- 322 -
А. Пушкин. Сказки. Гравюры на дереве В. Конашевича, М. Орловой, С. Мочалова,. Н. Фан-дер-Флит. Редакция, вступительная статья и объяснения Александра Слонимского. Второе издание, ОГИЗ, Молодая Гвардия, Ленинград — Москва, 1933, стр. 136.
То же, третье издание. Детгиз, Л. 1934 [без вступительной статьи].
То же, четвертое издание. Детгиз, Л. 1934 [без вступительной статьи].
То же, пятое издание. Детгиз. Л. 1935 [без вступительной статьи].
Как ни странно, но это издание, предназначенное для детского возраста, является, по существу, первым научным изданием „Сказок“ Пушкина. Некоторые пушкинские „Сказки“ являются особенно многострадальными, и их текстологическая история представляет собой историю последовательного нагромождения ошибок. Редактору нового издания принадлежит заслуга тщательной проверки текста всех сказок по первопечатным и рукописным источникам, в результате чего новое издание в ряде случаев дает совершенно новые редакции и чтения.1
Текстологической новеллой является публикация „Сказки о Золотом Петушке“ по рукописи, хранящейся в Ленинградской Публичной библиотеке. Это дало возможность установить совершенно новую, имеющую большое принципиальное значение, редакцию двух стихов: 102 и 202.
Ст. 102 обычно печатается:
Сам не зная, быть ли проку
Ст. 202:
Но с иным накладно вздорить.
А. Л. Слонимский вместо этих стихов печатает:
102 Помолясь Илье-Пророку
202 Но с царями плохо вздорить
- 323 -
Настоящие замены имеют бесспорно большое основание. Можно с уверенностью утверждать, что эти поправки сделаны в силу цензурных соображений. Впервые на это было обращено внимание А. А. Ахматовой („Звезда“, 1933, I, стр. 170), но в канонический текст вводятся они впервые, и, мне думается, имеются все основания, чтобы эти поправки были приняты и утвердились в последующих изданиях.
Чтобы отчетливее оценить текстологическое значение издания под редакцией А. Л. Слонимского, позволю себе несколькими примерами иллюстрировать прежние (не очень давние) приемы публикаций некоторых сказок, главным образом тех, которые не были опубликованы при жизни Пушкина.
Из пушкинских „Сказок“, как известно, не могла появиться при жизни поэта „Сказка о попе и работнике его Балде“ (в дальнейшем буду именовать её сокращенно: Сказка о Балде) и оставшаяся неоконченной в черновой записи сказка о медведице. Сказка о Балде первоначально появилась с целым рядом изменений, сделанных Жуковским, и только в 1882 г., в издании Ефремова впервые был опубликован подлинный текст, однако, с огромнейшим количеством описок, ошибок, произвольных вставок, зачеркнутых строк и т. д. Эти ошибки впоследствии кочевали с различными вариациями из одного издания в другое, сопровождаясь подчас новыми и совершенно неожиданными разночтениями. Если взять, например, текст „Сказки о Балде“ в издании „Просвещение“ (под ред. П. О. Морозова), то можно обнаружить около 20 мест, являющихся в той или иной степени неточным воспроизведением пушкинского оригинала.
Ст. 6—9 в изд. Морозова читаются:
Идет сам не зная куда.
Говорит попу: „Здравствуй, борода!
„Что ты, батька, так рано поднялся?
„Чего ты взыскался?Между тем, ст. 7 в рукописи совершенно зачеркнут, и весь этот абзац должен читаться так:
Идет сам не зная куда
„Что, батька, так рано поднялся,
„Чего ты взыскался?“Следующие стихи П. О. Морозов печатает:
Поп ему в ответ:
„Нужен мне работник“,в рукописи же оба эти раздельные у Морозова стихи составляют один:
Поп ему в ответ: нужен мне работник.
