82

«Кинжалъ» и m-me de Staël.

Тему «Кинжала» сближаютъ съ одой Шарлоттѣ Кордэ А. Шенье. Дѣйствительно сходство мысли и сходство образовъ въ цитируемыхъ при сближеніи мѣстахъ замѣтно:

Гдѣ Зевса громъ молчитъ, гдѣ дремлетъ мечъ закона
        Свершитель ты проклятій и надеждъ.
O Vertu, le poignard, seul espoir de la terre,
Est ton arme sacrée, alors que le tonnerre
Laisse régner le crime et te vend à ses lois1).

Но возможно, что самую мысль о восхваленіи кинжала, какъ стража свободы, Пушкинъ заимствовалъ изъ иного мѣста, а именно изъ «Dix années d’exil» m-me de Staël. Въ этой книгѣ, появившейся въ 1820 г.2), m-me de Staël дважды касается этой же темы:

«Ces gouvernements despotiques, dont la seul limite est l’assassinat du despote, bouleversent les principes de l’honneur et de devoir dans la tête des hommes» (Ch. XIV, Moscou).

И въ другомъ мѣстѣ m-me de Staël подробнѣе развиваетъ свою мысль:

«Ces mêmes courtisans, qui n’ont pas la force de dire à leur maître la moindre vérité, savent conspirer contre lui, et la plus

83

profonde dissimulation accompagne nécessairement ce genre de révolution politique; car il faut combler de respects celui qu’on veut assassiner. Et, cependant que deviendrait un pays gouverné despotiquement, si un tyran au-dessus de toutes les lois n’avait rien à craindre des poignards? Horrible alternative, et qui suffit pour montrer ce que c’est que les institutions où il faut compter le crime comme balance des pouvoirs» (Ch. XIX). Эти слова, сказанныя по поводу кровавыхъ дворцовыхъ переворотовъ въ Россіи, должны были произвести впечатлѣніе на молодого Пушкина:

Гдѣ Зевса громъ молчитъ, гдѣ дремлетъ мечъ закона
Свершитель ты проклятій и надеждъ;
        Ты кроешься подъ сѣнью трона,
        Подъ блескомъ праздничныхъ одеждъ.
Какъ адскій лучъ, какъ молнія боговъ
Нѣмое лезвіе злодѣю въ очи блещетъ
        И, озираясь, онъ трепещетъ
        Среди своихъ пировъ.

Вездѣ его найдетъ ударъ надежный твой:
На сушѣ, на моряхъ, во храмѣ, подъ шатрами,
        За потаенными замками,
        На ложѣ сна, въ семьѣ родной.

Книга «Dix années d’exil» высоко цѣнилась Пушкинымъ. Извѣстно, съ какой горячностью напалъ онъ на Муханова, непочтительно отозвавшагося объ этой книгѣ:

«Изъ всѣхъ сочиненій г-жи Сталь книга: «Десятилѣтнее изгнаніе» должна была преимущественно обратить на себя вниманіе русскихъ. Взглядъ быстрый и проницательный, замѣчанія разительныя по своей новости и истинѣ, благодарность и доброжелательство, водившія перомъ сочинительницы, — все приноситъ честь уму и чувствамъ необыкновенной женщины. Вотъ что сказано объ ней въ одной рукописи: «Читая ея книгу Dix ans d’exil, можно видѣть ясно, что тронутая ласковымъ пріемомъ русскихъ

84

бояръ, она не высказала всего, что бросалось ей въ глаза1). Не смѣю въ томъ укорять краснорѣчивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную справедливость русскому народу, вѣчному предмету невѣжественной клеветы писателей иностранныхъ». Эта снисходительность, которую не смѣетъ порицать авторъ рукописи, именно и составляетъ главную прелесть той части книги, которая посвящена описанію нашего отечества. Г-жа Сталь оставила Россію какъ священное убѣжище, какъ семейство, въ которое она была принята съ довѣренностью и радушіемъ. Исполняя долгъ благороднаго сердца, она говоритъ объ насъ съ уваженіемъ и скромностію, съ полнотою душевною хвалитъ, порицаетъ осторожно, не выноситъ сора изъ избы. Будемъ же и мы благодарны знаменитой гостьѣ нашей: почтимъ ея славную память, какъ она почтила гостепріимство наше...»

