- 141 -

ПУШКИН И ГОЛЬДОНИ1

К ВОПРОСУ О ПРОТОТИПАХ «СКУПОГО РЫЦАРЯ»

В итальянской литературе Пушкин был довольно начитан. Список известных ему итальянских писателей включает в себя Данте, Петрарку, Боккаччьо, Боярдо, Ариосто, Тассо, Маккиавелли, Аретино, Касти, Альфиери, Пиндемонте, Джанни, Уго Фосколо, Сильвио Пеллико, Манцони. Одним из них он прямо подражает (Данте, Ариосто, Пиндемонте), других переводит (Ариосто, Альфиери, Джанни), у третьих улавливает стиль (Боккаччьо), четвертых рецензирует (Сильвио Пеллико), пятым дает мимоходом беглую характеристику (Петрарка, Тассо, Маккиавелли, Касти, Уго Фосколо, Манцони) и т. д.

В этом списке имени Гольдони не значится. Трудно, однако, предположить, чтобы знаменитый комический писатель, «итальянский Мольер», как его обыкновенно называли, современник Альфиери, Пиндемонте, Касти, остался неизвестным Пушкину, тем более, что, живя долго в Париже (1771—1793), Гольдони принадлежал отчасти и французской литературе: по французски написал он несколько комедий2 и свои интереснейшие «Mémoires» (Paris, 1787). В истории той же литературы большую роль сыграла его комедия «Il vero amico», послужив образцом и источником для пьесы Дидро «Le fils naturel» (1757), которая имеет такое значение в генезисе «буржуазной» драмы.3 Таким образом, Гольдони

- 142 -

был доступен Пушкину если не прямо, то через посредство французской литературы, в которой он чувствовал себя, как дома. Кроме того, наличность у Пушкина значительного интереса к итальянской литературе не подлежит сомнению. Об этом свидетельствует и приведенный список итальянских писателей, превышающий список известных ему немецких писателей, и присутствие в его библиотеке двух лучших тогда французских трудов по итальянской литературе: Ginguéné. Histoire littéraire de l’Italie, в 9 тт. (1811—1819) и Sismondi. Histoire de la littérature du midi de l’Europe, в 4 тт. (1813). В сочинении Сисмонди, которым Пушкин интересовался еще живя в Михайловском,1 имеется обстоятельная характеристика Гольдони, не особенно, правда, ему благоприятная и вызвавшая гораздо позже горячую отповедь со стороны историка итальянской драмы Клейна.2 Характеристика эта, знакомя Пушкина с «итальянским Мольером», могла, в то же время, несколько расхолодить интерес к нему русского поэта.

И, тем не менее, оказываются нити, связывающие творчество Пушкина с Гольдони. Они ведут к «Скупому рыцарю». Будучи преимущественно комедиями «характера», а не «интриги», пьесы Гольдони изобилуют типами, правдиво и метко обрисованными. Тип скупца его очень интересовал и изображен им не менее, как в четырех пьесах: «Il vero amico» (1750), «Il geloso avaro» (1755), «L’avaro» (1756) и «L’avaro fastoso», написанной первоначально по французски: «L’avare fastueux» (1773). Скупость является здесь в различных оттенках. В одноактной пьесе «Скупой» Дон Амброджио — самый ординарный скупец плавтовского типа, торгующийся из-за приданого своей овдовевшей невестки. Оригинален замысел комедии «Тщеславный скряга», действие которой происходит в Париже: у героя постоянно происходит борьба между скопидомством и тщеславием, влекущим его к пышности.

Но для нас интереснее две первых пьесы: «Истинный друг», в которой выведен лучший у Гольдони тип скупца — Оттавио, и

- 143 -

«Ревнивый скряга» с ее героем — Панталоне. Первый тип вполне комический, второй — с некоторым мелодраматическим оттенком. В их общем облике, конечно, мало сходства с пушкинским рыцарем, трактованным трагически.1 Тем не менее, между ними имеются несомненные точки соприкосновения. Монологи Оттавио и Панталоне, как сейчас увидим, напоминают монолог Скупого рыцаря в подвале.

