420

Д. П. ЯКУБОВИЧ

ПУШКИН В „РЕТОРИКЕ“ КОШАНСКОГО

I. Из истории текста „К портрету В. А. Жуковского“

В литературе о Пушкине упоминалось, что отношения поэта с его лицейским наставником Н. Ф. Кошанским имели свое продолжение и в более поздние годы. Педантизм и придирки школьного „аристарха“ были давно забыты Пушкиным, и в 1830 г. он с уважением упомянул имя своего „профессора“ российской и латинской словесности в заметке о только что умершем Дельвиге. С своей стороны Кошанский, как известно, к его чести, упоминал с восхищением имя своего питомца в своих новых учебниках по теории литературы, отчетливо поняв, что ученик давно стал победителем и сделался центральным явлением русской литературы.

Напомню, что в „Общей реторике“ Н. Кошанского (первое издание 1829 г., стр. 118; второе — 1830 г., стр. 97) Кошанский как пример плавности слога (Numerus oratorius, rythmus), т. е. одного из центральных показательных отделов книги („искусство писать так чтобы чтение было легко и приятно“) приводит примеры из прозы (Карамзина) и один из поэзии, а именно:

„Надпись:

„Твоих стихов пленительная сладость
„Пройдет сквозь мрак в таинственную даль;
„Услыша их, воспламенится младость,
„Утешится безмолвная печаль,
„И резвая задумается радость.

В. А. Жуковскому. А. Пушкин. 4 стих прелестен; а 5 так пленителен своею плавностию, и так ярко освещен прелестью идей, что нельзя не назвать его стихом гения“.1

Пушкинская надпись к портрету Жуковского, помещенному в „Вестнике Европы“ в 1817 г., впервые была напечатана с заглавием „Надпись к портрету Жуковского“ в „Благонамеренном“ (1818, т. III, № 7, цензурное разрешение 2 июля, стр. 24), причем 2—4-й стихи здесь читались:

Пройдет времен в таинственную даль;
Услыша их, воспламенится младость,
Безмолвная утешится печаль...

т. е. „времен“ вместо „сквозь мрак“ и „безмолвная утешится“ вместо „утешится безмолвная“. В архиве П. Н. Тургенева хранился также автограф Пушкина, в котором, в отличие от текста „Благонамеренного“, 3—4 стихи читались:

Внимая им воспламенится младость
Утешится безмолвная печаль...

Автограф этот, воспроизведенный факсимиле2 и ныне хранящийся в Государственном Литературном музее, также интересен арзамасскою подписью Пушкина „Сверчок“, указывающей на возникновение „Надписи“ в кругу Арзамаса.

421

Другой автограф, находящийся в тетради Всеволожского, имеет заглавие „К портрету Ж“, перестановку слов в 4-м стихе, и после поправок совпадает с текстом издания 1826 г.1

В „Стихотворениях Александра Пушкина“ 1826 г. (стр. 109) и в издании 1829 г., ч. II (цензурное разрешение 25 июня), стр. 149, Пушкин напечатал измененную редакцию, а именно — заглавие: „К портрету Жуковского“ и стихи:

Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль.

Цензурное разрешение книги Кошанского помечено „Ноября 29 дня 1829 г.“, таким образом Кошанский имел возможность учесть не только поправки первого, но и второго пушкинского издания, но, как показывает заглавие, сохраненное им („Надпись“), воспроизвел текст ближе к „Благонамеренному“. Однако, как показывают три отличия („твоих“, „сквозь мрак“ и инверсия в четвертом стихе), он восходил еще к какому-то, быть может, устному или рукописному источнику, известному ему еще до напечатания стихотворения в „Благонамеренном“.

Пушкинская надпись арзамасских времен могла обращаться и иметь популярность в разных вариантах как письменных, так и устных, санкционированных самим автором. Кошанский имел все возможности быть знакомым с одним из таких первоначальных вариантов.

Но в момент, когда заканчивалось печатание „Общей Реторики“, кто-то обратил его внимание на новый текст „Надписи“ Пушкина, и Кошанский в „Замеченных опечатках“ поспешил указать: „И на стр. 118, строки 13, 14 и 15, первые три стиха в Надписи В. А. Жуковскому, должно читать так:

Его стихов пленительная сладость,
Пройдет времен завистливую даль,
И внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается радость“.

