Дж. Т. ШОУ

ПУШКИН ОБ АМЕРИКЕ: СТАТЬЯ «ДЖОН ТЕННЕР»1

1

При изучении деятельности Пушкина-публициста, особенно истории издания им журнала «Современник» в последний год жизни, обращает на себя внимание его стремление расширить тематику материалов, публикуемых в «литературном журнале». Наряду с вопросами литературы редактор предполагал рассматривать и социальные, и политические проблемы.2 Правила российской цензуры того времени и отношения Пушкина с цензорами были таковы, что все написанное или опубликованное им тщательно проверялось. Одним из возможных способов затрагивать в журнале социальную и политическую проблематику было включение ее в статьи, имеющие литературную первооснову.

Статья Пушкина «Джон Теннер» (1836), которая была опубликована в третьем номере его журнала,3 представляет собой такое сочетание литературных и внелитературных проблем. Исследователи творчества Пушкина видят в этой статье основное свидетельство его стремления расширить проблематику журнала.4 Эта большая по объему статья — прекрасный образец таких попыток. Статья содержит обширные выдержки из книги «Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера во время тридцатилетнего пребывания среди индейцев», опубликованной в Нью-Йорке в 1830 г.; французский перевод этой книги вышел в Париже в 1835 г.5 «Рассказ» Теннера дает чрезвычайно увлекательное описание

286

жизни, обычаев и традиций американских индейцев, особенно тех племен, которые жили на территории Канады. Теннер просто и бесхитростно описывает, как еще мальчиком он был захвачен индейцами, как жил среди них. В книге Теннера нет каких-либо общих выводов, в ней есть лишь личный опыт и личные наблюдения. Манера Пушкина переводить, сжато излагая рассказ Теннера, может стать предметом специального исследования. В настоящей работе рассматриваются только вступление и заключение статьи Пушкина «Джон Теннер», которые содержат гораздо более общие выводы о жизни в Америке, чем книга Теннера.

Пушкин в своей статье предваряет рассказ Теннера общими замечаниями, не характерными ни для книги самого американца, ни для предисловий к американскому или французскому изданиям. Э. Джеймс поместил в американском издании довольно длинное предисловие (p. XVII—XXXI — см. сноску 5), которое, хотя и содержит его мнение о Джоне Теннере и издаваемой книге, в основном посвящено проблемам индейцев в Америке и путям улучшения условий их жизни. Еще более пространное предисловие Блоссвиля (Blosseville, 1, I—XL), французского переводчика и редактора, заключает в себе кроме размышлений о Джоне Теннере, его книге и подлинности описываемых событий нападки на «англоамериканцев» за их бесчеловечное отношение к американским индейцам. Выводы Пушкина в статье «Джон Теннер» глубже и обобщеннее, чем рассуждения американского и французского издателей. Пушкин формулирует свое отношение не только к судьбе Теннера, его книге, участи индейцев в Америке, но и к социальным учреждениям и общественной жизни (нравам) Соединенных Штатов. Пушкин, в отличие от Джеймса и Блоссвиля, завершает рассказ о книге Теннера глубоко продуманным выводом.

Суждения Пушкина, высказанные им во вступлении и заключении к статье «Джон Теннер», являются основным источником, по которому можно судить о его представлениях об Америке и его отношении к ней. Более ранние упоминания Америки в творчестве Пушкина немногочисленны и случайны.6 Они показывают, как мало интереса Пушкин

287

проявлял к Америке, что удивительно для человека, столь глубоко интересовавшегося проблемами революции, конституции, свободы и равенства.

Свои знания об Америке Пушкин в основном почерпнул из нескольких работ, опубликованных на французском языке в 1835 г. — за год до появления пушкинской статьи. В статье «Джон Теннер» упомянута кроме «Записок» Теннера книга Алексиса де Токвиля «De la Démocratie en Amérique».7 В библиотеке Пушкина находятся не только французское издание «Записок» Теннера с предисловием Блоссвиля и два тома четырехтомного труда Токвиля об Америке, но и социальный роман Гюстава де Бомона «Marie, ou l’Esclavage aux Étates-Unis» («Мария, или Рабство в Соединенных Штатах»),8 дающий широкую панораму жизни в Америке. Книги Токвиля и Бомона явились результатом их девятимесячного пребывания в Соединенных Штатах в 1831—1832 гг. Целью их поездки было изучение пенитенциарной системы Америки.9 Работа Блоссвиля также связана с этой поездкой. Он перевел «Записки» Теннера по экземпляру, купленному Токвилем непосредственно у Джона Теннера (см. об этом далее). Хотя все упомянутые книги различны по жанру, манере письма, содержанию и отношению к описываемым фактам, в каждой из них присутствует упоминание о двух других книгах: сообщается либо о том, что книга только что опубликована, либо о ее предстоящем издании.

Таким образом, в 1836 г. Пушкин располагал тремя взаимосвязанными документальными свидетельствами о жизни в Соединенных Штатах. В двух из них был сделан акцент на таких особенностях американской действительности, как рабство, расовые предрассудки и колониальная экспансия, которая была направлена на захват территорий, населенных менее цивилизованными народами. Эти проблемы были затронуты в книге Бомона «Мария...»10 и в изданных Блоссвилем «Записках» Теннера.

288

В центре книги Токвиля — проблемы американской политической и социальной демократии, ставшей результатом мирной революции, которая, казалось, была завершена в годы правления администрации Эндрю Джексона.11 Автор пытается осознать, что этот опыт может значить для Европы в эпоху приближающейся социальной и политической демократизации.12 Неудивительно, что Пушкин нашел много общего между Америкой и Россией. В России существовало крепостное право. Россия, как и Соединенные Штаты, на протяжении всего XIX в. стремилась достичь Тихоокеанского побережья путем колониальной экспансии. В России зарождалось явление, которое Пушкин обозначал как процесс социальной демократизации. Исследователями отмечалось, что в статье высказано отношение Пушкина к крепостному праву в России и колониальным захватам.13 Но из поля зрения исследователей ускользало отношение

289

Пушкина к проблеме социальной демократии, что, конечно, имеет не менее важное значение.

