414

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. Подготовили к печати и комментировали М. А. Цявловский, Л. Б. Модзалевский, Т. Г. Зенгер. Труды Пушкинской комиссии Института литературы (Пушкинского Дома) Академии Наук СССР. Academia, Москва — Ленинград, 1935. Стр. 926.

Книга „Рукою Пушкина“ представляет собою сборник текстов поэта, писанных лично им, но не входящих в полные собрания его сочинений. Тексты эти, весьма различные и по размерам, и по содержанию, объединены и опубликованы с примечаниями впервые. До сих пор, рассеянные в разных изданиях, затерявшиеся в тетрадях Пушкина и частью не появлявшиеся в печати, они не были в поле зрения исследователей, иногда нуждающихся в самых малозначительных на первый взгляд записях Пушкина для лучшего разъяснения тех или иных недостаточно изученных фактов, либо для подтверждения того или иного вывода. Таким образом, большое значение нового издания текстов Пушкина не подлежит сомнению.

415

Нельзя не признать и большого труда, положенного на эту книгу М. А. Цявловским, Л. Б. Модзалевским и Т. Г. Зенгер, подготовившими к печати и комментировавшими собранный ими огромный материал.

Полнота этого материала, система в размещении его, точность воспроизведения текстов и обстоятельность примечаний должны определить ценность книги „Рукою Пушкина“.

1. Полнота материала, по словам самого М. А. Цявловского, не исчерпывающая (стр. 857). Если оставить в стороне вошедшие в собрания сочинений заметки Пушкина на полях „Опытов“ Батюшкова, статьи П. А. Вяземского об Озерове, статьи М. П. Погодина о Борисе Годунове или объяснения древнерусских слов в „Слове о Полку Игореве“, печатающиеся в „Летописи“ Литературного музея, — все же неясно, почему исключены исправления и замечания Пушкина в тексте рукописи стихотворений А. А. Дельвига. Они, правда, обрабатываются для печати Ю. Н. Верховским, но, с другой стороны, они уже были использованы Б. В. Томашевским в примечаниях к стихотворениям Дельвига (изд. 1934 г.). По непонятным соображениям оставлены без внимания тексты, опубликованные недавно в „Литературном Наследстве“ (кн. 16—18, стр. 598, 880 и др.): запись Пушкина на письме Д. И. Хвостова, план статьи о феодализме и др. Затем опущены замечания, отметки и корректурные поправки Пушкина на полях „Записок о жизни и службе А. И. Бибикова“ (СПб., 1817), „Песни ополчению Игоря“ А. Ф. Вельтмана (М., 1829), „Древнего сказания о победе в. к. Д. И. Донского“ (М., 1829), „Собрания 4291 древних российских пословиц“ (М., 1770), „Voyage en Orient“ Фонтанье (Paris, 1829), „Заседания, бывшего в Российской Академии 18 января 1836 г.“ и т. д. Не воспроизведены отчеркнутые Пушкиным места из „Русских пословиц“ И. Богдановича (СПб., 1785), „Полного собрания пословиц и поговорок“ (СПб., 1822), „Собрания сочинений Георгия Конисского“ (СПб., 1835), „Шекспировых духов“ В. К. Кюхельбекера (СПб., 1825), драмы Е. Ф. Розена „Россия и Баторий“ (СПб., 1833), „Топографии Оренбургской“ П. И. Рычкова (СПб., 1762), „Mémoires de lord Byron“ (Paris, 1830), „Oeuvres de Denis Diderot“ (Paris, 1821) и т. п.

Все перечисленные записи и пометки в той или иной степени связаны с работой Пушкина над „Историей Пугачева“, „Путешествием в Арзрум“ и статьей о Георгии Конисском, с его изучением русских пословиц и „Слова о Полку Игореве“, с его чтением изданий И. М. Снегирева, произведений Кюхельбекера, с его историческими и литературными справками об интересовавших его политических и общественных деятелях (Е. Р. Дашкова, А. Поссевино и др.).

И естественно возникает вопрос: каким критерием руководились редакторы книги, опуская любопытные заметки и отдавая предпочтение мало понятным записям, как например: „Q. G. F. O. Y.“ (стр. 298, № 17); „Кучер — 19 февр.“ (стр. 314, № 43); „20 мая 1828 при“ (стр. 315, № 46) и т. п. Эти начертания приводили в недоумение редакторов, обычно писавших: „Смысл букв расшифровать не можем“; „Что она <запись> означает, объяснить не можем“; „Смысл записи остается темен“. Отсюда, конечно, не следует, что подобные слова или цифры, написанные рукою Пушкина, подлежат изъятию, но нельзя не пожалеть о невключенном в книгу более ценном материале. Вместо того чтобы строить всевозможные догадки по поводу „кучера“ и „19 февраля“, читателю гораздо важнее узнать, какие именно страницы Дидро, посвященные Е. Р. Дашковой, интересовали Пушкина, или какая связь между многочисленными его заметками на экземпляре „Древнего сказания о победе Д. И. Донского над Мамаем“ и программой статьи о русской литературе, где упоминается „Песнь о побоище Мамаеве“.

2. Кроме полноты материала, важна система его размещения в книге. В данном случае материал определяется как собрание текстов Пушкина, которые 1) „не являются произведениями“, „плодом его творчества“ и поэтому 2) „не входят в полное собрание сочинений“ или входят лишь в некоторые из них. Этот материал разбивается, прежде всего, на две большие группы текстов: а) на „тексты, находившиеся в личном архиве Пушкина, его писания интимного характера, для себя“; б) на „тексты, находившиеся в архивах государственных учреждений и частных лиц, писания по природе своей предназначавшиеся для

416

других, писания, так сказать, публичного характера“ (стр. 9). Каждая из упомянутых больших групп, в свою очередь, распадается на 11 отделов. Первая группа включает 1) переводы Пушкина с иностранных языков; 2) исправления Пушкина, сделанные им в текстах других авторов; 3) фрагменты произведений в виде черновых набросков, не приурочиваемых к произведениям, известным в печати, черновые отрывки писем, беловые которых неизвестны, заметки при чтении книг, записи мыслей; 4) проекты и планы изданий собственных произведений и томов „Современника“; 5) списки собственных произведений; 6) „записи самого разнообразного содержания: пометы о событиях в жизни Пушкина, списки лиц, которым надо написать письма, списки покупок вещей, адреса, рецепт, стихи народных песен с метрической схемой, тексты обложек рукописей произведений, подсчеты стихов и т. д.“; 7) приходо-расходные записи, списки долгов и сметы расходов; 8) подписи к рисункам; 9) записи народных сказок и песен; 10) копии текстов стихотворений русских и иностранных авторов; 11) надписи на книгах. — Вторая группа текстов содержит также 11 отделов, из которых отмечаются нами лишь некоторые: 1) переводы русских народных песен на французский язык; 2) записи в альбомы произведений Пушкина и других авторов; 3) подписи к рисункам; 4) записи на рукописях других лиц; 5) надписи Пушкина на книгах собственных сочинений и сочинений других авторов; 8) деловые документы (прошения, доверенности, контракты); 9) векселя и денежные обязательства.

