83
В. А. КОЖЕВНИКОВ
ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ
ОБ «ИСТОРИИ СЕЛА ГОРЮХИНА»
В начале зимы 1830 года из Болдина в Москву привез Пушкин “плоды” “детородной осени” своей — пять “Повестей Белкина”, “маленькие трагедии”, “пропасть” полемических и литературно-критических статей для “Литературной газеты”, “Домик в Коломне”, стихи, эпиграммы, подготовленные к печати последние главы “Евгения Онегина”.
Среди бумаг Пушкина лежали и несколько черновых листов “Истории села Горюхина”. Многое в них неясно, черновики Пушкина читать трудно. Еще труднее оказалось выявить суть пушкинского замысла — сделать это пытались не раз.
Впервые опубликованная уже после смерти Пушкина в седьмом (по общему счету) номере “Современника” за 1837 год, “История села Горюхина” (тогда ее называли “Историей села Горохина”) без внимания читателей не осталась. О ней писали, спорили, но прошло семьдесят с лишним лет, и А. С. Искоз пессимистично заметил: “Критика... очень мало сделала для выяснения основной идеи этого, по выражению Белинского, литературного перла... Если ко всему этому еще прибавить, что нет почти никаких фактических данных, которые могли бы бросить хоть слабый свет на мотивы и цели, которыми руководствовался художник, то ясна станет безвыходность положения исследователя”, которому “остается только гадать, ограничиваться одними только более или менее правдоподобными соображениями психологического свойства”.
Фактов действительно было немного, а те, что удалось собрать уже после революции, подвергли одностороннему анализу и потому пришли к упрощенным выводам. «В “Истории села Горюхина”, — писал П. Е. Щеголев, — меньше всего истории: она укладывается в период 20—30 лет».
С мнением П. Е. Щеголева решительно не согласилась А. Г. Гукасова. Она вывела пушкинский замысел за рамки традиционных идейных и хронологических ограничений,
84
предположив, что Пушкин в горюхинской истории хотел “рассказать о жизни и судьбе народа не только в настоящем, но и в прошлом, т. е. на протяжении многовековой истории”. Более того, “История села Горюхина”, по мнению А. Г. Гукасовой, “несомненно, содержит в себе исторический материал и характеризует исторические взгляды Пушкина”.
Интереснейшие наблюдения! Но “несомненность” в горюхинской истории “исторического материала” требовала доказательств, а их-то было все-таки немного: разрозненные факты выполняли, скорее, роль иллюстраций — целостной картины не получалось, суть замысла ускользала.
Происходило это, вероятно, и потому, что в плане “Истории села Горюхина” неверно разобрали одну букву.
В рукописи четвертая строка снизу читается: “Приезд моего прадеда тирана”; чуть ниже: “на барщ<ину>”; или: “на барщ<ине>”. Здесь же — инициалы: “Ив. В. ...”. За буквой “В” — значок, который расшифровывают как букву “Т”. Получается: “Ив. В. Т.”. Кто такой “Ив. В. Т.” — выяснить никому не удалось, да и едва ли это возможно: значок, — принятый исследователями за букву, — не буква, а цифра. Римская цифра “три”. Прочтение получается иное: “Ив. В. III”, то есть “Ив<ан> В<асильевич> III”, великий князь Московский; при нем Русь сбросила татарское ярмо.
Отметим, что точно так же, сокращенно, инициалами “Ив. В. III”, Пушкин записывает имя Ивана III и в статье «О втором томе “Истории русского народа” Полевого».
Кроме Ивана Васильевича III, в плане “Истории села Горюхина” дважды упомянут Ярослав Мудрый. С этими именами связаны важнейшие периоды русской истории. Одного этого, вероятно, достаточно для предположения: Пушкин в истории “села” разумеет историю большего масштаба. Текст “Истории...” подтверждает это. Рассмотрим его вместе с планом, не забывая о пародийном характере пушкинского наброска.
Седьмая снизу строка плана читается:
“Геогр<афическое> обозрение деревни”.
