301

К. А. ЗУБАРЕВА

ГЕНРИХ МАНН И ПУШКИН

(ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ)

Мировое значение Пушкина в настоящее время общепризнанно. Укажем здесь работы М. П. Алексеева, Н. Я. Берковского, Д. Д. Благого.1 Вместе с тем есть немало нерешенных вопросов, связанных с конкретным освещением влияния Пушкина и пушкинской традиции на мастеров зарубежной прозы XX в. Среди них самостоятельное значение имеет как частная проблема вопрос о влиянии русского поэта на творчество Генриха Манна. Многолетние разыскания и находки в архиве Генриха Манна в Берлине позволяют сделать вывод о том, что Пушкин занимает важное место в творческой биографии Генриха Манна как литературный собеседник выдающегося немецкого писателя-гуманиста в его художнических исканиях и устремлениях.

Но прежде всего скажем о той роли, которую по праву занимали классики русской литературы в творческом становлении Г. Манна.

В личной библиотеке писателя, хранящейся в его берлинском архиве, имеется несколько десятков книг русских авторов. Среди них — книги Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. М. Горького, Вс. Иванова и других мастеров русской прозы. И каждая из этих книг дает основания задуматься над творческими контактами писателя с миром русской литературы, осмыслить их в контексте его творчества, поставить вопросы о возможных и вероятных параллелях — образных, сюжетных, тематических, идейных. И попытаться эти вопросы решить, насколько это позволяет сделать сам материал исследования.

В своей книге „Генрих Манн и прогрессивные традиции немецкой и мировой литературы”, а также в статьях „Г. Манн и Н. В. Гоголь”, „Генрих Манн и Лев Толстой”, „Генрих Манн и М. Е. Салтыков-Щедрин” автор этих строк подробно останавливается на вопросе о влиянии русских мастеров на творчество немецкого писателя.2 Напомним здесь лишь основные выводы о позициях писателя в этом вопросе. Для Генриха Манна русская литература всегда была высоким авторитетом и образцом нравственных идеалов и эстетических критериев. Свое отношение к русской литературе он высказал в итоговой книге „Обзор века”: „От Пушкина до Горького эти романы образуют цепь глубокого познания человека, его противоречивости и неосуществленного призвания — и все они приняты как учение”.3

302

Эта характеристика русской прозы в книге Г. Манна „Обзор века” дополняется мыслью о том, что русская революция явилась итогом столетнего развития русской литературы, которая в свою очередь перекликается с положениями и суждениями статьи Розы Люксембург „Душа русской литературы”,4 обнаруженной нами в архиве писателя. Следует отметить, что и в советском литературоведении неоднократно отмечалась значительная роль русской литературы в творческой биографии Г. Манна (работы М. Е. Елизаровой, Т. Л. Мотылевой, Г. М. Фридлендера и др.).5 Однако вопрос о взаимосвязях творчества Г. Манна и Пушкина не ставился пока что ни в одной из известных нам работ.

Причиной отсутствия такого рода исследований, на наш взгляд, явилась (помимо до сих пор неучтенного пушкинского текста в писательском чтении) вообще слабая разработка пушкинского вклада в зарубежную прозу XX в.

Между тем постановка такого вопроса правомерна и в плане читательских интересов Г. Манна, и в связи с его замечаниями о русской литературе, и, наконец, в области собственно творчества — с точки зрения художественных открытий немецкого писателя-гуманиста.

Начнем сопоставительный анализ гуманистической традиции в творчестве Г. Манна и Пушкина с описания издания „Пиковой дамы”, обнаруженного нами в архиве писателя в Берлине.

Но сразу же оговоримся, что ограничивать представление Г. Манна о Пушкине только как об авторе „Пиковой дамы”, разумеется, невозможно, так как речь идет об одном из классиков культуры, энциклопедисте, в орбиту мышления которого, естественно, включалось представление обо всем объеме и значении творчества Пушкина.

