- 79 -

ИСПОВЕДЬ ФИННА В ПОЭМЕ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»

Исследователи, изучавшие литературные и фольклорные истоки «Руслана и Людмилы», не успели еще достаточно убедительно объяснить ту часть поэмы (песнь первая), в которой вещий старец Финн1 рассказывает Руслану историю своей жизни.2 П. А. Плетнев, автор статьи о финляндской теме в русской поэзии,3 писал Я. К. Гроту (24 февраля 1841 г.): «Конечно, это не описание Финляндии, не предание народное, не мнение ученое: это блажь, забава юношеского воображения, но заимствованная

- 80 -

из темных, стародавних рассказов...».4 Плетнев не уточнил, чьи это рассказы. М. Халанский предположил, что «встреча Руслана с добродетельным волшебником, старцем Финном, живущим в пещере, ближе всего напоминает встречу Алеши Поповича с старцем волшебником, выведенным Н. Радищевым в его поэме „Альоша Попович“ песнь 2-я (изд. 1801, стр. 44—49)...».5 Но пещера — обязательный атрибут оссианического пейзажа, а в указанной поэме Н. Радищева отсутствуют сюжетные и фразеологические соответствия рассказу Финна. В. Сиповский признавался: «До сих пор мне не удалось найти в предшествующей Пушкину литературе, русской и иностранной, ничего похожего на эпизод Финна и Наины, — между тем, заимствованность этой вставной повестушки сразу чувствуется».6

Установлено,7 что исповедь Финна содержит отголоски «Песни Гаральда Смелого» — средневековой исландской скальдической поэмы, помещенной (во французском переводе) в книге Поля-Анри Малле «Памятники поэзии и мифологии кельтов, в частности древних скандинавов».8 Указано на композиционный элемент, общий для «Песни Гаральда» и для исповеди Финна. Каждый куплет скальдической поэмы «кончается припевом:

Дева, живущая в Гарде,
Золотыми украшенная кольцами, отвергает меня.

Припев — эта внешняя связь с «Песней Гаральда» — легко здесь (в «Руслане и Людмиле», — Д. Ш.) бросается в глаза. Его Пушкин вложил в уста Наины:

Пастух, я не люблю тебя,
Герой, я не люблю тебя».9

«Песнь Гаральда Смелого» переводили Н. Львов и Богданович, Карамзин и Батюшков. Поэтому высказывалось мнение, что «вскоре после Карамзина и Батюшкова, под свежим впечатлением их переводов, и Пушкин отметил песню Гаральда своим вниманием в „Руслане и Людмиле“. <...> Он слегка пародировал ее в повествовании Финна о его славных подвигах и любовной неудаче. <...> Автобиография Финна соответствует автобиографии Гаральда, а в ее поэтическом изложении у Пушкина отзывается и язык карамзинской прозы и отдельные блестки поэтического перевода Батюшкова».10 Карамзин и Батюшков для Пушкина, автора «Руслана и Людмилы», значили много, но связь между древнескандинавской балладой и оссианическим по стилю рассказом вещего старца не слишком велика.

- 81 -

На вопрос о литературном источнике исповеди Финна дополнительный свет проливает публикация наброска ранее неизвестной поэмы К. Ф. Рылеева «из скандинавского быта о витязе Ольбровне и красавице Русле».11 Набросок этот, выполненный после появления в свет «Руслана и Людмилы», представляет собой, по словам Ю. Г. Оксмана, «явную имитацию характерных деталей стиля и композиции юношеской поэмы Пушкина»; более того: «первые шестнадцать строк этого отрывка Рылеева вызывают в памяти рассказ Финна о его борьбе за Наину в первой песне „Руслана и Людмилы“».12

Рылеев:

На дальних берегах чужбины
Он девять месяцев разил
Иноплеменные дружины
И их зеленые равнины
Невинной кровию багрил.
Непостоянство бурной влаги,
Пучины грозные морей,
Не охлаждали в нем отваги.
Владыки чуждые пиры
В нагорных замках нам давали,
Несли с покорностью дары,
Свои услуги предлагали
И, трепеща постыдных уз,
Постыдной данью покупали
И дружбу нашу, и союз.