Содержание основных групп и их отделов наглядно указывает, что в данном случае трудно говорить о какой-либо классификации текстов, либо отыскивать основание или принцип деления. Первые отделы обеих групп (переводы), по существу, тождественны, независимо от того, с какого и на какой язык перевод сделан. Седьмой отдел первой группы и девятый отдел второй группы (списки долгов, сметы расходов, векселя), по характеру своему тоже однородны. Восьмой отдел первой группы и третий отдел второй группы (подписи к рисункам) всецело совпадают. Такое же явление наблюдается и в рамках каждой группы в отдельности. Третий и шестой отделы первой группы, содержащие самый пестрый материал, не поддающийся точному определению, естественно, частично покрывают друг друга. Восьмой и девятый отделы второй группы (доверенности, контракты, векселя, денежные обязательства) тоже сходны между собой, и любопытно, что обязательства по ссуде в 20 000 руб. (стр. 768, 785—787) и обязательства об уплате денег на счетах частных лиц (Беллизара, Бригеля, фабрики Кайдановой и т. п.) помещены в разных отделах.

Впрочем, недостатки системы в размещении материала отчасти признаны и главным редактором. Самый выбор материала, повидимому, для него затруднителен, так как, по его словам, „признание того или иного писания «произведением», продуктом творчества, достойным в качестве такового включения в собрание сочинений, часто дело весьма условное“ (стр. 9). Вынужден редактор оговорить и отсутствие четкости в делении материала на две основных группы. „Деление это, — пишет он, — до известной степени, конечно, условно. Относительно некоторых текстов трудно определить, к какой категории они должны бы быть отнесены“ (стр. 9).

3. Книга „Рукою Пушкина“, по существу своему, сборник документов, т. е. издание дипломатическое. В подобном издании тексты должны воспроизводиться с большой тщательностью, обязательно должны быть переданы все мельчайшие особенности оригиналов. Так, повидимому, смотрели на свою задачу и редакторы разбираемой книги. В предисловии к последней сказано: „Почти все печатаемые пушкинские тексты воспроизводятся по подлинникам“ (стр. 12).

Степень точности передачи подлинников в сборнике „Рукою Пушкина“ может быть до известной степени выяснена путем сличения напечатанных текстов с их автографами или с их прежними фотографическими воспроизведениями. Проверены были нами следующие тексты: копия примечания В. А. Жуковского к стихотворению „Лалла Рук“ („Руссо сказал...“, стр. 490—491), запись о „Слове о Полку Игореве“, начинающаяся словами: „Все толкователи поэмы...“ (стр. 217) и копия записки А. Х. Востокова о „Слове“ (стр. 585).

417

Примечание к „Лалла Рук“ написано без помарок, вполне четким почерком. Несмотря на это, сличение фотографического снимка с печатным текстом обнаруживает их различие, особенно в пунктуации:

В книге „Рукою Пушкина“	В фотографическом снимке
для того, чтобы	для того чтобы
соединяется съ ними грусть	соединяется съ нимъ грусть
къ чему-то	къ чему то
далекому, что́	далекому что

С двумя незначительными помарками, четко, почти каллиграфически переписана и записка А. Х. Востокова. Между тем и в этом случае расхождения печатного текста с фотографией еще более значительны:

В книге„РукоюПушкина“	В фотографическом снимке
Что касается	что косается
не согласнаго	несогласнаго
сіе касается	сіе косается
какъ то:	какъ то
бяшетъ, помняшетъ	бяшетъ помняшетъ
неумышленно по привычкѣ	неумышленно, по привычкѣ

Печатный текст записи самого Пушкина о „Слове“ также не вполне совпадает с фотографическим снимком:

В книге „Рукою Пушкина“	В фотографическом снимке
сіе мѣсто	[сіе] Сіе мѣсто
одинаковымъ	одинакимъ
Не прилично	Неприличн<о>
по былинамъ	по былин<амъ>
такимъ	Такимъ
частица ли	Частица ли
мѣста [гдѣ] коего смыслъ	мѣсто [гдѣ] коего смыслъ
встрѣчается	встрѣчаемъ
напримѣръ во саду ли	Напримѣръ — Во саду-ли

Несколько странное впечатление производит неточное воспроизведение тех самых факсимиле, которые помещены рядом с печатными текстами:

В тексте книги	В факсимиле
русскимъ (стр. 136)	рускимъ
Предисловие (стр. 329)	Придисловие
[tantaene animis irae. Virg]	[tantaene animis — irae!] Virg.
Драмматическіе очерки (стр. 331)	Драматическіе очерки
Драмматическія изученія	Драматическія изученія
Фракийскія (стр. 347)	Ѳракийскія
и часъ (стр. 398)	<и> часъ

Беглый обзор других текстов приводит к заключению, что и в них есть расхождения с общеизвестными, в разных местах опубликованными факсимиле. Вот несколько примеров:

В книге „Рукою Пушкина“	В факсимиле
Sans gloires (стр. 504)	sans gloire1
Пульхерія (стр. 629)	Пулхерія2
Екатерины — (стр. 641)	Екатерины3

418

Наблюдается также невыдержанность транскрипции: незаконченные слова то воспроизводятся полностью с заключением в ломаные скобки недописанных букв, то оставляются незаконченными. Так, на стр. 365 напечатано: „деньг. матушкѣ. день.<гами>, день<гами> разходу вс., всего разх.“ и т. п.

4. Комментарий в такой книге, как „Рукою Пушкина“, приобретает особую ценность. Обрывки фраз, отдельные слова, буквы и цифры часто нуждаются в детальном, всестороннем обследовании для уяснения их смысла и значения. Это обследование произведено тремя редакторами книги. Бесспорно, они с величайшим вниманием разыскивали и изучали каждую малоизвестную, полустершуюся строку, начертанную поэтом, и старались заставить заговорить немые знаки. Однако, несмотря на это, не со всеми их догадками можно согласиться, и не всегда удачны их опровержения чужих мнений; есть и неполнота в подборе фактов.

Перевод начальных строк из байроновского „Гяура“, любовь Пушкина к этому произведению и его занятия английским языком с Н. Н. Раевским (стр. 29) могли бы получить лучшее объяснение при учете сохранившегося в бумагах опеки (в Пушкинском Доме) перевода из „Гяура“. Этот перевод, написанный рукою Н. Н. Раевского на листе голубоватой бумаги с водяным знаком: — 1818 — озаглавлен: „Fragment de Guiaour. Mot-à-mot avec les tournures anglaises“. Он мог бы указать, как велик был интерес к „Гяуру“ Раевского, в какой мере последний владел в то время английским языком (ср. Г. И. Филипсон, „Воспоминания“, М., 1885, стр. 155) и имел ли к этому переводу непосредственное отношение Пушкин.