Книга Пушкина „Пиковая дама”, обнаруженная нами в архиве Г. Манна,6 была издана в Мюнхене в 1920 г. Книгу выпустило издательство „Hyperion”. Переводчиком был Иоганнес Гюнтер, иллюстратором — Макс Каллин. Из всего тиража книги лишь 50 ее экземпляров были снабжены цветными иллюстрациями. А тот экземпляр книги, который находится в личной библиотеке Г. Манна, сопровождается черно-белыми иллюстрациями (в количестве 11). Характерно и то, что манера художника-иллюстратора близка манере немецкого экспрессионизма, в частности Георга Гросса. Все это позволяет считать данное издание книги Пушкина заметным событием в культурной жизни Германии тех лет.

Книга несет на себе следы активного и внимательного чтения. Так, отдельные места книги (сцена появления графини, разговор графини с Германном и др.) имеют карандашные пометки. Правда, характерных именно для Генриха Манна каких-то дополнительных замечаний от руки в конце книги мы не обнаружили. Но это совсем не значит, что книга была случайным приобретением и чтением. Об этом говорит и достаточно потрепанный ее вид, характерный для постоянно читаемых книг, и тот достаточно жесткий отбор книг в библиотеке неоднократно эмигрировавшего (сначала из нацистской Германии, а после из Европы в Америку) писателя-антифашиста, который был продиктован жестокими условиями времени и который практически не оставлял места для случайного и необязательного чтения.

Сам факт наличия „Пиковой дамы” в личной библиотеке писателя вполне органичен в контексте его постоянного внимания к русской литературе и требует дополнительного освещения как в связи с историей знакомства немецкого читателя с Пушкиным, так и в связи с конкретными следами влияния Пушкина, которые может обнаружить в творчестве Генриха Манна аналитическое прочтение его книг.

Интересен и аспект соотношения изобразительного ряда (11 иллюстраций Макса Каллина) с текстом Пушкина как восприятие книги современником Генриха Манна. В иллюстрациях господствует стихия экспрессионистического гротеска со своеобразным драматизмом и театральностью в передаче текста.

303

Об истории знакомства немецкого читателя с Пушкиным пишет, в частности, Б. Мейлах в своей книге „Талисман”, где отмечаются глубокие корни интереса к Пушкину в Германии еще в XIX в.7 Примечательны в этом отношении мысли Н. Я. Берковского о двух волнах пушкинского влияния на Западе, высказанные в его работе „О мировом значении русской литературы”. Особо интересен указанный Н. Я. Берковским факт влияния Пушкина в западной литературе после 1917 г. Но ведь именно к этой, второй волне (первая была в XIX в.) относится и контакт Г. Манна с наследием Пушкина, да и сам факт издания „Пиковой дамы” в Германии в 1920 г.

Перейдем теперь к вопросу о влиянии пушкинской традиции на творчество Г. Манна, хотя, повторим, вопрос требует целого ряда оговорок.

Время издания „Пиковой дамы” совпадает со временем работы Г. Манна над заключительной частью трилогии „Империя” — романом „Голова” (1918—1925). Такое совпадение само по себе еще не доказывает (хотя и не исключает) конкретное влияние пушкинской повести на немецкого писателя. Однако основой творческого взаимодействия Г. Манна с традицией Пушкина является прежде всего гуманистическая мысль. И лишь потом — сюжетно-образные и иные параллели, переклички и соответствия. Разумеется, отсутствие развернутых авторских свидетельств на этот счет обязывает исследователей высказывать предположения и догадки со всей необходимой осторожностью.

Итак, нам представляется несомненной и безусловной общность и близость гуманистической позиции Г. Манна и Пушкина. Она состоит в художническом воссоздании той самой „цепи глубокого познания человека, его противоречивости и неосуществленного призвания”,8 которое Г. Манн отмечал как этический пафос всей русской литературы и которое характерно для него самого как художника.