В “обозрении” сразу же бросается в глаза прелюбопытная деталь: крошечное, убогое Горюхино странным образом именуется страной. Более того, это — “страна по
85
имени столицы своей... называемая”. Что это — особенность стиля велеречивого горюхинского летописателя? Нет, не только... Нельзя сбросить со счета, что и Россия — страна — “по имени столицы своей” часто именовалась Московским царством или Московским государством.
Это название не раз появлялось в пушкинских рукописях. Достаточно вспомнить, что “Борис Годунов” имел первоначально заголовок: “Комедия о настоящей беде Московскому Государству...”
Читаем дальше. Узнаем: в Горюхине “число жителей простирается до 63 душ”.
Как это — “до 63 душ”? Сколько их было? Ведь не 62 с половиной? Странная цифра... А не соотносится ли она с населением России 1830 года, когда Пушкин писал “Историю села Горюхина”?
Точных статистических данных нет. Но в 1827 году в седьмом номере “Вестника Европы” была напечатана небольшая заметка, в которой со ссылкой на какой-то официальный источник сообщалось: “Вся Империя содержит в себе ... 59 534 000 жителей...”
Ежегодно население России увеличивалось на миллион душ или чуть больше. Значит, к 1830 году население страны должно было приблизиться к 63 миллионам... Не эту ли цифру имел в виду Пушкин?
Горюхино ровно в миллион раз меньше России! Думаю, это не случайно.
Не случайно, по всей вероятности, и то, что “к северу граничит она (страна, Горюхино. Здесь и далее курсив мой. — В. К.) с деревнями Дериуховом и Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы, а гордые владельцы преданы воинственному упражнению зайчей охоты” — так рассказывает горюхинский летописец, кажется, и не подозревая, что буквально повторяет слова “Истории русского народа” Н. А. Полевого.
“Чем далее к Северу, — пишет Н. А. Полевой, называя жителей Скандинавии обитателями, — тем более исчезает жизнь природы; люди слабеют умственными и телесными способностями, и там... живет человек... малорослый и бесчувственный”. В Скандинавии “каждый семьянин был независимым властелином своего добра...”, и, хотя “братьям
86
нечего было делить в бедных своих наследиях”, они “гордились волею необузданною”.
“История села Горюхина” явно пародирует “Историю русского народа”. Описание восточных соседей еще забавнее. Рискну предположить, что “горюхинский” рассказ о “полуумной пастушке”, неведомо от кого забеременевшей (“глас народный обвинил болотного беса”), прямо связан с “Историей...” Н. А. Полевого. “С востока, — писал Н. А. Полевой, — прилегает Азия, страна народов древнейшего образования, рассадник, из коего рука Провидения пересаждала их в Европу, где суждено было им созревать и давать плод”. Все это — отголосок споров о влиянии древней азиатской культуры на Европу. “География” большого масштаба угадывается и в описании южных и западных соседей убогого села.
Горюхинская история пронизана пародийными реминисценциями. Пушкин метил в Н. А. Полевого, в его “Историю...”. Не случайно он взял ее с собой в Болдино.
Но “История села Горюхина” — не просто пародия. В ней намечены сложнейшие темы. Речь идет о главе
“Баснословные времена”.
Это — период русской истории с древности до (примерно) смерти Ярослава Мудрого, — по мнению многих историков, в том числе и Н. А. Полевого, — время возникновения на Руси феодализма.
“Норманская феодальная система” утвердилась с приходом варягов; позже ее сменил “феодализм семейственный” — такова одна из главных идей Н. А. Полевого.
“Семейственный феодализм есть бессмыслица Гизо”, — записал Пушкин, намечая “болевую” точку вопроса принципиального. Но и этим не ограничился. “Феодализма в России не было” — строка рецензии Пушкина на “Историю...” Н. А. Полевого. В той же рецензии эта мысль выражена Пушкиным еще резче: “Феодализма у нас не было, и тем хуже”.
