30

Пушкинъ въ воспоминаніяхъ и
дневникъ Н. И. Иваницкаго.

Въ VIII выпускѣ «Щукинскаго Сборника», вышедшемъ въ концѣ 1909 года, помѣщены (стр. 218—358) весьма любопытныя воспоминанія и дневникъ Николая Ивановича Иваницкаго (род. близъ Вологды 2-го января 1816 года); первыя написаны имъ въ 1843 г., а съ 17-го декабря 1843 г. начинается его дневникъ, оканчивающійся наступленіемъ 1849 года. Иваницкій, кандидатъ 1-го отдѣленія Философскаго факультета С.-Петербургскаго Университета выпуска 1838 г., будучи еще студентомъ вращался въ литературныхъ кругахъ, былъ подъ покровительствомъ Плетнева и самъ занимался литературой, печатая свои произведенія въ разныхъ журналахъ 1840-хъ годовъ. Въ студенческіе годы, а затѣмъ во время службы своей въ Петербургѣ, онъ познакомился со многими писателями того времени, и въ его воспоминаніяхъ и дневникѣ находимъ немало интересныхъ о нихъ свѣдѣній. Будучи горячимъ поклонникомъ Пушкина, онъ и о немъ занесъ въ свои записки три разсказа, которые перепечатываются, съ любезнаго разрѣшенія Петра Ивановича Щукина, въ нашемъ изданіи, какъ потому что «Щукинскій Сборникъ» для многихъ недоступенъ1), такъ и оттого, что въ разсказахъ Иваницкаго

31

находятся нѣкоторыя подробности, которыя заслуживаютъ вниманія, хотя бы какъ разсказы современника.

Н. И. Иваницкій скончался во Псковѣ 23-го іюня 1858 г., будучи директоромъ Псковской Гимназіи.

————

„25 Генваря умеръ одинъ изъ лучшихъ нашихъ товарищей Гречь, сынъ Н. И. Греча; 28 числа всѣ мы собрались въ Аннинскую кирху на его погребеніе; передъ началомъ службы Зубовъ1) подошелъ ко мнѣ и сказалъ: «знаешь ли, братъ? Пушкинъ умираетъ: вчера онъ былъ на дуэли и смертельно раненъ!“ Я остолбенѣлъ. Зубовъ сказалъ мнѣ, что былъ вчера у Плетнева, который въ 9 часу возвратился отъ Пушкина и разсказывалъ о несчастномъ событіи. При этомъ случаѣ я очень жалѣлъ, что не былъ у Плетнева прошедшую среду2), т. е. ровно за недѣлю до этой дуэли, — потому, что Пушкинъ былъ тамъ и, говорятъ, очень много и весело говорилъ... О причинахъ дуэли и тогда и послѣ толковали различно; но я имѣлъ случай узнать это дѣло довольно вѣрно. Жена Пушкина была красавица, и слѣд. немудрено, что многіе занимались ею. Въ числѣ ея поклонниковъ самый неутомимый былъ Дантесъ, одинъ кавалергардскій офицеръ, побочный сынъ Голландскаго посланника Гекерна. Жена Пушкина, говорятъ, нѣсколько разъ жаловалась мужу на этого волокиту, и Пушкинъ нѣсколько разъ дѣлалъ ему замѣчанія; но тотъ не отставалъ. Впрочемъ объ этомъ я навѣрно не знаю; по крайней мѣрѣ толки согласны. На одномъ балѣ поклонниковъ у Пушкиной было болѣе обыкновеннаго; Пушкинъ видѣлъ это и хмурился. Жена подходитъ къ нему и говоритъ: «что ты такъ задумчивъ, мой поэтъ!» А онъ отвѣчалъ:

32

„Мой другъ! для твоего поэта
Уже насталъ великій постъ;
Люблю тебя, моя комета,
Но не люблю твой длинный хвостъ!“1).

Это мнѣ разсказалъ Крамеръ2), который самъ былъ при этомъ. Между тѣмъ аристократическая партія ненавидѣла Пушкина за разныя остроты и сатиры. Въ Московскомъ Наблюдателѣ онъ напечаталъ стихотвореніе подъ названіемъ На выздоровленіе Лукулла, съ примѣчаніемъ — переводъ съ Латинскаго; между тѣмъ какъ всѣ очень хорошо знали, что ни у одного Римскаго писателя нѣтъ такого стихотворенія, и что это есть ничто иное, какъ ѣдкая сатира на Министра Уварова, который во время болѣзни своего родственника Шереметьева мечталъ уже воспользоваться его имѣніемъ, и вдругъ ошибся въ разсчетахъ; потому что Шереметьевъ выздоровѣлъ. Даже и средній классъ неблагопріятно уже отзывался о Пушкинѣ: говорили обыкновенно, что Пушкинъ исписался и т. п. Онъ началъ даже получать безъименныя письма, въ которыхъ поздравляли его съ рогами и пр. Это окончательно взорвало Пушкина, и онъ вызвалъ Дантеса на дуэль, въ среду 27 Генваря... Якубовичъ3) разсказывалъ послѣ при мнѣ у Никитенки, что онъ въ этотъ самый день былъ у Пушкина съ Сахаровымъ часу во 2-мъ. Пушкинъ былъ очень сердитъ, и безпрестанно бранилъ Полеваго за его Исторію: ходилъ скоро взадъ и впередъ по кабинету, хваталъ съ полки какой-нибудь томъ Исторіи