Далее:
Рукопись
В издании П. О. Морозова
18
В год за три щелка по лбу
В год за три щелка тебе по лбу
21
Стал почесывать лоб
Стал себе почесывать лоб
22
Щелчок щелчку розь
Щелк щелку ведь розь
23
Да понадеялся на русской авось
Да понадеялся он на русской авось
40
Один поп лишь Балду не любит
Только поп один Балду не любит
95
Между тем приготовят там и мешок
Между тем там приготовят мешок
107
Попляши ка ты под нашу балалайку
Попляши-тка ты под нашу балалайку
152
Условие сам назначу
Условия сам назначу
159
Не снесешь кобылы — он будет мой
Не снесешь кобылы — ан будет он мой
- 324 -
167
Куда ж ты за нами полез
Куда ты за нами полез
168
И руками-то снести не смог
И руками снести не смог
172
Пошел рассказывать про такую победу.
Рассказывать про такую победу
174
Черти стали в кружок
Черти встали в кружок
и др.
Не следует думать, что издание П. О. Морозова было каким-то исключением; у Ефремова были свои ошибки, у Венгерова — свои. С. А. Венгеров несомненно заново и очень внимательно изучил рукопись, и однако его текст также изобилует крупнейшими ошибками и произвольными коньектурами. У него, так же как и в издании Морозова, мы находим воспроизведение зачеркнутой Пушкиным редакции ст. 7: „Говорит попу: здравствуй борода“, и т. д.; ст. 13—14 он печатает следующим образом:
Балда говорит:
(Не беда, коли есть лебеда)
Буду служить тебе славно.Между тем, стих, заключенный С. А. Венгеровым в скобки (без каких бы то ни было пояснений), в рукописи зачеркнут, весь же этот абзац после всех исправлений Пушкина в рукописи имеет такой вид:
Балда говорит: буду служить тебе славно (может быть возможно
читать: буду я служить тебе славно)
Усердно и очень исправно,как и напечатано правильно Б. В. Томашевским и затем в тексте „Молодой Гвардии“. П. О. Морозов печатал эти стихи, произвольно разбив их на три строки вместо двух.
Помимо этих, так сказать, ошибок принципиального характера, в тексте Венгерова существует ряд просто напросто неверно или небрежно прочитанных стихов или отдельных слов:
Рукопись
В издании С. А. Венгерова
41
Поп не ест, не пьет, ночи не спит
Поп не ест, не пьет, почти не спит
17
Пошел рассказывать про такую победу
Пошел рассказывать про иную победу
Наиболее исправным и внимательно продуманным является текст однотомника, приготовленного Б. В. Томашевским; однако, кой-какие ошибки встречаются и у него. В частности совершенно необъяснимая ошибка (незамеченная опечатка) в стихе: „Вот из моря вышел старый бес“. Между тем в рукописи очень четко: „вылез старый бес“ — и так печатают все предшествующие издания (Морозов, Ефремов, Венгеров).
Следующие критические издания: „Красной Нивы“, ГИХЛ’а и Гослитиздата оказались в этой части совершенно не критичными, так как редактор „Сказок“ в этих изданиях просто напросто перепечатал текст Б. В. Томашевского. Это отчетливо видно из того, что в этих изданиях воспроизведены все особенности однотомника, в том числе и такая индивидуальная ошибка, как „вышел“ вм. „вылез“ (в ст. 67).
Таким образом, новое издание Детгиза, где текст совершенно заново проверен по рукописи, является, по существу, первым, почти безукоризненным научным воспроизведением „Сказки о Балде“ (текст этой сказки в данном издании подготовлен С. М. Бонди). Оговорка „почти“ имеет в виду некоторые мелочи, возможно даже корректурного порядка. Например, ст. 58 С. М. Бонди передает: „Мне оброк до самой моей смерти“, как печатают и во всех предшествующих изданиях, кроме венгеровского; последний воспроизвел точно текст автографа: „по самой моей смерти“. С. М. Бонди, очевидно, видел здесь описку
- 325 -
Пушкина, но эта форма вполне оправдывается диалектологически и, мне думается, должна быть сохранена в тексте.
