319

Н. М. РОМАНОВ

ПУШКИНСКАЯ ЗАМЕТКА ПРИ ЧТЕНИИ
«ПУТЕВЫХ КАРТИН» Г. ГЕЙНЕ

Среди заметок Пушкина есть одна, которая до сих пор не имеет сколько-нибудь удовлетворительного истолкования и в связи с этим остается загадочной. Это заметка при чтении «Путевых картин» Г. Гейне. Содержание этой заметки следующее: «Освобождение Европы придет из России, ибо только там предрассудок аристократии совершенно отсутствует. В других странах верят в аристократию, одни — чтобы ее презирать, другие — чтобы ее ненавидеть, третьи — чтобы извлекать из нее выгоду, тщеславие и т. п. — В России ничего подобного. В нее не верят, вот и все» (XII, 207, 485).

Записка была обнаружена в начале века Б. Л. Модзалевским во время библиографического описания библиотеки Пушкина. Ученый писал, что между 162-й и 163-й страницами второго тома французского издания сочинений Генриха Гейне,1 содержащего «Путевые картины», была «вложена следующая выписка из Гейне, сделанная рукой Пушкина: „La libération de l’Europe viendra de la Russie, car c’est là seulement que le préjugé de l’Aristocratie n’existe absolument pas. Ailleurs on croit à l’Aristocratie, les uns pour la dédaigner, les autres pour la haïr, les troisièmes pour en tirer profit, vanité etc. — En Russie rien de tout cela. On n’y croit pas, voilà tout“. Выписка сделана на кусочке бумаги, оторванном от письма, на коем сохранилась надпись: „22 апреля 1835. Его Высокобл. А. С. Пушкину“».2 Модзалевский посчитал пушкинскую записку «выпиской из Гейне». В 1835 г. М. А. Цявловский, комментируя ее, писал: «Единственный раз запись напечатана Б. Л. Модзалевским, считавшим запись „выпиской из Гейне“, что неверно, такого текста у Гейне нет. Запись Пушкина не только не цитата из Гейне, но и не пересказ его мыслей. Это самостоятельная заметка Пушкина, происхождение которой объяснить довольно трудно. Дело в том, что во французском издании Гейне, в которое вложен листок с заметкой, нет текста, по поводу которого Пушкин мог бы написать эту заметку. Но в оригинальном (немецком) издании „Путевых картин“ есть места, которые могли вызвать заметку Пушкина».3

Комментатора интересовал прежде всего вопрос происхождения пушкинской записи, поэтому он искал объяснения противоречия: в ней пересказываются некоторые мысли Гейне, пропущенные в издании, которое читал Пушкин. Во французском издании «Путевых картин» был выпущен ряд глав, среди них глава XXX, в которой Гейне, в частности, писал, что «самый пылкий друг революции видит спасение мира только

320

в победе России и даже смотрит на императора Николая как на гонфалоньера свободы».4 Немецкий поэт утверждал, что именно Россия может способствовать «освобождению Европы от остатков феодализма и клерикализма». Близость мыслей записи содержанию пропущенной главы несомненна. И естественно возникал смущавший всех исследователей вопрос: когда и как мог Пушкин познакомиться с этими главами, как могло случиться, что читал он французское издание, а заметка воспроизводит те положения Гейне из немецкого издания, о чтении которых поэтом у нас нет никаких сведений М. А. Цявловский потому и назвал заметку загадочной, оттого и не был дан ответ на вопрос о ее происхождении. Собственно на этом и завершилось изучение этой заметки Пушкина. В центре внимания оказалось не содержание записки, а ее происхождение. Поскольку происхождение объявлялось загадочным, то интерес к записке был утрачен.