Не прояснены до сих пор связь между вступлением и заключением к статье Пушкина «Джон Теннер» и вопрос об источниках этой статьи. Но именно исследование источников, которыми пользовался Пушкин, может дать представление не только о Пушкине-журналисте, но и о направлении и объектах его размышлений. Мы начнем с изучения высказываний Пушкина о Джоне Теннере, его книге, судьбе индейцев в Америке, затем перейдем к его рассуждениям о Соединенных Штатах и, наконец, к заключению пушкинской статьи, которое связывает воедино его собственные рассуждения и историю Джона Теннера.

2

Хотя Пушкин в своей статье «Джон Теннер» говорит только о книге, изданной в Нью-Йорке с предисловием американского редактора, на самом деле он пользовался изданием Блоссвиля. Даже заголовок, который приводит Пушкин («Записки»), — это, без сомнения, перевод французского названия «Mémoires». Нет свидетельств того, что Пушкин вообще видел американское издание. Единственная ссылка Пушкина на американского редактора (XII, 110) сделана по ссылке Блоссвиля (Blosseville, 1, 328). Неудивительно, что Пушкин, рассуждая в своем кратком вступлении о Джоне Теннере и американских индейцах, пользовался предисловием издателя. Но значение и суть этих рассуждений требуют специального рассмотрения.

Пушкин пишет: «В Нью-Йорке недавно изданы „Записки Джона Теннера”, проведшего тридцать лет в пустынях Северной Америки, между дикими ее обитателями» (XII, 105). Это прямое указание на предисловие Блоссвиля: «John Tanner, dont les Mémoires d’une vie de trente années, parmi les Indiens, dans l’intérieur de l’Amérique du Nord, ont paru à New York en 1830...»14 (Blosseville, 1, I). Пушкин только слегка изменил эту фразу. Он заменил «внутреннюю часть» («l’intérieur») на «пустыни», «индейцев» на «диких обитателей», «1830 г.» на «недавно».

Пушкин охарактеризовал эту книгу как «самый полный, и вероятно последний, документ бытия народа, коего скоро не останется и следов», и «летописи племен безграмотных». Это немного измененное высказывание Блоссвиля: «Les Mémoires de Tanner sont les dernières annales d’un peuple que la Providence semble avoir condamné à disparaître du sol de ses aïeux»15 (Blosseville, 1, XVI; здесь и далее курсив мой. — Дж. Т. Ш). Рассуждение Пушкина о том, что «Записки» «разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным состоянием человека» (XII, 105), — по сути, краткое изложение довольно длинного пассажа из предисловия Блоссвиля (Blosseville, 1, XII—XIV), где последний обвиняет Монтескье, Бюффона, Рейналя и особенно Руссо в том, что они «ont sans cesse confondu l’état de nature avec l’état sauvage...»16 (Blosseville, 1, XII). Пушкин характеризует «показания» Теннера как «простодушные» и «бесстрастные» (XII, 105), следуя характеристикам Блоссвиля: «original simplicité», «extrême simpicité»17 (Blosseville, 1, XII, XXVII), «naïveté du récit»18 (Blosseville, 1, XI) — и его определению Теннера: «il n’y a pas d’amertume»19 (Blosseville, 1, XXVI). Выбор Пушкиным слова «показания» обусловлен выбором Блоссвилем определения Теннера как

290

«témoin»,20 который дает «déposition»21 перед «le tribunal de l’histoire»22 (Blosseville, 1, XXVI).

Выводы Пушкина относительно «Записок» Теннера, приведенные во вступлении, следует сравнить с первоисточником. Он вновь обращается непосредственно к Блоссвилю за информацией и даже отдельными фразами. Пушкин пишет: «Достоверность сих „Записок” не подлежит никакому сомнению. Джон Теннер еще жив; многие особы (между прочими Токвиль, автор славной книги: «De la démocratie en Amérique») видели его и купили от него самого его книгу. По их мнению, подлога тут быть не может» (XII, 105). Блоссвиль посвятил длинный пассаж защите подлинности книги Теннера (Blosseville, 1, II—X). Он говорит о встрече Бомона и Токвиля с Теннером в Америке и о том, что они убедились в «искренности рассказчика»: «Hâtons-nous donc de dire que MM. de Beaumont et de Tocqueville ont rencontré Tanner à l’entrée du lac Supérieur: ils ont longuement conversé avec cet Américain, qui leur a paru ressembler bien plus encore à un sauvage qu’à un homme civilisé, et il n’est pas resté dans leur esprit le moindre soupçon contre la sincérité de son récit. Les mémoires ont été traduits d’après un exemplaire qui appartient à M. de Tocqueville et dont le premier feuillet porte l’annotation suivante: acheté de Tanner lui-même sur Steam-boat, l’Ohio, en août 1831»23 (Blosseville, 1, X).

Токвиль в своей книге (Tocqueville, 2, 331—332) упомянул о встрече с Теннером, хотя и мельком. Представления Бомона и Токвиля о жизни американских индейцев основаны именно на книге Теннера. Пушкин видит в стиле книги доказательство ее подлинности: «Да и стоит прочитать несколько страниц, чтобы в том удостовериться: отсутствие всякого искусства и смиренная простота повествования ручаются за истину». Пушкин опять заимствовал почти все выражения, в которых Блоссвиль говорит о подлинности книги: «l’absence de toute espèce d’art et la naïveté du récit»24 (Blosseville, 1, XI). Блоссвиль находит для книги такие слова, как «vérité»25 (Blosseville, 1, XI), «simplicité»26 (Blosseville, 1, XII, XXVII) и «humbles mémoires» (Blosseville, 1, XI).27 Таким образом, пушкинские характеристики книги Теннера непосредственно заимствованы из довольно длинного пассажа, входящего в предисловие Блоссвиля.