33

Полеваго, и читалъ для выдержки... Якубовичъ и Сахаровъ ушли отъ него въ 3-мъ часу, а въ 4-мъ онъ поѣхалъ вмѣстѣ съ секундантомъ, старымъ своимъ лицейскимъ товарищемъ, инженернымъ маіоромъ, Данзасомъ — стрѣляться...1) Болѣзнь его и послѣднія минуты жизни описаны Жуковскимъ. Въ пятницу 29 числа въ 3 часа и 45 минутъ Пушкина не стало. Журналисты соревновали въ краснорѣчіи, извѣщая о смерти поэта; но самое лучшее объявленіе напечатано было въ Литтературной Газетѣ; вотъ оно отъ слова до слова: „Солнце нашей поэзіи закатилось: Пушкинъ умеръ... Пушкинъ! нашъ поэтъ! наша радость: наша народная слава! неужели у насъ нѣтъ болѣе Пушкина? къ этой мысли нельзя еще привыкнуть“... Всякой, кто знаетъ Плетнева, безъ сомнѣнія, тотчасъ узналъ, чьи это слова2). Весь Петербургъ заговорилъ о смерти Пушкина, и невыгодное мнѣніе о немъ тотчасъ замѣнилось самымъ искреннимъ энтузіазмомъ: всѣ обратились въ книжныя лавки — покупать только что вышедшее новое миніатюрное изданіе Онѣгина; болѣе 2000 экз. было раскуплено въ 3 дня. Между тѣмъ въ кабинетѣ Пушкина найдены были безъимянныя письма и началось слѣдствіе. Тайная полиція часто обращалась съ

34

этими письмами къ нашему отставному профессору Бутырскому — не можетъ ли онъ узнать по почерку этихъ писемъ; потому что подъ его руководствомъ воспитывалось много молодыхъ людей, и слѣд. онъ могъ примѣниться къ разнымъ почеркамъ. Но Бутырской, разумѣется, не могъ узнать. Я слышалъ это отъ Бутырскаго. Слѣдствіе тянулось долго; но такъ какъ въ этомъ дѣлѣ запутано было много аристократовъ, то оно и кончилось ничѣмъ. Секундантъ Пушкина, Данзасъ, былъ прощенъ; а Дантесъ, какъ не Русскій подданный, высланъ заграницу*).

————

2 Декабря [1844 г.]. Былъ вчера у Никитенки и провелъ вечеръ очень пріятно. Сначала пришелъ туда Краевскій. Разговоръ нечувствительно склонился къ Крылову. Много было говорено о его умѣ — чисто Русскомъ — точномъ, тонкомъ, смѣтливомъ, о его ужасномъ цинизмѣ въ жизни и пр. и пр. Между прочимъ вотъ два анекдота, разсказанные Краевскимъ. Однажды (К. не помнитъ, въ которомъ году) Крыловъ сидѣлъ у Князя Одоевскаго. Приходятъ Якоби, который тогда бредилъ гальвано-пластикой, и химикъ Гессъ1). Одоевскій тотчасъ познакомилъ ихъ съ Крыловымъ. Начались разныя вѣжливости и комплименты. Крыловъ между прочимъ сказалъ: „да, и я очень люблю естественныя науки, но не имѣю возможности заниматься ими какъ слѣдуетъ; а потому много вопросовъ для меня нерѣшимы, хотя оченъ занимаютъ меня“. Якоби и Гессъ, разумѣется, захотѣли узнать, что это за вопросы. „А вотъ, напримѣръ, сказалъ Крыловъ: я не понимаю преломленія лучей свѣта. Положимъ, я отсюда, справа, смотрю на лѣвый конецъ картины и вижу его; а вы слѣва —