Более двадцати лет после статьи М. А. Цявловского исследователи не касались этой заметки. В 1956 г. в Шведской королевской библиотеке в Стокгольме было обнаружено неизвестное до тех пор письмо Пушкина к шведскому посланнику Густаву Нордину, фотокопия которого была подарена Государственной Публичной библиотеке. В письме Пушкин благодарит Г. Нордина за то, что тот прислал ему запрещенную книгу — видимо, Гейне, — и просит достать «книгу о Германии этого повесы Гейне».5

Комментируя это письмо, Э. Э. Найдич в числе других материалов об интересе Пушкина к Гейне привлекает запись при чтении «Путевых картин». Исследователь впервые предпринял попытку истолкования пушкинской заметки. Он подчеркивает, что при ознакомлении с прозой Гейне Пушкина особенно привлекали темы революции, крушения феодализма, исторических судеб дворянства. Но Э. Э. Найдич старается пояснить краткий текст заметки 1835 г. анализом мотивов, содержащихся в пропущенной XXX главе. Он пишет: «Пушкин основывался на том месте в „Путевых картинах“ («Путешествие от Мюнхена до Генуи», гл. XXX), где Гейне писал, что Россия принесет свободу Европе, т<ак> к<ак> русское правительство якобы проникнуто „идеями новейшего времени“ — „оно прямо враждебно стремлениям дворянства и церкви“».6 Эта мысль, указывает Э. Э. Найдич, привлекла к себе внимание Пушкина, поскольку он считал, что Петр I совершил революцию: он «укротил дворянство, опубликовав „Табель о рангах“, духовенство, отменив патриаршество».

Вслед за Цявловским Э. Э. Найдич считает, что поводом к созданию заметки послужила XXX глава «Путешествия из Мюнхена в Геную», отсутствующая в издании, которое читал Пушкин. Это положение оспаривает Е. Рубинова, которая в специальной работе утверждает, что и «те книги, которые были в распоряжении Пушкина, давали достаточно материала для размышлений, занесенных на бумагу».7 Исследовательница считает, что хотя во французском издании и отсутствует XXX глава, но имеется глава XXXI, в которой Гейне на поле битвы под Маренго поет гимн свободе. «Следовательно, — замечает Е. Рубинова, — есть все основания считать, что во французском тексте были фразы, которые могли вызвать замечания Пушкина».8 В последние годы исследователи

321

иногда обращаются к заметке, но не анализируют ее, а лишь привлекают по ходу своих рассуждений.9

Таким образом, в литературе о заметке поставлены два вопроса. Первый — о ее происхождении, второй — о ее истолковании. Как объяснить происхождение заметки? Знакомство Пушкина с содержанием пропущенной во французском издании главы несомненно. Иначе просто нельзя объяснить это странное совпадение мыслей обоих поэтов. Когда и как Пушкин мог познакомиться с этими идеями Гейне?

Не исключена возможность знакомства Пушкина с полным немецким изданием «Путевых картин». Но, во-первых, такими данными мы не располагаем, а во-вторых, стоило ли затрачивать усилия, чтобы достать запрещенную в России книгу на немецком языке, который Пушкин знал много хуже, чем французский, если в его руках уже было французское издание? Кроме того, хоть Гейне в предисловии и говорит, что ряд глав в новом издании пропущен, но не уточняет, какие это главы. Вот почему можно предположить, что еще до знакомства с французским изданием «Путевых картин» Пушкин знал, что в книге говорится об освободительной миссии России, о Николае I — «гонфалоньере свободы». Очевидно, он знал об этом тексте Гейне еще до чтения французского перевода, и знал от человека, имевшего или читавшего полный немецкий текст.

Этим человеком вполне мог быть граф Фикельмон, который, без сомнения, был знаком с полным немецким текстом «Путевых картин». Можно даже предположить, что, рассказав о некоторых положениях, высказанных в своей книге немецким поэтом, австрийский посланник настолько заинтересовал ими Пушкина, что тот попросил достать ему эту книгу на французском языке. Конечно, это лишь предположение, но оно вполне может объяснить происхождение заметки.

Пушкин часто бывал у Фикельмонов и, без сомнения, беседовал с хозяином о проблемах, интересовавших их обоих. В дневниковой записи Пушкина от 18 декабря 1834 г. читаем: «Вчера (17) вечер у S. — Разговор с Нордингом о русском дворянстве, о гербах, о семействе Екатерины I-ой, etc» (XII, 334). Поэт говорил о дворянстве, интересовавшей его в то время проблеме, со шведским посланником, а через несколько дней, 22 декабря 1834 г., с великим князем Михаилом Павловичем. Возможно, что в разговорах с австрийским посланником он также касался этой темы и в ходе одной из таких бесед Фикельмон и познакомил Пушкина с высказываниями Гейне о России, о Николае I. Но даже если и не Фикельмон, а кто-то другой познакомил Пушкина с содержанием книги Гейне, то Пушкин, читая «Путевые картины», подаренные Фикельмоном, мог вспомнить заинтересовавшие его слова немецкого поэта.