Еще с бо́льшими искажениями воспроизводился текст „Сказки о медведице“. Текст этот, как известно, вообще не окончен. Многие слова в нем не дописаны, некоторые отмечены только начальными буквами, и в целом ряде случаев некоторые слова приходится восстанавливать по догадке. Все это неизбежно вело к многочисленным ошибкам и во многих случаях к произвольному чтению. Наличие ошибок в данном случае было, конечно, совершенно неизбежно и даже законно, но, к сожалению, обилие их превзошло всякие нормы. Впервые этот текст был опубликован П. В. Анненковым с рядом весьма крупных ошибок, которые были только частично устранены и выправлены Якушкиным в его известном описании рукописей б. Румянцовского музея (ныне Библиотеки имени Ленина). Последующие воспроизведения были по большей части исключительно небрежны, доходя порой до прямого сочинительства. Так, например, ст. 66 в издании Льва Поливанова читается:
Прибегал туто воевода волк,
хотя для такого чтения решительно нет никакого основания; в рукописи:
Прибегал туто волк-дворянин.
Морозовское издание оказалось и в данном случае исключительно неисправным: в нем обнаруживается снова свыше двадцати отклонений от текста: пропуск слов, перестановки, пропуски стихов и т. д. Примеры:
Рукопись
В издании П. О. Морозова
5
Со милыми детушками медвежатами
Со малыми детушками медвежатами
7
Села б<оярыня> медведица под белой березою
Села медведица под березкой
8-10
Стали медвежата промеж собой играть,
По муравушке [?] валятися, обниматися
Боротися, кувыркатися
Стали медвежата промеж собой играти.
Обниматися, боротися,
Боротися да кувыркатися.
14
А мешок то у него за плечьми
А мешок то у него за плечами
18-19
Стала кликать малых детушек,
Своих глупых медвежатушек.
Стала кликать детушек,
Глупых медвежат своих.
22
Боротися, кувыркатися
Обниматися, кувыркатися.
23
Уж как знать на нас мужик идет.
Отсутствует
42
А что вот тебе другой подарочек
А что вот тебе подарочек
53
По свою ли по сударушку
По свою ли сударушку
68
Прибегал туто волк-дворянин
Прибегал тут волк-дворянин
71
Приходил тут бобер торговый гость
Приходил тут бобр торговый гость
77
Приходил скоморох-ярыжка горностаюшка
Приходил скоморох-горностаюшка и др.
Венгеровское издание несколько исправнее, но в основном повторяет те же главные ошибки морозовского издания (стихи рукописи: 7, 8, 19, 22, 68, 71, 77; см. выше). В однотомник Б. В. Томашевского этот текст совсем не вошел, и следующей по времени „инстанцией“ явилось „красно-нивское“ и „гихловское“ издания, которые дали сравнительно очень исправный текст, хотя и в нем приходится констатировать ряд отклонений: „в руках“ вм. „во руках“ (ст. 7); „в мешок клал“ вм. „в мешок поклал“ (ст. 38); „по свою ли сударушку“ вм. „по свою ли по сударушку (ст. 53); „бобр“ вм. „бобер“ (ст. 71), и некоторые другие.
Текст издания „Молодой Гвардии“ (подготовлен также С. М. Бонди) и на этот раз является наилучшим. Впрочем, некоторые частности все же возбуждают сомнение и, мне
- 326 -
кажется, должны быть пересмотрены. Прежде всего совершенно ошибочным представляется чтение ст. 73. С. М. Бонди, продолжая давнюю традицию, печатает:
Приходила ласочка-дворяночка.