Дух свободомыслия и свободолюбия, гуманистический взгляд на природу человека, освобожденный от теней антигуманистического сознания, тот светлый этический пафос, который свойствен традиции Вольтера и Гете, — вот что роднит Генриха Манна — гуманиста и художника с Пушкиным. Помимо этого необходимо также отметить как важный и существенный момент родство самой творческой, художнической личности Г. Манна с Пушкиным, родство, если позволительно такое сравнение, в моцартианском ключе: та же неистовая стихия импровизации и творческой свободы, которая сообщает всему творчеству печать артистизма и свободного дыхания.

Подобно Пушкину, Генрих Манн был воспитан на традициях французского XVIII века с его демократизмом и вольнодумством, афористическим изяществом прозы и философским пафосом исследования человеческой природы. Переводчик „Опасных связей” Шодерло де Лакло, автор блистательных размышлений о Вольтере и пьесы о Великой французской революции, Г. Манн постоянно чувствовал свою особую связь с традициями этого века. Это родство по духу всегда ощущал Пушкин в XIX в. В XX в. эта же традиция закономерно привела Г. Манна к антифашизму.

Даже такие факты биографии Генриха Манна, как происхождение (отец — любекский патриций, сенатор, мать — красавица, уроженка Бразилии), детство в Любеке с его воздухом истории, ганзейских вольностей, несомненный артистизм личности самого писателя, его огромная страсть к театру, миру искусства, даже его романтически-безалаберный образ бытия как художника (при всем том, что Г. Манн умел быть и политиком, и проповедником, и, если угодно, пророком), — даже это роднит его с Пушкиным как типом художника. Эти замечания самого общего и самого частного свойства ни в коем случае не претендуют на полноту трактовки вопроса. Но без них картина будет либо неполной, либо „безличностной”.

С другой стороны, путь к Пушкину у Генриха Манна в XX в. мог быть (подчеркиваем: мог быть) опосредованным влиянием Достоевского. Такой вариант исключать нельзя. Больше того: такой вариант органичен и понятен в свете обстоятельств и особенностей литературной работы самого Г. Манна.

304

Писатель многие годы работал над развитием жанра социального романа в немецкой литературе, романа, содержащего не только пласты социальной критики, но и пласты психологического анализа личности, общества, государства, в их взаимодействии и связи.

И здесь опыт Генриха Манна-художника неизбежно приводил его к Достоевскому, о чем сам писатель достаточно подробно сказал в „Обзоре века”.

Перейдем теперь к наиболее, может быть, спорной, но тем не менее актуальной части взаимосвязей творчества Г. Манна и Пушкина, касающейся конкретного влияния текста на текст.

Будем исходить из возможности и вероятности такого влияния в случае с романом „Голова” Г. Манна и „Пиковой дамы” Пушкина. Причем само это влияние будем рассматривать в достаточно опосредованном и достаточно гипотетическом плане, допуская его небезусловность и отмечая не только „акценты сходства”, но и не менее важные „акценты различия”, обусловленные конкретной творческой индивидуальностью, авторской спецификой текста и особенностями времени его создания.

Напомним, кстати, что развернутого автопризнания (как Томас Манн в случае с „Иосифом и его братьями”) Г. Манн не оставил.

Роман Г. Манна „Голова” был создан в годы Веймарской республики и отразил кризис личности, общества и государства в вильгельмовской Германии. Герои романа добиваются карьеры ценой любых моральных издержек и приходят к полному краху, к самоубийству.

Напомним, что исходным в нашем стремлении обосновать типологическую общность „Пиковой дамы” Пушкина и романа Г. Манна „Голова” может быть именно гуманистическая трактовка проблемы личности в плане выбора между истинным (нравственным) и ложным (безнравственным, аморальным, бесчеловечным) путем жизненного поведения.