Обнаружив отсутствие известных ему уже мыслей Гейне во французском издании «Путевых картин», Пушкин по памяти записывает не содержание пропущенной главы, а то, что ему было наиболее интересно. Именно то, что Пушкин записывал эти мысли по памяти, может объяснить несовпадения текстов, на которые обращал внимание М. А. Цявловский, говоря, что заметка — не выписка из Гейне.

Таким образом можно объяснить происхождение заметки. Она — не «выписка», а запись по памяти мыслей Гейне, пропущенных в издании, которое читал Пушкин, и откорректированных Пушкиным в соответствии с собственными убеждениями и взглядами. Но происхождение

322

заметки — это только один вопрос. Второй — ее истолкование. Э. Э. Найдич сделал попытку объяснить запись, исходя из взглядов, высказанных Пушкиным в 1830 г. Однако исследователь не заметил, что мысль об отсутствии в России веры в аристократию и признание превосходства в этом России над Европой не совпадают с концепцией дворянства, изложенной Пушкиным в статьях 1830 г.

Однако в науке о Пушкине стало обычным сопоставлять высказывания Пушкина о дворянстве, относящиеся к 1834—1835 гг., со статьями 1830 г., соотносить позицию Пушкина после 1833 г., его отношение к дворянству, понимание роли дворянства в истории и современности с программой, изложенной в высказываниях 1830 г. на эту тему. Из подобной постановки вопроса следует вывод, который нигде не декларируется, но естественно вытекает из самого подхода, что взгляды Пушкина на дворянство сформировались в конце 1820-х годов и что в произведениях 1830-х годов отражены те же взгляды, которые он и отстаивал до конца своих дней.

Выяснение подробностей этой проблемы выходит за пределы настоящей работы, поэтому касаться их мы не будем, но заметим, что при анализе исследуемой нами записи ее следует соотносить с записями и высказываниями, относящимися к этому же времени — к концу 1834—началу 1835 г.

Заметка Пушкина представляет собой сложный конгломерат из непрямых цитат из Гейне, пересказа некоторых общих положений его книги, а также собственных мыслей и выводов. Вспомним еще раз текст заметки и попытаемся истолковать ее. «Освобождение Европы, — пишет Пушкин, — придет из России, ибо только там предрассудок аристократии совершенно отсутствует». Прежде всего, о каком освобождении идет речь? В своей книге (и это сохранилось во французском издании) Гейне зло высмеивает и аристократическую спесь, и пресмыкающихся перед аристократией филистеров. Формулируя в своей книге «великую задачу времени», он говорит о необходимости освобождения Европы от гнета аристократии.

Гейне пишет: «Если умы и заблуждаются, то сердца чувствуют, чего они хотят, и время движется, требуя решения своей великой задачи.

В чем же заключается великая задача нашего времени?

Это — эмансипация. Не только эмансипация ирландцев, греков, франкфуртских евреев, вест-индских чернокожих и каких-либо других угнетенных народов, но эмансипация всего мира, в особенности Европы, которая достигла совершеннолетия и рвется из железных помочей, на которых ее держат привилегированные сословия, аристократия».10

Именно эти строки могут прояснить, что имел в виду Пушкин, набрасывая во время чтения Гейне свою заметку. «Освобождение Европы» — это освобождение ее от уз, налагаемых аристократией, дворянством. Но почему это освобождение должно прийти из России?

М. А. Цявловский считал, что Пушкин отталкивался от некоторых высказываний Гейне из полного (немецкого) издания. Речь идет о XXX главе, в которой немецкий поэт с иронией констатирует, что обстоятельства сложились так, что теперь «самый пылкий друг революции видит спасение мира только в победе России и даже смотрит на императора Николая как на гонфалоньера свободы».11 По мнению Гейне, Россия, победив в войне, сможет избавить Европу от уз аристократии, так как в самой России «правительство не уходит корнями в феодализм и клерикализм, оно прямо враждебно силам дворянства и церкви; уже Екатерина ограничила церковь, а право на дворянство дается

