- 109 -
ЛИТЕРАТУРНЫЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ У ПУШКИНА
1. «Записки» С. А. Порошина и «Сказка о золотом петушке»
Подобно многим другим сочинениям Пушкина 1830-х годов, «Сказка о золотом петушке», последняя в цикле пушкинских сказок, при появлении своем на страницах «Библиотеки для чтения» испытала вмешательство цензуры. В дневниковых заметках за февраль 1835 г. Пушкин по этому поводу записал несколько энергичных фраз: «Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке:
Царствуй, лежа на боку
и
Сказка ложь, да в ней намек,
Добрым молодцам урок.
Времена Красовского возвратились. Никитенко глупее Бирукова» (Акад., XII, 337).
Документы к этой цензурной истории не сохранились, и соображения, которыми руководствовался цензор, вообще недоброжелательно относившийся к Пушкину, не поддаются исчерпывающему истолкованию. Возможно, проницательный Никитенко предвидел, что «простонародные» сказки ранее других сочинений Пушкина войдут в круг народного чтения, и заранее удалил из них фразы пословичного склада, которые звучали не вполне благонамеренно по отношению к царской власти.
Последующее текстологическое изучение «Сказки о золотом петушке» показало, что, внешне невинная, она имеет сатирический подтекст. Сложный комплекс эмоций, вызванный придворными обязанностями, которые возлагало на поэта камер-юнкерское звание, и обострившимися отношениями с царем, настолько резко отразился в первоначальных набросках, что при окончательной отделке текста Пушкин последовательно заменил ряд стихов, чтобы уничтожить возможность аналогий между сказочным Дадоном и кем-либо из Романовых. Выброшенная цензурой концовка свидетельствует, однако, что, хотя и неясно, к кому конкретно относятся намеки на государственную «лень» — к Александру или Николаю, аллюзионная параллель до конца работы существовала в сознании Пушкина.1
Поскольку насмешливая формула «царствуй, лежа на боку» имеет непосредственное отношение к общепринятой в настоящее время интерпретации сказки как сатиры, делались попытки определить фольклорные корни этого выражения, но, как нам представляется, безуспешные.2
Что касается литературных ассоциаций, то здесь прежде всего следует отметить похожий мотив в сатирических произведениях XVIII—XIX вв. Образ бездеятельного монарха появляется, например, у Державина в первом наброске переложения 81-го псалма, впоследствии превратившегося в оду «Властителям и судиям»:
Но есть безумцы и средь трона:
Сидят и царствуют дремля...3
- 110 -
Зевающий на троне властитель изображен в известном фантастическом «сне», включенном Радищевым в главу «Спасская полесть».4 Подобный сюжет обыгрывается в басне С. Н. Марина «Трон и постеля», которая завершается фривольной концовкой спора между гордым троном и постелью («храмом лености»):
Красавица меня в трон часто превращает;
Но чаще трон царям постелею бывает.5В «Опытах» (1817) и «Сочинениях» (1834) К. Н. Батюшкова было перепечатано его шутливое «Похвальное слово сну. (Письмо к редактору «Вестника Европы»)», в котором он подкрепляет свою апологию лени ссылкой на принца Конде, будто бы сказавшего: «Если бы я был царем моей постели, то никогда бы с нее не вставал».6
Как видим, круг применений этого образа связан либо с эротической поэзией, либо с гражданской обличительной литературой. И то и другое было известно и привычно Пушкину. Аналогичный мотив встречается, например, в оде «Вольность», в тех ее строфах, где речь идет о «законах» как основе общественного спокойствия:
И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно...
(Акад., II, 46)
Допустимо, конечно, что строка «Царствуй, лежа на боку» является пародическим переосмыслением традиционной формулы высокой поэзии. Однако существует одно совпадение, не отмеченное комментаторами Пушкина, которое позволяет думать, что этот стих связан с совершенно конкретным источником.
На первых страницах «Записок» Семена Порошина, воспитателя цесаревича Павла Петровича, под датой 29 сентября 1764 г. их составитель записал следующий эпизод из повседневной жизни двора наследника: «Часу в осьмом <цесаревич> изволил лечь в учительной комнате на канапе и начал несколько подремывать. И как я, севши подле него и пощекотав, сказал: дремлешь, батюшка, дремлешь! то, на сие развеселившись, изволил сказать мне нарошно сонным голосом: je règne (я царствую), вспомня сие слово из комедии „Arlequin, empereur de la lune“».7
Эта сцена, подобно многим другим, рассеянным в «Записках», свидетельствует об огромной роли Эрмитажного театра в придворном быту. В данном случае театральное впечатление вызвало любопытство достаточно глубокое. В конце года Порошин выбрал упомянутую пьесу для чтения своему воспитаннику — «из итальянского театру комедию», как он ее называет.8
В основе довольно многочисленных французских пьес под таким заглавием лежит пьеса Фатувилля для итальянского театра, написанная в 1684 г. и восходящая к традиции фарса.9 Есть сведения, что в 1752 г.
