12

НЕИЗВЕСТНЫЙ ЭКСПРОМТ ПУШКИНА

НА ТРАГЕДІЮ ГРАФА ХВОСТОВА, ИЗДАННУЮ
СЪ ПОРТРЕТОМЪ АКТРИСЫ КОЛОСОВОЙ.

Подобный жребій для поэта
И для красавицы готовъ:
Стихи отводятъ отъ портрета,
Портретъ отводитъ отъ стиховъ.

В письме к П. А. Вяземскому от 28 января 1825 г. Пушкин, настойчиво прося его прислать первые книжки только что начинавшего тогда выходить журнала Н. Полевого „Московский Телеграф“, в котором Вяземский принимал в это время ближайшее участие, спрашивает: „Напечатан ли там Хвостов?“ — и добавляет: „что за прелесть его послание! достойно лучших его времен. А то он было сделался посредственным, как В.<асилий> Л.<ьвович> Ив.<анчин>-Пис.<арев> и проч.“

В примечаниях к этому письму Б. Л. Модзалевский поясняет: „Послание Хвостова, вызвавшее иронически-восторженный отзыв Пушкина — «Послание к NN о наводнении Петрополя, бывшем 1824 года, 7 ноября“; оно было напечатано не в «Московском Телеграфе», а в «Невском Альманахе на 1825 г.» Е. В. Аладьина (стр. 34—43)“.1 Первая часть этого пояснения бесспорна, но вторая вызывает невольное недоумение. Ясно, что если Пушкин просит прислать ему „Телеграф“, спрашивает, напечатан ли там Хвостов и одновременно с этим делает иронический отзыв о послании Хвостова, следовательно ему уже известном (возможность того, что Пушкин познакомился с ним в рукописи заранее, исключена), то: 1) послание напечатано не в „Телеграфе“, 2) вопрос, напечатан ли в „Телеграфе“ Хвостов, относится не к посланию. Мало того: едва ли „Московский Телеграф“, который с первых же своих шагов начал, с одной стороны, проповедью романтизма, с другой, типично-карамзинистским провозглашением, в качестве основных достоинств художественной литературы, „здравого смысла, чистого вкуса, изящного слога“, стал бы печатать на своих страницах произведения одного из самых безнадежных эпигонов классицизма, „пииты“, славившегося сверх всего прочего „сугубым вздором“ и необычайно корявым слогом своих стихов и служившего, в этих качествах, неизменной мишенью для всех сторонников новых литературных течений, в том числе для самого Вяземского. Это априорное заключение в полной мере подтверждается непосредственным обращением к „Московскому Телеграфу“: ни в самом журнале, ни в сообщениях о его выходе (по одному из таких сообщений в „Русском Инвалиде“, № 14 за 1825 г., стр. 56, Пушкин и узнал о предстоящем появлении 1-й книжки „Телеграфа“; см. его письмо к Вяземскому от 25 января) нет, конечно, не только ни малейших следов, но и каких бы то ни было намеков на сотрудничество в нем Хвостова.

13

Отсюда вполне последовательно предположить, что вопрос, напечатан ли в „Телеграфе“ Хвостов, должен был относиться не к произведениям самого Хвостова, а к какому-то очередному сатирическому выпаду против Хвостова, хорошо известному Пушкину (пушкинская „Ода его сиятельству гр. Дм. Ив. Хвостову“ сразу же отпадает, поскольку она была послана Пушкиным Вяземскому только несколько месяцев спустя — см. письмо Вяземского к Пушкину от 7 июня). Однако все это осложняется тем, что, во-первых, в „Московском Телеграфе“ на протяжении всего 1825 г. ничего не появилось и против Хвостова; во-вторых, что ответное письмо Вяземского на настоящее письмо Пушкина, если оно и было, до нас не дошло, и, наконец, в третьих, что ни в предыдущей, ни в последующей переписке Пушкина с Вяземским нет решительно никаких поясняющих указаний в связи с вопросом Пушкина о Хвостове.

В поисках таких указаний естественно было обратиться к переписке Вяземского с А. И. Тургеневым, являющейся в ряде случаев неоценимым подспорьем для выяснения всякого рода деталей, связанных с биографией Пушкина и историей его творчества. Действительно, сравнительно незадолго до этого Вяземский послал Тургеневу (в письме от 15 сентября 1824 г.)1 довольно своеобразное стихотворение — и эпиграмму, и мадригал вместе, — причем своей эпиграмматической стороной оно было непосредственно обращено против Хвостова.

