Отзывъ Пушкина о „Кареліи“ Ѳ. Н. Глинки.

(Новые матеріалы къ тексту Пушкина).

«Карелія, или заточеніе Марѳы Іоановны Романовой. Описательное стихотвореніе въ четырехъ частяхъ. Ѳедора Глинки. — СПБ., въ типографіи Х. Гинце, 1830 (VIII — 112 стр. въ 8-ю д. л.1).

Изо всѣхъ нашихъ Поэтовъ, Ѳ. Н. Глинка, можетъ быть, самый оригинальный. Онъ не исповѣдуетъ ни древняго, ни Французскаго Классицизма, онъ не слѣдуетъ ни готическому, ни новѣйшему Романтизму; слогъ его не напоминаетъ ни величавой плавности Ломоносова, ни яркой и неровной живописи Державина, ни гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковскимъ и Батюшковымъ. Вы столь же легко угадаете Глинку въ элегическомъ его Псалмѣ, какъ узнаете Князя Вяземскаго въ станцахъ метафизическихъ или Крылова въ сатирической притчѣ. Небрежность рифмъ и слога, обороты то смѣлые, то прозаическіе, простота, соединенная съ изысканностію, какая-то вялость и въ то же время энергическая пылкость, поэтическое добродушіе, теплота чувствъ, однообразіе мыслей и свѣжесть живописи, иногда мѣлочной, — все даетъ особенную печать его произведеніямъ. Поэма Карелія служитъ подкрѣпленіемъ сего мнѣнія. Въ ней, какъ въ зеркалѣ, видны достоинства и недостатки

10

нашего Поэта. Мы вѣрно угодимъ нашимъ читателямъ, выписавъ нѣсколько отрывковъ, вмѣсто всякаго критическаго разбора1). (Монахъ разсказываетъ Марѳѣ Іоанновнѣ о прибытіи своемъ въ Карелію).

«Въ страну сію пришелъ я лѣтомъ.
Тогда былъ небывалый жаръ,
И было дымомъ все одѣто:
Въ лѣсахъ свирѣпствовалъ пожаръ,
Въ Каріоландіи горѣло!...
Отъ блеска не было ночей
И солнце грустно безъ лучей,
Какъ разкаленый уголь тлѣло!
Огонь пылалъ, ходилъ стѣной,
По вѣтвямъ бѣгалъ, развивался,
Какъ длинный стягъ передъ войной;
И страшный видъ передавался
Озеръ пустынныхъ зеркаламъ...
Отъ знойной смерти убѣгали
И звѣрь, и водъ жильцы, и намъ
Тогда казалось, ужь настали
Кончина міра, гибель дней,
Давно на Патмосѣ въ видѣньи,
Предсказанныя. Все въ томленьи,
Снѣдалось жадностью огней,
Порывомъ вихрей разнесенныхъ;
И глыбы камней разкаленныхъ
Трещали. — Этотъ блескъ, сей жаръ,
И видъ дымящагося міра,
Мнѣ вспомянули пѣснь Омира:
Въ его стихахъ лѣсной пожаръ.

11

Но осень намъ дала и тучи
И токъ гасительныхъ дождей;
И нивой пепелъ сталъ зыбучій,
И жатвой радовалъ людей!...

«Дика Карелія, дика!
Надутый парусъ челнока
Меня промчалъ по симъ озерамъ;
Я проходилъ по симъ хребтамъ,
Зеленымъ дебрямъ и пещерамъ:
Вездѣ пустыня; здѣсь и тамъ
Отъ Саломейскаго пролива
Къ семьѣ Сюйсарскихъ острововъ
До рѣчки, съ жемчугомъ игривой1),
До дальнихъ сѣверныхъ лѣсовъ,
Но гдѣ ни городовъ, ни башень
Пловецъ унылый не видалъ,
Лишь изрѣдка отрывки пашень
Висятъ на тощихъ ребрахъ скалъ;
И мертво все... пока Шелойникъ
Въ Онѣгу, съ свистомъ, сквозь лѣса
И нагло къ челнамъ, какъ разбойникъ,
И рветъ на соймахъ паруса,
Подъ скрыпомъ набережныхъ сосенъ. —
Но живописна ваша осень
Страны Кареліи пустой:
Съ своей палитры, дивной кистью,
Неизъяснимой пестротой
Она златитъ, малюетъ листья:
Янтарь и яхонтъ и рубинъ
Горятъ и сихъ древесныхъ купахъ,
И кудри алыя рябинъ

12

Висятъ на мраморныхъ уступахъ.
И вотъ, межъ каменныхъ громадъ,
Порой, я слышу шорохъ стадъ,
Бродящихъ лѣсовой тропою,
И подъ рогатой головою
Привѣски звонкія брянчатъ...