Признание пушкинским перевода немецкой биографии А. П. Ганнибала (стр. 34—59), несмотря на недостатки языка, тяжелого и неправильного, вызывает естественные сомнения. Между тем редакторы склонны стать именно на эту точку зрения, хотя сами признают отсутствие „достаточных данных для решения вопроса“. Приписать перевод Пушкину оказывается возможным при условиях: 1) если Пушкин — согласно мало правдоподобному свидетельству Кс. А. Полевого — не раз выучивался немецкому языку, а затем его забывал, и сделал данный перевод как-раз в тот момент, пока не забыл; 2) если Пушкин и в этот момент был настолько поглощен „преодолением трудности передачи содержания“, что оказался неспособен „отделывать слог“. Не проще ли сохранить старое объяснение, что Пушкин записывал под диктовку чужой перевод, который не исправил, видя в нем только черновой материал?

В комментариях к переводу „Слова о Полку Игореве“, сделанному В. А. Жуковским, вполне правильно видное место отведено выдержкам из письма А. И. Тургенева от 13 декабря 1836 г., причем (стр. 147) сделана ссылка на стр. 278 известного труда П. Е. Щеголева „Дуэль и смерть Пушкина“ (3 изд., 1928). А немного ниже сказано: „Другие веские свидетельства о занятиях Пушкина «Словом о Полку Игореве» весной и летом 1836 г. собраны Н. К. Козминым“, и сделана ссылка на стр.595—596 девятого тома академического издания сочинений Пушкина. Между тем именно в этом томе, в отделе „Дополнения и поправки“, на стр. 969 цитируется упомянутое письмо Тургенева по книге Щеголева. Очевидно IX том не был просмотрен до конца, и „Дополнения“ ускользнули из виду. Совершенно аналогичный случай повторился и в другом комментарии, тоже посвященном „Слову“ и относящемся к записи: „Все толкователи поэмы“ и т. д. (стр. 217—218). Эта запись, по заявлению редактора, печатается впервые, тогда как на самом деле она была уже опубликована в вышеупомянутом IX томе на стр. 588—589.

Слова Пушкина: „Г. Сенковский съ удивл<еніемъ>1 видитъ тутъ <„хощу копие преломити“> выраженіе рыцарское“, по мнению комментаторов никоим образом не дают повода предположить наличие ошибки поэта, случайно смешавшего Сенковского с Каченовским, который писал: „Фраза рыцарская!! Rompre une lance avec и также pour quelqu’un. Смотри Словари. Странная¹ встреча!“ (1834 г.). Комментатор склонен привлечь для толкования пушкинских слов не современную объясняемому тексту статью, а напечатанную

419

семнадцать лет спустя после смерти Пушкина рецензию О. И. Сенковского, который в одном примечании повторяет хорошо известное ему с 1834 г. мнение М. Т. Каченовского, не высказывая при этом, подобно последнему, отмеченного Пушкиным удивления,1 по крайней мере в цитируемых словах: „Rompre les lances — выражение, принадлежащее турнирам французского рыцарства“ (1854). Комментатор категорически отрицает возможность ошибки или описки Пушкина; хотя наличие их в черновых рукописях поэта давно установлено (Лагарп вм. Ривароль, Мильтон вм. Кромвель и т. п.); он видит в пушкинской записи возражение на словесно сделанное замечание, тогда как естественнее усмотреть здесь опровержение взгляда, распространяемого в печати; он недооценивает того обстоятельства, что именно с Каченовским вел Пушкин большие прения по поводу „Слова“. Отрываясь от твердой почвы фактов, комментатор вступает в область гаданий и вынужден для подтверждения своих заключений строить произвольные домыслы — предполагать, что в 1830-х годах Сенковский, независимо от Каченовского, открыл „рыцарские выражения“ в „Слове“, беседовал по поводу „Слова“ с Пушкиным и сообщил ему свое толкование слов: „копье преломити“ (стр. 219—220).

Относительно записки А. Х. Востокова о „Слове“ в комментариях есть рассуждения, которые вызывают большие сомнения. Прежде всего, читатель узнает, что „специальной работы о «Слове о Полку Игореве» у Востокова нет“, что в его „Филологических наблюдениях“ (СПб., 1865 г.) и в его ученой переписке (СПб., 1873 г.) „нет даже ни одного упоминания“ о „Слове“ и что „лишь в «Опыте о русском стихосложении» есть страницы, посвященные этому памятнику“ (стр. 586). Между тем, и помимо „Опыта“ существуют работы Востокова, в которых он проявляет интерес к „Слову“. Это — „Рассуждение о славянском языке“ („Труды Общества любителей российской словесности“, 1820, ч. XXII, кн. 25, стр. 7) и „Словарь церковно-славянского и древне-русского языков“ (СПб., 1858 г.).

Копия записки Востокова дает повод комментатору сделать предположение, что он написал эту записку для В. А. Жуковского или А. Ф. Вельтмана или еще какого-либо переводчика и исследователя „Слова“, но не для Пушкина, так как в данном случае оригинал обязательно сохранился бы в бумагах поэта, высоко ценившего великого филолога. Но такие аргументы не вполне убедительны. Разве до нас дошли все бумаги, бывшие в архиве Пушкина? Как бы он при жизни ни берег автограф, последний мог пропасть после его смерти. Ссылка на Жуковского и Вельтмана ничем не обоснована, а наличие копии у Пушкина есть неопровержимый факт. И поэт мог снять копию с принадлежащего лично ему автографа Востокова, чтобы присоединить ее, в виде приложения, к своей статье о „Слове“. Подобные приложения есть хотя бы в очерке „Александр Радищев“, писанном в 1836 г.

Самый обширный из всех комментариев в книге „Рукою Пушкина“ посвящен К. А. Собаньской. Это — целый трактат, занимающий полтора листа мелкого шрифта (стр. 184—208) и предназначенный для всестороннего освещения двух черновых писем Пушкина (стр. 179—184). Собаньская не столь неизвестное лицо, чтобы о ней нужно было подробно распространяться. Вполне достаточно было бы просто сослаться на результаты био-библиографических разысканий Б. Л. Модзалевского и М. П. Алексеева („Архив Раевских“, т. II, стр. 311—314; „Пушкин. Статьи и материалы“, Одесса, 1927, вып. III, стр. 84—86) и привести лишь небольшие выдержки из немногих новых документов, которые удалось разыскать в архивах. Такой способ изложения оказался, однако, неприемлемым. Какие же причины побуждают пересмотреть заново материалы о Собаньской и прийти к новым заключениям? Очевидно, ни письмо Собаньской к А. Х. Бенкендорфу, ни письмо Николая I к И. Ф. Паскевичу в этом отношении ничего не дают. Остается письмо А. М. де-Рибаса (от 8 февраля 1934 г.), которое побудило комментатора отнести к Собаньской два черновых письма Пушкина и отсюда сделать желательные ему выводы. В этих выводах комментатор заходит далеко. Вместо того, чтобы осторожно отметить возможную связь письма Собаньской к Пушкину с черновыми набросками его обращения к неизвестной, комментатор

