270

А. М. Языкову

1831. Апреля 21. Москва.

Я, брат, теперь нахожусь в страдательном положении, вот уже две недели, как не встаю с одра болезни <...>. Теперь, слава богу, кажется, вся эта передряга, которой одной только недоставало мне, чтобы вовсе знать, что такое жизнь молодая, прославленная поэтами, скоро покончится. Кроме неудовольствия быть больным <...> теперешние мои обстоятельства возымели вредное влияние и на план мой поскорее определиться в Архив:1 я жительствую теперь в доме Малиновского2 (два шага от Красных ворот), мой хозяин желает со мной познакомиться (он до сих пор смешивал меня с Дмитрием Иван<овичем> Языковым,3 своим старым знакомым, и не мог надивиться, что сей последний на

271

старости лет пустился писать стихи и так разгулялся!); а в самый день моего сюда переезда объяснилось во мне существование оного несносного недуга. Между тем М<алиновский> на лето обыкновенно уезжает в деревню. Это уж, ей-богу, судьба или рок, а не собственная моя глупость. Сам ты посуди! Говорят, что Малиновский — добрый старик, знает и хорошо рассказывает много анекдотов про времена доекатерининские и последующие, с ним вообще любопытно познакомиться даже и бескорыстно, — тем паче...

Погодин уехал в деревню — писать.4 Верно, снова явится какой-нибудь вздор вроде «Марфы», «Адели» и тому подобных произведений сего человека, обманувшего ожидания всех людей благомыслящих, теперь мечущегося, как угорелая кошка, и отстраняющего всякую надежду, что он снова возвратится на путь истинный. Как тебе нравится «Телескоп»? Он, кажется, получше «Телеграфа», или, лучше сказать, «Телеграф» похуже его. «Молва» чрезвычайно глупа. Журнал Волкова не состоялся,5 вышло две книжки — и издатель скрылся неизвестно куда: так пишет Комовский!6 Что же твой хваленый птенец гр<аф> Толстой?7 С этим письмом ты получишь «Наложницу»:8 ты не знаешь ее в таком виде, как она напечатана — многое переделано, переправлено и целая глава прибавлена. Как ее начнут бранить наши журналисты! Особливо заглавие дает бесчисленные поводы к толкованиям и восклицаниям самым глупым! При ней предисловие — очень любопытное. Жуковский написал 11 новых баллад и несколько мелких стихотворений. Говорят, что они уже печатаются; а если еще нет, то, конечно, Елагина9 получит их в рукописи, и я тебе пришлю. Надобно ж услаждать горечь твоей одинокой жизни закамской — стишками!

Что же ты не похвалил мой псалом, напечатанный в «Деннице»?10 (В нем по трусости Максимовича поставлено слово «природа» вместо «свобода», и вышла бессмыслица11). Переехав на новую квартиру, я было принялся стихотворствовать — и довольно успешно, да не далеко успел — болезнь остановила. Теперь, кажется, на днях снова восстановлю моих богов. Само собою разумеется, что дело началось мелочами — это был только разбег, первоход Музы. По переезде в деревню начну писать повесть: это будет последняя дань моя моей разгульной юности, длинный поклон хозяину дома, в котором было весело, но все-таки пора домой. Через неделю ты получишь эти стихи: теперь переписать и некогда, да и рука еще не тверда у больного. Предуведомляю тебя, что они писаны к цыганке — примадонне здешнего табора,12 они любовные, хотя дела у меня с нею и не было <...>

Раич13 перевел VI песнь «Орланда» — и опять тем же глупым размером, как «Иерусалим». Каков Шаплет?14 Честь ему и слава! Сколько перевел, и все добрые книги: жаль только «Дон-Кихота», что с французского. Впрочем, он не уйдет от Петра Киреевского.15 Читал ли ты «Христину и двор ее» фон дер Фельде?16 Во время болезни я обратился было к романам — и этот мне понравился. «Что такое хороший тон?»17 — вздор, несмотря на то что он североамериканский. Я тебе буду присылать все мои стихи: прибавляй их в зеленую книгу.18 К 1 генваря 1832 должен я написать еще 2000 стихов — это необходимо: заклад, от которого зависит вся грядущая судьба моя,19 оселок моей поэтической силы; после того времени соберу все вместе и издам. Тогда будет пора! Не правда ли?