«Край этотъ мнѣ казался дикъ:
Малы, разсѣяны въ немъ селы;
Но сладокъ у лѣсной Карелы
Ея безписьменный языкъ.
Казалось, я переселился
Въ края Авзоніи опять:
И мнѣ хотѣлось повторять
Ихъ рѣчь: въ ней слухъ мой веселился
Игрою звонкой буквы Л.
Еще однимъ я былъ обманутъ:
Вдали, для глазъ, повсюду ель
Да сосна, и подъ ней протянутъ
Нагихъ и сѣрыхъ камней рядъ.
Тутъ, думалъ я, одни морозы,
Гнѣздо зимы. Иду... Вдругъ... розы!
Все розы весело глядятъ!
И Сѣверъ позабылъ я снова.
Какъ дѣвы милыя, въ семьѣ,
Обсядутъ старика сѣдова,
Такъ розы въ этой сторонѣ,
Собравшись рощей молодою,
Живутъ съ громадою сѣдою.

«Сіи мѣста я осмотрѣлъ
И пораженъ былъ. Тутъ сбывалось
Великое!... Но кто бъ умѣлъ,
Кто бъ могъ сказать, когда то сталось?...
Вездѣ примѣты и слѣды

13

И видъ премѣны чрезвычайной
Отъ низпаденія воды —
Съ какихъ высотъ? осталось тайной...
Но Сѣверъ нѣкогда питалъ,
За твердью нѣкоей плотины,
Запасы водъ; доколь насталъ
Преображенья часъ! — И длинный,
Кипучій, грозный, мощный валъ
Сразился съ древними горами;
Наземный черепъ разтерзалъ
И стали щели — озерами.
Ихъ общій всѣмъ, продольный видъ
Внушалъ мнѣ это заключенье.
Но токъ, сорвавшись, все кипитъ,
Забывъ былое заточенье,
Бѣжитъ и сыплетъ валуны
И сталъ. Изъ страшнаго набѣга
Явилась — зеркало страны —
Новорожденная Онѣга!

«Здѣсь поздно настаетъ весна;
Глубокихъ доловъ, межъ горами,
Карела дикая полна:
Тамъ долго снѣгъ лежитъ буграми
И долго ледъ надъ озерами
Упрямо жмется къ берегамъ.
Ужъ часто видятъ, по лугамъ
Цвѣтокъ синѣется подснѣжный
И мохъ цвѣтистый оживётъ
Надъ трещиной скалы прибрежной;
А сѣрый, безобразный лёдъ
(Когда глядимъ на даль съ высотъ)
Большими пятнами темнѣетъ
И отъ озеръ студеныхъ вѣетъ...

14

И жизнь молчитъ, и по горамъ
Бѣдна Карельская берёза;
И въ самомъ Маѣ, по утрамъ
Блистаетъ серебро мороза...
Мертвѣетъ долго все... Но вдругъ
Проснулось здѣсь и тамъ движенье;
Дохнулъ какой-то теплый духъ
И вмигъ свершилось возрожденье:
Помчались лебедей полки
Къ пріютамъ вѣдомымъ влекомыхъ;
Снуютъ по соснамъ пауки;
И тучи, тучи насѣкомыхъ
Въ веселомъ воздухѣ жужжатъ.
Взлетаетъ жавронокъ высоко
И отъ черемухъ ароматъ
Ліется долго и далёко...
И въ тайнѣ дикихъ сихъ лѣсовъ
Живутъ малиновки семьями:
Въ тиши безтѣнныхъ вечеровъ
Луга и боръ и дичь бугровъ
Полны кругомъ ихъ голосами,
Поютъ... поютъ... поютъ онѣ
И только съ утромъ замолкаютъ:
Знать, въ пѣснѣ высказать желаютъ,
Что въ теплой видѣли странѣ,
Гдѣ часто провождали зимы;
Или предчувствіемъ томимы,
Что скоро, изъ лѣсовъ густыхъ,
Дохнетъ, какъ смерть, неотвратимый,
Отъ Бѣломорскихъ странъ пустыхъ,
Губитель роскоши и цвѣта:
Онъ, вмигъ, какъ недугъ, все сожжетъ
И часто въ самой нѣгѣ лѣта
Природа смолкнетъ и замретъ!