Итак, перед нами два разных произведения. Аналитическое прочтение находит в них черты сходства, которые нельзя игнорировать, и черты несходства, обусловленные их яркой индивидуальностью.

Каковы черты сходства? Остановимся сначала на них.

Перечисляя их последовательно, включим сюда как особо важные общность морального конфликта, личностного аспекта, фантастического колорита, символики деталей и, наконец, гуманистического смысла в целом. Рассмотрим последовательно все эти моменты.

Моральный конфликт в романе Г. Манна „Голова” подобен моральному конфликту в „Пиковой даме”. Интеллигентны Терра и Мангольф, как и Германн, живут в атмосфере общества, успех и благополучие в котором покупаются только ценой отказа от нравственных норм. Этот моральный конфликт приводит героев Г. Манна к признанию правил игры, а точнее к пониманию того факта, что большая нажива и большая карьера делаются в большой игре, главным правилом которой становится отказ от каких бы то ни было моральных правил. Но ведь именно так формулирует и Пушкин моральный конфликт для своего героя, который после внутренней борьбы, сомнений и опасений становится также сначала свидетелем, потом сторонником и наконец участником, игроком, участником игры, целью которой является успех. То, что в одном случае („Пиковая дама”) это игра карточная, а в другом („Голова” Г. Манна) игра политическая, существенного характера самой игры не меняет и является лишь поправкой на время.

Моральный конфликт и там, и здесь определяет статус героев как игроков. Задан сам исходный момент игры, авантюры, естественно аморальной.

Личностный аспект в романе „Голова” и в „Пиковой даме” также обладает значительным сходством. В самых общих чертах его можно сформулировать словами исследователя прозы Пушкина как „крах индивидуалистического сознания”.9

Особое значение здесь приобретает проблема наполеонизма.

Что имеется в виду? Индивидуалистическое сознание героев литературы

305

XIX в., среди которых были и Германн Пушкина, и Жюльен Сорель Стендаля, и Растиньяк Бальзака, формировалось „под знаком Наполеона”. История молодого человека XIX в. включала в себя образ Наполеона как образец жизненного поведения, как образец вызова судьбе в борьбе за место под солнцем среди сильных мира сего.

Понятно, что применительно к явлениям немецкой действительности 20-х годов XX в. здесь должны быть сделаны коррективы. Однако в целом общественная атмосфера и политическая конъюнктура кайзеровской Германии (а именно она — предмет изображения в романе Г. Манна „Голова”), несомненно, способствовали закреплению „наполеоновского комплекса” в индивидуалистическом сознании. Больше того. Этот комплекс сам способствовал в свою очередь включению героев в игру.

Здесь необходимо сказать, что этот „наполеонизм” героев Г. Манна в своей вседозволенности перекликался с „наполеонизмом” Раскольникова. И тут, повторим, влияние Пушкина на Г. Манна могло быть опосредованным — через Достоевского.

Но в принципе „наполеоновский профиль” карточной авантюры Германна в „Пиковой даме” и политической авантюры Терра и Мангольфа в романе Г. Манна „Голова” позволяет рассматривать их как явление однопорядковые.

Перейдем теперь к следующему вопросу сопоставительного анализа романа Г. Манна и „Пиковой дамы”.

Это вопрос о фантастическом колорите повествования. Нет необходимости останавливаться в этой связи на работах о фантастическом колорите в „Пиковой даме” — на этот счет существует обширная библиография исследований в пушкиноведении. Скажем здесь лишь, что фантастический колорит у Пушкина в его „Пиковой даме” поддерживается и создается в значительной степени образом самой пиковой дамы, лейтмотивным для пушкинского повествования. Этот образ у Пушкина перекликается и с образом старухи-графини, и с образом Германна, сообщая всему повествованию в целом особый фантастический колорит — колорит игры, в которую вовлечены так или иначе все действующие лица.