Пушкин:

Мы десять лет снега и волны
Багрили кровию врагов.
Молва неслась: цари чужбины
Страшились дерзости моей,
Их горделивые дружины
Бежали северных мечей.
Мы весело, мы грозно бились,
Делили дани и дары
И с побежденными садились
За дружелюбные пиры.

Далее различия между поэтическими текстами Пушкина и Рылеева весьма существенны. Пушкин лаконичен, Рылеев многословен. Текст Рылеева по сравнению с пушкинским наполнен большим количеством подробностей, опущенных Пушкиным. Но, как отметил Ю. Г. Оксман, «и в тематическом, и в ритмико-метрическом, и в лексико-фразеологическом отношении эти наброски еще не выходят за пределы ученических вариаций, сделанных как бы на полях „Руслана и Людмилы"».13 Зачин повести о Русле и Ольбровне напоминает начало исповеди Финна.

Рылеев:

Однажды под костром дубовым,
На почерневшем сидя пне,
Вечерних сумраков порою,
Задумчиво склонясь главою,
«О царь певцов! — сказал он мне, —
Почто столь долгое молчанье?
Почто, почто в очарованье

- 82 -

Ты не приводишь, скальд младой,
Души тоскующего друга
И в повести своей живой
Преданий древности седой
Нам не расскажешь в час досуга?
Отчизны милая страна
Ольбровна именем полна,
Но кто он был — Иснель не знает...

Пушкин:

Руслан на мягкий мох ложится
Пред умирающим огнем;
Он ищет позабыться сном,
Вздыхает, медленно вертится...
Напрасно! Витязь наконец:
«Не спится что-то, мой отец!
Что делать: болен я душою,
И сон не В сон, как тошно жить.
Позволь мне сердце освежить
Твоей беседою святою.
Прости мне дерзостный вопрос.
Откройся: кто ты, благодатный,
Судьбы наперсник непонятный?
В пустыню кто тебя занес?»

Пушкинский Финн повествует о себе, а рылеевский «царь певцов» — о витязе Ольбровне. И все-таки оба поэта в сходных выражениях и одинаковой последовательности говорят о похожей судьбе их героев. И Ольбровн, и Финн, юные пастухи, счастливо предавались невинным забавам «дикой бедности»; и Рылеев, и Пушкин с элегической грустью вспоминают об этой чудесной поре в жизни их героев.

Рылеев:

Под камнем (сим) — был мой ответ! —
Сей храбрый витязь почивает
С подругой нежной юных лет!
Дубравы Скании дремучи
Гремели дел его молвой:
Вскипев отважною душой,
Пятнадцать раз Ольбровн могучий
Медведей лютых низлагал
Своею сильною рукою
И их свирепство укрощал
Перед трепещущей толпою.
Пятнадцать раз его стрела
Паренье дерзкого орла
Внезапно с жизнью пресекала
И от туманных облаков
При кликах радостных стрелков
На дол зеленый повергала.

Пушкин:

Вздохнув с улыбкою печальной,
Старик в ответ: «Любезный сын,
Уж я забыл отчизны дальной
Угрюмый край. Природный финн,
В долинах, нам одним известных,
Гоняя стадо сел окрестных,
В беспечной юности я знал
Одни дремучие дубравы,
Ручьи, пещеры наших скал
Да дикой бедности забавы...

- 83 -

Здесь идиллия безмятежной юности прерывается. И Ольбровн, и Финн познают сладкие, но жестокие муки первой любви. Они встречают своих возлюбленных, соответственно Руслу и Наину, каковые призваны сыграть роковую роль в их судьбе. Оба они, и Ольбровн и Финн, пытаются добиться любви прекрасных девушек.

Рылеев:

Однажды с Руслою прекрасной
Он встретился в лесной глуши;
Взглянул — и огнь любови страстной
Свободу заменил души...
С тех пор он каждый день, с зарею,
Из мрачной глубины лесов,
При громком лае серых псов,
Перед красавицей младою,
Чтоб приобресть ее любовь,
Являлся с дикою козою
Или со шкурами волков.
Суров и горделив доныне, —
Так наконец он ей сказал:
«Дни одинокие в пустыне,
Как сирота, я провождал.
Любви томления приятны,
И нега чувств души младой
Ольбровну были непонятны...
О Русла, друг прекрасный мой,
Очей прелестных пылкий пламень
Ты в душу мне перелила,
Ты в сердце претворила камень,
Ты мне почувствовать дала,
Ты воскресила мою младость...