- 111 -
она была переработана популярнейшим драматургом и театральным деятелем середины века Фаваром и вновь введена в репертуар.10
Французская труппа, закрепившаяся в России к 1760-м годам, имела в своем репертуаре большое количество пьес Фавара, пользовавшихся значительным успехом при дворе, где, как известно, самой большой любительницей комической оперы была сама Екатерина II.11 Пьесы под сходным названием ставились в России еще в начале XIX в.12
Однако вряд ли Пушкину были известны французские тексты, погребенные в забытых изданиях. Вероятнее всего, он был знаком непосредственно с «Записками» Порошина, стоявшими в одном ряду с другими неизданными сочинениями, рисующими закулисную жизнь русского двора.
Начало распространения копий с рукописного оригинала «Записок» относится к 1780-м годам, когда Н. Н. Бантыш-Каменский с рукописи, полученной от И. А. Порошина, сделал список для Московского архива.13 Затем к владельцу оригинала обратился Ф. А. Куракин, чтобы получить возможность снять копию непосредственно для Павла I.14 Хотя в ответном письме И. А. Порошин и просил высокопоставленного адресата «не жаловать оные для прочтения», «Записки» постигла судьба всех сочинений подобного рода, вроде мемуаров Екатерины II и княгини Дашковой: несмотря на все предосторожности, они со временем становились известны все шире и шире. В 1810 г. в «Вестнике Европы», который в то время редактировали В. Жуковский и М. Каченовский, были напечатаны отрывки из «Записок», и при этом было указано, что издатели имели возможность прочесть их в манускрипте.15 Этот текст восходил, должно быть, к экземпляру Архива коллегии иностранных дел, о существовании которого упоминалось в кратком предисловии.
Оригинал «Записок» в 1820-е годы хранился в библиотеке В. С. Порошина, соученика братьев Карамзиных по Дерптскому университету (1829—1831 гг.),16 и был им в конце концов издан (правда, с цензурными купюрами) в 1844 г.17 При посылке экземпляра книги В. А. Жуковскому П. А. Плетнев вспомнил раннюю отрывочную публикацию: «Книга эта вам знакома уже отчасти. Мне помнится, что вы поместили из нее отрывки в „Вестнике Европы“».18
Интересующий нас рассказ входил в число извлечений, сделанных для «Вестника Европы».19 Но знакомство Пушкина с «Записками» могло в равной
- 112 -
мере относиться и к началу 1830-х годов, когда исторические занятия усилили его любопытство к неофициальной истории русского самодержавия и тем документам и мемуарам, в которых она отразилась.20
Очевидно, что такие материалы циркулировали прежде всего в узком дружеском кругу. В этой связи характерен эпизод с появлением в «Литературной газете» статьи «О Сумарокове». Почин был положен Пушкиным. В марте 1830 г. он писал Вяземскому из Москвы: «Посылаю тебе драгоценность: донос Сумарокова на Ломоносова. Подлинник за собственноручной подписью видел я у Ив. Ив. Дмитриева <...> Состряпай из этого статью и тисни в „Литературной газете“» (Акад., XIV, 74). Взяв за основу присланный «донос», Вяземский дополнил его своим комментарием, присоединил другие материалы, и уже в мае статья появилась. Хотя в ней и отсутствуют ссылки на Порошина, на самом деле данная Вяземским характеристика Сумарокова в значительной степени определяется «Записками». «Нам случилось читать, — пишет Вяземский, — в одних записках, что Павел I, еще в малолетстве часто видавший его (Сумарокова, — В. С.) за столом своим, забавлялся его способностью сердиться. Однажды с умыслом хвалил он при нем недавно вышедшие творения Лукина, которого Сумароков не любил: „однако же на этот раз“, говорит сочинитель помянутых записок, „Александр Петрович был довольно смирен“».21
Таким образом, хотя у Пушкина нет прямых следов чтения дневниковых записей С. А. Порошина, можно с достаточной уверенностью полагать, что в каком-то объеме они ему были известны. Детская шутка Павла, того из трех царей, который велел снять картуз с Пушкина-ребенка и пожурил его няньку (Акад. XV, 129—130), могла остановить внимание поэта, остававшегося в конфликте с царями. Конкретность иронии, которую Пушкин вкладывал в «Сказку о золотом петушке», допускает возможность ассоциаций с рассказом Порошина, впрочем, не перерастающих в конкретный намек.