Далѣе, цитируя статью Муханова, Пушкинъ восклицаетъ:

«Что за слогъ и что за тонъ! Какое сношеніе имѣютъ двѣ страницы «Записокъ» съ Дельфиною, Коринною, Взглядомъ на французскую революцію и проч., и что есть общаго между щепетильными (?) французиками2) и дочерью Неккера, гонимою Наполеономъ и покровительствуемою великодушіемъ русскаго императора»... «О сей барынѣ должно было говорить языкомъ вѣжливымъ образованнаго человѣка. Эту барыню удостоилъ Наполеонъ

85

гоненія, монархи довѣренности, Европа своего уваженія». («О г-жѣ Сталь и о Г. А. М—вѣ». 9 іюня 1825. Подписано Ст. Ар.)1).

Слѣды вниманія, съ которымъ перечитывалъ Пушкинъ эту книгу, мы находимъ въ различные періоды его жизни.

Такъ въ запискѣ, представленной Пушкинымъ Николаю I въ 1826 году, мы читаемъ: «Лѣтъ 15 тому назадъ, молодыя люди занимались только Военною Службою, старались отличаться одною свѣтской образованностію или шалостями». «Чины сдѣлались страстію Русскаго Народа. Того хотѣлъ Петръ Великій, того требовало тогдашнее состояніе Россіи. Въ другихъ земляхъ молодой человѣкъ кончаетъ кругъ ученія около 25 лѣтъ; у насъ онъ торопится вступить какъ можно ранѣе въ службу, ибо ему необходимо 30-ти лѣтъ быть Полковникомъ или коллежскимъ совѣтникомъ. Онъ входитъ въ свѣтъ безо всякихъ основательныхъ познаній, безъ всякихъ положительныхъ правилъ». «Воспитаніе... кончается на 16-ти лѣтнемъ возрастѣ воспитанника».

Въ «Dix années d’exil» говорится: «Il y a grande disette, en Russie, d’hommes instruits, dans quelque genre que ce soit: les jeunes gens ne vont, pour la plupart, à l’Université que pour entrer plus vite dans l’état militaire. Les charges civiles, en Russie, donnent un rang qui correspond à un grade dans l’armée; l’esprit de la nation est tourné tout entier vers la guerre; dans tout le reste, administration, économie politique, instruction publique, etc., les autres peuples de l’Europe l’emportent, jusqu’à présent, sur les Russes» (Ch. XIV). Въ другомъ мѣстѣ говорится: «toute

86

l’ambition des bourgeois est de faire leurs fils officiers, afin qu’ils soient dans la classe privilégiée. De là vient que toute éducation est finie à quinze ans; on se précipite dans l’état militaire le plus tôt possible, et tout le reste est négligé. Certes ce n’est pas le moment de blâmer un ordre de choses qui a produit une si belle résistance; dans un temps plus calme, on pourrait dire avec vérité qu’il y a, sous les rapports civils, de grandes lacunes dans l’administration intérieure de la Russie» (Ch. XVII).

Записка о народномъ воспитаніи въ общемъ излагаетъ искренніе взгляды Пушкина. Указанныя параллели выясняютъ, насколько мысли m-me de Staël были усвоены Пушкинымъ.

Въ «Историческихъ замѣчаніяхъ» 1822 г., говоря о русскихъ защитникахъ самовластья, Пушкинъ упоминаетъ «славную шутку г-жи de Staël», принимаемую «за основаніе нашей конституціи». Это — конечно слова m-me de Staël, приведенныя въ «Dix années», съ которыми она обратилась къ Александру I: «Sire, lui dis-je, votre caractère est une constitution pour votre empire, et votre conscience en est la garantie» (Chap. XVII)1).

87

Пушкинъ цитируетъ «Dix années» въ примѣчаніяхь къ «Евгенію Онѣгину»: «Наши дамы соединяютъ просвѣщеніе съ любезностью и строгую чистоту нравовъ съ этою восточною прелестію, столь плѣнившею г-жу Сталь (См. Dix ans d’exil)». (Характерно, что и здѣсь, какъ и въ статьѣ «о г-жѣ Сталь и о Г. А. М-вѣ», Пушкинъ однообразно искажаетъ названіе книги «Dix années d’exil»).

M-me de Staël во многихъ мѣстахъ записокъ говоритъ о вліяніи Востока на русскіе нравы, но пожалуй этотъ оріентализмъ плѣнилъ ее больше всего въ танцахъ крестьянскихъ дѣвушекъ (см. Chap. XIII). Впрочемъ, м. б., Пушкинъ разумѣетъ отзывъ о воспитанницахъ Екатерининскаго Института: «ce sont des filles de l’Orient, avec toute la décence que les moeurs chrétiennes ont introduite parmi les femmes» (Ch. XIX).