Пиковая дама здесь является олицетворением, персонификацией карточной игры и всей петербургской атмосферы игры, интриг и честолюбивых притязаний.

Пиковая дама здесь возникает как своего рода обобщение Петербурга.

В романе Г. Манна „Голова” мы встречаемся с фантастическим образом таинственной женщины в финале романа, которая внезапно появляется сразу после сцены самоубийства главных героев с приветствием „навстречу сверкающему дню войны”.

В том и другом случае появление „роковых” фантастических фигур обусловлено задачами художественного обобщения. И там и здесь фантастический колорит призван окончательно обозначить то, что выше уже отмечалось нами как „крах индивидуалистического сознания”. И там и тут фантастическое обозначение получают некие внеличные силы судьбы, вмешательство которых итожит личный моральный выбор героев.

С этим своеобразным фантастическим колоритом двух произведений связана также характерная для них символика деталей. Под символикой здесь мы понимаем систему постоянно акцентирующих философский смысл повествования символов, знаков, деталей. В пушкинском повествовании такую роль выполняют три карты. С ними связана тайна карточной игры и секрет той тайной игры, успех в которой они обещают.

Эта символика опять-таки важна не сама по себе, а в связи с тем, что она проясняет, так сказать, диалектику индивидуалистического сознания. Сначала Германн собирается играть в игре своими обычными картами — это расчет, умеренность и трудолюбие. Но коль скоро он включается в эту игру в принципе, он обязательно должен обратиться к чудо-картам — авантюре, азарту и риску за гранью моральных правил и норм.

И в конечном счете эти три беспроигрышные карты выступают орудием судьбы, приведшей Германна к проигрышу именно благодаря слепой вере в их всемогущество.

Причем это — тоже „закон игры”.

306

Нечто подобное мы видим и в романе Г. Манна „Голова”.

Правда, символика деталей здесь другая. Через весь роман проходит ключевой символ кровавого следа старой драмы, которая произошла еще в годы наполеоновских войн. Эта драма тоже (как и история трех карт в „Пиковой даме”) была связана с игрой без правил. Один делец устранил другого с помощью убийства (отметим для себя: выполняя правило игры). Однако судьба в лице наполеоновского генерала приговорила того из конкурентов, который одержал верх в игре, выиграл ее, к смертной казни с конфискацией имущества в пользу французской армии.10

Еще одна важная особенность сходства — символика деталей в романе Г. Манна „Голова” и „Пиковой даме”: и там и здесь момент игры оформляется в повествовании как вставная новелла (история трех карт в „Пиковой даме” и история кровавого следа в прологе к роману Г. Манна „Голова”).

Причем этот аспект произведений как бы суммирует в себе и своеобразие морального конфликта, и личностный момент, и фантастический колорит, вплотную подводя читателей к гуманистическому смыслу, общему для романа Г. Манна и повести Пушкина.

Этот общий для них смысл заключается в том, что и роман Г. Манна, и повесть Пушкина — это книги-предупреждения, книги-предсказания. При этом важно, с каких позиций они высказываются — и предсказания, и предупреждения.

Оба художника исходят из великих ценностей демократии, гуманизма и прогресса (иначе говоря: свободы, равенства, братства, высокой гражданственности и высокой человечности), оставленных Великой французской революцией. Оба они руководствуются высокими понятиями о человеческом долге и призвании, выработанными практикой мировой культуры и в особенности культурой Просвещения, очень близкой и Пушкину (не только по времени), и Генриху Манну. С этих позиций индивидуалистический выбор пути, выбор вседозволенности, отказ от вековых общечеловеческих моральных ценностей, норм, критериев расценивается в романе Г. Манна „Голова” и в „Пиковой даме” Пушкина однозначно отрицательно — как в высшей степени гибельный путь и для личности, и для общества, и для государства.

И перекличка с Пушкиным у Генриха Манна могла быть обусловлена общностью в принципе ситуации с моральными ценностями через сто лет после Наполеона и Французской революции 1789 г. в Европе.