Не вдаваясь в суть понимания Пушкиным термина “феодализм”, отметим: окончание периода “баснословных времен” и начало нового этапа истории России ученые связывают с именем Ярослава Мудрого. В плане “Истории села Горюхина” это, как мне кажется, отмечено так:
87
“Правление Старосты Антипа
Му<дрого>”
“Антип Му<дрый>” — великий князь Ярослав Владимирович, названный Мудрым. “Освобод<итель> Ярослав”, — отмечено в плане горюхинской истории. “Самовластець Русьстей земли”, — сказано в летописи.
Он умер на 76-м году жизни. С его смертью перестала фактически существовать единая держава Русь.
“Мрачная туча висела над Горюхиным, а никто об ней и не помышлял” — так, может быть, намечался подход к рассказу о татаро-монгольском нашествии; во всяком случае, отметим: слова горюхинской истории явственно перекликаются с тем, что Пушкин писал в “Очерке истории Украины”: “Неожиданное бедствие обрушилось на русских князей и весь народ. Татары появились у границ России”.
“Неожиданным” это бедствие было потому, что “никто не помышлял” о нем.
Двухсотлетнее татаро-монгольское владычество завершается при Иване III, в период централизации Русского государства под началом Москвы. В плане “Истории села Горюхина” это —
“Приезд моего прадеда тирана...”
Иван III вел осторожную, но расчетливую политику. Объединяя русские земли вокруг Москвы, он уничтожал удельные княжества и независимость вечевых городов. Не потому ли он назван “тираном”?
С присоединением Твери объединение русских земель в основном было завершено. Иван III стал именоваться великим князем “всея Руси”.
Тогда же получила окончательное оформление поместная система хозяйства. Это привело к другим серьезным изменениям — в первую очередь к расширению барщины.
Развитие барщины (она становится основой хозяйства) создавало предпосылки для формирования крепостного права.
Вероятно, именно эти изменения в хозяйстве России 15—16 веков имел в виду Пушкин, когда на полях плана “Истории села Горюхина” против имени Ив<ана> В<асильевича> III приписал: “на барщ<ине>”.
88
Правление Ивана III, умершего в 1505 году, знаменовало важный этап развития Русского государства. Следующий связан с именем его внука Ивана IV, прозванного Грозным. “Чета грозных Иоаннов” — Пушкин не раз упоминал их вместе.
В плане “Истории села Горюхина” о царствовании Ивана IV Пушкин, как мне кажется, пишет так:
“Дед мой управл<яет>. Пожар.
Соседи. Повальн<ая> болезнь.
Церк<овная> ист<ория>.
Мужики разоре<ны>”.
Иван IV родился 25 августа 1530 года и в возрасте трех лет был провозглашен великим князем. В 16 лет он впервые в русской истории венчался на царство, и “начало быть благим”, — много лет спустя писал он, позабыв как будто о страшных днях, пережитых им во время восстания в Москве летом 1547 года. Непосредственным поводом к восстанию послужил пожар — третий по счету за три месяца.
Первый вспыхнул 12 апреля 1547 года. Справились с ним быстро. Иначе было 20 апреля, когда в считанные часы богатый район за Яузой превратился в пепелище.
Самое страшное случилось 21 июня. Загорелся Воздвиженский монастырь. Сильный ветер, раздувая пламя, разносил искры. Вспыхнули соседние дома. Огонь перекинулся на Кремль. Рвались кремлевские стены, начиненные “зелием пушечным”. Десять часов горела Москва. Итог был ужасен.
Обвиняли бабку царя Анну. Потом — воеводу Юрия Васильевича Глинского. Его забили камнями. Царь был напуган. Позже, вспоминая события лета 1547 года, он говорил: “От сего... вниде страх в душу мою и трепет в кости моа и смирися дух мой”.
Все это, впрочем, не помешало ему провести следствие и казнить зачинщиков возмущения.
“Соседи”.
Особенно много неприятностей доставлял Московскому государству восточный “сосед” — Казанское ханство. Постоянные набеги разоряли Русь, опустошали земли. “От
89
Крыма и от Казани до полуземли пусто бяше”, — писал Грозный.