Также и у Морозова, в „красно-нивском“ и „гихловском“ изданиях и в других. Между тем, у Пушкина совершенно четко написано: „ласточка“. Очевидно, все редакторы (кроме С. А. Венгерова, воспроизведшего на этот раз точное написание рукописи) усматривают здесь описку Пушкина. Не ласточка, а ласочка, так как речь идет о зверях, собравшихся у медведя. Однако, для такого предположения нет никаких оснований. Формы „ластка“ и „ласточка“ вм. „ласка“ и „ласочка“ засвидетельствованы рядом старинных памятников и сохранились в некоторых диалектах до наших дней. Из печатных свидетельств можно указать на знаменитое „Описание обитающих в Российском государстве народов“ Георги, где упоминаются „шкурки с ласточек и других зверков“, которые приносятся в жертву „идолам“.
Гораздо больше сомнений вызывает вступительная статья редактора всего издания А. Л. Слонимского. Прежде всего, неясно, для кого написана и на кого рассчитана данная статья: для детей, для родителей, для педагогов? Порой кажется, что автор стремится удовлетворить запросам всех этих групи, но такое сочетание различных интересов не может быть плодотворным, и в результате создался естественный перебой планов. С одной стороны, излагаются чрезвычайно элементарные вещи (и очень элементарно, как это действительно и требуется в таком издании), а на ряду с этим встречается изложение, требующее большой, и уже во всяком случае не детской, подготовки. Достаточно сравнить два-три отрывка, чтоб наглядно показать эти два плана.
„Когда писатель сочиняет роман или повесть, он обыкновенно стремится к правдоподобию. Люди у него такие, какие встречаются в жизни, и всегда ясно, где и когда все происходит: в городе или в деревне, зимой или летом, в старину или в наше время. Не то в сказках. Сказочник, который рассказывает сказку, нисколько не беспокоится о правдоподобии. Его не интересует, верят ему или нет: было бы только складно и занятно. Сказка служит для забавы, для развлечения“ и т. д. Таково начало статьи. Может быть, и следовало бы возразить против чрезмерно упрощенного понимания сказки только как забавы, но дело не в этом. Совершенно ясно, для кого предназначен этот написанный легким, простым, доступным языком отрывок. Но далее, на стр. 23, читаем: „Примирение с действительностью не удалось Пушкину. Время шло вперед. Семь лет прошло после разгрома декабристов. Впечатление от этого разгрома изгладилось. В обществе нарастали новые силы. Происходившие в обществе сдвиги отражались и на Пушкине. В начале 1833 г. Пушкин принимается за «Историю Пугачева». В исторических разысканиях он ищет ответа на современные политические вопросы... «История Пугачева» была замаскированной защитой крестьянских прав“. Неужели этот отрывок предназначен для тех же, кому адресованы первые страницы? Создается впечатление, что автор, начав писать для детей, дальше забыл о них и чем дальше, тем больше отходил от первоначального замысла. Особенно характерны заключительные строки статьи: „Формой сказки Пушкин пользовался для лирических высказываний и замаскированной политической сатиры. Нянины сказки, немецкая сказка, сказочная фабула Вашингтона Ирвинга, — все это превращалось у Пушкина в фантастические поэмы, проникнутые духом иронии и заостренные лукавым намеком“ (стр. 36).
Эти два плана возникли, несомненно, потому, что автор не смог явиться только популяризатором каких-то общих и привычных положений: ему пришлось в целом ряде случаев заново продумать и проработать вопросы, связанные со „Сказками“ Пушкина: в статью был внесен исследовательский момент, и это, конечно, отразилось на стиле и форме. Рассматривать статью А. Л. Слонимского только в „детском плане“ никак невозможно, и необходимо признать, что перед нами новый опыт интерпретации „Сказок“ Пушкина и их литературно-общественного значения.