Пушкин:

Тогда близ нашего селенья,
Как милый цвет уединенья,
Жила Наина. Меж подруг
Она гремела красотою.
Однажды утренней порою
Свои стада на темный луг
Я гнал, волынку надувая;
Передо мной шумел поток.
Одна красавица младая
На берегу плела венок.
Меня влекла моя судьбина...
Ах, витязь, то была Наина!
Я к ней — и пламень роковой
За дерзкий взор мне был наградой,
И я любовь узнал душой
С ее небесною отрадой,
С ее мучительной тоской.

Однако набросок Рылеева — не оригинальное сочинение, написанное специально в подражание пушкинскому, не поэма «из скандинавского быта», а перевод вставного отрывка из первой песни поэмы Эвариста-Дезирэ Парни «Иснель и Аслега». Правда, русский поэт увеличил по сравнению с французским оригиналом количество строф, ввел эпитеты и метафоры, отсутствующие в подлиннике; и все-таки это — поэтический перевод из Парни, местами дословный (ср. стр. 32—34):

Pendant neuf mois sur des rives lointaines
Il promena son glaive destructeur;

- 84 -

De l’Océan les orageuses plaines
Ne firent point reculer sa valeur.
Les rois tremblans l’invitaient à des fêtes,
Et leurs trésors achetaient son oubli.
De ses succès son cœur enorgueilli
Se proposait de nouvelles conquêtes.
Un soir assis près d’un chêne enflammé,
Il me disait: «Ami de mon enfance,
Roi de concerts, pourquoi ce long silence?
Parle, retrace à mon esprit charmé
Des temps passés les nobles aventures.
Le nom d’Olbrown que tout bas tu murmures
Pour mon oreille est encore nouveau...»
— «A quelques pas s’elève son tombeau,
Lui dis je; il dort auprès de son amie.
Dans les forêtes qui couvrent la Scanie
Par son adresse Olbrown était connu:
Vingt fois de l’ours à ses pieds abattu
Son bras nerveux sut dompter la furie;
Frappé par lui d’un trait inattendu,
Vingt fois des cieux l’aigle tomba sans vie.
Dans l’âge heureux d’aimer et d’être aimé,
Aus doux désirs son cœur long-temps fermé
De la beauté méconnaissait l’empire:
Il voit Rusla, se détourne, et soupire.
A ses genoux il portait chaque jour.
D’un sanglier la hure menaçante,
Et d’un chevreuil la dépouille sanglante.
Il méritait, il obtint son amour.
A mes regards tu seras toujours belle,
Répète Olbrown; un sourire charmant
Dit que Rusla sera toujours fidèle;
Et pour sceller cette union nouvelle,
Chaucun toucha la pierre du Serment, etc.14

Девять месяцев на чуждых берегах он разил врагов своим мечом; бурные просторы океана не умеряли его отваги. Властители, трепеща, приглашали его на празднества и сокровищами покупали его снисхождение. Возгордившись своими успехами, он мечтал о новых походах. Однажды вечером, сидя у горящего дуба, он мне сказал: «Друг моего детства, король певцов, чем вызвано столь долгое молчание? Говори, очаруй мою душу повестью о славных делах минувших дней. Имя Ольбровна, которое ты постоянно шепчешь, мне совершенно незнакомо». — «Его могила в нескольких шагах отсюда, — сказал я ему, — он там, подле своей подруги. В лесах, покрывающих Сканию, он был знаменит своею ловкостью: его могучая длань укротила свирепость пятнадцати медведей, павших к его ногам. Пораженные его неотразимой стрелой, пятнадцать орлов пали с небес бездыханными. Когда он вошел в счастливую пору любви, его сердце, столь долго не знавшее сладких утех, не ведало власти красоты: но вот он видит Руслу, отворачивается, вздыхает.