Как и многие другие произведения Пушкина-публициста, статья «Джон Теннер» не подписана его именем. Подпись, которую использовал Пушкин — «The Reviewer» (по-английски) (XII, 132), явно восходит к предисловию Блоссвиля к книге Теннера, где это слово в английском написании встречается дважды (Blosseville, 1, III, XXXVII), последний раз со сноской: «Reviewer, faiseur de revue. Cette désignation qui n’a pas encore d’équivalent en français s’applique surtout, dans la langue des deux Angleterres, aux auteurs de la partie critique des revues»28 (Blosseville, 1, XXXVII). В предисловии Блоссвиля можно найти довольно длинное рассуждение о трудности перевода книги Теннера (Blosseville, 1, XXIV—XL).

291

Он обращает внимание на различие в британском и американском вариантах английского языка и на обилие диалектизмов в рассказе Теннера (Blosseville, 1, XXXVII—XXXVIII). Может быть, именно это упоминание американизмов подтолкнуло Пушкина к использованию в своей статье одного из них — «yankee» — со сноской «издателя»: «Прозвище, данное американцам; смысл его нам неизвестен» (XII, 132).

С литературной точки зрения самое интересное заимствование Пушкина из Блоссвиля относится к изображению американских индейцев в художественных произведениях. Пушкин пишет: «Нравы северо-американских дикарей знакомы нам по описанию знаменитых романистов. Но Шатобриан и Купер оба представили нам индейцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения. „Дикари, выставленные в романах, — пишет Вашингтон Ирвинг, — так же похожи на настоящих дикарей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных”. Это самое подозревали и читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их блестящими произведениями» (XII, 105).

Весь абзац с цитатой из Вашингтона Ирвинга можно найти у Блоссвиля: «Autant que je puis en juger, — dit Washington Irving, — l’Indien des fictions poétiques est, comme le berger du roman pastoral, une pure personnification d’attributs imaginaires»29 (Blosseville, 1, XI).

Цитата Пушкина — прямой и точный перевод цитаты Блоссвиля из Вашингтона Ирвинга.30 Процитировав Ирвинга, Блоссвиль тем не менее приводил описания индейцев Северной Америки, принадлежащие Шатобриану и Куперу, в доказательство подлинности книги Теннера, утверждая, что эти описания вполне достоверны. Специально с этой целью Блоссвиль упомянул «Les Natchez» (1826) и «Le Dernier des Mohicans» (первое американское издание — 1826). Обе книги вышли через несколько лет после того, как было опубликовано высказывание Ирвинга. Таким образом, Пушкин был первым, кто с недоверием отнесся к суждениям

292

Шатобриана и Купера. Сегодня критика романтизации индейцев у Шатобриана и Купера стала общим местом в литературе. Как и многое другое в творчестве последних лет жизни Пушкина, эти его суждения отражают движение от увлечения экзотическими и примитивными героями в сторону интереса к изображению реальной жизни. Хотя надо признать, что в книге Теннера его более всего привлекли приключения главного героя, которые европейцу казались яркими и необычными.

Пушкин посвятил целый абзац рассуждениям о судьбе индейцев в Америке, их положению в то время и возможным переменам этого положения. Абзац в основном заимствован у Блоссвиля, хотя, возможно, здесь есть и влияние Токвиля и Бомона. Без сомнения, Пушкин знал мнения всех троих французов, когда писал: «Отношения Штатов к индейским племенам, древним владельцам земли, ныне заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых наблюдателей» (XII, 104). Далее Пушкин утверждает, что «явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие Американского Конгресса осуждены с негодованием...» (XII, 104). Пушкин здесь опять заимствует тон и фразеологию Блоссвиля, резко осуждая действия американцев, которые вынуждали индейцев дешево продавать свои земли методами, описанными позднее русскими писателями — С. Т. Аксаковым в «Семейной хронике» и Л. Н. Толстым в притче «Много ли человеку земли нужно». Особенно резкое осуждение со стороны Пушкина вызвало насильственное переселение индейцев на другие земли. У Блоссвиля в предисловии сказано: «Si de loin en loin un magistrat plus formaliste, un administrateur plus habile à sauver les apparences, semble rendre hommage au droit des gens par un mensonge de plus, la guerre de chicane ne connaît pas un seul instant d’armistice; et les formes de la procédure, cherchant en vain à déguiser l’abus de la force, rendent l’injustice plus révoltante encore, en lui donnant l’hypocrisie pour auxiliaire»31 (Blosseville, 1, XIX—XX); «Et, dans cette œuvre d’extermination, elle <la république anglo-américaine> veut encore mentir à l’univers; elle veut, aux yeux des nations, se parer des semblants de la religion et de l’humanité!» (Blosseville, 1, XXI).32

Описание Токвилем и Бомоном индейцев и размышления об их судьбе основаны на их собственных наблюдениях. Выводы Пушкина основаны на суждениях Блоссвиля и впечатлении от вымышленного героя книги Бомона. Пушкин следует за Блоссвилем и в обвинениях американского Конгресса (Blosseville, 1, XIX, XXIII), причем оба они находятся под влиянием книги Токвиля. Но если бы стремление к точности было у них столь же сильным, как негодование, они бы обратили внимание на то, что Токвиль разделяет интересы отдельных штатов и федерального правительства. В то время как некоторые штаты стремились ускорить захват земель, принадлежавших индейцам, федеральное правительство старалось, пусть и не очень эффективно, улучшить положение индейцев (Tocqueville, 2, 311—346).

