолюбие его было тронуто; не полагая чтоб легкомыслие
могло быть соединено с сильными страстями, он предвидел связи
безо всяких важных последствий, лишнюю женщину в списке
ветреных своих любовниц, и хладнокровно обдумывал свою победу.
Вероятно, если б он мог вообразить бури его ожидающие, то
отказался б от своего торжества, ибо светский человек легко
жертвует своими наслаждениями и даже тщеславием лени и благоприличию.

<II.>

Минский лежал еще в постеле, когда подали ему письмо. Он
распечатал его зевая; пожал плечами, развернув два листа, вдоль
и поперек исписанные самым мелким женским почерком. Письмо
начиналось таким образом:

„Не умела тебе высказать всё, что имею на сердце; в твоем
присутствии я не нахожу мыслей, которые теперь так живо меня
преследуют. Твои софизмы не убеждают моих подозрений, но
заставляют меня молчать; это доказывает твое всегдашнее
10 превосходство надо мною — но не довольно для счастия, для
спокойствия моего сердца“...

Вольская упрекала его в холодности, недоверчивости и проч.,
жаловалась, умоляла, сама не зная о чем; рассыпалась в нежных,
ласковых уверениях — и назначала ему вечером свидание в своей
ложе. Минский отвечал ей в двух словах, извиняясь скучными
необходимыми делами и обещаясь быть непременно в театре.

<III.>

Вы так откровенны и снисходительны, сказ.<ал> Исп.<анец>, что
осмелюсь просить вас разрешить мне одну задачу — я скитался
20 по всему свету, представлялся во всех Евр.<опейских> дворах,
везде посещал высшее общество, но нигде не чувствовал себя так
связанным, так неловким как в проклятом вашем Аристокр.<атическом>
кругу — Всякой раз когда я вхожу в залу Княгини В. —
и вижу эти немые, неподвижные мумии, напоминающие мне Египетские
кладбища, какой-то холод меня пронимает. Меж ими нет
ни одной моральной Власти, ни одно имя не натвержено мне
Славою — перед чем же я робею — Перед недоброжелательством,
отв.<ечал> Русский, это черта нашего нрава — В народе выражается
она насмешливостию — в высшем кругу невниманием и холодностию.
30 (О мужчинах нечего и говорить). Наши дамы к тому же очень
поверхностно образованы, и ничто Евр.<опейское> не занимает их
мыслей — Политика и литература для них не существует —
Остроумие давно в опале как признак легкомыслия — О чем же станут
они говорить? о самих себе? нет — они слишком хорошо воспитаны.
Остается им разговор какой-то домашний, мелочной, частный,
понятный только для немногих — для избранных — И человек

не принадлеж<ащий> к это<му> малому стаду принят как чужой
— и не только иностранец но и свой.

Извините мне мои вопросы, ск<азал> Исп<анец> — но вряд ли
мне найти в другой раз удовлетворительных ответов и я спешу
вами пользоваться — Вы упомянули о вашей Арис<тократии>; что
такое русск.<ая> Арист<ократия> — Занимаясь Вашими законами —
я вижу что наследственной Арист<ократии> основанной на
неделимости имений у Вас не существует — Кажется между вашим
дворянств<ом> существует гражданское равенство — и доступ
10 к оному ничем не ограничен — На чем же основывается ваша
т.<ак> на<зываемая> Ари<стократия> — разве только на одной
древности родов — Русск<ий> засмеялся — [Вы ошибаетесь] отвечал
он — древнее русское [дворянство,] в следствии причин вами
упомянутых, упало в неизвестность и составило род третьего состояния.
Наша благо<род>ная чернь, к которой и я принадлежу, считает
своими родоначальниками Рюрика и Мономаха — Я скажу
на пример, продолжал русск<ий> [с] видом самодовольного небрежения,
корень дворянства моего теряется в отдаленной древности,
имена предков моих на всех страницах Ист.<ории> нашей. Но если
20 <бы> я подумал назвать себя Аристокр<атом> то вероятно насмешил
бы многих — Но настоящая Аристокр<атия> наша с трудом
может назвать и своего деда — Древн<ие> роды их восходят до
Петра и Елисаветы. Денщики, Певчие, Хохлы — вот их родоначальники
— Говорю не в укор: достоинство, всегда достоинство —
и Государств<енная> польза требует его возвышения — Смешно
только видеть в ничтожных внуках пир<ожников> ден<щиков> певч<их>
и дьячков, спесь герцога Monmoren<су>, <См. перевод> первого Христианского
Барона, [и] Клермон-Тонн<ера> — Мы так положительны что стоим на
коленах пред настоящим случаем, успехом и <....> но очарование
30 древн<остью> благодарность к прошедш<ему> и уважение <к> нравственным
дост<оинствам> для нас не существует. Карамзин недавно
рассказал нам нашу Историю. Но едва ли мы вслушались — Мы
гордимся не славою предк<ов>, но чином какого нибудь дяди, или
балами двоюродной сестры — [Заметьте] что неуважение к предкам
есть первый признак дикости <и> безнравственности —