15

«По Сунѣ плыли наши челны.
Подъ нами стлались небеса
И опрокинулися въ волны
Уединенные лѣса.
Спокойно все на влагѣ свѣтлой,
Была окрестность въ тишинѣ
И ясно на глубокомъ днѣ
Песокъ виднѣлся разноцвѣтный.
И, за грядою сѣрыхъ скалъ,
Прибрежныхъ нивъ желтѣло злато
И съ сѣнокосовъ ароматомъ
Я въ лѣтней роскоши дышалъ.
Но что шумитъ?... Въ пустынѣ шопотъ
Растетъ, растетъ, звучитъ, и вдругъ —
Какъ будто конной рати топотъ,
Дивитъ и ужасаетъ слухъ!
Гулъ, стукъ! — Знать гдѣ-то строятъ грады;
Свистъ, визгъ! — Знать цѣлый лѣсъ пилятъ!
Кружатся, блещутъ звѣздъ громады,
И вихри влажные летятъ
Холодной, стекловидной пыли:
«Кивачъ!... Кивачъ!... Отвѣтствуй, ты ли?...
И выслалъ бурю онъ въ отвѣтъ!...
Кипя надъ четырьмя скалами,
Онъ, съ незапамятныхъ намъ лѣтъ,
Могучій исполинъ, валами
Катитъ жемчугъ и серебро;
Когда жь въ хрустальное ребро
Пронзится горними лучами,
Чудесной радуги цвѣты
Его опутаютъ, какъ ленты;
Его зубристые хребты
Блестятъ — пустыни монументы.
Таковъ Кивачъ, таковъ онъ днемъ!

16

Но, подъ зарею лѣтней ночи,
Вдвойнѣ любуются имъ очи:
Какъ будто хочетъ небо въ немъ
На тысячи небесъ дробиться,
Чтобъ послѣ снова цѣлымъ слиться
Въ низу, на зеркалѣ рѣки...
Тутъ буду я! Тутъ жизнь теки!...
О, счастье жизни сей волнистой!
Гдѣ ты? — Въ чертогѣ ль богача,
Въ обѣтахъ роскоши нечистой,
Или въ Кареліи лѣсистой,
Подъ вѣчнымъ шумомъ Кивача?...

Духи основали свое Царство въ пустыняхъ лѣсной Карелы. Вотъ какъ Поэтъ нашъ изображаетъ ихъ.

      Въ тѣхъ горахъ

Живутъ селеніями духи:
Точь въ точь, какъ мы! Въ большихъ домахъ,
Лишь треугольникомъ ихъ кровли;
Они охотники до ловли,
И все у нихъ, какъ и у насъ:
Есть чернь и титулъ благородныхъ;
Суды, Расправы и Приказъ.
Но нѣтъ баловъ, торговокъ модныхъ,
Каретъ, визитовъ, суеты,
И безтолковаго круженья;
Нѣтъ мотовства и разоренья,
Такъ стало, нѣтъ и нищеты!
Счетъ, вѣсъ и мѣра безъ обмана,
И у судейскаго кафтана
У нихъ не дѣлаютъ кармана. —
Я не могу увѣрить васъ:
Имѣютъ ли они Парнассъ,

17

Собранья авторовъ и залы
Для чтенія. — «А есть Журналы?»
Нѣтъ-съ! — Ну, и ссоры меньше тамъ:
Литературные нахалы
Не назовутъ по именамъ
И по отечествамъ, чтобъ гласно,
Подъ видомъ критики, ругать:
То съ здравымъ смысломъ несогласно!
И гдѣ, ктобъ могъ законъ сыскать,
Которой бы людей уволилъ
Отъ узъ приличія? И имъ,
Какъ будто должное, дозволилъ
По личнымъ прихотямъ своимъ,
Порою жь и по ссорѣ личной,
Кричать, писать, ругать публично?...
За то ужь въ обществѣ духовъ —
Вонъ тамъ, на тѣхъ скалахъ огромныхъ —
Всѣ такъ пріязненны! Такъ скромны!...
Отъ человѣческихъ грѣховъ
Подъ часъ, имъ бѣднымъ очень душно!
И если станетъ ужь и скучно
Смотрѣть на глупости земныхъ,
На наши шашни и проказы,
То псовъ съ собой четвероглазыхъ
И въ лѣсъ! И вотъ лѣсовъ чесныхъ
Принявши образъ, часто странный,
То, выше ели, великаны,
То на равнѣ, въ травѣ, съ травой!
Проказятъ, рѣзвятся, хохочутъ,
Зовутъ, обходятъ и морочатъ...
Иди къ нимъ, съ умной головой,
Начитанный теорикъ, — что же?
Тебѣ ученость не поможетъ:
Ты угоришь: все глушь да мракъ;