2. «Сочиненья Эмина» в «Домике в Коломне»
Иронические реминисценции — частое явление у Пушкина, более частое, нежели прямое пародирование произведений современников. Достаточно вспомнить включенные в «Руслана и Людмилу» стихи из «Двенадцати спящих дев» Жуковского, использование крыловской басни в зачине «Онегина» или аналогию с Лукрецией в «Графе Нулине».
Упоминание романов Эмина в «Домике в Коломне» (это единственное упоминание имени данного автора у Пушкина) обычно рассматривается как бытовая реалия, характеризующая героиню мещанского круга, куда эти сочинения и спустились к началу XIX в.:
В ней вкус был образованный: она
Читала сочиненья Эмина.Несколько раньше в качестве приметы нравов сцену чтения героем романа Эмина Булгарин ввел в свой роман «Иван Выжигин». Правда, действие этой части булгаринского сочинения относится к концу XVIII в.22
- 113 -
Поскольку неизвестно, действительно ли романы Федора Эмина сохраняли свою популярность до пушкинской поры, высказывалось предположение, что под Эминым Пушкин подразумевал Николая Эмина, известного прежде всего как прозаика предсентименталистского толка. Его эпистолярные романы «Роза, полусправедливая повесть» и «Игра судьбы» более соотносятся со вкусами простого читателя 1820-х годов, выросшего на карамзинских традициях.23
Романы Федора Эмина действительно нравоучительны по цели, но не всегда благонравны по содержанию. Наибольшей известностью из них пользовались два: «Непостоянная Фортуна, или Похождение Мирамонда» и «Письма Эрнеста и Доравры». В России Эмин был одним из первых романистов, сознательно ориентировавшихся на «читательниц». Эту установку он декларировал в «Мирамонде», включив сюда особое рассуждение о пользе, которую извлекают женщины из чтения беллетристических сочинений.24
Герои романов Эмина — люди необыкновенных достоинств и добродетелей, однако из-за превратностей фортуны они иногда попадают в ситуации, довольно рискованные с точки зрения строгого дамского вкуса. В частности, один из эпизодов «Мирамонда» имеет отдаленное сходство с анекдотом, составляющим сюжет «Домика в Коломне». Наперсник Мирамонда Феридат рассказывает другу историю своей любви к дочери губернатора провинции — Наркизе.25 Нравы восточной страны, где происходит действие, описаны Эминым со всеми экзотическими подробностями, которые должны остановить внимание русского читателя. Жители ее, например, не видят своих невест вплоть до брачной ночи. Однако, как выясняется из рассказа Феридата, довольно легко можно проникнуть в дом семейного человека, переодевшись в женское платье. Сам он таким путем попадает в число служанок Наркизы, вскоре открывается ей в любви и остается в роли прислужницы до того момента, когда складывается ситуация, достаточно удобная, чтобы можно было сделать официальное предложение. Следует сразу же отметить, что отношения влюбленных в романе Эмина не имеют ничего общего с сюжетом русской повести о Фроле Скобееве. Судьба вскоре разлучает платонических любовников, а когда Феридат, верный прежней страсти, вновь находит Наркизу, то узнает, что она была вынуждена выйти замуж за его бывшего воспитателя и сообщника в альковной истории, который повторил опыт своего воспитанника, но с бо́льшим успехом использовал свое положение на ролях служанки.
Сходство изложенного эпизода из «Мирамонда» с «Домиком в Коломне», с одной стороны, может быть дополнительным аргументом в пользу традиционного комментария к приведенным выше стихам Пушкина, доказательством, что речь в данном случае идет о романах Эмина-отца, а не Эмина-сына. С другой стороны, имея в виду именно эти романы, Пушкин, возможно, намекал на комическое сходство сюжета легкой стихотворной повести с объемистым романом, относящимся к эпохе литературного дидактизма, романом, из которого почерпнула свою начитанность набожная и добродетельная Параша.