После двух неудачных походов на Казань Иван Грозный все-таки овладел городом в 1552 году.
Вскоре пала Астрахань. Тогда же в состав Московского государства вошла Башкирия...
Я думаю, общий ход рассуждений верен: это подтверждает рисунок в плане “Истории села Горюхина”. На рисунке — лук со стрелой. Тетива лука не натянута. Почему в рукописи появился этот лук? Что обозначает рисунок? Зачем он?
Объяснить это, вероятно, можно так. По́дать в России — страна земледельческая — собирали с крестьян, пахавших землю, “с сохи”. На территориях, вновь присоединенных к России, жили в основном скотоводы, охотники, воины. Их оружием был лук. И по́дать стали взимать не “с сохи”, а “с лука”, то есть с воина или охотника. Эту необычную форму налогообложения, я думаю, имел в виду Пушкин, рисуя в плане горюхинской истории лук со стрелой.
Лук в данном случае — не оружие. Это — обозначение окладной, по́датной единицы.
Но вернемся к “соседям”. На востоке Россия приобретала новые земли, с успехом проводя свою политику. С западными “соседями” дело обстояло хуже. Ливонская война шла к бесславному для России завершению. Среди причин поражения — эпидемии тифа, холеры, чумы. Редела армия. Вымирали целые деревни.
Осенью 1570 года вспыхнула самая страшная эпидемия. Не ее ли имел в виду Пушкин, записывая в плане “Истории села Горюхина” строку:
“Повальн<ая> болезнь”.
Только в Москве ежедневно умирало в этот год около тысячи человек. Почти десять тысяч новгородцев погибли. “На Устюзе на посаде померло, скажут, 12 тысяч, опроче прихожих, а попов осталось на посаде шесть”, — сообщает устюжский летописец.
“Повальная болезнь” не щадила и попов. Не щадил их и Грозный. Он стремился подчинить церковь, выражавшую открытое недовольство его политикой.
90
“Церк<овная> ист<ория>”.
“Историй” было немало. Это и быстрая смена митрополитов, и зверская расправа, казнь московских дьяков летом 1570 года, и лишение митрополичьего сана Филиппа Колычева, а потом и его убийство, это и беспрецедентный шаг русской дипломатии, обратившейся под влиянием военных неудач к католическому миру с просьбой о мирном посредничестве.
Положение церкви, осложненное внутренними противоречиями между иосифлянами и нестяжателями, оставалось во все время царствования Ивана Грозного очень тяжелым.
В еще более тяжелом положении оказался народ.
“Мужики разоре<ны>”.
Во время войны, в 70—80-е годы XVI века, разорение крестьянства приняло катастрофические размеры. Обрабатывалось всего 16% пахотных земель, а в иных местах — и того меньше. Крестьяне жгли монастыри, усадьбы, уходили в леса разбойничать. Голод был так силен, что неоднократно отмечались случаи людоедства.
Россия неотвратимо шла к народным восстаниям, бунтам, крестьянской войне.
Сто с лишним лет понадобится России, чтобы прийти в себя от экономических потрясений. Новый скачок произойдет уже при Петре I, царствование которого открывает важный период русской истории.
“Отец мой”.
“Отец наш” — надпись частая на гравюрах с изображением Петра I. Так величали императора художники, поэты, придворные льстецы. “Отец мой” — звучит иронично.
Петровская эпоха занимала Пушкина всю жизнь. Разобраться в ней, уяснить ее смысл, осознать ее значение для России — цель и задача “Истории Петра”, над которой Пушкин работал в последние годы своей жизни. Эти же цели ставил Пушкин и в “Истории села Горюхина”, работая над главой
“Правление приказчика”.
91
Претворение приказчиком в жизнь “своей политической системы” разительно напоминает то, что происходило в России во время введения Петром по́датной реформы.
Реформа начинается с переписи населения. Это необходимо, чтобы заменить подворное налогообложение подушной податью.