420

пытается отвести Собаньской совершенно исключительное место в жизни поэта. Но такая переоценка значения Собаньской покупается дорогою ценою. Недостаток проверенных сведений приходится прикрывать самыми смелыми и рискованными догадками и гипотезами: Пушкин едет из Кишинева в Одессу (1821 г.), — значит он спешит повидаться с Собаньской; Пушкин пишет письмо (октябрь 1823), предположительно к А. Н. Раевскому, и упоминает в нем „M. S.“ — предположительно Собаньскую, — значит он пишет несомненно А. Н. Раевскому, хотя живет с ним в одном городе, имеет возможность часто видеться и не нуждается в переписке. Пушкин в письме к Н. Н. Раевскому от 30 января 1829 г. приводит отзыв двоюродной сестры г-жи Любомирской о Марине Мнишек, — значит сестра Любомирской есть в действительности Собаньская, и именно ей Пушкин, ценя ее ум, читал „Бориса Годунова“ и именно с ней беседовал о Марине. 4 марта 1831 г. Пушкин „стремительно уехал из Петербурга“ и стал просить руки Наталии Николаевны, — значит он „искал спасения от мучительно опустошающей, безнадежной любви к Собаньской“. Пушкин пишет в 1829—1831 гг. VIII главу „Евгения Онегина“, — значит „ситуация“ Онегина и Татьяны — это ситуация Пушкина и Собаньской. Стихотворения: „Я вас любил“ и „Когда твои младые лета“ (1829 г.) тоже оказываются посвященными Собаньской, причем последнее — вопреки свидетельству двух ближайших друзей поэта, П. А. Плетнева и П. В. Нащокина, относивших это произведение к А. Ф. Закревской. „Оба эти утверждения, — заявляет комментатор, — высказаны спустя двадцать лет после написания стихотворений и поэтому едва ли могут быть признаны решающими вопрос“ (стр. 208). Более авторитетными — как это ни странно — признаются показания и даже гипотезы А. М. де-Рибаса; в этом случае не только отсутствует критика, но не применяется и давность, давшая возможность отвергнуть сообщения хорошо осведомленных приятелей Пушкина. А. М. де-Рибас, знаток Одессы и почитатель великого поэта, родился приблизительно в 1857 г. Сведения об отношениях Пушкина к Собаньской он получил от своего отца, Михаила Феликсовича (род. в 1808 г.), который в 1823 г., будучи 15-летним мальчиком, имел случай слышать отрывки разговоров своей матери с К. А. Собаньской, сохранил их в своей памяти и сообщил сыну. А. М. де-Рибас мог слышать рассказ отца лет через пятьдесят после бесед его бабушки с Каролиной Собаньской, а написал об этом комментатору книги „Рукою Пушкина“ лишь 8 февраля 1934 г. Таким образом в течение 111 лет (с 1823 по 1934 г.) два поколения де-Рибасов сберегли для современных исследователей две следующие фразы Собаньской: 1) „они оба <Пушкин и А. Раевский> были влюблены в меня“ („ils ont été tous les deux amoureux de moi“) и „мы читаем с ним романы, которые мне дает де-Витт“ („nous lisons avec lui les romans que me donne de Witt“). Последняя фраза, конечно, сейчас же сопоставляется с „жгучими чтениями“ („lectures brûlantes“) в черновике Пушкина.

В связи с цитатой из „Revue Encyclopédique“ в комментариях сделано замечание, что „хроника петербургской культурной жизни (в этом издании) велась, несомненно, русским, бывшим в курсе литературной жизни столицы“ (стр. 486). Этого „несомненно русского“ следовало определить точнее. Для этого было достаточно обследовать „Table décennale de la Revue Encyclopédique“ (1819—1829), деятельность Е. Геро (E. Héreau), С. Д. Полторацкого, Я. Н. Толстого и отчасти С. А. Соболевского.

Выписка из Гизо: „Le celibat des prêtres etc.“ (стр. 509—510) приведена без точного указания сочинения, из которого она взята. Большие выписки по истории французского феодализма сопровождаются не указанием источника, а перечнем безрезультатно пересмотренных двадцати пяти исторических трудов (стр. 532). Подобный перечень ровно ничего не может дать читателю, и скорее всего невольно вызовет в нем чувство неудовольствия. Так, труд Гизо (№ 5) „Histoire de la civilisation en France etc.“ вышел в пяти томах (последний в 1832 г.), а комментаторам известны только четыре. Сочинение Мишле „Précis de l’histoire moderne“ (№ 12) было у Пушкина в пятом исправленном издании 1834 г., а комментатор пользовался третьим изданием 1832 г. Осталось неизвестным: один или два тома работы Минье „Histoire de la Révolution Française“ и в каком издании были доступны комментатору (№ 14); то же можно сказать и об исследовании Licquet „Histoire de la Normandie“

421

(№ 8), с тою разницею, что издание здесь указано. Самый перечень страдает также и неполнотой. Не отмечено, например, капитальное произведение Анри Мартена (Martin) „История Франции“, относящееся к первой половине 1830-х годов, и т. д.

Цитата Пушкина из Вольтера: „Je tâche de n’en rien croire etc.“ (стр. 586—587) признана „мнимой“, так как не найдена в сорокадвухтомном собрании сочинений Вольтера (Paris, 1817—1820), где „просмотрены его письма не только к д’Аржанталю, но и к другим корреспондентам“. Заключение, по меньшей мере, преждевременное.

В статье „Тексты Пушкина, не вошедшие в настоящее издание“ допущена досадная неточность. К категории книг с пушкинскими отчеркиваниями на полях отнесены: „Стихотворения Александра Пушкина“, четвертая часть, СПб., 1835 (стр. 858, № 5), между тем как этот том — экземпляр с поправками автора (Б. Л. Модзалевский, „Библиотека А. С. Пушкина“, СПб., 1910, стр. 83, № 308), заслуживающими особого внимания.

Есть в книге и материалы, вызывающие, с нашей точки зрения, сомнения. В отделе „Дарительные надписи на книгах“ есть надпись: „К. Елиму Мещерскому“ (стр. 717, № 15), сделанная на обложке переплетенного экземпляра драмы „Борис Годунов“. Почерк — едва ли пушкинский. Известно, что дарственные надписи на экземплярах сочинений Пушкина иногда делались не его рукой, но по его поручению (см. стр. 710).

В заключение необходимо повторить сказанное в начале рецензии. Несмотря на указанные недочеты, книга „Рукою Пушкина“ сослужит службу пушкиноведам, которые, без кропотливых разысканий ее редакторов, нередко вынуждены были бы сами тратить много времени на пересмотр и изучение трудночитаемых пушкинских черновиков. Но, с другой стороны, обширность и разнообразие обследованного материала раскрывает перед рецензентами широкое поле, где жатва обильна. Здесь, на наиболее знакомом ему участке, каждый из них найдет себе работу.

Н. Козмин.

————

В число документов, объединенных в книге „Рукою Пушкина“, вошло четыре автографа Пушкина, из которых три последних непосредственно относятся к его связям с декабристами (записи о казни декабристов, о Х главе „Евгения Онегина“ и подпись к рисунку с виселицами), а первый искусственно переадресован к декабрьским событиям редакцией сборника. Только композиционными недочетами книги (уже отмеченными выше Н. К. Козминым) можно объяснить то обстоятельство, что записи эти, тесно связанные между собой и хронологически и тематически, оказались рассеянными по всей книге, будучи отделены одна от другой десятками и сотнями страниц.