В первой сцене III акта комедии «Il vero amico» Оттавио, убедившись, что он один в спальне, и тщательно заперев двери, вытащив сундук с деньгами из-под кровати, выражает свои восторги:2 «Здесь мое сердце, здесь мое божество, здесь покоится мое любезное, страстно любимое золото! Милый, обожаемый сундук, дай взглянуть на тебя; дай мне утешиться, подкрепиться и

- 144 -

напитаться, любуясь тобою! Ты — мой хлеб и мое вино; ты заменяешь мне утонченные блюда, удовольствия, избранное общество. Пусть бездельники шатаются по театрам, вечерам и праздникам; я же пускаюсь в пляс, видя тебя, я наслаждаюсь, когда представится глазам моим приятное зрелище этого прекрасного золота. Золото — жизнь человека; золото — утешенье бедным, поддержка богатым, истинный магнит для всех сердец. — Ах, как трепещет сердце, когда я тебя открываю! — Вечно тревожусь, как бы не расхитила тебя чья-либо грабительская рука. О горе мне! целых три дня я не пополнял тебя. Бедный сундук! Не подумай, что я перестал тебя любить; о тебе думаю за едой, о тебе грежу во сне. На тебе сосредоточены все мои заботы. Чтобы пополнить тебя, дорогой сундук, рискую своими деньгами из-за двадцати процентов; менее чем в десять лет, надеюсь дать тебе такого же крепкого и плотного товарища, как ты сам. Ах! если бы прожить мне тысячу лет, о, если бы прибавлять мне каждый год по новому сундуку и умереть среди тысячи сундуков!... Умереть? Я должен умереть? Бедный сундук! Покинуть тебя? — Ах, меня ударило в пот! Скорей, скорей, покажи мне свое золото, утешь меня, терпеть я больше не в силах. (Открывает сундук.) О, прекрасные португальские монеты! Какой чудесный чекан! Припоминаю, получил я их во время голода за припрятанный мною хлеб. Сколько несчастных проливало тогда слезы, голодая, а я смеялся, наживая золото. — О прелестные цехины! О, мои ненаглядные цехины! В таком вы изобилии и так блестите, словно только что сделаны. Вот эти принес мне сын одного умершего отца семейства, которому я ссудил сто скуди: для выплаты мне им пришлось продать свое владение. Чудесное дело! Сто скуди капитала принесли мне, в три года, тысячу скуди...»

Сравнивая этот монолог Оттавио с монологом Скупого рыцаря, нельзя не найти значительного сходства. Оба героя приходят в помещение, скрытое «от недостойных взоров», чтобы «в сундук еще неполный горсть золота накопленного всыпать», принося «по горсти бедной» «привычну дань», причем барон называет этот день «счастливым», а Оттавио сокрушается, что «целых три дня» оставлял сундук без пополнения. Оба сначала любуются видом сундуков или принесенной горсти, выражают свои чувства к золоту или разсуждают об его свойствах, затем, перед открытием сундуков, испытывают особое состояние необычайной взволнованности: у Оттавио «трепещет сердце», его «ударяет в пот», барон

- 145 -

«впадает в жар и трепет»; наконец, отперев, они изъявляют свои восторги, глядя на «блещущие груды» и наслаждаясь «волшебным блеском» золота. Если барон свое посещение «подвала тайного» и «верных сундуков» сравнивает с любовным свиданием, то Оттавио постоянно говорит о золоте языком страсти, влюбленности, как о любимой женщине, пуская в ход эпитеты «любезное», «страстно любимое», «обожаемое», «прелестное», «ненаглядное» и т. д. С нежностью обращается он к сундуку, как к возлюбленной: «Не подумай, что я перестал тебя любить; о тебе думаю за едой, о тебе грежу во сне; на тебе сосредоточены все мои заботы». Суровый средневековой рыцарь не мог, конечно, впадать в такой сентиментальный тон, естественный в устах итальянца XVIII в. Оба они преклоняются и благоговеют перед золотом, служат ему, «как алжирский раб, как пес цепной». Оттавио прямо называет золото своим «божеством, кумиром» (il mio idolo), а барон еще более предается такому обожествлению: его червонцы покоятся в сундуках, «как боги спят в глубоких небесах», «сном силы и покоя», перестав «по свету рыскать, служа страстям и нуждам человека»; сокровища его — «священные сосуды», «царский елей», пролить который он считает святотатством; чувство благоговения у него на первом плане. Отдавшись своей страсти, оба отрешаются от мира, жертвуют всеми связями, развлечениями, удовольствиями, даже сносным питанием; золото заменяет для Оттавио и «хлеб», и «вино», и «утонченные блюда», а барон «в нетопленой конуре живет, пьет воду, ест сухие корки». Оба боятся покушения с чьей-либо стороны на их богатство: или от «грабительской руки» (барон «всю ночь не спит, все бегает да лает»), или от наследников «расточителей» с «атласными дырявыми карманами». Если барон обвиняет перед герцогом сына в том, что тот покушался на отцеубийство и «жаждет смерти» его, то Оттавио («Il vero amico», atto I, scena IX) упрекает дочь Розауру, что она желает его смерти для получения наследства. Обоих страшит мысль о смерти и о судьбе накопленных богатств. Если Оттавио не додумывается до идеи барона «сторожевою тенью сидеть на сундуке» и после смерти, охраняя от живых свои сокровища, то ему хотелось бы прожить «тысячу лет», прибавляя «каждый год по сундуку», и «умереть среди тысячи сундуков».