- 327 -
Автор решительно вдвигает „Сказки“ в общую линию жизни и творчества Пушкина. „Сказки“ для него не изолированный литературный ряд, не результат „моды“ и „увлечения народностью“, как писали некоторые исследователи, но выражение социально-политических воззрений Пушкина и его жизненной личной и общественной борьбы. Такая трактовка — да еще в плане популярного очерка — заслуживает глубочайшего и серьезного внимания. И если не все приемлемо в концепции А. Л. Слонимского, если многое представляется спорным, то не следует забывать, что у него не было предшественников, что ему приходилось, работая над „детской книжкой“, ставить и разрешать впервые целый ряд проблем и вопросов исследовательского порядка и значения.
Спорным же представляется ряд положений. Во-первых, чрезмерное „биографизирование“ „Сказок“. Спорность и опасность такого метода толкования художественных произведений особенно усугубляются в связи с характером и назначением издания. Читатель такой книги все, ведь, принимает как нечто абсолютно верное, проверенное, доказанное. И всякого рода неосторожные обобщения и поспешные выводы получают характер чуть ли не бесспорных истин. А таких поспешных выводов, к сожалению, не мало в статье А. Л. Слонимского, и, безусловно, они во многом способны дезориентировать читателя. Нет сомнений, что вне личных переживаний художника и какого-то его личного жизненного опыта нет художественного произведения, но это не значит, что можно сводить к деталям и подробностям личного быта центральные художественные образы и отдельные детали. Так, например, исключительно фактами личной биографии объясняет А. Л. Слонимский образ Царевны-Лебеди в „Сказке о Царе-Салтане“. „Царевны-Лебеди нет в народных сказках об оклеветанной жене, не было ее и в няниных сказках, записанных Пушкиным... В образе прекрасной царевны и влюбленного в нее Гвидона отразилось личное чувство Пушкина к его жене, Наталии Николаевне“ (стр. 20). Об образе Царевны-Лебеди и его источниках мне уже приходилось писать в статье, посвященной специально источникам пушкинских „Сказок“, и потому не буду повторять приведенных там аргументов, замечу только, что источники этого образа устанавливаются достаточно легко, и тем самым отпадает исходный пункт и основной довод в интерпретации А. Л. Слонимского.
В анализе „Сказки о Царе-Салтане“ биографический момент представлен сравнительно скромно, зато во всю ширь развернут он в главе, посвященной „Сказке о Мертвой Царевне“. Здесь уже весь смысл сказки сведен к личному моменту: вся сказка, по мнению исследователя, — „намек“ жене. „В сказке противопоставляются две красавицы, — пишет А. Л. Слонимский. — Царица — «горда и ревнива». Она хочет быть красивее всех. Увидев царевну целой и невредимой, она умирает от тоски. Ее единственное занятие — смотреться в зеркальце и любоваться своей красотой... Услышав ответ зеркальца, она давай «хохотать и плечами пожимать, и подмигивать глазами, и прищелкивать перстами, и вертеться подбочась, гордо в зеркальце глядясь». Это тот самый дурной тон, который не нравился Пушкину. Так вели себя «московские барышни». Красоту царевны Пушкин ставит выше... она «милее» царицы. Она кроткая. Богатыри зовут ее «ласковой сестрой». Она хозяйственная, заботливая... Она скромная... Она верна своему слову“ (стр. 28). После этого описания А. Л. Слонимский сразу переходит к образам личной жизни Пушкина: „Сказка закончена 4 ноября 1833 г. А 30 октября Пушкин писал жене, что разведется с нею, если ее «милый простой тон» изменится“. Этот „милый простой тон“, по утверждению А. Л. Слонимского, Пушкин и „изобразил в царевне“ (ibid.). Далее следует еще более решительное утверждение: „В черновой рукописи сказка кончалась так:
Сказка ложь, да нам урок,
А иному и намек.Но «намек» был бы понятен одной Наталии Николаевне. Пушкин выкинул эти два стиха и перенес их в «Сказку о Золотом Петушке»“ (стр. 28).