Тем более уместно объединить эти записи, хотя бы в пределах настоящей заметки, пересмотрев комментарии к ним, вызывающие порой некоторые недоумения.

В 1934 г. П. С. Попов обнаружил билет на проезд в Петербург двух крепостных П. А. Осиповой, датированный 29 ноября 1825 г. и, как устанавливается многими специалистами, полностью, включая и подпись П. А. Осиповой, написанный рукой Пушкина. Эта находка наделала много бед. Осторожное замечание П. С. Попова о том, что „можно предполагать, что через посылаемых в Петербург крепостных Осиповой Пушкин хотел снестись со своими друзьями декабристами, чтобы быть в курсе дела заговора и всех политических событий“,1 постепенно выросло в категорическое утверждение комментатора, будто „под именем Алексея Хохлова скрывается сам Пушкин“, который, узнав о смерти царя, „решил нелегально ехать в Петербург, для чего и написал этот «билет» сильно измененным почерком“ (стр. 755).

В статье „Пушкин накануне декабрьских событий 1825 года“ нам уже пришлось указать на полную несостоятельность этой смелой гипотезы, основанной на сплошных недоразумениях. Помимо довольно резкого расхождения в приметах Пушкина и Хохлова, невероятным представляется, чтобы Пушкин решился сделать Осипову ответственной за

422

свою нелегальную поездку. Да и едва ли вообще могла у него родиться мысль итти на столь рискованный шаг в то самое время, когда он был уверен во вступлении на престол цесаревича Константина, с воцарением которого у Пушкина, как известно, связывалась твердая надежда на освобождение.

Эти соображения, обоснованные в упомянутой статье, можно дополнить еще некоторыми попутными замечаниями, не использованными мною прежде в виду их удаленности от основной темы статьи.

Стереотипный, трафаретный характер описания примет занимал Пушкина, повидимому, еще в Одессе, где он слушал оперу Россини „Сорока-воровка“, явившуюся, как устанавливает Б. В. Томашевский, сценическим прототипом сцены „Корчма на Литовской границе“.1 Напомним, что эта сцена, в которой приметы играют такую значительную роль, написана была незадолго перед сочинением „билета“. Уже много позднее, в „Дубровском“, Пушкин остро высмеял этот трафарет, причем приметы Дубровского своей полной обезличенностью живо напоминают и приметы Алексея Хохлова и ряд других описаний примет, находящихся в рецензируемой книге. Зато приметы Архипа Курочкина носят какой-то юмористический характер: „брови густые, глазом крив, ряб...“ И это наводит на мысль, что самый „билет“, сочиненный в Тригорском, мог быть написан в шутку, отразив в себе резкое противопоставление обезличивающих, ничего не выражающих примет одного персонажа нагнетению отличительных, бьющих в глаза примет второго. Этот шуточный документ мог сохраниться у Пушкина в качестве „литературной заготовки“, на всякий случай. По крайней мере фамилия „Курочкин“, как указывает и комментатор, впоследствии дважды была использована Пушкиным: в „Барышне-Крестьянке“ и в „Капитанской Дочке“.

Досадно и то, что комментатор повторяет созданную М. В. Нечкиной и А. М. Эфросом легенду о вызове Пущиным Пушкина в Петербург для участия в приготовлениях к государственному перевороту (стр. 756). Еще даже в конце ноября никто из заговорщиков, и тем менее Пущин, не помышлял о государственном перевороте. Далек был от такой мысли и Пушкин, в эти же дни писавший Катенину: „Может быть, нынешняя перемена сблизит меня с моими друзьями... Радуюсь восшествию на престол Константина I“.2

Криптограмма Пушкина под беловым автографом стих. „Под небом голубым“:

         Усл. о см. 25
У. о. с. Р. П. М. К. Б: 24

впервые напечатана была еще Анненковым, а в 1856 г. расшифрована К. П. Зеленецким, установившим, что первая запись имеет в виду известие о смерти Амалии Ризнич, вторая же — о казни декабристов. Эту фактическую справку комментатор сопровождает обстоятельным рассказом о последующих хронологических блужданиях исследователей (стр. 307—310). Едва ли этот скучный экскурс необходим для осмысления записи Пушкина. Казалось бы, нет нужды заново ворошить старые, давно сданные в архив ошибки.

Тем более досадно, что комментатор опустил интереснейшее замечание по этому поводу П. А. Вяземского. Сохранился томик „Стихотворений А. С. Пушкина, не вошедших в последнее собрание его сочинений“ (2-е изд., Берлин, 1870), в тексте которого Вяземским сделан ряд примечаний и замечаний. На стр. 155, против записи Пушкина о пяти повешенных декабристах, Вяземский многозначительно написал: „Пушкин, вероятно, записал бы о казни, а не просто о смерти“.3 Замечание это, ничего, конечно, не меняющее по существу дела, очень характерно и для Вяземского и для самого Пушкина.

Надо полагать, что эта реплика явилась запоздалым откликом бесед Вяземского на эту тему с Пушкиным, возвращенным из ссылки всего лишь через полтора месяца после казни декабристов. А это служит лишним подтверждением того, что впечатление Пушкина

423

от расправы Николая I с декабристами было таково же, как и Вяземского, который еще в 1830 г., в ответ на намерение А. И. Тургенева хлопотать о пересмотре дела брата-декабриста, писал: „Как дотронуться до одного осуждения, не расшевелив всех осуждений, не подняв со дна Сибири всего дела, не повернув мертвых без гробов“...1

С этой криптограммой Пушкина перекликается другая запись поэта, сделанная им в ноябре 1826 г. под рисунками виселицы с пятью повешенными:

И я бы мог, как [шут на]
            И я бы мог

Запись эта, явившаяся источником больших недоумений, вызвала два противоречивые истолкования, из которых одно адресовало выражение „как шут“ к повешенным декабристам, утверждая, что в этом не было ничего оскорбительного для их памяти (С. А. Венгеров), а второе относило те же слова к самому Пушкину, якобы противопоставившему себя, не политического деятеля, а „таинственного певца“, героям-декабристам (В. Ф. Боцяновский, Н. О. Лернер).

Комментатор (стр. 159—160) несколько неожиданно признает справедливыми обе эти взаимно-исключающие друг друга гипотезы. Оказывается, таким образом, что Венгеров „доказал... что слова «как шут» относятся к повешенным декабристам“, а Боцяновский „справедливо указал, что слова «как шут» относятся не к декабристам, а к самому Пушкину“. Эти противоположные толкования комментатор закрепил еще и собственной аргументацией, согласно которой „выражение «висеть как шут» было общеупотребительным“.

Если последнее утверждение справедливо, то, естественно, отпадают обе старые версии, а самая запись приобретает новый, не менее выразительный смысл: употребив общепринятую форму выражения, Пушкин, стало быть, не имел ввиду оскорбить ни декабристов, ни себя, а только с предельной ясностью констатировал и подчеркнул реальность избегнутой им опасности разделить участь казненных декабристов.