Встрѣчается цитата изъ «Dix années» въ «Мысляхъ на дорогѣ» (1833 г.): «У насъ, какъ замѣтила m-me de Staël, словесностію занимались большею частію дворяне (en Russie quelques gentilshommes se sont occupés de littérature)». Очевидно, Пушкинъ на память цитируетъ слова m-me de Staël: «Quelques gentilshommes russes ont essayé de briller en littérature» (Ch. XVI).

Вспоминаетъ Пушкинъ о путешествіи m-me de Staël по Россіи въ письмѣ Вяземскому 27 мая 1826 г.: «Мы въ сношеніяхъ съ иностранцами не имѣемъ ни гордости, ни стыда — при Англичанахъ дурачимъ Василья Львовича; предъ M^d de Staël заставляемъ Милорадовича отличаться въ мазуркѣ». Между прочимъ, указаніе это не точно: m-me de Staël была только приглашена Милорадовичемъ на балъ къ какой-то молдаванской княгинѣ, но на балу этомъ не была, такъ какъ въ тотъ же день выѣхала изъ Кіева (Ch. X. Kiew).

Но полную картину пребыванія m-me de Staël въ Россіи Пушкинъ возстанавливаетъ по «Dix années» въ «Рославлевѣ» (1831 г.).

«Она казалась не въ духѣ, нѣсколько разъ принималась говорить и не могла разговориться. Наши умники ѣли и пили въ свою

88

мѣру и, казалось, были гораздо болѣе довольны ухою князя, нежели бесѣдою M-me de Staël. Дамы чинились. Тѣ и другіе только изрѣдка прерывали молчаніе, убѣжденные въ ничтожествѣ своихъ мыслей и оробѣвшіе при европейской знаменитости».

M-me de Staël пишетъ: «L’accueil des Russes est si obligeant, qu’on se croirait, dès le premier jour, lié avec eux, et peut-être au bout de dix ans ne le serait-on pas. Le silence russe est tout-à-fait extraordinaire; ce silence porte uniquement sur ce qui leur inspire un vif intérêt. Du reste, ils parlent tant qu’on veut; mais leur conversation ne vous apprend rien que leur politesse, elle ne trahit ni leurs sentiments, ni leurs opinions» (Ch. XIII).

И переживанія Полины параллельны впечатлѣніямъ m-me de Staël:

«Какъ ничтожно должно было показаться наше большое общество этой необыкновенной женщинѣ! Она привыкла быть окружена людьми, которые ее понимаютъ, для которыхъ блестящее замѣчаніе, сильное движеніе сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла къ увлекателыюму разговору высшей образованности. А здѣсь... Боже мой! Ни одной мысли, ни одного замѣчательнаго слова въ теченіе цѣлыхъ трехъ часовъ! Тупыя лица, тупая важность... И только! Какъ ей было скучно! Какъ она казалась утомленной».

«Ils (les Russes) sont beaucoup plus hospitaliers que les Français; mais la société ne consiste pas chez eux, comme chez nous, dans un cercle d’hommes et de femmes d’esprit qui se plaisent à causer ensemble. On se réunit comme l’on va à une fête, pour trouver beaucoup de monde, pour avoir des fruits et des productions rares de l’Asie ou de l’Europe»... «D’ailleurs, comme ils sont, en général, très-peu instruits, ils trouvent peu de plaisir aux conversations sérieuses, et ne mettent point leur amour-propre à briller par l’esprit qu’on y peut montrer» (Ch. XIII). Такія же впечатлѣнія оставило у m-me de Staël и Петербургское общество (см. Chap. XVI).

«Но пускай, съ жаромъ продолжала Полина, пускай она вывезетъ

89

объ нашей свѣтской черни мнѣніе, котораго они достойны. По крайней мѣрѣ, она видѣла нашъ добрый, простой народъ и понимаетъ его».

«Je n’ai rien vu de barbare dans ce peuple; au contraire, ses formes ont quelque chose d’élégant et de doux qu’on ne retrouve point ailleurs». «Je sais bien qu’on peut m’objecter, avec raison, de grandes atrocités que l’on rencontre dans l’histoire de Russie; mais, d’abord, j’en accuserais plutôt les boyards, dépravés par le despotisme qu’ils exerçaient ou qu’ils souffraient, que la nation elle-même» (Ch. XII).