Следующие рассуждения Пушкина также отражают мысли Блоссвиля. Пушкин пишет: «... так или иначе, чрез меч и огонь, или от рома и ябеды, или средствами более нравственными, но дикость должна исчезнуть при приближении цивилизации. Таков неизбежный закон» (XII, 104). Выше мы уже обратили внимание на использование Блоссвилем слова «chicane». В абзаце, наиболее близком по содержанию только что процитированному пушкинскому высказыванию, Блоссвиль пишет с негодованием

293

и иронией: «Mieux vaut mourir lentement par les effets du rhum que d’être exterminé en masse par le fer et le feu de la conquête espagnole...»33 (Blosseville, 1, XXIV). Опуская упоминание испанцев, Пушкин переносит обвинения на американцев за использование подобных методов.34 Пушкин здесь не разъясняет, что он подразумевает под «средствами более нравственными». В своем «Путешествии в Арзрум» (написано в 1829—1836 гг., опубликовано в 1836 г.) Пушкин говорит почти то же самое о цивилизации, пришедшей на Кавказ, который был завоеван Россией: «Есть средство более сильное, более нравственное (чем влияние «роскоши». — Дж. Т. Ш.), более сообразное с просвещением нашего века: проповедование Евангелия. <...> Кавказ ожидает христианских миссионеров» (VIII, 449).35 Итак, Пушкин считает «неизбежным законом» то, что более цивилизованный народ покоряет менее цивилизованный; долг же покорителей заключается лишь в том, чтобы использовать «средства более нравственные», а не «ром и ябеду», как американцы, или огонь и меч вместе с водкой и ябедой, как русские. Таков контекст, в котором следует воспринимать мысль Пушкина о том, что «Записки» Теннера «будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации» (XII, 105). У Пушкина, конечно, не было необходимости обращаться к предисловию Блоссвиля, чтобы сформулировать мысль о распространении одновременно цивилизации и христианства среди народов, стоящих на более низкой ступени развития. Блоссвиль в свою очередь тоже видел долг цивилизованных христиан в распространении повсюду цивилизации и христианства. Он думал, что это могло бы быть достигнуто французами и римской католической церковью без злоупотреблений, допускавшихся «англоамериканцами». (Токвиль, однако, считал одинаково неэффективными попытки как протестантов, так и католиков обратить индейцев в христианство — Tocqueville, 2, 323.)

Следующее утверждение Пушкина: «Остатки древних обитателей Америки скоро совершенно истребятся...» (XII, 104) — повторяет предупреждение не только Блоссвиля, Токвиля и Бомона, но и всех, кто занимался этой проблемой в то время. Такое же предупреждение звучит в названии романа Купера «Последний из могикан». Любопытно, что Пушкин выражает озабоченность судьбой индейцев в одном из своих самых поэтических описаний: «...и пространные степи, необозримые реки, на которых сетьми и стрелами добывали они себе пищу, обратятся в обработанные поля, усеянные деревнями, и в торговые гавани, где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский» (XII, 104—105). Эта мысль Пушкина совершенно не соответствует ни предисловию Блоссвиля, ни какому-либо утверждению Токвиля, хотя последний несколько раз в своей книге рассуждает о географии Америки и распространении цивилизации в Соединенных Штатах. Яркая деталь — развевающийся американский флаг — несомненно принадлежит Пушкину, в то время как упоминание пироскафов навеяно, скорее всего, описанием уже упоминавшейся встречи Токвиля и Теннера на борту пироскафа «Огайо».36 В этом утверждении Пушкин, склонный к национализму и увлеченный идеей государственности, очевидно (возможно, невольно), думает об экспансии

294

России на Восток, что приводит к необычному для его прозы лиризму. Пушкин поддерживает продолжение колонизации земель, население которых находится на более низком уровне цивилизации, однако хотел бы, чтобы это делали более «нравственными средствами» — такими, как обращение в христианство, а не методами «огня и меча», как испанцы (и русские), или «рома и ябеды», как американцы (и русские).

3

Как мы убедились, Пушкин часто опирается на мнение Блоссвиля, хотя и не упоминает его имени. Общими для вступления к статье Пушкина и предисловия Блоссвиля к книге Теннера являются упоминаемые факты, темы, тон и даже фразеология рассуждений о Джоне Теннере, его книге и судьбе индейцев в Америке. Прямое упоминание в статье «Джон Теннер» «славной книги „De la démocratie en Amérique”» (XII, 105) Алексиса де Токвиля указывает исследователям на источник, которым пользовался Пушкин, чтобы получить представление об Америке. Свое мнение о Соединенных Штатах Пушкин выразил в первом абзаце статьи. Назвав имя Токвиля, он как бы приглашал читателей прочитать книгу «De la démocratie en Amérique» и сопоставить ее со статьей «Джон Теннер». Пушкин не мог не обратить особое внимание на высказывания Токвиля о России и Соединенных Штатах, которые последний приводит в своей книге. А. И. Тургенев включил заключительный абзац книги Токвиля в свою статью «Париж. (Хроника русского)», опубликованную Пушкиным в «Современнике».37 Токвиль пишет: «Il y a aujourd’hui sur la terre deux grands peuples qui, partis de points différents, semblent s’avancer vers le même but: ce sont les Russes et les Anglo-Américains. Tous deux ont grandi dans l’obscurité; et tandis que les regards des hommes étaient occupés ailleurs, ils se sont placés tout à coup au premier rang des nations, et le monde a appris presque en même temps leur naissance et leur grandeur.

Tous les autres peuples paraissent avoir atteint à peu près limites qu’a tracées la nature, et n’avoir plus qu’à conserver; mais eux sont en croissance: tous les autres sont arrêtés ou n’avancent qu’avec mille efforts; eux seul marchent d’un pas aisé et rapide dans une carrière dont l’œil ne saurait encore apercevoir la borne.

L’Americain lutte contre les obstacles que lui oppose la nature; le Russe est aux prises avec les hommes. L’un combat le désert et la barbarie; l’autre, la civilisation revêtue de toutes ses armes: aussi les conquêtes de l’Americain se font-elles avec le soc du laboureur, celles du Russe avec l’épée du soldat.