- 85 -

Каждый день он повергал к ее коленям ужасную голову вепря или окрававленную тушу косули. Он был достоин любви, и он добился ее. Ты всегда будешь очаровывать мой взор, повторяет Ольбровн; прелестной улыбкой Русла говорит, что всегда будет хранить верность и для того, чтобы скрепить этот новый союз, каждый поклялся на

священном камне».

Отсюда следует, что Рылеев писал свой отрывок на полях не столько «Руслана и Людмилы», сколько «Иснеля и Аслеги», и эта поэма послужила одним из основных литературных источников исповеди Финна. Можно предположить, что Рылеев, перелагая Парни, не столько имитировал Пушкина, сколько соперничал с ним в поэтической верности духу классического для преромантиков французского оригинала. Если это так, то Рылеев не понял пушкинского замысла: Пушкин не подражал Парни, а преодолевал его.

Парни, наиболее известный в России поэт французского преромантизма, «считался в свое время обновителем интимной лирики»,15 а его элегии «были своего рода типом, определяющим общие свойства жанра».16 Русский читатель первой четверти XIX в. был хорошо знаком с большой лирико-эпической поэмой Парни «Иснель и Аслега», написанной «в подражание скандинавам» (Isnel et Asléga, poème en quatre chants, imité du Scandinaves, 1802; последний вариант: 1808). Литературные источники этой поэмы — Оссиан и скальдические поэмы, известные по книге Малле, прежде всего «Песнь Гаральда Смелого», а также «Смертная песнь Рагнара Лодброка» (Аслега — героиня «Саги о Рагнаре Лодброке», пересказанной Малле). Отрывки из «Иснеля и Аслеги» переводили Батюшков, Денис Давыдов, Орест Сомов, А. Крылов, А. Прожин, В. И. Туманский и многие другие.17 Сама тема, затронутая Парни, волновала русских поэтов, для которых древний Север являлся не только краем экзотики, но и колыбелью отечественной истории. Подражателей Парни влекло искусство французского поэта сочетать эпический сюжет с лирическим самовыражением, историческую тему — с раскрытием мира интимных переживаний, анакреонтические настроения — с элегическими, эротические мотивы — с оссиановскими пейзажными зарисовками, избегать фальши в выражении нежных чувств, писать простым и благородным поэтическим языком.

Для юного Пушкина поэмы Парни служили «наиболее значительным и несомненным образцом»; поэт хорошо знал «Иснеля и Аслегу» уже в Лицее и впоследствии «долго был пленен Парни-элегиком».18 Воздействие Парни на Пушкина ощущается в его лицейских «подражаниях Оссиану». В стихотворении «Кольна» мы читаем:

Источник быстрой Каломоны,
Бегущий к дальним берегам,

- 86 -

Я зрю, твои взмущенны волны
Потоком мутным по скалам
При блеске звезд ночных сверкают
Сквозь дремлющий, пустынный лес,
Шумят и корни орошают
Сплетенных в темный кров древес.
Твой мшистый брег любила Кольна,
Когда по небу тень лилась;
Ты зрел, когда в любви невольна,
Здесь другу Кольна отдалась.

Исследователи поверили Пушкину на слово, что это действительно целиком подражание Оссиану. С. А. Венгеров писал в своем комментарии к этому стихотворению: «Сличение пушкинского подражания с источником этого подражания (т. е. с Оссианом, — Д. Ш.) <...> показывает нам, что юный поэт, несомненно, внес тут немало и индивидуального <...> военные подробности значительно сокращены, а любовные столь же значительно растянуты. Появились даже такие детали, как например стихи 11—12:

Ты зрел, когда в любви невольна,
Здесь другу Кольна отдалась,

которых совсем нет в оригинале».19 Мысль С. А. Венгерова развил Б. В. Томашевский, который утверждал, что «пейзаж, не имеющий точного соответствия ни у Оссиана, ни у его французских подражателей <...> мы встречаем в „Кольне“ 1814 года. <...> Мы видим, что весь пейзаж принадлежит Пушкину, который придал ему и характерный колорит».20

Но «точного соответствия» и не может быть в вольном поэтическом переложении у такого поэта, как Пушкин. Довольно близкое же соответствие цитированным пушкинским строкам содержится в той части «Иснеля и Аслеги», где говорится о любви Ольбровна и Руслы:

La nuit descend; l’étoile pacifique
S’assied au nord sur un lit de frimas.
Prés d’un terrent qui roule avec fracas
Ses flots bourbeux, s’élève un toit rustique;
De vieux sapins le couvrent de leurs bras.
C’est là qu’Olbrown a dirigé ses pas.21

Сошла ночь; северная звезда опустилась на ледяное ложе. У потока, который с грохотом катит свои мутные воды, виднеется сельская кровля. Старые сосны осеняют ее своими ветвями. Сюда-то и направлял свои

стопы Ольбровн.

А дальше рассказывается о том, как, «в любви невольна», Русла отдалась другу:

Trois fois il frappe, et trois fois il écoute
Si l’on répond à ses voeux empressés. <...>
La porte cède à la main qui la touche.

- 87 -

De la pudeur il ménagea les droits.
Rusla honteuse a voilé son visage;
Elle rougit de ses premiers désirs,
Elle rougit de ses premiers plaisirs, etc.22

Он трижды стучит, и трижды прислушивается, не последует ли ответ на его мольбы. ... Дверь поддается руке, которая слегка ее касается. Он пощадил права стыдливости; застенчиво Русла закрыла свое лицо. Первые желания и первые радости заставляют ее краснеть, и т. д.

И эти стихи Парни С. А. Венгеров привел в комментарии к другому оссиановскому стихотворению Пушкина — «Осгару», как «особенно близко подходящие если и не по содержанию, то по наиболее характерным подробностям».23 Что же касается «Эвлеги», то по отношению к ней «Оссиан уже совершенно ни при чем»:24 это перевод отрывка из четвертой песни «Иснеля и Аслеги». Таким образом, одним из главных литературных источников всех оссианических стихотворений Пушкина послужила поэма Парни «Иснель и Аслега».

Образ Финна вобрал в себя черты всех героев поэмы Парни: и Иснеля, и Ольбровна, и Эгиля. Финн, не имея возможности соединиться с возлюбленной, задумывает оставить родные берега, со своей дружиной переплыть море и «бранной славой заслужить» право на любовь.

И все мне дико, мрачно стало:
Родная куща, тень дубров,
Веселы игры пастухов —
Ничто тоски не утешало.
В уныньи сердце сохло, вяло.
И наконец задумал я
Оставить финские поля;
Морей неверные пучины
С дружиной братской переплыть,
И бранной славой заслужить
Вниманье гордое Наины.
Я вызвал смелых рыбаков
Искать опасностей и злата.
Впервые тихий край отцов
Услышал бранный звук булата
И шум немирных челноков.
Я вдаль уплыл, надежды полный,
С толпой бесстрашных земляков...

Сходная судьба постигает Иснеля, бедного пастуха, который не имеет права взять в жены дочь вождя Аслегу:

«Chère Asléga, fille de la beauté,
Ton regard seul à mon coeur attristé
Rend le bonheur; ta présance est ma vie:
Mais ton amant sera-t-il ton époux?
Malgré nos voeux, quel obstacle entre nous!
Dans un palais où brille la richesse
Ton heureux père élève ta jeunesse...

- 88 -

Du, mien, hélas! je n’eus pour héritage
Qu’ un toit de chaume, un glaive, et son courage» <...>
Isnel s’éloigne: autour de lui se range
De ses guerriers la brillante phalange;
Tous à grands cris appellent combats,
Et leurs regards promettent le trépas.
Leur jeune chef à leur tête se place,
Et par ces mots enflamme leur audace:
«Braves amis, nos pères ont vaincu;
De leur acier l’éclair a disparu:
Brillons comme eux au milieu du carnage.
Leur front jamais n’a connu la pâleur;
Jamais la mort n’étonna leur courage;
Ils l’insutaient par un souris moqueur. <...>
Marchons, amis; le brave doit me suivre».25