Обоим приходится вспоминать о слезах, пролитых другими людьми из-за их жадности к деньгам и ростовщичества. Общественное бедствие, голод, использовал Оттавио для своей наживы; он

- 146 -

угнетал нуждающихся в деньгах, выжимая невероятные проценты: сто скуди дало ему в три года тысячу. Барон помнит о том, «скольких человеческих забот, обманов, слез, молении и проклятий» золото его является «тяжеловесным представителем»; он боится потонуть в море «слез, крови и пота», пролитых за его богатство. Оба, перебирая отдельные монеты, вспоминают, при каких обстоятельствах и от кого они их получили. Бедной «вдове» «с тремя детьми», принесшей барону «мужнин долг», вполне соответствует «сын», приносящий Оттавио долг «умершего отца семейства», которому пришлось из-за этого раззориться.

В Оттавио, однако, не представлены две весьма существенные черты Скупого рыцаря, придающие ему особую оригинальность и выделяющие его среди других типов скупцов, а именно: 1) его воззрение на богатство, как на источник «власти», как на средство «править миром», и 2) его доступность угрызениям совести, отсутствие в нем безнадежной душевной закоснелости и омертвелости. Первой черты, легко допустимой и мыслимой во владетельном феодальном бароне, привыкшем к власти, трудно было бы, конечно, ожидать от болонского буржуа, имеющего в себе и чисто плюшкинские черты: он подбирает с полу куски бумаги, обрывки веревки, утверждая, подобно Осипу в «Ревизоре», что «все пригодится», тушит все свечи и т. д. («Il vero amico», atto I, scena VII; atto III, scena XIV). Поэтому Оттавио ограничивается лишь общим замечанием о силе денег: они «жизнь человека», «утешение» одних, «поддержка» другим, «магнит для всех сердец». Что касается второй черты — угрызений совести — то ни малейшего признака их он не проявляет и говорит совершенно спокойно о чужих слезах: во время голода многие «плакали», а он «смеялся».

Более похож на Скупого рыцаря в этом отношении другой тип, выведенный Гольдони в комедии «Il geloso avaro», Панталоне, соединяющий в себе две страсти: скупость и ревность. От обеих страстей он, по воле автора, исцеляется на глазах зрителей усилиями его жены, донны Евфемии, высоко добродетельной женщины. Пьесу можно было бы, в стиле XVIII в., озаглавить «Ревнивый скряга, любовью исправленный». Действие происходит в Неаполе, но Панталоне, как уроженец Венеции, объясняется на своеобразном венецианском диалекте. Вот что говорит он в XIX (предпоследней) сцене III (последнего) акта:1 «...Меня обуревали

- 147 -

две страсти — ревность и любовь к золоту. Проклятая ревность миновала; любовь к золоту у меня увеличилась. Я победил ревность, разуверившись в ней; кто мог бы разуверить меня в том, что золото заслуживает обожания? Да, вечно буду любить его. Вечно? О, нет! нужно будет оставить его, когда придется умереть. Умереть? покинуть золото, покинуть серебро? Да, придется покинуть. Дорогой мой сундук, скольких стоил ты мне трудов, сколько пота, и мне расстаться с тобой? Но когда я оставлю тебя, будет ли мне от тебя прок? Что ты мне принес? Угрызения совести, тревоги, мучения. Ты, ты испортил мою репутацию, ты погубишь мою жизнь; ты лишишь меня самой лучшей надежды. И мне любить тебя? мне лелеять тебя? Что хорошего в тебе, золото? Какие заключены в тебе чары, что влюбляешь в себя всех? Дай, посмотрю на тебя (открывает сундук). Да, ты прекрасно, блестяще, редкостно; но ведь придется оставить тебя? Ты удовлетворяешь всем нашим потребностям. Но если я не буду тобою пользоваться, если после моей смерти ты ляжешь на меня тяжестью, превратишься в муку? Распроклятое золото! Ступай к дьяволу. Предпочитаю покинуть тебя раньше, чем ты меня покинешь. Убирайся, позорная награда за мои терзания. Ступай, ступай, пусть дьявол унесет тебя! (бросает сундук на землю и рассыпает деньги). О горе мне! Мое золото, мое сердце, моя душа. Я умираю... Больше не в силах... Помогите! (с воплем бросается на стул и теряет сознание)».