Однако, общеупотребительность выражения „висеть как шут“ устанавливается путем единственного, и притом совершенно неудачного, стихотворного примера из поэмы В. И. Майкова „Елисей или раздраженный Вакх“, в которой Зевс грозит богам:

А если кто из них хоть мало укоснит,
Тот будет обращен воронкою в зенит,
А попросту сказать, повешу вверх ногами,
И будет он висеть, как шут, между богами.

Странно, как комментатор мог проглядеть очевидную разницу между этим действительно шутовским повешением за ноги и грозившей Пушкину опасностью быть повешенным в обыкновенном порядке — за шею.

Комментатор, правда, утверждает, что „найдется, конечно, это выражение и в других произведениях до Пушкина и после него“. Но это звучит совсем уж неубедительно, ибо с равным основанием можно утверждать и обратное, т. е., что это выражение не встретится в других произведениях.

Еще бо́льшие возражения вызывает догадка С. М. Бонди, осторожно отнесенная комментатором в примечание: „Не решаюсь утверждать категорически, — пишет он, — но соглашаюсь с высказанным в беседе со мной мнением С. М. Бонди, что выражение это применялось к картонному шуту, висевшему на веревке, в известной детской игрушке“.

Мы охотно допускаем возможность применения этого выражения к картонному паяцу, дрыгавшему ногами, когда его дергали за веревочку. Но мы не можем допустить мысли, чтобы Пушкин провел какую-то аналогию между этой игрушкой и повешенными товарищами, только потому, что, умирая, они тоже дрыгали ногами. А. М. Эфрос убедительно доказал, что эти строки являются „начатым стихом“. Тем более невероятно, чтобы

424

в стихотворении Пушкин мог употребить такое вульгарное и грубое сравнение, да еще тогда, когда он уже несомненно знал трагические обстоятельства казни декабристов, из которых трое сорвались с петель и были повешены вторично.

Столь же неубедительны и старые аргументации: давно справедливо отвергнутое толкование С. А. Венгерова и более новое — Боцяновского и Лернера. Едва ли можно заподозрить Пушкина в недооценке себя, как политического деятеля. Скорее, напротив, он склонен был даже преувеличивать свою политическую роль и свое политическое значение. Об этом убедительно свидетельствуют хотя бы воспоминания И. И. Пущина о посещении им Пушкина в Михайловском в январе 1825 г. Пушкин очень интересовался тем, „что об нем говорят в Петербурге и в Москве“, и при этом рассказал, „будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Левушка. На это, — продолжает Пущин, — я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении, что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения...“ и т. д.1

Допустить, что Пушкин недооценивал свою политическую роль, тем более трудно, что рисунки с виселицами и подписи под ними сделаны в непосредственном соседстве и одновременно с черновиками написанной по заказу Николая I статьи „О народном воспитании“, которой сам Пушкин придавал большое политическое значение и по поводу которой в 1827 г. говорил А. Н. Вульфу: „Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете. Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надо пропускать такого случая, чтоб сделать добро“.2

Приходится признать, таким образом, что точный смысл этой записи Пушкина продолжает оставаться для нас неясным.

Хочется сделать еще одно общее замечание. Публикуемые записи, как кажется, слишком часто сопровождаются редакторскими ремарками: „Непонятно“, „Смысл записи объяснить не можем“ и т. п. Думается, что пристальный анализ текстов может значительно снизить процент непонятных записей. Приведу пример. На стр. 346 читаем запись, относящуюся к марту 1836 г.:

с Циц. спорить-де можно
а с В. М. нет —

К сему примечание: „Циц. — может быть кн. Цицианов, Дмитрий Евсеевич (1747—1835), славившийся своими рассказами и шутками. Кто скрыт под инициалами «В. М.» — неизвестно. Вообще смысл записи непонятен“.

Но дело в том, что кроме остряка и хлебосола кн. Д. Е. Цицианова были, ведь, еще и другие Цициановы, и между ними генерал кн. Павел Дмитриевич Цицианов (1754—1806), главнокомандующий в Грузии, один из виднейших завоевателей Кавказа. Впоследствии место его заступил Ермолов, ближайшим сподвижником которого был кн. Валерьян Григорьевич Мадатов (1782—1829), до назначения Ермолова рассчитывавший занять его место и известный, судя по воспоминаниям современников, несговорчивостью и непреклонной волей, тогда как Цицианов, напротив, остался памятен покладистым характером и добродушием. Надо думать, что именно о них идет речь в записи Пушкина, которая, в свете этих соображений, приобретает определенный смысл.

Повидимому, — это отрывочная заметка для памяти о каких-то устных рассказах из кавказской истории или запись исторического анекдота для „Table Talk“. Таким рассказчиком мог быть сам Ермолов, интерес к которому Пушкина общеизвестен. Следует, впрочем, отметить, что В. Я. Брюсов, впервые опубликовавший эту запись, читал не „Циц.“, а „Ценз.“ (т. е. „с цензором“). См. „Письма Пушкина и к Пушкину“, М., 1908, стр. 87.

С. Гессен.

—————

425

В комментарии к арабским буквам, записанным Пушкиным на листе, теперь вшитом в рукопись Ленинской библиотеки № 2386 В, л. 4 (I, № 17, стр. 110) отмечено, что „на нижней половине листа... непосредственно после того написан черновой текст французского письма, обращенный, вероятно, к Геккерену. — Датируется запись арабских букв временем не ранее июня 1836 г., потому что она сделана на бумаге, которой Пушкин стал пользоваться с этого времени. Может быть, безошибочно будет отнести запись к ноябрю 1836 г. — январю 1837 г., по соседству ее с письмом к Геккерену. Волнующее впечатление производит сопоставление этих двух текстов ...“ и т. д.

Не возражая против датировки „не ранее июня 1836 г.“, основанной на тщательном изучении бумаги, позволяем себе внести некоторые коррективы к последним замечаниям комментатора.

Текст черновика французского письма в „Рукою Пушкина“ не напечатан — вероятно, как не относящийся к тому роду материала, который помещен здесь.1 Между тем, смысл его иной, чем думает комментатор текста. Это неизданное письмо будет напечатано в IV томе „Писем Пушкина“ (начатых под ред. Б. Л. Модзалевского). Транскипция его (см. снимок между стр. 108—109 книги „Рукою Пушкина“) такова:

Mons le Bar

[Je m’empresse] [Je rép<onds>] [à l’inv<itation>] [J’ai reçu à l’instant le billet dont vous m’av<ez>] Ma f. et mes b ne manqueront pas de se rendre à l’invita[tion de] de V. Exc [Je saisis cette occasion] [qui me procure l’occasion de vous] [Je saisis cette]

[Je pro<fite>] [tiens]

[Permettez moi, Mons<ieur> de vous pre<senter> <?>]

[Je suis] [Je suis <?> <нрзб.> <нрзб.>] [celle-ci]

[reconnaissance pour] Je m’empresse de profiter de cette pour vous presenter [l’assu] l’hom. de m.