«Дорогая Аслега, дева красоты, лишь твой взор осчастливливает мое опечаленное сердце; быть с тобой — для меня значит жить: но станет ли твой возлюбленный твоим супругом? Сколь многое препятствует нашим желаниям! Во дворце, сияющем роскошью, твой счастливый отец взлелеял твою юность... А я, увы, только и получил в наследство, что соломенную кровлю, меч да свою отвагу...» Иснель удаляется: вокруг него собирается блестящая фаланга его соратников; все с громкими кликами рвутся в битвы, а их взоры говорят о презрении к смерти. Юный вождь возглавляет их ряды и воспламеняет их энтузиазм такими словами: «Друзья, храбрецы, наши отцы одерживали победы; но молнии их мечей потухли; подобно им, блеснем мечами в гуще сеч. Они никогда не бледнели от страха, ужас смерти никогда не лишал их смелости; они с насмешливой улыбкой презрели смерть... Вперед, друзья; кто храбр, пойдет за мною».

В походах сердце Финна, «полное Наиной»,

Под шумом битвы и пиров,
Томилось тайною кручиной,
Искало финских берегов.
Пора домой, сказал я, други!
Повесим праздные кольчуги
Под сенью хижины родной.
Сказал — и весла зашумели:
И, страх оставя за собой,
В залив отчизны дорогой
Мы с гордой радостью влетели.

То же происходит с Иснелем, после того как он выслушал рассказ скальда Эгиля о Русле и Ольбровне:26

Isnel écoute, et son ame se trouble;
A chaque mot sa tristesse redouble;

- 89 -

Mille pensers tourmentaient son esprit. <...>
Le lendemain il dit à ses héros:
«Amis, la gloire a suivi nos drapeaux,
Et nos succès passent notre espérance:
Arrêtons-nous, et que notre imprudence
Ne risque point le fruit de nos travaux».
Avec transport les guerriers obéissent
Au champ natal ils rettournent joyeux:
Et, déposant l’acier victorieux,
Devant l’amour leurs courages fléchissent.27

Иснель слушает, и душу его охватывает тревога; с каждым словом его печаль возрастает; множество мыслей терзают его ум... На следующий день он говорит своим героям: «Друзья, наши знамена осенены славой, и мы преуспели выше всяких ожиданий; остановимся, не будем опрометчиво рисковать плодами наших побед». Воины с восторгом повиновались, радостно вернулись к родным полям, и, сняв победоносную броню, забыли о воинской отваге ради любви.

С. А. Венгеров писал, комментируя пушкинского «Осгара»: «...у Парни „Belle Rusla“ <...> образец <...> верности, у Пушкина — все основано на измене и мести».28 Действительно, и Аслега, и Русла добродетельны, а Наина — воплощение самовлюбленности и коварства. Но и у Парни есть героиня, Аи́на (Aïna), о которой тщетно вздыхает главный рассказчик, Эгиль, несчастливый в любви. Финн завершает свою исповедь горьким сетованием:

К чему рассказывать, мой сын,
Чего пересказать нет силы?
Ах, и теперь один, один,
Душой уснув, в дверях могилы,
Я помню горесть, и порой,
Как о минувшем мысль родится,
По бороде моей седой
Слеза тяжелая катится.

Сетования Эгиля обрамляют всю первую песнь поэмы:

Braves guerriers, qui poursuivez la gloire,
Pourquoi d’Egill troubler le long repos,
Et l’inviter à des hymnes nouveaux?
Des temps passés le scalde est la mémoire;
Mais tous les ans je succombe, et ma voix
Ressemble au vent qui survit à l’orage;
Son souffle à peine incline le feuillage,
Et son murmure expire au fond des bois. <...>
Chère Aïna, des belles la plus belle,
A mes regrets je suis encore fidèle,
Et ton image est toujours dans mon coeur.29

- 90 -

Храбрые воины, добывающие славу, к чему нарушать давний покой Эгиля и просить его петь новые гимны? Время пощадило память скальда; но годы постепенно сломили меня, и голос мой подобен ветерку, пережившему бурю; дыхание его едва колышет листву, а его шепот замирает в чаще лесов. ... Дорогая Аина, красавица из красавиц, я все еще

верен своей грусти, и твой образ постоянно в моем сердце

Не отсюда ли имя пушкинской героини — Наина?