В этом монологе слова Панталоне о том, что собирание золота стоило ему много «трудов» и много «пота», что золото куплено

- 148 -

ценою его «терзаний», — заставляют вспомнить известное место из «Скупого рыцаря»:

Мне разве даром это все досталось?..
Кто знает, скольких горьких воздержаний,
Обузданных страстей, тяжелых дум,
Дневных забот, ночей бессонных мне
Все это стоило?

А «угрызения совести, тревоги, мучения», о которых говорит Панталоне, соответствуют патетическим стихам о совести, «когтистом звере, скребущем сердце, незваном госте, докучном собеседнике, заимодавце грубом» и т. д. в конце монолога Скупого рыцаря. Этого совпадения нельзя не отметить, так как «угрызения совести» — большая редкость в литературных типах скупцов. Мне известен еще только один подобный случай. Это Реджинальдо дельи Скровеньи, падуанский патриций XIV в., — один из скупцов и ростовщиков, выведенных в «Божественной Комедии» Данте («Inferno», с. XVII).1

Герой Гольдони представляет, кажется, единственный случай «раскаявшегося» скряги. Чувствуя неправдоподобность подобного быстрого превращения, автор вложил в уста Ефремина следующие слова: «Эта скорая и как бы внезапная перемена — явление странное, которому, может быть, никто не поверил бы, если бы услышал о ней рассказ или увидел ее представление на сцене. Но нет ничего невозможного для неба и провидения, и многие чудесные вещи совершаются в явлениях самой природы. Мое постоянство победило ревность мужа, а опасности и угрызения совести победили его скупость» («Il geloso avaro», последняя сцена).

Пушкин не мог, конечно, довести своего героя до раскаяния: это противоречило бы и истине, и замыслу типа трагического, но угрызения совести он выразил необычайно ярко, придавая этим типу скупца особое освещение и подготовляя неизбежность трагического исхода.

Комедия Гольдони «Il vero amico», пользовавшаяся большим успехом и принадлежавшая к числу любимых произведений самого автора, была переведена на французский язык еще в 1758 г. Делигром,2 через год после того, как она была переделана Дидро. Комедия соблазнила также хорватского писателя Яндрича, который

- 149 -

в 1821 г. издал свою переделку ее под заглавием «Lyubomirovich, ili priatel pravi». Оттавио носит здесь имя Фабиана. Н. Ф. Сумцов, указавший на эту пьесу, сомневался, однако, в том, чтобы Пушкин знал ее, и делал предположение об «одном иноземном литературном источнике», не подозревая, повидимому, что таковым была комедия Гольдони.1

Пушкин мог читать Гольдони и в подлиннике. Мнение Ф. Е. Корша, что знание Пушкиным итальянского языка не простиралось далее уменья разобраться в случайных цитатах, встретило основательные возражения со стороны В. Я. Брюсова и Юрия Верховского.2 К их доводам можно было бы прибавить еще несколько новых. Не касаясь этого вопроса, затронутого мною в другом месте,3 ограничусь замечанием, что чем более изучаешь вопрос об отношении Пушкина к итальянским поэтам, тем более убеждаешься, что поэт довольно много читал по итальянски, не менее, может быть, чем по английски, и более, повидимому, чем по немецки. В Одессе, где половина населения состояла тогда из итальянцев, Пушкин жил в итальянской атмосфере, постоянно слыша всюду итальянскую речь, бывая в итальянской опере, имея знакомых, говоривших по итальянски и т. д. П. А. Вяземскому поэт писал оттуда 4 ноября 1823 г.: «Одесса город Европейской — вот почему русских книг здесь и не водится».4 Следовательно, «водились» иностранные книги и более всего, конечно, итальянские. Принимая в соображение такие благоприятные условия, надо было бы удивляться, если бы Пушкин, при его способностях и интересе ко всякому знанию, не выучился бы по-итальянски, усваивая себе сначала разговорный, а затем и книжный язык.5

Интересно отметить, что из итальянской же литературы, а именно из сборника новелл Граццини — «Le Cene», заимствовал английский

- 150 -

писатель Генри Мильман (1791—1868) сюжет своей трагедии «Fazio» (1815), где в 1-ой сцене I акта идет речь о скупце Бартоло (названном в новелле Guglielmo Grimaldi), и он сам, умирающий от ран, нанесенных ему грабителями, на короткий срок появляется перед глазами зрителей. Диалоги Фацио с женою Бианкою и с самим Бартоло обнаруживают некоторые черты, слегка напоминающие пушкинского барона.1 Однако, упомянутые нами типы Гольдони стоят к нему гораздо ближе.