Упоминания Эмина у Пушкина и Булгарина почти одновременны: «Иван Выжигин» вышел в 1829 г., а «Домик в Коломне» писался в Болдине осенью 1830 г. Обращение Булгарина к примеру старинного романиста не удивительно; преемственность своих романов с русской литературой
- 114 -
XVIII в. он декларировал открыто.26 Но имя Эмина должно было упоминаться также и в пушкинском кругу. Сведения о нем как об одном из современников Фонвизина разыскивал Вяземский для писавшейся в это время биографии комедиографа. Его интересовали пасквили Эмина, ссоры с Сумароковым, журнальная деятельность. Следы этих поисков есть в переписке Вяземского с И. И. Дмитриевым и Л. И. Тургеневым.27 Имя Эмина мелькало также в журнальных статьях в связи с историческими спорами 1820-х годов. В частности, Полевой, возражая Погодину на его рецензию на книгу Венелина о Болгарии, писал в «Московском телеграфе» 1829 г. об «ученом невежестве», которое породило Тредиаковских, Эминых и ... Венелиных.28 Ретроспективная репутация Эмина была такова, что уже в одной из самых резких, первых статей об «Иване Выжигине» рецензент, подписавшийся как «Истома Романов», позволил себе оскорбительно поставить Булгарина наравне с «покойником Эминым» и с издателями «Милорда Георга» и других подобных «антиков».29
Что касается общей оценки Эмина литераторами пушкинского круга, то в этом отношении показательны более поздние отзывы П. А. Плетнева, проводившего прямую параллель между Эминым и Булгариным. В 1841 г. в письме к Гроту он характеризовал Эмина как «Булгарина екатерининских времен», родоначальника современных литературных спекуляторов.30 Ту же мысль он развивал на лицейском экзамене 1844 г., убедившись, что лицеисты вообще не слыхали об Эмине. «Я рассказал им, что Эмин — совершенный Булгарин своего времени; дал им понятие о разнообразии его трудов, о критике на него Шлецера и проч. и заключил, что, пролгавши всю жизнь, Эмин кончил свое литературное поприще книгою духовного содержания — „Путь к спасению“, которую и до сих пор лавочники читают с умилением».31 В письме к Е. А. Баратынскому (1829) Дельвиг следующим образом характеризовал книжные новинки: «„Борскому“ подстать вышел „Иван Выжигин“. Пошлая и скучная книга, которая лет через пять присоединится к разряду творений Емина».32
Скорее всего, таковы же были и историко-литературные ассоциации Пушкина. Во всяком случае в статье 1831 г. «Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов» он писал, что своим «Выжигиным» Булгарин «оживил пошлые подражания Совестдралу и Английскому Милорду» (Акад., XI, 207).
В. П. Степанов
–––
СноскиСноски к стр. 109
1 А. А. Ахматова. Последняя сказка Пушкина. — Звезда, 1933, № 1, стр. 171—176. А. Л. Слонимский пошел в своих исследованиях дальше Ахматовой, определяя «Сказку» как «памфлет, направленный против русских властителей, царствующих, „лежа на боку“» (А. Л. Слонимский. Мастерство Пушкина. Изд. 2-е, исправл. М., Гослитиздат, 1963, стр. 425).
2 Вряд ли можно считать обоснованным сближение этого стиха с зафиксированным в «Словаре» В. И. Даля выражением «отдыхай, на боку лежа» (Р. М. Волков. Народные истоки творчества А. С. Пушкина. Баллады и сказки. Черновцы, 1960, стр. 204).
3 Г. Р. Державин. Стихотворения. Л., «Сов. писатель», 1957 (Библиотека поэта. Большая серия), стр. 371.
Сноски к стр. 110
4 А. Н. Радищев. Полное собрание сочинений, т. I. М.–Л., Изд. АН СССР, 1938, стр. 249.
5 С. Н. Марин. Полное собрание сочинений. М., 1948, стр. 103.
6 К. Н. Батюшков. Сочинения, т. II. СПб., 1885, стр. 206.
7 С. Порошин. Записки... Изд. 2-е. СПб., 1881, стлб. 16.
8 Там же, стлб. 215 (под 31 декабря 1764 г.).
9 Nolan de Fatouville. Arlequin, empereur dans la lune. — Théâtre italien. Paris, 1694, pp. 1—26. См. также: C. D. Brenner. 1) Bibliographical list of plays in the Franch language (1700—1789). <Б. м.>, 1947. (см. по указателю №№ 1061, 3832, 5115, 10382); 2) The theatre «italien». <Б. м.>, 1961.