Пушкинъ настолько былъ занятъ въ «Рославлевѣ» образомъ m-me de Staël, что даже самъ, излагая событія, иногда буквально ее повторяетъ, напр.:

«Вездѣ толковали о патріотическихъ пожертвованіяхъ. Повторяли безсмертную рѣчь молодого графа Мамонова, пожертвовавшаго всѣмъ своимъ имѣніемъ».

«Quand j’arrivai dans Moscou, il n’était question que des sacrifices que l’on faisait pour la guerre. Un jeune comte de Mamonoff levait un régiment pour l’état»... (Chap. XIV).

Вообще же «Рославлевъ», въ части, касающейся m-me de Staël и русскаго общества эпохи 12-го года, является развитіемъ мыслей, содержащихся въ рецензіи о статьѣ А. М-ва.

Въ рецензіи этой говорится о «замѣчаніяхъ, разительныхъ по своей новости и истинѣ». Дѣйствительно, просматривая «Dix années» не трудно найти эти замѣчанія, поразившія Пушкина. Это — всѣ замѣчанія литературнаго порядка. Вотъ напр. отзывъ о «Дмитріи Донскомъ» Озерова, который m-me de Staël видѣла въ Петербургѣ въ сентябрѣ 1812 года:

«Je vis représenter une tragédie russe, dont le sujet était la délivrance des Moscovites, lorsqu’ils repoussèrent les Tartares par-delà Cazan. Le Prince de Smolensk paraissait dans l’ancien costume des Boyards, et l’armée tartare s’appelait la Horde dorée. Cette pièce était presqu’en entier selon les règles de l’art dramatique français; le rhythme des vers, la déclamation, la coupe des

90

scènes, tout était français; une seule situation tenait aux moeurs russes, c’était la terreur profonde qu’inspirait à une jeune fille la crainte de la malédiction de son père1). L’autorité paternelle est presque aussi forte dans le peuple russe qu’en Chine, et c’est toujours chez le peuple qu’il faut chercher la sève du génie national. La bonne compagnie de tous les pays se ressemble, et rien n’est moins propre que ce monde élégant à fournir des sujets de tragédie» (Ch. XIX). (Cp. «Высшее общество, какъ справедливо замѣтилъ одинъ изъ новѣйшихъ писателей, составляетъ во всей Европѣ одно семейство». «Мысли на дорогѣ»).

Этотъ отзывъ, несмотря на простительныя для иностранки историческія bévues (смѣшеніе Куликовской битвы со взятіемъ Казани, толкованіе словъ «Золотая Орда», какъ названія татарскихъ полчищъ) — представляетъ безотносительный историко-литературный интересъ. Для Пушкина же отзывъ этотъ имѣлъ двойной интересъ еще какъ провѣрка субъективнаго его переживанія творчества Озерова.

Какъ извѣстно, по отношенію къ «творцу Димитрія» взгляды Пушкина претерпѣли нѣкоторую эволюцію. Если въ Арзамасскій періодъ въ «Городкѣ» и въ посланіи «Къ Жуковскому» (1817 г.) Пушкинъ, изъ соображеній круговой поруки отзывается объ Озеровѣ съ уваженіемъ, то уже въ 1819 г. онъ говоритъ о «несовершенныхъ твореніяхъ несчастнаго Озерова», приписывая его успѣхъ игрѣ Семеновой:

«Тамъ Озеровъ невольны дани
Съ младой Семеновой дѣлилъ» («Евг. Онѣгинъ»).

Въ 1826 г. Пушкинъ очень рѣзко отозвался объ Озеровѣ на поляхъ статьи Вяземскаго: «Озерова я не люблю не отъ зависти, но изъ любви къ искусству». Мнѣніе Вяземскаго, что трагедіи

91

Озерова принадлежатъ къ романтическому роду, Пушкинъ оспариваетъ въ черновомъ письмѣ Раевскому 1827 г. Оцѣнку «Дмитрія Донского» мы находимъ въ замѣткѣ «О Драмѣ» 1830 г.: Озеровъ «попытался дать намъ трагедію народную и вообразилъ, что для сего довольно будетъ, если выберетъ предметъ изъ народной исторіи, забывъ, что поэты Франціи брали всѣ предметы для своихъ трагедій изъ греческой, римской и европейской исторіи, и что самыя народныя трагедіи Шекспировы заимствованы имъ изъ итальянскихъ новеллъ».