Что касается идеи Скупого рыцаря властвовать, «править миром» при помощи богатства, то были уже указаны разными исследователями параллельные места в комедии Детуша «Le Dissipateur»,2 в романе Вальтер Скотта «Пертская красавица» (речи скупого врача Дуайнинга)3 и в «Дон-Жуане» Байрона (п. XII, строфы 8—10), где поэт-сатирик воздает ироническую похвалу скупцам и могуществу денег.4 Всех их опережает, однако, дантовский грешник Реджинальдо дельи Скровеньи, который еще в XIV в. усматривал в золоте «potenza, forza, salute».

М. Розанов

Сноски

Сноски к стр. 141

¹ Глава из подготовляемой к печати работы «Пушкин и итальянские поэты». Ср. «Пушкин и Данте» (Пушкин и его современники, вып. XXXVII, стр. 11—41).

² Большой успех имела поставленная им в 1771 г. в Comédie Française комедия «Bourru bienfaisant».

³ Хотя Дидро почему-то отрицал свою зависимость от Гольдони, но она не подлежит сомнению, при чем переделка вышла неудачной. Подробное сопоставление обеих пьес см. у K. Rosenkrantz’a: Diderot’s Leben und Werke, Leipzig, 1866, I, 271 f. «Не часто случается, чтоб переделка превратила блестящее произведение въ нечто столь же бесцветное и бесвкусное», — замечает, с своей стороны, Морлей: Дидро и энциклопедисты, пер. Неведомского, М. 1882, стр. 218.

Сноски к стр. 142

¹ Пушкин. Письма, под ред. Б. Л. Модзалевского. Т. I, 1926, стр. 120. Письмо к Л. С. Пушкину от 14 марта 1825 г.

² Klein. Geschichte des Dramas, Leipzig, 1868, VI Band, 1 Abth., SS. 601—605.

Сноски к стр. 143

¹ Ср. мою «Заметку о „Скупом рыцаре“ Пушкина» в «Сборнике статей в честь А. И. Соболевского». Сборник ОРЯС, 1928, т. CI, № 3.

² Qui sta il mio cuore, qui è il mio idolo, qui dentro si cela il mio caro, il mio amatissimo oro. Caro, adorato mio scrigno, làsciati rivedere; lascia che mi consoli, che mi ristori, che mi nutrisca col vagheggiarti. Tu sei il mio pane, tu sei il mio vino; tu sei le mie preziose vivande, i miei passatempi, la mia diletta conversazione; vadano pure gli sfacendati a’teatri, alle veglie, ai festini; io ballo, quando ti vedo, io godo quando s’offre ai miei lumi l’ameno spettacolo di quel bell’oro. Oro, vita dell’ uomo; oro, consolazione dei miseri, sostegno dei grandi e vera calamita dei cuori, — Ah! che netl’aprirti mi trema il cuore. — Temo sempre, che qualche mano rapace mi li abbia scemato. Ohimè! son tre giorni, ch’io non t’accresco. Povero scrigno! Non pensar già, ch’io t’abbia levato l’amore; a te penso s’io mangio, te sogno s’io dormo. Tulle le mie cure a te sono dirette. Per accrescerti, o caro scrigno, arrischio il mio denaro al venti per cento, e spero in meno di dieci anni, darti un compagno non meno forte, non meno pieno di te, Ah! potess’io viver mill’anni, e potess’io ogni anno accrescere un nuovo scrigno, e in mezzo a mille scrigni, morire... Morire? Ho da morire? Povero scrigno! Ti ho da lasciare? — Ah che sudore! Presto, presto lasciami reveder quell’oro, consolami, non posso più. (Apre lo scrigno). Oh belle monete di Portogallo! Ah come ben coniate! Io mi ricordo avervi guadagnate per tanto grano, nascosto in tempo di carestìa. Tanti sgraziati allora piangevano, perché non avevano pane; ed io rideva che guadagnava i portoghesi. — Oh helli zecchini! Oh! cari i miei zecchini! tutti trabocanti, e sembrano fatti ora. Questi gli ho avuti da quel figlio di famiglia il quale per cento scudi di capitale, dopo la morte di suo padre, ha venduto, per pagarmi, una possessione. Oh bella cosa! Cento scudi di capitale in tre anni mi hanno fruttato mille scudi...» («Commedie scelte di Carlo Goldoni», Milano, Sonzogno, 1897, Volume quinto, pp. 139—140). — Настоящая статья была написана, когда М. А. Цявловский обратил мое внимание на брошюрку А. Лапчинского, изданную на правах рукописи: Заметка о «Скупом рыцаре» Пушкина. М. 1924, 12 стр. Здесь имеется перевод цитируемой мною сцены. Но свое заключение автор основывает на одной французской переделке, значительно искажающей смысл комедии Гольдони, придавая ей трагическое окончание.