С этого же начинает и горюхинский приказчик: он “потребовал опись крестьянам”, при этом “разделил их на богачей и бедняков”. Смысл “разделения” ясен: новую подать взимали со всех, с каждой “души” — и с только что родившихся младенцев, и со стариков, к труду уже не способных, и даже с умерших крестьян. Ни дети, ни старики, ни беглые, а тем более умершие крестьяне подать платить не могли — и ее распределяли на весь мир поровну: “богатые” крестьяне были вынуждены платить больше.
Подать приказчик взыскивает “со всевозможною строгостью”.
Петр I “для правежа доимки учреждает особый стол в Ревизион-коллегии”; недоимочных крестьян заковывают в “железы”, отправляют на галеры.
“Недостаточные и празднолюбивые гуляки, — читаем в “Истории села Горюхина”, — были немедленно посажены на пашню”. Красноречивая деталь. До введения податной реформы, когда налог собирали “со двора”, крестьяне “объединялись” целыми семьями в один дом, под одну крышу, в один двор — размер подати уменьшался. А помещик в свою дворню записывал возможно большее число холопов — налогом они не облагались.
Вдруг все изменилось. Налогом обложили всех. “Праздных гуляк” держать стало невыгодно, тогда-то они “были немедленно посажены на пашню”.
Но работать они не умели — разучились. Инвентаря у них не было. Бывшая дворня, “праздные гуляки”, вынужденно обращались к зажиточным мужикам, попадая в практически безвылазную кабалу.
Об этом строки “Истории села Горюхина”: если труд новоявленных крестьян казался приказчику “недостаточным”, он “отдавал их в батраки другим крестьянам, за что сии платили ему добровольную дань”.
“Торжеством корыстолюбивому правителю” было и рекрутство. От рекрутчины можно было откупиться. “...Старик
92
Тимофей, — рассказывается в “Истории села Горюхина”, — сына откупил за 100 р.”. Цифра эта прямо связана с “Историей Петра”, где Пушкин под 1724 годом записывает: “Указано брать вместо рекрут с купечества деньгами (по 100 р.)”.
И “нечаянные сборы” — круглогодичные поборы населения — тоже “приметы” петровского царствования.
“Мужики, кажется, платили и не слишком более противу прежнего, но никак не могли ни наработать, ни накопить достаточно денег. В три года Горюхино совершенно обнищало”, — говорится в “Истории села...”
Сами крестьяне свое отношение к реформам Петра I выразили достаточно красноречиво: “Похваляют, что император наш был мудрен... а что его мудрость? затеял подушную перепись себе на безголовье, а всему народу на изнурение”.
“Изнурение” и “непоправимое бедствие”, к которому пришли мужики к концу царствования Петра I, были столь велики, что крестьяне, не имея возможности платить подушную подать за всех членов семьи, вынуждены были отправлять из дома своих малолетних детей, и “ребятишки пошли по миру”.
Неурожаи последних лет царствования Петра I привели к тому, что “Горюхино приуныло, базар запустел”. Сельское хозяйство, оправившееся после напряженных лет Северной войны, вновь пришло в упадок.
“По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось”, но “ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения”.
Россия неотвратимо шла к крестьянской войне, которая в плане “Истории села Горюхина” отмечена коротким словом — “Бунт”.
“Бунт” — это, вероятно, крестьянская война 1773—1775 годов под предводительством Емельяна Пугачева.
На этом план “Истории села Горюхина” обрывается, но замысел ее этим не ограничивается. О чем нам напоминают и календарные вехи, очерчивающие “непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, т. е. ровно 55 лет”, и упоминание в горюхинской истории “о земском Терентии, жившем
93
около 1767 году”, и рассказ о жизни Белкина, переносящий нас в XIX век, эпоху александровского и николаевского царствований.
“История села Горюхина” — сложное произведение, трудность понимания которого определяется и его незавершенностью, и многоплановостью, и полифонизмом звучания собственно пушкинской и авторской (белкинской) речи, перекличкой тем и аллюзий. Вероятно, она мыслилась как художественная летопись России с “баснословных времен” по современную Пушкину действительность, построенная в травестийном ключе...