Острота кризисной ситуации с моральной ответственностью личности в Европе Генриха Манна была многократно усилена по сравнению с пушкинским временем бедствиями первой мировой войны, крайне осложнившей общественные отношения, что требовало возвращения к традиции философского осмысления проблемы личности в литературе на новом, естественно, уровне.

Предупреждение об опасности вседозволенности и гибельности ложного морального выбора определяет сходство гуманистического осмысления действительности и в романе Г. Манна „Голова”, и в пушкинской повести.

С другой стороны, нельзя не отметить существенное различие художнических решений в книгах немецкого писателя XX в. и Пушкина.

Во-первых, моральный конфликт в романе Г. Манна по сравнению с „Пиковой дамой” осложняется и обогащается многочисленными политическими реалиями бурного XX столетия.

Во-вторых, личностный аспект в романе Г. Манна дан уже не в локальном, герметически замкнутом до известной степени пространстве карточной игры, а в обширном пространстве большой игры политических честолюбий и притязаний.

В-третьих, фантастический колорит повествования у Г. Манна максимально „политизирован” по сравнению с „Пиковой дамой”.

В-четвертых, символика деталей в романе Г. Манна обусловлена также его вниманием к политическим аспектам жизненного поведения героев.

В-пятых, сам гуманистический итог романа Г. Манна „Голова” есть преимущественно

307

приговор известному политическому порядку вещей, закрепленному в образе империи кайзера.

Необходимо подчеркнуть особо, что речь здесь идет именно о различиях, а ни в коем случае не о преимуществах одной художнической манеры перед другой: уроки Пушкина могли быть усвоены совершенно в другом ключе. И то, что известная вероятная перекличка двух разных и по времени создания, и по художнической манере книг может быть гипотетически заявлена и обсуждена, ни в коей мере не освобождает исследователя от необходимости дальнейшего изучения художественных решений в романе Г. Манна „Голова” как решений самостоятельных и самобытных при всей важности и актуальности влияния русской литературы на творчество немецкого писателя-гуманиста.

Подведем итоги.

Найденный нами в архиве Генриха Манна в Берлине в личной библиотеке писателя экземпляр издания „Пиковой дамы” Пушкина в немецком переводе (Мюнхен, 1920), рассмотренный в контексте читательских интересов, критических замечаний и литературной работы мастера немецкой прозы XX в., позволяет по-новому увидеть контакты писателя с миром русской литературы, выдвинуть гипотезу о взаимосвязи творчества Г. Манна и Пушкина в период работы над заключительным романом трилогии „Империя” „Голова” (1918—1925) и попытаться эту гипотезу критически обосновать, выявив элементы сходства двух произведений на уровне морального конфликта, личностного аспекта, фантастического колорита, символики деталей и гуманистического смысла. Сопоставительный анализ двух произведений позволяет сделать вывод о том, что в свете принципиальных интересов Г. Манна в области русской литературы сам факт наличия пушкинского текста в личной библиотеке немецкого писателя не только не является случайным, но и помогает сделать более полной картину творческой лаборатории писателя тех лет, дает ключ к литературным открытиям Г. Манна как преемника великих гуманистических традиций. Берлинская находка дает основания сделать дополнительные выводы и о развитии мастерства Г. Манна — критика Веймарской республики.

Как роман-предупреждение „Голова” Г. Манна не только предупреждает об опасности самих по себе аморальных и преступных игр с Историей, приведших к краху и империю кайзера, и ее авантюристических прихлебателей. Роман писателя-гуманиста предсказывает почти с фантастической силой предвидения еще и другую опасность — превращение Веймарской республики в империю фашистскую, как предсказывает и ее гибель. Таким образом, уже в 1918—1925 гг. писатель видел в Веймарской республике то, что другие увидели значительно позже.

—————