Pour atteindre son but, le premier s’en repose sur l’intérêt personnel et laisse agir, sans les diriger, la force et la raison des individus.

Le second concentre en quelque sorte dans un homme toute la puissance de la société.

L’un a pour principal moyen d’action la liberté; l’autre, la servitude.

Leur point de départ est différent, leurs voies sont diverses; néanmoins, chacun d’eux semble appelé par un dessein secret de la Providence à tenir un jour dans ses mains les destinées de la moitié du monde» (Tocqueville, 1, 430—431).38

295

Для русского читателя книга Токвиля стала неожиданным откровением, поскольку в ней предсказывалось, что если политическая демократия в Америке умрет, то социальная демократия — требование равенства — приведет не к правлению аристократии, а к самодержавию, при котором равенство будет обязательным для всех, кроме самодержца.

О книге Токвиля и о российском обществе Пушкин говорит в черновике неотправленного письма к П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г., где признает свое авторство статьи «Джон Теннер». Это сопоставление предполагает, что размышления о российском обществе в черновике письма следует сравнивать не только с «Философическим письмом» Чаадаева (1836), но и с общими высказываниями Пушкина об американском обществе из его статьи «Джон Теннер». Вот цитата из чернового наброска письма Пушкина, где он рассуждает о российском обществе: «Voila déja 140 ans que la <...> Табль о рангах balaye la noblesse; et c’est l’Emp.<ereur> actuel qui le premier a posé une digue (bien faible encore) contre le débordement d’une démocratie, pire que celle de l’Amérique (avez-<vous lu> Tocqueville? <...> je suis encore tout chaud et tout effrayé de son livre). <...> Ce qu’il fallait dire et ce que vous avez dit c’est que <...> notre société actuelle est aussi méprisable que stupide <...> que cette absence d’opinion publique, cette indifférence pour tout ce qui est devoir <...> justice, droit et vérité; [ce mépris] [cynique] [pour tout] ce qui n’est pas [le matériel, et l’utile] nécessité.39 <...> Ce mépris cynique pour la pensée et la dignité de l’homme. Il fallait ajouter (non comme concession, mais comme vérité) que le gouvernement est encore le seul <...> Européen de la Russie, [et que malgré tout ce qu’il a de lourd et de pénible et de cynique] et que tout brutal [et cynique] qu’il est, il ne tiendrait qu’à lui de l’être cent fois plus. Personne n’y ferait la moindre attention»40 (XVI, 260—262, 422). Как говорит Пушкин в окончательном варианте письма: «Quoique personnellement attaché de cœur à l’E.<mpereur>, je suis loin d’admirer tout ce que je vois autour de moi; comme homme de lettre, je suis aigri; comme homme à préjugés, je suis froissé...»41 (XVI, 172, 393).

«Предрассудки» Пушкина касаются допетровской аристократии. Он объясняет, почему для него неприемлемы равенство и социальная демократия, которые появились в России с Табелью о рангах. В рассуждениях

296

о российском обществе слово «циничный» повторяется не менее четырех раз, включая места, которые Пушкин вычеркнул. Следует обратить внимание на то, что Пушкин отождествляет «циничное» с материальным, полезным, необходимостью («le matériel», «l’utile» «nécessité») — с тем, что в его представлении противоположно идеалам «долга, справедливости, права, истины» и «достоинству человека». Хотя Пушкин считал российское правительство (т. е. Николая I) «давящим, тяжелым, циничным», он полагал, что изменения к лучшему в российском обществе могут происходить только по воле правительства. Таким образом, Пушкин был против не только общества «новых дворян», т. е. царских фаворитов и их наследников, но и против тех, кто выдвинулся на государственной или военной службе. О степени впечатления, которое произвела на Пушкина книга Токвиля, можно судить по его отзыву об этой работе: «...я еще весь разгорячен его книгой и совсем напуган ею», а также по его отзывам о «демократии» в России, «худшей, чем в Америке». Эмоциональный накал этих выражений — совершенно чуждый рассуждениям Токвиля — показывает, что для Пушкина опыт развития демократии в Америке имел прямое отношение к зарождению демократии в России. Интерес Пушкина к Америке не был интересом стороннего наблюдателя или ученого. Это был интерес человека, «напуганного» движением общества по пути развития социальной демократии не только за границей, но и в России, что подтверждается пушкинским анализом «демократии» вообще и выводами Пушкина о «демократии в Америке». Почти каждое слово в его рассуждениях имеет отношение к России. Его эпитеты и заключения эмоциональны — особенность, абсолютно не свойственная книге Токвиля.

В первом абзаце, где Пушкин пишет об Америке, говорится: «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами» (XII, 104).

Пушкин начинает с упоминания во множественном числе европейцев, описывающих американскую жизнь. Как мы уже видели, у Пушкина были экземпляры книг об «исследованиях» американских нравов и общественных учреждений, написанных Бомоном и Токвилем. Получило отражение в его статье и возмущение Блоссвиля обращением с индейцами в Северной Америке. Все писавшие об Америке в то время, особенно Токвиль, отмечали выгодное географическое положение этой страны, у которой не было врагов на границах и было много свободных земель, что способствовало увеличению территорий и приросту населения. Особую гордость американцев вызывали их общественные учреждения. Пушкин не разъясняет, какие вопросы «полагали давно уже решенными», когда и как их решили.