35

на правый и также видите. Какимъ же образомъ, если мы видимъ предметы потому, что лучи свѣта падаютъ на нихъ и отражаются въ глазу, здѣсь эти лучи пересѣкаютъ другъ друга и не перемѣшиваются?“ Другой анекдотъ. Въ 1836 году, въ послѣдній годъ жизни Пушкина, у Жуковскаго были субботы. Однажды въ субботу сидѣли у него Крыловъ, Краевскій и еще кто-то. Вдругъ входитъ Пушкинъ, взбѣшенный ужасно. Что за причина? спрашиваютъ всѣ. А вотъ причина: цензоръ Крыловъ не хочетъ пропустить въ стихотвореніи Пушкина — Пиръ Петра Великаго — стиховъ: чудотворца-исполина чернобровая жена...1). Пошли толки о цензорахъ. Жуковскій, съ свойственнымъ ему дѣтскимъ поэтическимъ простодушіемъ, сказалъ: „странно, какъ это затрудняются цензоры! Уставъ имъ данъ: ну, что подходитъ подъ какое-нибудь правило — не пропускай; тутъ въ томъ только и трудъ: прикладывать правила и смотрѣть“. — „Какой ты чудакъ! сказалъ ему Крыловъ: ну, слушай. Положимъ, поставили меня сторожемъ къ этой залѣ и не велѣли пропускать въ двери плѣшивыхъ. Идешь ты (Жуковскій плѣшивъ и зачесываетъ волосы съ висковъ), я пропустилъ тебя. Меня отколотили палками — зачѣмъ пропустилъ плѣшиваго. Я отвѣчаю: да вѣдь Жуковскій не плѣшивъ: у него здѣсь (показывая на виски) есть волосы“. Мнѣ отвѣчаютъ: „здѣсь есть, да здѣсь-то (показывая на маковку) нѣтъ“. Ну хорошо, думаю себѣ, теперь-то ужъ я буду знать. Опять идешь ты; я не пропустилъ. Меня опять отколотили палками. „За что“? — „А какъ ты смѣлъ не пропустить Жуковскаго“. — „Да вѣдъ онъ плѣшивъ: у него здѣсь (показывая на темя) нѣтъ волосъ“. — „Здѣсь то нѣтъ, да здѣсь-то (показывая на виски) есть“. — Чортъ возьми,

36

думаю себѣ: не велѣли пропускать плѣшивыхъ, а не сказали, на которомъ волоскѣ остановиться“. Жуковскій такъ былъ пораженъ этой простой истиной, что не зналъ, что отвѣчать, и замолчалъ**).

————

23 фев. [1846 г.]. Вотъ что разсказывалъ графъ Сологубъ Никитенкѣ о смерти Пушкина1). Въ послѣдній годъ своей жизни, Пушкинъ рѣшительно искалъ смерти. Тутъ была какая-то психологическая задача. Причины никто не могъ знать, потому что Пушкинъ былъ окруженъ шпіонами: каждое слово его, сказанное въ кабинетѣ самому искреннему другу, было извѣстно правительству. Стало быть — что̀ таилось въ душѣ его, извѣстно только Богу. Онъ искалъ смерти. Въ 1836 г. онъ вызвалъ на дуэль Сологуба, по самой пустой причинѣ, за какую то сплетню. Сологубъ не отказался. Это понравилось Пушкину. Онъ сблизился съ Сологубомъ, и они сдѣлались друзьями. Вскорѣ онъ вызвалъ на дуэль Дантеса — и просилъ Сологуба быть секундантомъ. Сологубъ согласился. Секунданты объяснились съ Дантесомъ. Тотъ сказалъ, что готовъ исполнить всѣ требованія Пушкина. Пушкинъ потребовалъ, чтобы Дантесъ женился на его своячинѣ. Дантесъ женился. Не прошло и двухъ мѣсяцевъ, какъ Пушкинъ опять потребовалъ его на дуэль. Дантесъ опять объявилъ, что въ жизни этого великаго человѣка онъ обязанъ будетъ дать отчетъ передъ цѣлымъ народомъ, — и потому готовъ сдѣлать ему всевозможныя уступки. Пушкинъ

37

сказалъ, что онъ хочетъ непремѣнно стрѣляться съ нимъ; потому что они не могутъ жить вмѣстѣ. Сологубъ уѣзжалъ тогда въ Москву, и секундантомъ Пушкина былъ Данзасъ. Разумѣется обвиненія пали на жену Пушкина, что она будто бы была въ связяхъ съ Дантесомъ. Но Сологубъ увѣряетъ, что это сущій вздоръ. Жена Пушкина была въ формѣ красавица и поклонниковъ у ней были цѣлые легіоны. Немудрено стало быть, что и Дантесъ покланялся ей, какъ красавицѣ; но связей между ними никакихъ не было. Подозрѣваютъ другую причину. Жена Пушкина была фрейлиной[!] при Дворѣ, такъ думаютъ что не было-ли у ней связей съ Царемъ. Изъ этого понятно будетъ, почему Пушкинъ искалъ смерти и бросался на всякаго встрѣчнаго и поперечнаго. Для души поэта не оставалось ничего, кромѣ смерти1).

————