При жизни П. А. Вяземского это четверостишие, полный текст которого мы воспроизвели выше, не печаталось; не вошло оно и в полное собрание сочинений Вяземского. Тем не менее все упоминавшие эпиграмму „Подобный жребий для поэта“, как нечто само собой разумеющееся, приписывали ее Вяземскому.2

Между тем никто не обратил внимания на предшествующие четверостишию слова письма: „Сейчас возвращаюсь из Тулы, где встретился с женою. Сообщи Ивану Ивановичу одесский гостинец“; вслед за этим следует интересующее нас четверостишие. „Иван Иванович“, — конечно, столь чтимый Вяземским И. И. Дмитриев; „одесский гостинец“ — стихи, привезенные из Одессы, где сам Вяземский в это время не был (отсюда авторство его сразу же исключается), но откуда только-что вернулась Вера Федоровна Вяземская, встреченная мужем в Туле.

В Одессе, где Вяземская прожила в течение почти трех месяцев, около этого же времени находились два поэта — Туманский и Пушкин.

Никаких следов встреч Вяземской с Туманским, который, вскоре по приезде Вяземской в Одессу, уехал с Воронцовыми в Крым и вообще во время своего пребывания в Одессе бывал в постоянных разъездах по окрестным уездам (см. „Пушкин. Статьи и материалы“, вып. III, Одесса, 1926, стр. 90—91), у нас нет. В письмах Вяземской к мужу, в которых она подробно и систематически рассказывает о всех своих одесских встречах и знакомствах, имя Туманского не называется ни разу (см. „Остафьевский Архив“, т. V, вып. 2, СПб., 1913). Это тем более показательно, что Туманский и Вяземский были между собой знакомы,3 и, конечно, встреться с ним Вяземская, она не преминула бы сообщить об этом мужу. Равным образом ни разу не упоминается имя Вяземской в одесских письмах Туманского. Мало того, если бы стихи принадлежали Туманскому, Вяземский, посылая их Тургеневу и, в особенности, Дмитриеву, конечно, указал бы чьи они: Дмитриев,

14

вероятно, и не подозревал, что Туманский жил в это время в Одессе. Наконец, четверостишие о Хвостове и Колосовой никак не связано ни с житейскими отношениями Туманского, ни с его поэзией. Самых имен Хвостова и Колосовой ни в его стихах, ни в его письмах не встречаем ни разу.

Наоборот, совершенно иначе — по всем пунктам — обстоит дело в отношении Пушкина.

С Пушкиным Вяземская, за все время совместного пребывания их в Одессе, т. е. в течение более полутора месяцев (первое упоминание о Пушкине содержится в письме Вяземской к мужу от 13 июня, выслан был Пушкин из Одессы 30 июля) находилась в постоянном, — „поминутном“, как определяет с ее слов Вяземский в письме к А. И. Тургеневу, — общении.1

Вяземский, как всегда, живо интересовался новыми произведениями Пушкина: „Привези все, что можешь, из стихов Пушкина“, наказывает он жене перед самым выездом ее из Одессы (письмо от 27 июля, „Остафьевский Архив“, т. V, вып. 1, стр. 38). Вера Федоровна выполнила этот наказ: в Остафьевском архиве имеется лист писчей бумаги, на котором рукою В. Ф. Вяземской записаны подряд тексты трех стихотворений (два из них — первое и третье — заведомо пушкинские): 1) „Иной имел мою Аглаю...“, 2) На трагедию Хвостова, изданную с портретом актрисы Колосовой („Подобный жребий для поэта...“) и 3) „Кто мне пришлет ее портрет... “2

Этот лист, конечно, и был показан Вяземскому женой, во время их встречи в Туле.

Первое стихотворение для Вяземского не было новинкой: Пушкин прислал его ему сам еще полтора года тому назад. Из двух остальных стихотворений, тесно связанных друг с другом — оба имеют непосредственное отношение к Колосовой, — Вяземский выбрал для посылки Дмитриеву именно первое не только потому, что оно наиболее соответствовало литературным вкусам самого Дмитриева — принадлежало к числу столь излюбленных последним „малых“ жанров XVIII века, — но, главным образом, в виду направленности его против Хвостова. Дмитриев же не только сам писал в свое время эпиграммы на Хвостова, но и собирал в специальный „Музеум Хвостовский“ все к нему относящееся. Постоянным поставщиком этого шуточного „Музеума“ как раз и был Вяземский.3

Неудивительно и то, что, посылая четверостишие, Вяземский не назвал его автора. Не говоря уже о Тургеневе, И. И. Дмитриев также, конечно, знал о пребывании ссыльного Пушкина в Одессе. Слова „одесский гостинец“ для Тургенева и Дмитриева были совершенно прямым и не нуждающимся ни в каких дальнейших уточнениях указанием автора пьесы.