Как видим, Кошанский придавал большое значение точному воспроизведению стихов Пушкина, но, и внеся исправления по изданиям „Стихотворений Александра Пушкина“, стушевывающим характер личного обращения к Жуковскому („Его“ вместо „Твоих“), он сохранил почему-то во 2-м стихе из текста „Благонамеренного“ слово „времен“ вместо „веков“.

Только во 2-м издании „Общей Реторики“ (1830, стр. 97—98) стихотворение было напечатано абсолютно точно, хотя и с заглавием „Надпись“.2

Зато свои пояснения к этому примеру Кошанский существенно расширил (на это не было обращено внимания), дав их таким образом:

„3 стих — живое чувство пылкой юности; 4 стих трогателен, как Поэзия Жуковского; а 5 так пленителен своею плавностию, и так ярко освещен прелестью идей и правдой, что нельзя не назвать его стихом гения“.

Таким образом в этой редакции своего комментария Кошанский вспомнил и о „пылкой юности“ своего бывшего воспитанника и уподобил его „трогательный“ стих поэзии Жуковского и, наконец, подчеркнул не только „прелесть идей“, но и „правду.“3

422

II. Коллективная пародия

Участие Пушкина в коллективных стихотворных шутках общеизвестно. Он не только был одним из непременных авторов лицейских „национальных песен“, но с удовольствием участвовал и в союзных шутках-посланиях совместно со старшими поэтами.

Таковы его двустишие в послании „Писать я не умею“ и три стиха в послании П. А. Вяземскому („Зачем забывши славу“, 1817 г.).

Шутка, начатая А. А. Плещеевым, была подхвачена Пушкиным, ее закончили К. Н. Батюшков и В. А. Жуковский.

В 1819 г. к двустишию Жуковского арзамасец Пушкин приписал целую пародическую „Балладу“.

В 1825 г. во время свидания в Михайловском с Дельвигом возникла пародическая „Элегия на смерть Анны Львовны“, написанная обоими поэтами совместно и отправленная в письме к Вяземскому (конец апреля).

В следующем 1826 г. в том же Михайловском, но уже вместе с новым своим гостем — Н. М. Языковым, Пушкин пародировал „Апологи“ И. И. Дмитриева в одиннадцати „Нравоучительных четверостишиях“, и затем они были напечатаны в 1827 и 1828 гг. в „Невском Альманахе“.

От 1827 г. дошла „Эпиграмма на кн. П. И. Шаликова“, написанная Пушкиным 15 мая в Москве совместно с Е. А. Баратынским.

Наконец, в 1828 г. Пушкин участвовал в коллективном послании к дяде своему В. Л. Пушкину; первый стих начат Вяземским, второй записан Жуковским, третий („Меж проповедников Парнаса — Прокопович!“) — Пушкиным. Четвертый и седьмой стихи вновь вписаны Жуковским. Четвертый участник шутки (автор стихов пятого и шестого) до сих пор по почерку не установлен.1

В том же году (16 октября) в коллективном с Анной Вульф письме к А. Вульфу Пушкин свидетельствует, что „Подъезжая под Ижоры“ его „общие стихи“ с П. И. Вульфом.

Даже и в 30-х годах Пушкин продолжал участвовать в коллективных шутках, адресованных друзьям. 26 марта 1833 г. вместе с Вяземским он зарифмовал в поминанье „Надо помянуть“ — 26 стихов.

В 1836 г. он приписал заключительный куплет на нотах „Канона“ М. И. Глинке, сочиненного М. Виельгорским, Вяземским, Жуковским и положенного на музыку В. Одоевским.

Известно также, с каким удовольствием Пушкин в коллективных стихотворных и прозаических играх (Malheur, Lentille), вписывал шуточные стихи в лицейские протоколы, приписывал четверостишия к письмам А. П. Керн („Когда помилует нас бог“) и, наконец, согласно с традицией дружеских и семейных писем любил веселое вмешательство в коллективное письмо (письма из Михайловского, Малинников, письма родным) и др.

Надо полагать, что далеко не все эпизоды подобного творчества Пушкина дошли до нас. Мы напомнили об известных, чтобы раскрыть его участие еще в одной шутке этого же рода, к тому же имеющей литературно-сатирический характер.

На той же странице „Общей реторики“ Н. Ф. Кошанского (1829, стр. 118), где была напечатана в качестве образца плавного слога пушкинская „Надпись“, был дан и образец слога тяжелого. Приведем его полностью с комментарием Кошанского:

423

„Напр. другая Надпись к худому Стихотворцу:

„Се Росска Флакка зрак! се тот, кто, как и он,
„Ввыспрь быстро, как птиц царь, вспарил на Геликон!
„Се лик Од, Притчь творца, Муз чтителя Хаврова,
„Кой поле упестрил Российска, красна слова.