18

А духи шепчутъ: «ты дуракъ!
Сюда, мудрецъ, вотъ омутъ грязный!»...
Не такъ ли иногда приказный,
Разкинувъ практику свою,
Изъ справки въ справку ходитъ, ходитъ,
И часто въ безтолочь заводитъ
И толковитаго судью?...»

_____

Отзывъ о «Кареліи» Ѳ. Н. Глинки, выписанный нами, былъ помѣщенъ безъ подписи автора въ «Литературной Газетѣ» 1830 года (т. I, № 10, февраля 15; цензурное разрѣшеніе отъ 14 февраля). Данныя, свидѣтельствующія о томъ, что авторомъ этой рецензіи является Пушкинъ, кажутся намъ настолько вѣскими, что авторство Пушкина можно установить почти съ несомнѣнной очевидностью. За авторство Пушкина говоритъ прежде всего стиль рецензіи о Ѳ. Н. Глинкѣ, — къ которому Пушкинъ относился весьма благожелательно, — оборотъ предложеній и любимыя слова Пушкина. Стиль настоящей рецензіи — наиболѣе характерный стиль Пушкинской прозы, и угадать по стилю этой рецензіи автора такъ же легко, какъ легко «угадать Глинку въ элегическомъ его Псалмѣ, какъ узнать князя Вяземскаго въ станцахъ метафизическихъ или Крылова въ сатирической притчѣ». Не менѣе характеренъ для Пушкина въ этой рецензіи выборъ крупныхъ нашихъ писателей — Ломоносова, Державина, Жуковскаго, Батюшкова, князя Вяземскаго и Крылова — и, въ особенности, пріемъ сжатой характеристики яркими, почти исчерпывающими опредѣленіями, вполнѣ согласными съ опредѣленіями названныхъ писателей, которыя Пушкинъ даетъ въ другихъ своихъ критическихъ статьяхъ и замѣткахъ, а также въ письмахъ.

Ломоносовъ, по этой характеристикѣ, отличается «величавой плавностью»; но о величавомъ стилѣ Ломоносова, знатока и основателя русскаго поэтическаго языка, Пушкинъ не разъ говоритъ въ своей критической прозѣ.

«Яркая и неровная живопись» Державина вполнѣ гармонируетъ съ отзывами Пушкина о Державинѣ въ 1825 году: «Кумиръ Державина ¼ золотой ¾ свинцовой донынѣ еще не оцѣненъ»... (Переписка Пушкина, т. I, стр. 225)... «Онъ не только не выдерживаетъ оды, но не можетъ выдержать и строфы... Чтожъ въ немъ: мысли, картины и движенія истинно поэтическія; читая его, кажется, читаешь дурной, вольной переводъ съ какого-то чудеснаго подлинника» (тамъ-же, стр. 230; см. также замѣтку Пушкина «О смѣлости выраженій»).

19

«Гармоническая точность» въ примѣненіи къ поэзіи Батюшкова встрѣчается у Пушкина почти каждый разъ, когда онъ говоритъ о своемъ любимомъ поэтѣ, въ стихахъ котораго онъ болѣе всего цѣнилъ гармонію.

То же можно сказать и о «метафизическихъ станцахъ» князя Вяземскаго. Пушкинъ употреблялъ въ особенномъ смыслѣ слово «метафизическій» и наиболѣе часто примѣнялъ его въ тѣхъ случаяхъ, когда говорилъ о князѣ П. А. Вяземскомъ. «Ты меня слишкомъ огорчилъ — писалъ ему Пушкинъ 1 сентября 1822 г. — предположеніемъ, что твоя живая поэзія приказала долго жить... предпріими постоянный трудъ... въ тишинѣ самовластія образуй нашъ метафизическій языкъ зарожденный въ твоихъ письмахъ — а тамъ что Богъ дастъ...» («Пушкинъ и его современникъ», вып. XV, стр. 2—3 и 18).