«Послѣ Дмитрія Донского, послѣ Пожарскаго (произведенія незрѣлаго таланта), мы все не имѣли трагедіи».

Послѣдній отзывъ какъ бы предуготовленъ мнѣніемъ m-me de Staël. И характерно, что избѣгая въ собственныхъ драматическихъ опытахъ ошибокъ Озерова, Пушкинъ особенное вниманіе обратилъ на тѣ элементы, по которымъ въ Дмитріи Донскомъ m-me de Staël узнала французскіе его источники:

«Le rhythme des vers, la déclamation, la coupe des scènes, tout était français».

«Почтенный Александрійскій стихъ перемѣнилъ я на пятистопный бѣлый — въ нѣкоторыхъ сценахъ унизился даже до презрѣнной прозы, не раздѣлилъ своей трагедіи на дѣйствія — словомъ написалъ трагедію истинно романтическую»1) . (Черновое письмо Раевскому мартъ—апрѣль 1827 г., то самое, гдѣ онъ пишетъ: «одинъ изъ самыхъ оригинальныхъ писателей нашего времени, не всегда правый,... не усумнился включить Озерова въ число поэтовъ романтическихъ»2). Очевидно, словомъ «романтическій» Пушкинъ отмежевывается именно отъ Озерова).

92

Не могь Пушкинъ безъ вниманія пропустить замѣчанія m-me de Staël по тому же вопросу — о подражаніи французскимъ образцамъ: «les Russes ont, comme tant d’autres peuples du continent, le tort d’imiter la littérature française, qui, par ses beautés mêmes, ne convient qu’aux Français» (Chap. XIV). Въ тонъ m-me de Staël Пушкинъ писалъ Гнѣдичу 27 іюня 1822 г. «Англійская словесность начинаетъ имѣть вліяніе на Русскую. Думаю, что оно будетъ полезнѣе вліянія французской поэзіи, робкой и жеманной». И въ 1836 г. Пушкинъ съ удовлетвореніемъ констатируетъ: «Поэзія осталась чужда вліянію французскому: она болѣе и болѣе дружится съ поэзіей германскою» («Мнѣніе М. Е. Лобанова»).

Указывая на ошибочность подражанія французскому, M-me de Staël также указываетъ и возможныя условія расцвѣта русской литературы: «Le génie leur viendra dans les beaux-arts, et surtout dans la littérature, quand ils auront trouvé le moyen de faire entrer leur véritable naturel dans le langage, comme ils le montrent dans les actions» (Ch. XIX). Пушкинъ же писалъ Вяземскому въ ноябрѣ 1823 г.1). «Я не люблю видѣть въ первобытномъ нашемъ языкѣ слѣды Европейскаго жеманства и Фр. утонченности. Грубость и простота болѣе ему пристали».

Также должно было остановить вниманіе Пушкина замѣчаніе о томъ, что русской литературѣ не свойственны отвлеченныя идеи: «Le caractère des Russes est trop passioné pour aimer les pensées le moins du monde abstraites; il n’y a que les faits qui les amusent: ils n’ont pas encore eu le temps ni le goût de réduire les faits en idées générales» (Ch. XVI, непосредственно за цитированной

93

Пушкинымъ фразой о роли русскаго дворянства въ литературѣ).

«Когда-нибудь должно жъ въ слухъ сказать, что Руской метафизической языкъ находится у насъ еще въ дикомъ состояніи» (письмо Вяземскому 13 іюля 1825 г.) «Ученость, политика и философія еще по-русски не выражались; метафизическаго языка у насъ вовсе нѣтъ» («О предисловіи г-на Лемонте» 12 августа 1825 г.). То же самое писалъ Пушкинъ въ замѣткѣ «Причинами, замедлившими ходъ нашей словесности...» (1824 г.) и отчасти коснулся еще въ 1823 г. въ «Евг. Онѣгинѣ».

Не могъ также Пушкинъ не остановиться передъ Петербургскими впечатлѣніями m-me de Staël.

«De Novogorod jusqu’à Pétersbourg il n’y a presque plus que des marais, et l’on arrive dans l’une des plus belles villes du monde, comme si, d’un coup de baguette, un enchanteur faisait sortir toutes les merveilles de l’Europe et de l’Asie du sein des déserts. La fondation de Pétersbourg est la plus grande preuve de cette ardeur de la volonté russe qui ne connaît rien d’impossible: tout est humble aux alentours; la ville est bâtie sur un marais, et le marbre même y repose sur des pilotis; mais on oublie, en voyant ces superbes édifices, leurs fragiles fondements, et l’on ne peut s’empêcher de méditer sur le miracle d’une si belle ville bâtie en si peu de temps. Ce peuple, qu’il faut toujours peindre par des contrastes, est d’une persévérance inouïe contre la nature, ou contre les armées ennemies» (Ch. XVI. Saint-Pétersbourg).