Сия Надпись составлена четыремя из лучших наших Поэтов, в пример тяжелого, несносного Слога: 1 стих отличается (какофониею) неприятными звуками; 2 убийствен для чтения; 3 своим безобразием прелестен; слова: Муз чтителя сливаются в Му-чи-теля; 4 гордится пышностью площадною: а все вместе единственны в своем роде“.

Тот же самый текст повторен Кошанским и во втором издании 1830 г. (стр. 98) с разночтениями: 1) в заглавии: Надпись худому стихотворцу; 2) во 2-м стихе:

Ввыспрь быстро, как птиц царь, порх вверх на Геликон!1

и с заменой в 3-м стихе имени „Хаврова“ именем „Графова“.

Коллективная „Надпись худому стихотворцу“, всего вероятнее, эпиграмма, написанная не только как абстрактный образец какофонии но и направленная по конкретному адресу. „Хавров“, раскрываемый далее как „Графов“, конечно, — граф Хвостов, и надпись имеет характер групповой литературно-полемической пародии на него, продолжающей арзамасские традиции.2

В свое время эпиграмма эта как „сочиненная обществом молодых любителей российской словесности“ была напечатана Бартеневым (получена от П. Вяземского) в „Русском Архиве“ (1866, стб. 473—474) с разночтениями: „Графова“ как „Хвостова“. Б Л. Модзалевский, не знавший публикаций Кошанского, предположил здесь без оснований пародирование Кюхельбекера.3

Если нельзя с абсолютной уверенностью назвать всех четырех авторов, упомянутых Кошанским как „лучших наших поэтов“, то всё же имена по крайней мере двух из них определяются с полной бесспорностью — это Жуковский и Пушкин. Действительно, несколько выше4 Кошанский именует Жуковского „одним из первых Писателей в наше время“. Пушкина, как мы видели, он называет на той же самой5 странице „гением“.

Пушкин несомненно участвовал в коллективной эпиграмме против Хвостова. Тремя партнерами его могли быть, скорее всего, в согласии с определением Кошанского, Карамзин, Жуковский, Батюшков, все трое цитируемые в качестве лучших образцов на страницах „Общей Реторики“.

Не исключается, конечно, и возможность участия Вяземского, сохранившего самую эпиграмму, хотя нет оснований думать, что Кошанский относил его к числу „четырех лучших“. Вяземский, например, вовсе не цитируется на страницах „Общей Реторики“. Кажется, есть возможность очень предположительно, но с некоторой вероятностью указать и на стих, написанный Пушкиным. Это:

Се лик Од, Притчь творца, Муз чтителя Графова...

Он вполне соответствует другим известным нам шуткам молодого Пушкина, напр. „Надписи к портрету Дельвига“ („Се самый Дельвиг тот...“) и в особенности его выпадам против Хвостова.

424

Ср. Творенья громкие Рифматова, Графова („К другу стихотворцу“, 1814) или:

Так пишет (молвить не в укор)
Конюший дряхлого Пегаса
Свистов, Хлыстов или Графов,
Служитель отставной Парнасса,
Родитель стареньких стихов,
И од не слишком громозвучных,
И сказочек довольно скучных.
                                   („Моему Аристарху“, 1815.)

Или:

Куда ни сунусь, всюду свист —
Мне враг последний журналист,
Мальчишки надо мной хохочут.
...............
И жизнь я кончу над бумагой
И буду в аде век писать
И притчи дьяволам читать.
...............
По утру оду смастерил,
И ею город усыпил.
                                   („Тень Фон-Визина“, 1815.)

Или:

Скажи по милости Графову,1
Ползком ползущу к Геликону.
                                   („К Батюшкову“, черновик, 1814.)

Характерно также, что и в своей аналогичной по функции „Оде его сият. гр. Дм. Ив. Хвостову“ (1825) Пушкин пародировал и „какофонию“ стихов Хвостова, ср.:

Лети туда, Хвостов наш! сам.

Или:

Он лорд — Граф ты! Поэты оба!

Как бы то ни было, участие Пушкина в эпиграмме вообще — несомненно.

„Надпись худому Стихотворцу“, сохраненная Кошанским, должна занять свое место между прочими коллективными шутками с участием Пушкина.