Разумеется, Пушкин не подражал Парни, а вольно варьировал заданную им тему. По словам П. Морозова, пушкинское «отношение к французскому поэту было вполне свободно: Пушкин не был рожден копировщиком, точный перевод был не сроден его натуре...». Он «схватывал только общий, руководящий мотив чуждого подлинника и затем придавал ему своеобразную обработку».30 В 1820-х годах отношение русского читателя к Парни резко изменилось: на фоне успехов отечественной литературы, после знакомства с Байроном и Вальтер-Скоттом, поэма «Иснель и Аслега» в целом не могла не казаться русским романтикам псевдоисторической, излишне чувствительной, условно-абстрактной по содержанию; она производила «неопределенное впечатление, какое всегда получается при смешении в одном произведении разнородных стилей».31 Оставляя для себя «нежного» Парни-лирика, Пушкин отказывался от Парни ложноэпического; об этом сказано в песни пятой «Руслана и Людмилы»:

Я не Гомер: в стихах высоких
Он может воспевать один
Обеды греческих дружин,
И звон, и пену чаш глубоких.
Милее, по следам Парни,
Мне славить лирою небрежной
И наготу в ночной тени,
И поцелуй любови нежной.

- 91 -

Воспевание рыцарских похождений, любовных свиданий у источника, звездной ночи, элегические воздыхания эпического старца — «общие места» преромантической поэзии; но у Парни эти общие места получили откристаллизовавшееся, обобщенно-типическое выражение, они как бы созрели для иронического пародирования и последующего их преодоления. Это и сделал Пушкин в поэме «Руслан и Людмила».

Д. Шарыпкин

Сноски

Сноски к стр. 79

¹ Слово «финн» скорее всего многозначно: оно обозначает не только национальность персонажа поэмы, («природный финн»), но и принадлежность его к касте друидов-фенниев, колдунов, жрецов и бардов, учеников Фингала, о которых пел в своих песнях Оссиан. Возможно, что Финн у Пушкина — также имя собственное: в кельтском эпосе Финн значит то же, что Фингал. Обо всем этом Пушкин мог знать из исторических и филологических трудов его времени. (См.: А. А. Смирнов. Оссиан. Новый энциклопедический словарь, т. 29. Пгр., 1915, стр. 814—815).

² Обзор литературы вопроса см. в статье: П. Н. Шеффер. Из заметок о Пушкине: «Руслан и Людмила». В кн.: Памяти Л. Н. Майкова. СПб., 1902, стр. 503—522.

³ См.: П. А. Плетнев. Финляндия в русской поэзии. Альманах в память двухсотлетнего юбилея императорского Александровского университета, изданный Я. Гротом. Гельсингфорс, 1842, стр. 136—186.

Сноски к стр. 80

⁴ Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. 1. СПб., 1896, стр. 255.

⁵ M. Халанский. «Руслан и Людмила». В кн.: Пушкин. Под ред. С. А. Венгерова. Т. 1. Изд. Брокгауз — Ефрон, СПб., 1907, стр. 583.

⁶ В. Сиповский. «Руслан и Людмила». (К литературной истории поэмы). В кн.: В. Сиповский. Пушкин. Жизнь и творчество. СПб., 1907, стр. 464.

⁷ См.: Зоя Розова. Отголоски Песни Гаральда Смелого в поэзии Пушкина. Юбилейный сборник Русского археологического общества в... Югославии, Белград, 1936, стр. 339—349.

⁸ P.-A. Mallet. Monuments de la Mythologie et la Poésie des Celtes et particulierment des anciens Scandinaves. Copenhague, 1756; русский перевод Г. Маллета. Введение в историю датскую. Часть вторая, содержащая в себе достопамятности иконословия и стихотворения древних северных народов. Перевел с французского языка на российский адъюнкт Федор Моисенко. СПб., 1785.

⁹ Зоя Розова. Отголоски Песни Гаральда Смелого в поэзии Пушкина, стр. 343.

¹⁰ Там же, стр. 343, 348.

Сноски к стр. 81

¹¹ Ю. Г. Оксман. Новые тексты поэмы «Войнаровский». «Литературное наследство», т. 59, 1954, стр. 32—34.

¹² Там же, стр. 34.