Пріемъ сжатыхъ характеристикъ и опредѣленій, за коими слѣдуютъ длинныя выписки, въ которыхъ Пушкинъ предоставляетъ говорить за себя самимъ авторомъ, также не разъ встрѣчается у Пушкина въ его критическихъ статьяхъ... Таковы положительныя данныя, свидѣтельствующія объ авторствѣ Пушкина; о томъ же свидѣтельствуютъ и данныя отрицательнаго свойства, которыя говорятъ, что никто, кромѣ Пушкина, не могъ написать этой рецензіи.

Въ отдѣлѣ библіографіи «Литературной Газеты» наибольшее участіе принимали, кромѣ Пушкина, князь Вяземскій, баронъ Дельвигъ, Плетневъ и Сомовъ (Сомовъ былъ очень дѣятельнымъ сотрудникомъ «Литературной Газеты», но почти всегда подписывался подъ своими статьями). Князю Вяземскому (къ стилю котораго немного приближается эта рецензія) не могла принадлежать статья о «Кареліи»: если бы князь Вяземскій былъ ея авторомъ, онъ 1) не сталъ бы говорить о себѣ, 2) не приводилъ бы въ примѣръ Крылова, котораго онъ ставилъ ниже Дмитріева, 3) не могъ бы забыть о Пушкинѣ. Совершенно исключается также возможность авторства Дельвига, Плетнева, Сомова и т. д. — не столько даже потому, что стиль статьи не соотвѣтствуетъ стилю ихъ, сколько по другой, болѣе существенно-очевидной причинѣ: въ рецензіи на книгу Глинки перечислены крупнѣйшіе поэты, которыхъ можно узнать «ex ungue» — Глинка1), князь Вяземскій, Крыловъ... и пропущенъ Пушкинъ, котораго Дельвигъ и Плетневъ (и не только они) ставили гораздо выше и Вяземскаго, и Крылова.

Есть одно соображеніе, которое съ перваго взгляда говоритъ противъ авторства Пушкина, но которое въ действительности укрѣпляетъ въ такомъ

20

убѣжденіи: номеръ «Литературный Газеты» съ отзывомъ о «Кареліи» Глинки имѣетъ цензурное одобреніе 14 февраля, между тѣмъ, какъ Ѳ. Н. Глинка послалъ Пушкину свою книгу съ письмомъ изъ Петрозаводска только 17 февраля («Переписка Пушкина», т. II, стр. 116—118). Очевидно, что Пушкинъ не могъ писать о книгѣ и приводить изъ нея выдержки прежде, чѣмъ онъ читалъ книгу... Но не трудно убѣдиться, что Пушкинъ до того, какъ получилъ «Карелію» отъ автора, самъ купилъ ее и именно по этому экземпляру писалъ о поэмѣ Глинки. Въ доказательство приводимъ полностью 94 № «Библіотеки А. С. Пушкина» (Библіографическое описаніе Б. Л. Модзалевскаго, въ IX—X выпускахъ сборника «Пушкинъ и его современники», стр. 28):

Глинка, Ѳ. Н.

Карелія, или заточеніе Марѳы Іоанновны Романовой. Описательное стихотвореніе, въ четырехъ частяхъ. Ѳедора Глинки. Въ Санктпетербургѣ у издателя книгопродавца Непейцына. Печатано въ Типографіи X. Гинце. 1830.

8°, VIII+112 стр.

На верхней части обложки написано чернилами: «Милостивому Государю Александру Сергѣевичу Пушкину въ знакъ отличнаго уваженія и преданности отъ сочинителя».

Разрѣзано. Замѣтокъ нѣтъ.

То-же, второй экземпляръ, въ папкѣ, съ золотымъ обрѣзомъ, на веленевой бумагѣ. Между стр. 60—61 и 70—71 — засушенные цвѣты. (Курсивъ нашъ).

_______

P. S. Мы понимаетъ всю опасность приписыванія Пушкину непушкинскихъ произведеній (стихотвореній и прозаическихъ статей), и въ статьѣ, спеціально посвященной этому вопросу, — о нѣкоторыхъ новонайденныхъ нами стихотвореніяхъ и статьяхъ, которыя съ извѣстною долею вѣроятности можно приписать Пушкину, мы еще коснемся критики основаній, на которыхъ приписаны какъ П. В. Анненковымъ, такъ и Н. О. Лернеромъ Пушкину нѣкоторыя критическія статьи и замѣтки. Извѣстно, что по одному голословному утвержденію П. В. Анненкова весьма многія критическія статьи вошли въ полныя собранія сочиненій Пушкина безъ всякихъ даже оговорокъ о большей или меньшей степени достовѣрности авторства Пушкина. Пока же выписываемъ еще одну замѣтку, которая можетъ быть присоединена къ такому (болѣе или менѣе достовѣрному) матеріалу критическихъ статей и замѣтокъ Пушкина.