- 328 -
Такое толкование, вообще, не новость. Его предлагал еще в несколько иной редакции И. А. Шляпкин, по мнению которого два последние стиха относятся всецело к „жене поэта“. „Не хотел ли он намекнуть, что и ее красота преходяща, как красота матери-царицы. Или что и ей нужно быть осторожней в виду завистливых к ее красоте представительниц светского круга“. Произвольность подобных толкований слишком очевидна, чтоб стоило на этом останавливаться.
Очень возможно, что специфический характер издания заставил автора сделать излишние подчеркивания. Но, как уже сказано выше, тем это и опаснее. Неопытной аудитории внушаются ложные и упрощенные представления о сущности и значении работы художника и созданных им образов. Вместо попытки раскрыть целостное и художественное значение „Сказок“ читателю предлагается наиболее легкое, но и весьма примитивное, биографическое толкование.
Вызывают возражения и некоторые социологические или, вернее, социально-политические обобщения. Так, например, „Сказку о золотой рыбке“ А. Л. Слонимский объявляет социальной сатирой. Пушкин в ней, по утверждению автора, „метил на русскую обстановку“. Он вскрывает „силы, которые давили на крестьянство: дворянство и самодержавие“ (стр. 26). Нужно ли серьезно говорить, что такое толкование является натяжкой. Зачем гримировать Пушкина в несвойственную ему роль активного борца с дворянством во имя крестьянства и чуть ли не крестьянской революции? Ведь это совершенно искажает образ подлинного Пушкина и внушает ложные представления о расстановке общественных сил в пушкинскую эпоху. Наконец, не значит ли это вообще оказать плохую услугу молодому и еще неопытному читателю, так раскрывая смысл художественных образов? Раскрыть социально-политическое значение „Сказок“, как и всякого другого произведения — вовсе не значит: отыскать в каждом случае какое-то специфическое политическое применение или политическую аллегорию. Эта задача решается другим методом и на других путях. Нужно было постараться определить общий смысл и значение работы Пушкина над материалом сказок, вскрыть причины, какие привели Пушкина к этой художественной проблеме, и те задачи, которые он ставил себе, работая над этим новым материалом. Нужно было бы вскрыть социально-политическую борьбу в эту эпоху и ее отражение в художественной литературе, и тогда сама-собой отчетливо выяснилась бы подлинная социально-политическая функция „Сказок“ Пушкина. Решение такой задачи вполне в силах автора, и приходится только пожалеть, что в данном случае он пошел по иному пути, который вместе с тем является и путем наименьшего сопротивления. Будем надеяться, что в следующих изданиях, — а мы не сомневаемся, что эта книга выдержит еще ряд переизданий, — А. Л. Слонимский значительно переработает и уточнит основные положения своей, в основном, очень интересной и полезной статьи и действительно окажет огромную услугу нашей молодежи, раскрыв перед ней и подлинный глубокий смысл „Сказок“ и подлинный образ великого поэта — борца и мыслителя — Пушкина.1
М. Азадовский.
P. S. В настоящее время вышло шестое издание, с которым я сумел познакомиться только уже во время чтения корректуры настоящей заметки.2 В новом издании опять вставлена статья редактора и выправлен ряд опечаток в текстах; в частности устранено приведенное выше толкование сказки о рыбаке и рыбке.
М. А.
————
СноскиСноски к стр. 322
1 Первое издание, вышедшее в 1932 г., научного значения не имело.
Сноски к стр. 328
1 Нельзя не пожалеть, что третье, четвертое и пятое издания вышли уже совершенно без какого бы то ни было предисловия.
2 А. Пушкин. Сказки. Гравюры на дереве В. Конашевича, М. Орловой, С. Мочалова, Н. Фан-дер-Флит. Редакция текста, статья и примечания Александра Слонимского. Изд-во детской литературы, Ленинградское отделение, 1935.