Сноски к стр. 146

¹ «...Mi gi era combattù da do passion, dalla zelosia e dall’amor dell’oro. La maledetta zelosia la me xe passada; l’amor dell’oro me cresce. Ho venzo la zelosia per razon del disinganno; chi poderà disingannarme che l’oro no sia adorabile? Si, l’amerò in eterno. In eterno? ah no! bisognerà lassarlo quando s’averà da morir. Morir? lassar l’oro, lassar l’arzento? Si, dovrò lassarlo. Caro el mio scrigno, che ti me costi tanti spasmi, tanti suori, dovrò lassarto? e quando te lasserò, de ti cossa averoggio godeste? che prò m’averastu fatto? Rimorsi, affanni, disperazioni. Ti, ti m’ha fatto perder la riputazion; ti me farà perder la vita; ti me ferà perder ogni più bella speranza; e mi te amerò? e mi te coltiverò? Oro, cossa mai ghastu de bello? che incanto xe el too, che innamora la zente! Lassate un poco veder (apre lo scrigno). Si ti xe bello, ti xe lusente, ti xe raro, ma se te devo lassar? Ti ti provedi a tutti i nostri bisogni. Ma se de ti no me servo, ma se quando morirò ti me sarà de peso, ti me sarà do tormento? Maledetissimo oro! Va’al diavolo. Voggio abbandonarte avanti che ti me abbandona. Va’la prezzo infame delle mie tirannie. Va’va’che el diavolo te porta via. (Getta lo scrigno in terra, e spande il denaro.) Oimè! el mio oro, el mio cuore, le mie viscere; me sento morir; non posso più. Ajuto! (Gridando si getta a sedere svenuto)». Raccolta complela delle commedie di Carlo Goldoni, vol. XXI, Firenze, 1830, 16°, pp. 226—227.

Сноски к стр. 148

¹ См. мою, упомянутую выше, «Заметку о „Скупом рыцаре“».

² Lanson. Manuel bibliographique de la littérature française, III, Dix-huitième siècle, P. 1911, № 8204.

Сноски к стр. 149

¹ Русская Старина, 1899, и Харьковский университетский сборник в память Пушкина, 1900. Ср. статью А. Сиротинина в Русском Архиве, 1909, № 11.

² Ф. Е. Корш (Пушкин и его современники, вып. VII, 1908); Ю. Верховский (там же, XI, 1909); В. Я. Брюсов (Русский Архив, 1909).

³ «Пушкин и Данте» (Пушкин и его современники, вып. XXXVII, стр. 14—16).

⁴ Письма, под ред. Б. Л. Модзалевского, т. I, 1926, стр. 58.

⁵ В библиотеке села Тригорского имелся Гольдони в подлиннике: «Scelta delle comedie di Carlo Goldoni». Lipsia, 1763, 3 тома. (По каталогу библиотеки, составленному Б. Л. Модзалевским, значится под № 160: Пушкин и его современники, вып. I, стр. 34.) В Михайловском Пушкин переводил Ариосто с итальянского языка.

Сноски к стр. 150

¹ См. статью А. А. Чебышева в сборнике «Памяти Л. Н. Майкова», изд. Академии Наук, СПб. 1902.

² Там же.

³ А. Д. Галахов. О подражательности наших первоклассных поэтов (Русская Старина, 1888, № 1) и История русской словесности, 1883, изд. 3, стр. 219.

⁴ П. О. Морозов, примечания к «Скупому рыцарю» в издании сочинений Пушкина под ред. С. А. Венгерова, т. V, стр. LIX—LX.