297

Абзац включает длинное предложение, характеризующее американское общество. Последнее упоминание в этом списке, относительно поведения и манер богатого человека, целиком заимствовано у Токвиля; и исследователи пушкинской статьи совершенно правы, определяя весь абзац как изложение мыслей Токвиля. У Токвиля сказано о богаче: «Voyez-vous cet opulent citoyen? Ne dirait-on un Juif du moyen âge qui craint de laisser soupçonner ses richesses? Sa mise est simple, sa démarche est modeste; entre les quatre murailles de sa demeure on adore le luxe; il ne laisse pénétrer dans ce sanctuaire que quelques hôtes choisis, qu’il appele insolemment ses égaux. <...> Mais le voici qui sort de chez lui pour aller travailler dans un réduit poudereux qu’il occupe au centre de la ville et des affaires, et où chacun est libre venir l’aborder. Au milieu du chemin, son cordonnier vient à passer, et ils s’arrêtent: tous deux se mettent alors à discourir. Que peuvent-ils dire? Ces deux citoyens s’occupent des affaires de l’État, et ils ne se quitteront pas sans s’être serre la main»42 (Tocqueville, 2, 14—15).

Заимствуя у Токвиля, Пушкин сжато излагает основную мысль и в то же время усиливает эмоциональную окраску лексики. «Простое платье» («Sa mise est simple») превращается в «оборванный кафтан». Вместо «сапожника» у него обобщающее «надменная нищета», хотя из работы Токвиля ясно видно, что сапожник в Америке вовсе не является нищим и как к нищему к нему не относятся. Опуская тему обсуждения, «affairs de l’État», Пушкин обращается не к политической демократии, а к демократии социальной.

Рассмотрим и другие выводы Пушкина. Он начинает описание американского общества словами: «Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)...». Почти совпадающее по смыслу высказывание Токвиля относится к жителям северной части Соединенных Штатов: «Depuis son enfance, il s’occupe à combattre la misère, et il apprend à placer l’aisance au dessus de toutes les jouissances de l’esprit et du cœur. Concentrée dans les petits détails de la vie, son imagination s’éteint, ses idées sont moins nombreuses et moins générales, mais elles deviennent plus pratiques, plus claires et plus précises. Comme il dirige vers l’unique étude de bien-être tous les efforts de son intelligence, il ne tente pas à y exceller; il sait admirablement tirer parti de la nature et des hommes pour produire la richesse; il comprend merveilleusement l’art de faire concourir la société à la prospérité de chacun de ses membres et à extraire de l’égoïsme individuel le bonheur de tous»43 (Tocqueville, 2, 418).

И опять высказывание Токвиля получает у Пушкина дополнительную эмоциональную окраску. Токвиль не упоминает ни «страсти к довольству», ни «неумолимого эгоизма». В отличие от Пушкина Токвиль отмечает не только отрицательные стороны жизни общества, но и возрастающее

298

благосостояние и пользу для общества тех качеств, которые он описывает. Высказывание же Пушкина прямо соотносится с его обвинением русского общества того времени в материализме (см. об этом выше).

Слова Пушкина «большинство, нагло притесняющее общество» явно отражают высказывание Токвиля о «тирании большинства» сравнительно бедных людей над богатыми в политической и социальной жизни. Хотя Токвиль не видел верного способа избежать «тирании большинства», он тем не менее посвятил целую главу «причинам, которые сдерживают тиранию большинства в Соединенных Штатах». Многие исследователи прошлого и настоящего считают, что он не привел ни одного убедительного примера такой тирании.44 Выражение Пушкина «нагло» совершенно чуждо стилю Токвиля и не соответствует содержанию его книги.

Далее Пушкин указывает на «рабство негров посреди образованности и свободы». Такая аномалия, как рабство в Америке (хотя оно было полностью отменено во всех французских колониях только в 1848 г., а в английских колониях в 1858 г.), отмечалась всеми писавшими об этой стране. Сочувствие Пушкина к судьбе расы, которая, как и он сам по одной линии, происходила из Африки, выражено ярко. Без сомнения, в подтексте этого высказывания ощущается негодование по поводу существования крепостного права (того же рабства) в России. Выражение «посреди образованности и свободы» предполагает, как это ни парадоксально, озабоченность Пушкина распространением и успехами всеобщего образования в Америке и существованием вследствие этого политической свободы. И то и другое резко противоречило положению в России.45

Слова Пушкина о «родословных гонениях в народе, не имеющем дворянства», также содержат полемическую направленность. Токвиль говорил об уничтожении права первородства и привилегий аристократического класса в Америке (Tocqueville, 1, 53—56; 2, 12—15), но у него нет выражения «родословные гонения». Пушкин, гордившийся собственным шестисотлетним дворянством со стороны отца, высказывает с большой эмоциональностью убеждение в невозможности отказа от привилегий, получаемых по праву рождения и воспитания. Процитированный абзац ясно демонстрирует тот факт, что эмоциональный тон высказываний Пушкина относится вовсе не к описанию Америки, а отражает его озабоченность положением дел в России. Российское дворянство все