Наконец — и это последнее и весьма существенное звено в числе доказательств принадлежности четверостишия Пушкину — оно плотно входит как в историю отношений Пушкина с Колосовой, так и в цикл стихов, ей им посвященных.

История отношений Пушкина с А. М. Колосовой общеизвестна.4 Напомним вкратце и уточним основные этапы ее. С актрисой Колосовой, ученицей П. А. Катенина, Пушкин познакомился еще до ссылки, постоянно встречаясь с нею, как в салоне князя Шаховского, так и у своей кузины, графини Е. М. Ивелич, жившей в то время рядом с Пушкиными. „Довольно часто“ бывал он и у нее самой. К этому времени (1818 г.) относится мадригальное стихотворение Пушкина Колосовой „О ты надежда нашей сцены...“ — первое ею

15

вызванное стихотворение Пушкина вообще, дошедшее до нас только в черновых набросках, но несомненно существовавшее и в полном виде. Однако вскоре между Пушкиным и Колосовой возникла довольно острая размолвка, отчасти вследствие соперничества ее с знаменитой Е. С. Семеновой, которую Пушкин исключительно ценил как актрису и за которой, по свидетельству Гнедича, „приволакивался“, как за женщиной, отчасти в результате какой-то личной обиды на Колосову со стороны Пушкина (сама Колосова рассказывала, что Пушкин „рассердился“ на нее за прозвище его „мартышкой“, которое на самом деле дал ему Грибоедов). Мадригал сменился резкой эпиграммой — как называет ее Колосова, „пасквилем“: „Все пленяет нас в Эсфири...“ (январь 1819 г.), поводом к которой послужил третий дебют Колосовой — исполнение ею роли Эсфири в трагедии Расина того же названия, переведенной Катениным. Неприязненное отношение Пушкина к Колосовой продолжалось год-полтора. В написанных в конце 1819 г. „Моих замечаниях об русском театре“, выразительно преподнесенных Пушкиным Е. С. Семеновой, не только звучит тот же враждебно-иронический тон по адресу Колосовой, но, судя по всему, переводится на язык „презренной прозы“ и ранее написанный ей Пушкиным мадригал (дошедший до нас набросок последнего заканчивается словами: „Явилась ты пред нами в первый раз...“, из чего явствует, что дальнейшую часть мадригала должно было составить описание театрального дебюта Колосовой). Однако совсем незадолго до высылки Пушкина из Петербурга произошла новая перемена в отношении его к Колосовой. По вполне правдоподобному рассказу ее самой, „Катенин и Грибоедов пеняли <Пушкину за его эпиграмму-„пасквиль“>, настаивали на том, чтобы он извинился предо мною... Пушкин сознался в своей опрометчивости, ругал себя и намеревался ехать ко мне с повинной... Но тут последовала его высылка из Петербурга“.1 Что Пушкин, действительно, через некоторое время раскаялся в своем эпиграмматическом выпаде против Колосовой, свидетельствует письмо к ней Катенина от 18 августа 1822 г., в котором он, между прочим, сообщает ей: „Саша Пушкин пишет ко мне из Кишинева и на счет ваш дает мне тысячу поручений, винится, просит прощения и расхваливает на чем свет стоит“.

Еще за год до этого, в 1821 г., вышло 5-е издание „Андромахи“ Расина в переводе Хвостова с портретом А. М. Колосовой, исполнявшей в этой трагедии роль Гермионы (впервые она выступила в ней вскоре посло высылки Пушкина, 21 октября 1820 г.). Пушкин, очевидно, либо прочел о предстоящем выходе этой книжки в каком-нибудь журнале или газете, либо узнал об этом из писем друзей. Во всяком случае это известие послужило очевидным поводом к новому — третьему — сихотворению Пушкина, связанному с Колосовой и выражающему, в форме послания к Катенину, раскаяние поэта в его „пасквиле“ 1818 года: „Кто мне пришлет ее портрет...“ (предисловие Хвостова к изданию его перевода „Андромахи“ датировано 16 марта 1821 г., послание Пушкина к Катенину — 5 апреля 1821 г.).