21

«Пять стихотвореній барона Дельвига.

(Сіи пять стихотвореній отысканы, вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими донынѣ неизданными, въ бумагахъ незабвеннаго поэта. Читатели увидятъ въ нихъ новыя доказательства, сколь талантъ его былъ разнообразенъ. Изъ помѣщенныхъ здѣсь пяти пьесъ, элегія: къ Морфею, сочинена была еще до 1824 года; сонетъ къ Россійскому флоту, написанный въ Ревелѣ 1827, до самой кончины поэта былъ тайною даже для друзей его. Двѣ русскія пѣсни — изъ коихъ одна неокончена, хранились въ портфелѣ сочинителя болѣе двухъ лѣтъ: онъ все еще хотѣлъ отдѣлать ихъ окончательно. Отрывокъ заключаетъ въ себѣ хоръ духовъ, изъ драмы, въ которой Баронъ Дельвигъ хотѣлъ дать полное развитіе свободной фантазіи. Планъ сей драмы былъ уже набросанъ, и вмѣстѣ съ онымъ уцѣлѣло нѣсколько хоровъ, по большей части недоконченныхъ»).

_______

Замѣтка эта помѣщена въ «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» на 1832 г., которые редактировалъ Пушкинъ, и можно удивляться тому, что она осталась незамѣченною Н. О. Лернеромъ. Н. О. Лернеръ (въ XVI выпускѣ сборника «Пушкинъ и его современники», стр. 38) приписалъ Пушкину другую замѣтку, помѣщенную въ тѣхъ же «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» на 1832 годъ — примѣчаніе къ повѣсти Батюшкова («Предслава и Добрыня») на тѣхъ трехъ главныхъ основаніяхъ, что: 1) «самый стиль ея — обычный, строгій прозаическій стиль Пушкина», 2) что и по содержанію замѣтки, и по языку, и по общимъ съ другими статьями мыслямъ, она могла быть написана только Пушкинымъ, и что 3) «ее никому другому и приписать нельзя, кромѣ Пушкина, который редактировалъ тотъ альманахъ, въ которомъ была напечатана повѣсть Батюшкова».

Если этихъ основаній достаточно для того, чтобы говорить о несомнѣнномъ (такъ-ли?) авторствѣ Пушкина, то нельзя пройти и мимо выписанной нами замѣтки о «Пяти стихотвореніяхъ барона Дельвига». —

1) «Самый стиль ея, обычный строгій прозаическій стиль Пушкина», обнаруживается въ равной степени въ обѣихъ замѣткахъ;

2) Содержаніе замѣтки. Пушкинъ былъ всегда высокаго мнѣнія о Дельвигѣ, которое онъ и высказалъ въ неоконченной статьѣ 1831 года

22

(приблизительно въ то же время писалась и замѣтка, помѣщенная въ «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» на 1832 г.). Лучшимъ комментаріемъ къ приведенной замѣткѣ можетъ служить слѣдующее мѣсто изъ набросковъ Пушкина о Дельвигѣ: «Дельвигъ долго обдумывалъ свои произведенія, даже самыя мелкія. La raison de ce que Delvig a si peu écrit tient à sa manière de composer. Онъ любилъ въ разговорахъ развивать свои поэтическіе помыслы, и мы знали его прекрасныя созданія нѣсколько лѣтъ прежде, нежели были они написаны, но когда наконецъ онъ ихъ читалъ, облеченныя въ звучные гекзаметры, они казались намъ новыми и неожиданными. Такимъ образомъ Русская его Идиллія, напечатанная въ самый годъ его смерти, была въ первый разъ разсказана мнѣ еще въ Лицейской залѣ, послѣ скучнаго математическаго класса».

3) Послѣднее основаніе — редактированіе Пушкинымъ «Сѣверныхъ Цвѣтовъ» имѣетъ равную силу тажмже для обѣихъ замѣтокъ.

Достаточны ли эти основанія? — Намъ кажется, что можно съ большой вѣроятностью, но пока безъ твердой, непоколебимой увѣренности считать обѣ замѣтки принадлежащими перу Пушкина.

М. Гофманъ.

________