299

более и более погружалось в нищету и вытеснялось новыми людьми: либо царскими фаворитами, либо теми, кто выдвинулся на государственной или военной службе.46 Следующие выводы Пушкина касаются американцев и политической демократии: «...со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму...». Ни один из известных источников пушкинской статьи, не говоря уже о Токвиле, не содержит такого словосочетания, как «алчность и зависть», в качестве основной характеристики американских избирателей. Токвиль, правда, говорит о «зависти», которую испытывает простой человек, наблюдая любое проявление превосходства со стороны государственного служащего (Tocqueville, 2, 55—57, 218), ибо, исходя из эгалитаристской идеи, управляющий и управляемый абсолютно равны и кандидат на государственную должность или чиновник, ее занимающий, должны действовать как представители народа.47 Пушкинские характеристики «управляющих» — «робость и подобострастие» — представляют собой его собственное мнение, эмоционально более ярко окрашенное по сравнению с высказываниями Токвиля. «Робостью» Пушкин, вероятно, считает требование к государственному служащему полагаться для определения правильности проводимой политики на мнение большинства, а не на собственную мудрость. «Подобострастие» заключается в том, что чиновник считает каждого избирателя равным себе. Это определение Пушкина, а не Токвиля. Пушкинское рассуждение о «добровольном остракизме» талантливого человека можно соотнести со следующими словами Токвиля: «Aux États-Unis, le peuple n’a point la haine pour les classes élevées de la société; mais il se sent peu de bienveillance pour elles, et les tient avec soin en dehors du pouvoir; il ne craint pas les grands talents, mais il les goûte peu. <...> Tandis que les instincts naturels de la démocratie portent le peuple à écarter les hommes distingués du pouvoir, un instinct non moins fort porte ceux-ci à s’éloigner de la carrière politique, où il leur est si difficile de rester complétement eux-mêmes et de marcher sans s’avilir»48 (Tocqueville, 2, 57). Мысль Токвиля о том, что «талантливые люди» «избегают политической карьеры», у Пушкина превращается в утверждение о «добровольном остракизме». Слово «талантливый» у Пушкина может относится как к художнику, так и к политическому деятелю. Нечеткость этого определения, безусловно, неслучайна, так как оно подразумевает деятельность не только государственного служащего, но и художника в условиях американской демократии, а следовательно, деятельность художника (т. е. и самого Пушкина) в условиях развивающейся социальной демократии в России.

300

Теперь мы можем осмыслить центральную сентенцию пушкинского вступления: «Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось». Пушкин уже упоминал полемические выводы Токвиля о том, почему «поколебалось» «уважение» к американскому «народу». Что касается американского «уложения», то в высказывании Пушкина ничего не говорится ни о структуре власти — местных органах, управлении штата или федеральных органах, ни об американской конституции. Отсутствие у Пушкина интереса к этому вопросу ясно видно из того факта, что в его экземпляре книги Токвиля часть, относящаяся к структуре управления и конституционным органам, осталась неразрезанной.49 В контексте же всего абзаца характеристика американского «уложения» как «плода новейшего просвещения» (это обычно означало у Пушкина высокую оценку) представляется довольно иронической.

Самое резкое утверждение Пушкина выглядит следующим образом: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве». В контексте всей статьи это высказывание может быть отнесено не к демократии вообще, а к демократии в Соединенных Штатах, особенно если подразумевается отношение к меньшинствам. Блоссвиль выделял «cynisme des actes»50 по отношению к индейцам (Blosseville, 1, XXI). Во всех остальных обзорах того времени также отмечались расовые предрассудки и плохое обращение с людьми другого цвета кожи в Соединенных Штатах. Следует заметить, что Пушкин нигде не говорит «эта демократия», а просто — «демократия». Как доказывают некоторые детали заключительного, довольно длинного пассажа цитируемого выше первого абзаца статьи Пушкина, он имеет в виду прежде всего социальную демократию, эгалитаризм, доминирующую роль простых людей в общественной жизни. Этот абзац удивительно перекликается с его критикой российского общества и «démocratie».51 «Цинизм», очевидно, обозначает преимущественную заинтересованность в материальном благополучии, а не в идеалах «долга, справедливости, права и истины», а также «мысли и достоинства человека». Пушкин считает такой «цинизм» «отвратительным». Собственные аристократические предубеждения Пушкина не мешали ему признавать индивидуальные достоинства человека низкого происхождения. В отказе же простого человека при «демократии» признавать как высшую заслугу факт благородного происхождения и талант он увидел «жестокие предрассудки», а в требовании равенства — «нестерпимое тиранство». Отмеченный Токвилем факт отсутствия в Соединенных Штатах абсолютных гарантий против «тирании большинства» был выбран как доказательство

301

того, что «нестерпимое тиранство» существует внутри «демократии». Пушкин испугался возможных отрицательных сторон демократического правления, а на положительные стороны, которые так тщательно выделил Токвиль, просто не обратил внимания. Хотя в оценках Токвиля постоянно ощущается его либеральный аристократизм, он всегда старается быть сдержанным и объективным. В его книге нет таких выражений, как «отвратительный цинизм» или «нестерпимое тиранство».

Вывод Пушкина, которым заканчивается первый абзац: «...такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами» — верен только с оговорками и характеристиками, которые он не приводит. Вступление Пушкина изобилует отрицательными обобщениями, причем он не делает никаких пояснений к своим выводам. Пушкин не рассматривает проблему с разных точек зрения, как это делает Токвиль в своей книге — основном источнике пушкинских представлений об Америке. Вступление написано в таком негодующем тоне и с такой эмоциональной окраской, которые совершенно чужды работе Токвиля. Гуманизм Пушкина по отношению к национальным меньшинствам, особенно неграм и — имплицитно — к индейцам, ярко выражен во вступительном абзаце. Но еще более ярко выражено неприятие Пушкиным эгалитарного общества.

Тон пушкинского вступления и его слова: «...я еще весь разгорячен его книгой и совсем напуган ею» — показывают его неприятие процессов демократических преобразований, происходящих в Америке. Он боялся, что то же самое может произойти и в России. В стихотворении «Из Пиндемонти» (1836) Пушкин поставил в один ряд власть (т. е. самодержца) и народ, задавая вопрос:

Зависеть от властей, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно?

      (III, 420)

Очевидно, Пушкин предвидел «тиранство» развивающейся социальной демократии, и в любом случае совершенно ясно, что в политическом отношении «тиранство» самодержавия было для него ничем не хуже того, что можно было, по его мнению, ожидать от политической демократии. Такова была цена, которую Пушкин заплатил за патриотизм, высказанный им в письме к Чаадаеву после суровых обвинений российского общества своего времени: «...mais je vous jure sur mon honneur, que pour rien au monde je n’aurais voulu changer de patrie, ni avoir d’autre histoire que celle de nos ancêtres, telle que Dieu nous l’a donnée»52 (XVI, 172, 393).