¹³ Там же, стр. 31.

Сноски к стр. 84

¹⁴ Цит. по кн.: Oeuvres complètes de Parny. Bruxelles, 1830, pp. 479—480.

Сноски к стр. 85

¹⁵ Л. H. Майков. О жизни и сочинениях К. Н. Батюшкова. В кн.: Сочинения К. Н. Батюшкова, т. I, кн. 1. СПб., 1885, стр. 97.

¹⁶ Б. В. Томашевский. Пушкин. Изд. АН СССР, М.—Л., 1956, стр. 120.

¹⁷ См.: В. И. Резанов. Из разысканий о сочинениях В. А. Жуковского, вып. II. Пгр., 1916, стр. 337. — О. М. Сомов, говоря о Парни в своем очерке «О романтической поэзии», называет его поэму «Аснель и Аслега» «первою романтическою поэмою во Франции» («Соревнователь просвещения», 1823, ч. XXIII, кн. 1, стр. 57).

¹⁸ М. П. Алексеев. «Гавриилиада» Пушкина. (По поводу издания В. Брюсова). «Родная земля» (Киев), 1919, № 2 (Критико-библиографический отдел), стр. 7—8.

Сноски к стр. 86

¹⁹ С. Венгеров. «Оссиановские» стихотворения Пушкина. В кн.: Пушкин. Под редакцией С. А. Венгерова. Т. I. Изд. Брокгауз — Ефрон, СПб., 1907, стр. 90.

²⁰ Б. В. Томашевский. Пушкин, стр. 89—90.

²¹ Oeuvres complètes de Parny, pp. 480—481.

Сноски к стр. 87

²² Там же, стр. 481.

²³ С. А. Венгеров. «Оссиановские» стихотворения Пушкина, стр. 94.

²⁴ Там же, стр. 90.

Сноски к стр. 88

²⁵ Oeuvre complètes de Parny, pp. 476—477.

²⁶ Ольбровн расстается с Руслой и отправляется в поход. Прослышав, что ее возлюбленный изменил ей с другими красавицами, верная Русла умирает от горя.

Сноски к стр. 89

²⁷ Oeuvres complètes de Parny, pp. 484—485.

²⁸ С. А. Венгеров. «Оссиановские» стихотворения Пушкина, стр. 94.

²⁹ Oeuvres complètes de Parny, pp. 475, 485. — E. Бобров, находя, что имя Наины, «по-видимому, звучит как бы по-итальянски, благодаря ударению на предпоследнем слоге», и справедливо полагая, что «имя итальянское, конечно, неуместно для прирожденной финки», попытался объяснить это имя следующим образом: «Попробуем поставить ударение правильно, а именно на первом слоге сначала — и получится Наина. <...> Для человека, сколько-нибудь знакомого с финскими языками, разгадка становится сразу очень простою. <...> Наина есть обозначение женщины вообще в финском языке: nainen; в эстонском языке этой форме соответствует форма naene. Стало быть, Наина есть не собственное имя, а только обозначение пола. <...> Откуда же юный Пушкин мог позаимствоваться финским словечком? Речь финнов и «чухон» на улицах Петербурга или Царского Села отнюдь не редкость: поэт подслушал слово, расспросил об его значении и к месту вклеил его в свою первую же поэму...» (Е. Бобров. Пушкинская Наина. В кн.: Е. Бобров. Пушкиниана. Ростов-на-Дону, 1919, стр. 5—7).

Если это действительно так, то структура имени пушкинской героини проясняется: звуковой и семантический его состав — финский («чухонский»), а ударение на предпоследнем слоге напоминает женские имена в поэме Парни «Иснель и Аслега». Совпадают и образно-художественные функции, выполняемые Наиной, сделавшей несчастным пушкинского рассказчика, Финна, и Аиной, разбившей сердце элегического повествователя из поэмы Парни, Эгиля.

Сноски к стр. 90

³⁰ П. Морозов. Пушкин и Парни. В кн.: Пушкин. Под редакцией С. А. Венгерова. Т. I, стр. 389.

³¹ Пл. Краснов. Один из образцов Пушкина. «Книжки недели» 1899, № 9, стр. 167—168.