Сноски к стр. 111
10 Grand dictionnaire universel du XIX-e siècle, t. 1 (статья «Arlequin»).
11 См.: А. Гозенпуд. Музыкальный театр в России. (От истоков до Глинки). Л., 1959, стр. 82—84. По упоминаниям С. Порошина, на Эрмитажной сцене шли пьесы Фавара «Annete et Lubin» (С. Порошин. Записки..., стлб. 219), «Fête d’amours» (стлб. 316), «Les trois sultanes» (стлб. 549); тогда же были известны издания «Фаворовых сочинений» (стлб. 316).
12 В 1805 г. в Москве французская труппа ставила «Arlequin, Roi dans la lune» (см.: объявления в «Московских ведомостях»: № 10, 4 февраля; № 36, 6 мая).
13 Основываясь на устном предании, об этом писал Д. Бантыш-Каменский в «Словаре достопамятных людей русской земли» (ч. 4. М., 1936, стр. 176—178). Ныне список хранится в ЦГАДА, ф. 181 (рукописное собрание библиотеки МИД), оп. 1, ч. 1, № 107/1461.
14 Старина и новизна, 1911, т. 14, стр. 146—147.
15 Вестник Европы, 1810, ч. 52, стр. 193—194.
16 Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов. М.—Л., Изд. АН СССР, 1960, стр. 353.
17 См.: С. С. Порошин. Порошины. Семейные воспоминания. СПб., 1882, стр. 7—10.
18 П. А. Плетнев. Сочинения и переписка, т. III. СПб., 1885, стр. 549 (письмо от 2 марта 1845 г.).
19 Вестник Европы, 1810, ч. 52, стр. 200.
Сноски к стр. 112
20 Свод сведений об интересе Пушкина к рукописным сочинениям (русским и иностранным) дан в статье: М. П. Алексеев. Из истории русских рукописных собраний. — В кн.: Неизданные письма иностранных писателей XVIII—XIX веков из ленинградских собраний. М.—Л., Изд. АН СССР, 1960, стр. 103—115.
21 П. А. Вяземский. Полное собрание сочинений, т. II. СПб., 1879, стр. 168. Контаминация записей С. Порошина от 12 августа и 19 сентября 1765 г. Этих текстов в «Вестнике Европы» 1810 г. не было; очевидно, Вяземский знал более полный рукописный текст.
22 Ф. Булгарин. Иван Выжигин. Нравственно-сатирический роман. Изд. 3-е. СПб., 1831, стр. 41.
Сноски к стр. 113
23 Д. Д. Благой. История русской литературы XVIII века. Изд. 3-е, перераб. М., Учпедгиз, 1955, стр. 372.
24 Ф. Эмин. Непостоянная Фортуна... Изд. 3-е. СПб., 1792, стр. 284.
25 Там же, стр. 106 и сл. Рассказ Феридата — вариация распространеннейшего мотива переодевания. Об этом мотиве в мировой литературе см.: J. Semjonow. «Das Häuschen in Kolomna» in der poetischen Erbschaft A. S. Puskins. Uppsalà, 1965, SS. 85—89.
Сноски к стр. 114
26 См.: В. Ф. Переверзев. Пушкин в борьбе против русского плутовского романа. — В кн.: В. Ф. Переверзев. У истоков русского реалистического романа. Изд. 2-е. М., «Худож. литература», 1965, стр. 76—78.
27 Старина и новизна, т. II, СПб., 1898, стр. 162, 228; Остафьевский архив, т. III. СПб., 1899, стр. 243, 619.
28 Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 2. СПб., 1889, стр. 375—376. Несколько позднее фигура писателя «нового поколения», бездарного сочинителя и «ренегата» Эмина появляется в романе Кс. Полевого «Ломоносов» (ч. 2. М., 1836, стр. 301—302).
29 Атеней, 1829, № 9, стр. 298—324. Считается, что под псевдонимом «Истома Романов» скрывался С. Т. Аксаков; рецензия перепечатана в его «Собрании сочинений» (т. III, М., 1966, стр. 472—487). Однако С. Осовцов вводит ее в цикл статей Н. И. Надеждина, указывая, в частности, на перекличку с памфлетами Пушкина о Булгарине (С. Осовцов. С. Т. Аксаков или Н. И. Надеждин? Истома Романов. — Русская литература, 1963, № 3, стр. 97).
30 Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. I. СПб., 1896, стр. 431.
31 Там же, т. II. СПб., 1896, стр. 261.
32 А. Дельвиг. Сочинения. СПб., 1893, стр. 167 (здесь: «творений Ельника», но это очевидная ошибка издателей).