4

Как уже отмечалось, Пушкин в отличие от редакторов книги Теннера сделал свое заключение в статье «Джон Теннер». Приведем его полностью: «Ныне Джон Теннер живет между образованными своими соотечественниками. Он в тяжбе со своею мачехою о нескольких неграх, оставленных ему по наследству. Он очень выгодно продал свои любопытные „Записки” и на днях будет, вероятно, членом Общества Воздержности. Словом, есть надежда, что Теннер со временем сделается настоящим yankee, с чем и поздравляем его от искреннего сердца» (XII, 132).

Пушкин добавил примечание «от издателя» к названию «Общество Воздержности»: «Общество, коего цель — истребление пьянства. Члены обязываются не употреблять и не покупать никаких крепких напитков» (XII, 132). Он также сделал сноску к слову «yankee» (см. об этом выше).

Пушкин мог узнать, что Теннер живет среди «образованных» белых «соотечественников» из книги Теннера, из предисловия Блоссвиля и работы

302

Токвиля. Из «Записок» Теннера Пушкин мог узнать, что Теннер пытался отсудить у мачехи деньги за нескольких негров-рабов, оставленных ему по завещанию отца (Blosseville, 2, 275). Ни в книге Теннера, ни в предисловиях французского или американского издателей нет ни слова о том, что «Записки» были «выгодно проданы». Пушкину принадлежит и предположение, что Теннер собирается вступить в «Общество Воздержности»; о факте же существования таких обществ он мог узнать из книги Токвиля, который писал: «Les sociétés de tempérance sont des associations dont les members s’engagent à s’abstenir de liqueurs fortes...»53 (Tocqueville, 2, 147).

Заключительное предположение Пушкина об «американизации Джона Теннера» никак не соотносится ни с одной из книг, которые послужили источниками его статьи. «С фигой в кармане» Пушкин пишет, что Теннер, который так долго жил среди индейцев (сначала поневоле, а потом добровольно) и усвоил все их обычаи и представления, очень скоро привыкнет к обычаям и порядкам «образованных» белых людей. Это подразумевает, что Теннер готов получить выгоду и от существования рабства.54 Утверждение Пушкина — без каких-либо веских доказательств, — что Теннер «выгодно продал» свои «Записки», отражает его уверенность в том, что Теннер научился «торговать», как все белые американцы. Упоминание «Общества Воздержности», с одной стороны, характеризует американские нравы того времени, а с другой — вполне обоснованно, поскольку к этому времени Теннер уже был непьющим. В отличие от Пушкина, который выражает «надежду», что «Теннер со временем сделается настоящим yankee», ни Блоссвиль, ни Эдвин Джеймс даже не предполагали возможности быстрой американизации Теннера. Очевидно, Пушкин противоречит сам себе: ранее в статье он утверждал, что «Джон Теннер сохранил вид, характер и предрассудки дикарей, его усыновивших» (XII, 110).55 Этот заключительный абзац — с предположениями, неточными деталями, с «надеждой» — выполняет полемическую функцию. Он должен связать воедино представление Пушкина об американском обществе, изложенное им во вступлении к статье «Джон Теннер», рассказ Теннера, который раскрывает его характер, и заключение, предполагающее, что «индейские» черты личности Теннера вряд ли менее достойны, чем привычки «цивилизованных» людей, которые он старается перенять у своих «образованных соотечественников».

Интерес Пушкина к «Запискам» Теннера как к литературному труду, изображающему жизнь индейцев, проявился во внимательном обобщении фактов, приведенных Джоном Теннером, и в тщательном переводе. Он предоставляет читателю достаточно материала, чтобы подтвердить свое негативное отношение к романтизации индейцев Шатобрианом и Купером. Как и американский и французский редакторы «Записок» Теннера, Пушкин использует его рассказ как повод для высказывания своих мыслей об Америке, выходя далеко за пределы содержания книги Теннера. Пушкин разделяет глубокое негодование Блоссвиля, французского редактора, по поводу отношения к американским индейцам, хотя, как и Блоссвиль, считает колонизацию неизбежной, а поднятие уровня культуры менее развитых народов и их христианизацию долгом более развитых христианских государств. Как и Токвиль, Пушкин говорит об аномалии существования рабства в стране «образованности и свободы». Что

303

касается колониальной политики и рабства, Пушкин имплицитно проводит параллели с положением дел в России, осуждая крепостное право и колониальную политику.

Статья Пушкина «Джон Теннер» показывает, что Пушкин вряд ли интересовался американской системой управления, но он очень интересовался социальной демократией (эгалитаризмом) в Соединенных Штатах и высказывал свое неприятие этой системы. Черновик письма Чаадаеву помогает понять суть его резких нападок на социальную демократию в Соединенных Штатах: они обусловлены страхом Пушкина перед развитием социальной демократии в России. Он очень резко критиковал «ущемление прав» наследственной аристократии и смену доминирующей роли класса высшего по рождению и образованию эгалитарной социальной демократией.

Как и другие русские писатели дворянского происхождения в XIX в., Пушкин в les belles letters56 и публицистике пишет либо о дворянах, либо о крестьянах. В Америке, описанной Токвилем, не было ни дворян, ни крестьян. Пушкин был так «разгорячен» и «напуган» изображенной Токвилем картиной американской демократии, что, хотя и основывался в своих рассуждениях на книге Токвиля, высказал мнения, совершенно чуждые первоисточнику по тону и эмоциональной окраске. Изображение Америки, предложенное Пушкиным, ни в коей мере не основано на беспристрастном переложении книги Токвиля.

Не следует предполагать, что негодование Пушкина и очень эмоциональные эпитеты, не свойственные обычно его стилю, связаны исключительно с его стремлением выразить свое отношение к Америке. Его эмоциональность, как и подбор фактов для комментария, показывает, что он имел в виду Россию, размышляя о развитии Америки. Американская тема дала Пушкину возможность высказаться полемически остро о колонизации, крепостном праве и развитии социальной демократии в России.