Последний слой черновика, с раскрытыми недописанными словами, дает следующую сводку:

Mons<ieur> le Bar<on>

Ma f<emme> et mes b<elle-soeurs> ne manqueront pas de se rendre à l’invitation de V<otre> Exc<ellence>

Je m’empresse de profiter de sette <occasion> pour vous présenter l’hom<mage> de m<on> <profond respect?>

Это — очень официальная, очень банальная светская записка, обращенная к какому-то высокопоставленному барону, быть может из дипломатического мира (на это, как будто, указывает титулование „Votre Excellence“). Пушкин благодарит за приглашение на бал или иное собрание своей жены, Натальи Николаевны, и ее сестер (его „belle-soeurs“) Александры и Екатерины Гончаровых. Если записка и обращена к Геккерену, то никак не между ноябрем 1836 и январем 1837 г., а во всяком случае раньше, до их разрыва — летом или ранней осенью 1836 г., и ничего, таким образом, „волнующего“ или психологически-значительного в ее соседстве с арабскими буквами нет. Но еще вероятнее, что она обращена не к бар. Геккерену, а к кому-нибудь другому — французскому послу барону Баранту, саксонскому посланнику барону Люцероде, с которым Пушкин был хорошо знаком, или к иному русскому барону, одному из многочисленных баронов петербургского света. Материала для более точного определения адресата, а также для более точной датировки, записка не дает.

————

426

Отд. III, № 16 (стр.161). Отрывок представляет черновой фрагмент из статьи „Отрывки из писем, мысли и замечания“ („Северные Цветы“ на 1828 г.): „Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума, равного нашему, и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей, и т. п.“ (изд. ГИХЛ, т. V, кн. I, 67). Отрывки можно датировать 1827 г. Ту же фразу Пушкин, в несколько измененной редакции, вставил в „Рославлева“ (1831): „он полагал, что с женщинами должно употреблять язык, приноровленный к слабости их понятий“ (изд. ГИХЛ, IV, 437).

——

Отд. IV, № 24 (стр. 269). „Коллона цифр слева“, не объясненная комментатором, представляет, как кажется, расчет игры Германна в „Пиковой Даме“: его первая ставка — весь его капитал — равняется 47 тыс. руб., вместе с выигрышем — 94 тыс. — 1-й вечер игры; выигрыш второго вечера: 94 + 94 = 188 тыс.; высчитана и третья ставка, которая могла дать Германну 376 тыс. Далее начато повторение вычисления, с другой исходной цифрой капитала — 67 тыс.: 67—134—268 тыс. за два вечера. Возможно, что осенью 1836 г. Пушкин, думая о переиздании „Пиковой Дамы“, проверял, с обычной своей точностью, игорные расчеты повести и предполагал внести в них изменения, чтобы сделать Германна несколько богаче, чем в первых изданиях.

——

Отд. VII, № 23 (стр. 382). Письмо к Пушкину от 23 мая 1835 г. относительно акций страхового общества, определенное и в „Переписке“, и здесь, как письмо от некоего Михаила Бушина (?) — принадлежит, конечно, самому нижегородскому губернатору, М. П. Бутурлину, и с этим именем должно войти в „Переписку“ Пушкина.

——

Отд. VIII, № 13 (стр. 401). Текст названий на карте Украины не передан в печатной транскипции, а между тем не все они ясны, и некоторые нуждаются в объяснениях. Карта вряд ли относится к „Полтаве“, так как отсутствуют многие пункты, упоминаемые в ней (р. Десна, Батурин, Глухов, также Переволочна); к походу 1709 г. имеет отношение лишь один пункт — место переправы Карла XII через Буг под Воскресенском („Кар. после Перев.“). Вообще, карта относится скорее к позднейшей истории Украины и Запорожья в особенности, т. е. ко времени после „Полтавы“.

Н. Измайлов.

————

Отд. III, № 27 (стр. 181). В письме Пушкина к Ellenore выражение „le jour de la traversée [que] ou bien celui du bâpteme, lorsque vos doigts [humides] me toucherent le front cette impression me reste encore — froide, humide [et froide] c’est elle que m’a rendu Catholique“, т. е. „в день переезда по морю или лучше сказать крещенья, когда ваши [влажные] пальцы коснулись моего лба — это впечатление осталось у меня до сих пор — холодное, влажное [и холодное] — это оно сделало меня Католиком“, понимается буквально: Пушкин „сопровождал ее в костел. Случай, когда она за него опустила пальцы в кропильницу и затем коснулась знаком креста, с умилением вспоминается Пушкиным через семь лет“ (стр. 200). Между тем, контекст достаточно ясно говорит за то, что Пушкин вспоминает здесь не два разных случая, а один день, когда она ехала с ним в лодке и, опустив руку в воду, коснулась затем пальцами лба. Это прикосновение Пушкин и называет поэтически „крещением“. Иначе остается без смысла „день переезда по морю“. К тому же и католический обряд, который предполагает здесь комментатор, вовсе не является крещением — это акт благословения „святой водой“ (стоящей с этой целью у выхода), и совсем не обязательно при этом чертить крест. Всем известно, например, описание этого акта в „Трех мушкетерах“, где Портос делает его в назидание прокурорше. И „католиком“ Пушкин сделался, конечно, в той же мере, в какой и прикосновение руки, омоченной в морскую (?) воду, было крещением.

——

427

В перечне статей для „Современника“ (отд. V, № 11, стр. 282) произвольно толкование записи „о MS“ как „о Mémoires de Sanson“. А почему не „о M-me de Stael“?

——

Подпись Пушкина под рисунком „Камергер двора Фатали шаха“ (стр. 696) относится конечно к знаменитому персидскому шаху Фетх-Али, умершему в 1834 г. При нем был убит Грибоедов.

Б. Казанский.

————

Так называемые векселя Пушкина.

Отдел IX сборника „Рукою Пушкина“ назван „Векселя и денежные обязательства“. Это название не может быть монограммой содержания отдела: в нем нет ни одного векселя; названное векселями оказывается домашними заемными письмами.

Самое словосочетание — векселя Пушкина — как будто должно было встревожить и предостеречь: все знают — Пушкин был дворянином, но еще никто не знает, что Пушкин был дворянином, записанным в гильдию. Если он обязывался векселями — он был записан; если не был записан — не мог обязываться ими.

Первый вексельный устав 1729 г. („Полное Собрание Законов“, № 5410) в категорической форме не запрещал шляхетству обязываться векселями, хотя векселя и были введены „для пользы казенной и купеческой“ и делились на „настоящий купеческий вексель“ и на „вексель на казенные деньги“.

Шляхетство так освоилось с векселями, что почти всякий заем совершался в форме векселя и обычно кредитная сделка обеспечивалась им. В поисках средств борьбы с дворянским разорением, Павел I Банкротским уставом 19 декабря 1800 г. безусловно запретил дворянам обязываться векселями (ПСЗ, № 19629, ч. II, отд. I). „Всего устава цель, — писал автор Банкротского устава Державин, получивший за него мальтийский крест, — наиболее была в том, чтобы воздержать дворянство от мотовства и делания долгов“. Это ограничение отпало для дворян только после 3 декабря 1862 г.; таким образом, ограничение действовало на протяжении всей жизни Пушкина.