Прошло некоторое время, и в руки Пушкина попало издание хвостовского перевода трагедии Расина с портретом Колосовой (в 1822 г. вышла четвертая часть полного собрания стихотворений Хвостова, в которую был включен и его перевод „Андромахи“, также с портретом Колосовой; однако, судя по заглавию эпиграммы. Пушкин, видимо, имел перед собой именно отдельное издание трагедии).

Книжка эта и послужила поводом к четвертому и последнему стихотворению Пушкина, имеющему отношение к Колосовой, — вышеприведенной нами надписи „На трагедию графа Хвостова, изданную с портретом актрисы Колосовой“.

Карамзинистско-арзамасской, традиции высмеиванья графа Д. И. Хвостова Пушкин отдал весьма обильную дань. Ему принадлежит эпиграмма на Хвостова 1829 г. („Седой Свистов, ты царствовал со славой...“) и пародийно-сатирическая „Ода его сиятельству гр. Д. И. Хвостову“ 1925 г., приписывается еще одна ранняя эпиграмма 1819 г. („Сожаленье

16

не поможет...“). Кроме того, в целых четырнадцати стихотворениях Пушкина, написанных на протяжении двадцати лет (от 1814 до 1834 г.), содержатся всякого рода сатирические упоминания-выпады против Хвостова. Интересующая нас „Надпись на трагедию графа Хвостова...“ написана, видимо, непосредственно перед „Одой его сиятельству графу Д. И. Хвостову“. Тем любопытнее, что в ней уже заключены те элементы пародийной стилизации, которые в полной мере развертываются в „Оде“. Пародийным является, прежде всего, жанр: „надписи“ были излюбленным родом самого Хвостова. В хвостовской манере дано и начало эпиграммы: „Подобный жребий“. Слово „жребий“ — одно из постоянных слов словаря Хвостова: в том же переводе „Андромахи“ встречаем его неоднократно („Что сына Гектора ждет жребий смерти злой“, стр. 206; „Помысли, царь! сколь мне готовит жребий злой?“, стр. 258; „Предам ли жребий мой безвестности побед“, стр. 274, и т. д.). Там же (стр. 211) имеем и определение „подобный“ (в сходном архаическом употреблении): „Быть может сын его подобный час найдет“ (так Хвостовым передан стих Расина: „Son fils en pourrait bien profiter à son tour“). Именно этими элементами пародийности „Надпись“ отличается от ряда многочисленных эпиграмм, вызванных тем же хвостовским переводом „Андромахи“.1 Отличается она от всех них и тем, что, представляя эпиграмму на Хвостова, она является одновременно мадригалом Колосовой.

В своем „пасквиле“ на Колосову Пушкин старался уколоть ее не столько как артистку, сколько как женщину: Набеленная рука, Размалеванные брови И широкая нога.

В этом высмеиваньи наружности Колосовой Пушкин был явно и намеренно несправедлив: на самом деле он считал ее очень красивой (см. не только вариант начала его раннего мадригала Колосовой: „Краса, надежда нашей сцены“, но даже описание ее наружности в „Моих замечаниях об русском театре“), но платил обидой за обиду: как уже указывалось, он думал, что Колосова посмеялась над его внешностью. Естественно поэтому, что в своем покаянном послании к Катенину Пушкин особенно старался загладить именно эту свою вину, в глазах молодой и красивой артистки, конечно, особенно неизвинительную, настойчивым комплиментарным подчеркиванием „прекрасной“ наружности Колосовой:

Кто мне пришлет ее портрет,
Черты волшебницы прекрасной?

и во второй строфе снова:

Когда одна в дыму кадил
Красавица блистала славой...

То же самое имеем и в „Надписи“, даже с повторением того же самого слова „красавица“.

Безоговорочно решить вопрос о принадлежности „Надписи“ Пушкину могло бы, конечно, только прямое подтверждение этого самим поэтом или хотя бы даже кем-либо из Вяземских (мужем или женой). Такого прямого подтверждения мы не имеем. Но вся совокупность приведенных нами косвенных данных делает наше предположение об авторстве Пушкина максимально правдоподобным.

Разъясняет оно и темное место из письма Пушкина к Вяземскому от 28 января 1825 г., — вопрос „напечатан ли там Хвостов?“ (ср. аналогичный вопрос в предыдущем письме к Вяземскому от 25 января 1825 г.: „Что там <в „Московском Телеграфе“> моего? Море или телега?“). Получив от жены „Надпись“ Пушкина, Вяземский, очевидно, сообщил поэту в одном из недошедших до нас писем о своем намерении опубликовать ее в новом журнале. Этим и объясняется вопрос Пушкина.

Д. Благой.

_______