Благодарю за чекмень — присылай поскорее. Вообще я люблю подарки — и теперь, да и всегда, был бы рад даже чистому денежному: по случаю болезни я было начал терпеть нужду в деньгах. Слава богу, что нашел, где занять, и занял покуда 500 р. В Москву на днях явилась Ипполитовна, носящая в себе плод чрева своего, который, как слышно, она предназначает в пользу воспитательного дома. Она уже была у меня, я советовал ей относиться ко мне в случае нужды; ей скучно в Москве, опять хочется в Симбирск. Правда ли, что ты туда будешь? К Троицыну дню? Женись-ка, брат. Оно лучше, нежели то и то и прочее. Найти умную,

272

добрую, образованную подругу, ей-богу, не очень трудно: только не гоняйся за красотой, а красоты, даже гончаровской, не станется на целую жизнь. А одному — всякому соскучится, особливо в глуши, и мы знаем, чем обыкновенно кончается холостячество! Обдумай это решительно: ты в чинах, в крестах и проч. Мое дело иное: ты увидишь, что я сделаю, когда буду (положимся смело) хоть коллежским регистратором. Свербеев20 уже сыскал для тебя невесту. Говорят, красавица ахтительная, княжна сверх того, певица и проч. Приезжай-ка хоть к зиме в Москву.

На лето, разумеется по совершенном выздоровлении, переселюсь я в деревню (25 верст от Москвы, 3 вер<сты> от знаменитого Архангельского),21 принадлежащую Остерману-Толстому,22 — Ильинское. Туда отправляются через неделю Елагины, у меня будет особое местопребывание. Деревенская жизнь, вообще приятная сердцу человеческому, теперь мне и необходима для восстановления жизненных сил, освежения моего духа после долговременного пребывания в духоте столицы, наконец, для стихописания, потому что обещает мне или полное уединение или неполное, но зато сообщество людей самых образованных, добрых, чуждых всех сует и вздоров, от которых мы бегаем из городов, а мы даже из деревень своих собственных. Ты все еще не написал мне, чем будешь заниматься в глуши. Ты, дискать, взял с собой Синклера,23 но ведь невозможно же, чтобы все твое время наполнялось мыслями о хозяйстве. Верно, у тебя в голове есть какой-нибудь подвиг литературный? Вроде тех полезных намерений, исполнению которых так решительно мешали мое опрометчивое согласие в них участвовать и моя полная неспособность приняться за что-нибудь дельное и его кончить, хотя бы и не одному! Порадуй же меня известием, что ты уединился не для того, чтобы закопать свой талант в землю и подобно Свербееву копить деньги. Ты не рассердишься на меня, ежели я продержу здесь еще несколько месяцев Тьерса24 — я все еще не собрался с духом прочесть его: то дело не шуточное — 10 частей, плотной печати. Что нужды, что в нем нет высоких взглядов: ей-богу, по крайней мере для меня, в истории главное факты, а взгляд да будет у всякого свой, тогда только польза истории самодействительна, а вытвердить чудную идею, не переварившуюся на фактах, едва ли полезно, и мне кажется, что главное искусство истории состоит совсем не в соображении множества фактов и выведении из них мысли, а в расставлении и гармонивании фактов так, чтобы мысль сама собою рождалась в голове читателя — тогда только она будет ему своя, родная, вечная!!

В здешнем университете происходит что-то дивное: лучшие профессора подали в отставку, еще не знаем причины. Директором Моск<овского> театра вместо Кокошкина25 сделан Загоскин, пожалованный в камергеры. Уж не к нему ли мне в службу? Впрочем, говорят, что он осел в обращении. Его роман скоро выйдет.26 Говорят, что Греч поссорился с Булгариным, разорвал с ним все связи журнальные и прочие, отогнал от «Пчелы» и «Сына От<ечества>» и прогнал в Дерпт.27 Дай-то бог! Пора кончиться царствованию Булгарина — и тем виднее будет в его погибели перст божий, что он пострадает от своего брата-мошенника!

Прощай покуда. Довольно, кажется, больному.

Весь твой Н. Языков.