Единственное исключение составляли дворяне, записанные в гильдию согласно манифеста 1 января 1807 г., но это исключение относилось только к дворянам, не состоявшим на государственной службе, и к векселям их по их купеческим делам, а не по обязательствам дворянского быта. Для долгов дворянского быта дворянам, состоявшим на службе, были открыты, кроме залога недвижимостей, крепостные заемные письма без залога и „на случай скорой нужды“ — домовые заемные письма с залогом или без залога движимых вещей.

В пушкинское время вексель уже сто лет как был известен русскому законодательству и правовому быту, и быт знал его, главным образом, не как вексель переводной, а как простой, который ближе к заемному письму. С первых же дней своего законного существования в России вексель был отличен от заемного письма и „почитался наипатче заемного письма“, хотя на практике порой заемное письмо номенклатурно и путали с векселем. В 1832 г. („векселя“ под №№ 5, 6, 7, 9, 10 и 11 относятся ко времени после 1832 г.) новый вексельный устав 25 июня 1832 г. смягчил германские воззрения на вексель, которыми был проникнут устав 1729 г., но и он сохранил их преобладающими, и среди вексельных реквизитов по этому уставу значилось и требование вексельной метки („по сему моему векселю...“).

Между векселем и заемным письмом обоих видов была разница во многом — в круге лиц, могущих обязываться, в самой форме долговых актов, в особых правилах взыскания для векселя на случай неплатежа: только вексель обладал особой вексельной силой, впрочем, ослаблявшейся безобразным состоянием органов юстиции и их деятельности.

Так называемые векселя Пушкина по форме и содержанию суть заемные письма, именно, как таковые писавшиеся (Пушкин только „прикладывал руку“) и принимавшиеся

428

к явке тогдашними нотариусами и маклерами. Все они — заемные письма: в них нет реквизитов векселя и основного из них — вексельной метки; все они — домашние заемные письма, а не крепостные: на них нет подписей двух свидетелей, и явлены они не в уездном суде или палате гражданского суда, а у маклера или нотариуса. Сам Пушкин, правда, на заемном письме под № 1 написал: „обязуюсь по сему векселю дворовому человеку... заплатить“ (ср. второй случай наименования Пушкиным заемного письма векселем под № 7, стр. 805), но заемное письмо не стало от этого векселем, а надписи Пушкина свидетельствуют только о бытовой неточности юридической терминологии его, не искажающей, однако, его оценки по сути (ср. стр. 754 о векселе под № 1 — „проиграв заемное письмо...“). Написание заемного письма на вексельной бумаге было обязательно для всех личных долговых обязательств: вексельная бумага была гербовой бумагой для всех таких обязательств, в том числе и для векселей, и была установлена как-раз вексельным уставом 1832 г.

На некоторых из „векселей“ Пушкина есть нотариальная пометка „о явке по сроке за неплатеж“. Комментатор обошел вниманием разницу в датах подобных отметок, хотя эта разница показательна для бытовых условий пушкинского кредита и характеристики его кредиторов. „Явка по сроке“ — явка нотариусу — была необходима для полного доказывания права кредитора в случае неплатежа, если кредитор не хочет или не может тотчас прибегнуть ко взысканию; такая явка должна была совершаться в течение трех месяцев со дня просрочки. Прапорщик В. Г. Юрьев („вероятно, это был ростовщик“) устраивает явку в самый день истечения срока на платеж, понимая „впредь по 1-ое число февраля“ exclusive, а не inclusive, как следовало бы (№ 11). Пушкин только что погиб, и Юрьев явно торопится обеспечить себя. Известный книгопродавец — букинист И. Т. Лысенков — понимает срок правильно („сего же года августа по 26-ое число“) и учиняет явку 27-го (см. № 7, ср. № 5). Но игрок князь Н. Н. Оболенский (№№ 9 и 10) ждет l¹/₂ месяца; В. В. Энгельгардт совсем не прибегает к явке, получая деньги через 2 года (№ 6), и сам Пушкин, ставши кредитором Нащокина (№ 3 и 4), обходится без явки, хотя и получает валюту только через 9—10 месяцев.

Неточность юридической квалификации основной сделки привела к неточностям в частностях и создала неубедительную систематику документов.

Под №№ 3 и 4 приведены передаточные надписи на имя Пушкина по заемному письму Нащокина; озаглавлены же эти документы юридически бесцветно и неточно: „Надпись на векселе П. В. Нащокина“. Нотариальная пометка на заемном письме Пушкина барону Шиллингу — „сие заемное письмо с передачьною надписью...“ (стр. 798), казалось, подсказывала комментатору правильный путь.

Документ под № 2 (а также № 1) раздела VIII оказался оторванным от документа под № 1 раздела IX и перенесенным в разряд „деловых документов“, тогда как документ под № 2 есть возражение против действительности заемного письма под № 1 раздела IX, как займа несовершеннолетнего, притом как займа по игре — факт любопытный и для Пушкина с его „картежными сделками“ и для тогдашнего дворянского правового быта, практиковавшего такие сделки, категорически запрещенные законом с половины XVIII в., и расценивавшего их как „долги чести“, что звучало более убедительно, чем обыкновенный, законом признанный долг. Ср. письмо Пушкина Бенкендорфу 26 июля 1835 г.: „из 60 000 руб. моих долгов половину составляют долги чести“.

Переименование заемных писем в векселя способно придать неправильный оттенок характеристике положения Пушкина, ищущего кредита и притом личного, а не реального.

Заемные письма несравненно слабее охраняли интересы кредитора, нежели векселя, а из них домашние — слабее крепостных, тем самым сужая возможности и ухудшая условия кредита для нуждающихся в нем. Тогдашний законодатель интересовался в области кредитных отношений почти всецело казенным интересом и скупо и крайне элементарно регулировал кредитные сделки частных лиц, значительно отставая от возрастающих потребностей денежного хозяйства. Наличие именно простых заемных писем без залога показательно для

429

материального положения Пушкина и его позиции на денежном рынке, особенно в свете письма Пушкина Бенкендорфу 22 июля 1835 г.: „...единым способом к водворению порядка в моих делах было... или заем, единожды и навсегда, значительной денежной суммы. Последний способ почти невозможен в России, где закон дает слишком слабое ручательство заимодавцу, и займы почти всегда суть долги между друзьями и на слово“.

Остается вторая часть заглавия: „денежные обязательства“. Но и здесь номенклатура издания лишена точности: под №№ 12 и 13 ясное и явное признание долга, названное глухо, неопределенно и мало-юридично „обязательством об уплате долга“, а под № 8 не „надпись об уплате денег“, которую совершает кредитор, получивший долг (см. напр., № 1 и № 6), а личные, не имеющие юридического значения пометки Пушкина-должника для себя о произведенной выплате и, следовательно, не „вексель и денежное обязательство“.

„Векселя и денежные обязательства“ — соединение недоуменное: обязательство из векселя есть частный случай денежных обязательств и поэтому не может быть поставлено в один ряд с денежными обязательствами, как нечто отличное от них, но равноправное; а если вексель здесь понят как документ, тогда непонятен союз и, соединяющий его с обязательствами, а не с другими документами.

Б. Язловский.

—————