... юный градъ

Полнощныхъ странъ краса и диво
Изъ тьмы лѣсовъ, изъ топи блатъ
Вознесся пышно, горделиво...

    ... нынѣ тамъ

По оживленнымъ берегамъ
Громады стройныя тѣснятся
Дворцовъ и башенъ...

94

Красуйся, градъ Петровъ, и стой
Неколебимо, какъ Россія!
Да умирится же съ тобой
И побѣжденная стихія...

«On prétend avec raison que l’on ne peut, à Pétersbourg, dire d’une femme qu’elle est vieille comme les rues, tant les rues elles-mêmes sont modernes» (Пушкинъ примѣнилъ эту шутку къ Москвѣ: «Остались одни невѣсты, къ которымъ нельзя, по крайней мѣрѣ, примѣнить грубую пословицу: vieilles comme les rues. Московскія улицы, благодаря 1812 году, моложе московскихъ красавицъ, все еще цвѣтущихъ розами»: «Мысли на дорогѣ» 1833). «Les édifices sont encore d’une blancheur éblouissante, et la nuit, quand la lune les éclaire, on croit voir de grands fantômes blancs qui regardent, immobiles, le cours de la Néva. Je ne sais ce qu’il y a de particulièrement beau dans ce fleuve, mais jamais les flots d’aucune rivière ne m’ont paru si limpides. Des quais de granit de trente verstes de long bordent ses ondes, et cette magnificence du travail de l’homme est digne de l’eau transparente qu’elle décore».

Люблю твой строгій строгій, стройный видъ,
Невы державное теченье,
Береговой ея гранитъ.

«...le soir, je revenait des îles et... je voyais la pointe dorée de la citadelle, qui semblait jaillir dans les airs comme un rayon de feu, lorsque la Néva réfléchissait les quais de marbre et les palais qui l’entourent...» (Ch. XIX).

И ясны спящія громады
Пустынныхъ улицъ, и свѣтла
Адмиралтейская игла...

Созданіе Петербурга, какъ и вся дѣятельность Петра, сильно интересовали m-me de Staël, и она посвящаетъ Петру I много страницъ въ «Dix années». Но предъ нашествіемъ Наполеона у

95

нея возникаетъ вопросъ, нынѣ пріобрѣтающій такую горькую жгучесть: «A-t-il eu raison d’effacer, autant qu’il le pouvait, les moeurs orientales du sein de sa nation? devait-il placer sa capitale au nord et à l’extrémité de son empire? C’est une grande question qui n’est encore résolue: les siècles seuls peuvent commenter de si grandes pensées» (Chap. XIV).

Этотъ, далеко не полный обзоръ того, что привлекло вниманіе Пушкина въ «Dix années d’exil», показываетъ, что записки эти занимали одно изъ первыхъ мѣстъ среди любимыхъ книгъ Пушкина. Ими не ограничивается знакомство Пушкина съ m-me de Staël — ея романы, ея книга «De l’Allemagne», о которой Пушкинъ сказалъ:

Онъ зналъ нѣмецкую словесность
По книгѣ госпожи де Сталь...

всѣ эти произведенія оставили значительнѣйшій слѣдъ въ творчествѣ Пушкина, — но здѣсь намъ важно установить только фактъ вниманія и размѣръ этого вниманія, оказаннаго Пушкинымъ этимъ путевымъ запискамъ.

Это вниманіе заставляетъ насъ полагать съ большой вѣроятностью, что именно слова m-me de Staël дали Пушкину тему «Кинжала», навели его на мысль воспѣть не одинъ какой-нибудь случай политическаго убійства, а самый принципъ мщенія произволу1). И быть можетъ политическая безупречность источника является объясненіемъ Пушкинскаго письма Жуковскому (май—іюнь 1825 г.). «Кинжалъ» не противъ правительства писанъ, и хоть стихи и не совсѣмъ чисты въ отношеніи слога, но намѣреніе въ нихъ безгрѣшно».

Б. Томашевскій.

Августъ 1918 г.
     Москва.