323

в России государственной службой; Россия — демократическое государство...».12

В комментариях к этим словам немецкого поэта Н. Я. Берковский писал: «Гейне поддается довольно распространенному в тогдашней европейской литературе заблуждению, будто в России царская власть выполняет революционную миссию и стоит ближе к интересам нации, чем к интересам дворянства. Очевидно, Гейне попал под влияние всей этой литературы, превратно изображавшей роль и значение русского самодержавия, как во внутренних делах России, так и в делах внешнеполитических». После 1830—1831 гг. эти иллюзии, относящиеся к русскому самодержавию, рассеялись.13

В предисловии к французскому изданию «Путевых картин» 1834 г. Гейне предупреждал, что он изъял из текста некоторые главы, так как все в них относилось к тогдашней политике. Далее автор говорил, что книга была написана до июльской революции. Но иллюзий, которые были у Гейне в 1829 г., не было у Пушкина в 1835 г. Читая «Путевые картины», он не нашел там ни главы об освободительной миссии России, ни слов о Николае как о «гонфалоньере свободы», ни о том, что Россия — демократическое государство. Однако мысль Гейне о том, что Европа с надеждой смотрит на Россию, вероятно, была очень важна для Пушкина, поэтому, дочитав до конца «Путешествие из Мюнхена в Геную», он записал основное, что запомнил из содержания пропущенной главы. Записывая по памяти мысли Гейне, Пушкин несколько корректирует его слова. Повторив хорошо запомнившийся ему тезис «освобождение Европы придет из России», он несколько изменил его обоснование. Немецкий поэт считал Россию не аристократическим, а «демократическим государством», где «дворянство дается государственной службой». Пушкин же прямо записывает: «...ибо только там предрассудок аристократии совершенно отсутствует». Сопоставив это высказывание с заметками 1830 г., мы ясно видим изменение теперешнего взгляда Пушкина. Кто, как не он, был тогда подвержен этому предрассудку?

Незадолго до чтения «Путевых картин», в декабре 1834 г., Пушкин беседовал о дворянстве с великим князем Михаилом Павловичем. Этот разговор дошел до нас в дневниковой записи Пушкина. Разговор шел о разном: об указе 1832 г. о почетном гражданстве, о мятежности родового дворянства, о «революционности» Романовых в России и т. д. Не анализируя целиком дневниковую запись, отметим только, что Пушкин говорит о старинном дворянстве и видит причиной его мятежности не благородные цели, а «ненависть противу аристократии», т. е. против новой, чиновной аристократии, и «притязания на власть и богатства» (XII, 334—335).

Приблизительно в это же время (конец 1834 г.) Пушкин набросал план статьи о дворянстве, начинающийся словами: «Русское дворянство что ныне значит?». План статьи и дневниковая запись в чем-то дополняют друг друга. Вновь и вновь обращаясь к вопросу о месте дворянства в современной жизни, Пушкин решил в обстоятельной статье подробно рассмотреть проблему. В плане перечислены темы, которые автор хотел затронуть в статье: «Русское дворянство что ныне значит? — Какими способами делается дворянин? — Что из этого следует. Глубокое презрение к сему званию. Дворянин помещик. Его влияние и важность — рекрутство — права. Дворянин в службе — дворянин в деревне. Происхождение дворянства. Дворянин при дворе» (XII, 207).

Даже в плане чувствуется критический тон задуманной статьи. Он и в инверсии первого вопроса, и в горькой безнадежности второго, но, главное, критический тон чувствуется в констатации презрения к званию

324

дворянина, презрения, являющегося следствием его современного состояния. План конспективен и никак не раскрыт, но временна́я и тематическая близость его и разговора с великим князем позволяет несколько расширить узкие границы некоторых пунктов плана. Так, достаточно ясным становится ход мыслей Пушкина о современном положении старинного дворянства. Затронут в разговоре и вопрос о том, «какими способами делается дворянин». Однако основным, что определяет «звучание» всего плана, является пункт о глубоком презрении к званию дворянина. Сама эта мысль в заметках Пушкина не нова. В статье «Опровержение на критики» (1830) он писал о том, что «имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец в притчу и осмеяние разночинцам, вышедшим в дворяне, и даже досужим балагурам!» (XI, 162). Но теперь, думая о презрении к званию дворянина, Пушкин явно не испытывает той горечи, с какой он писал свои заметки в 1830 г. В записи разговора с великим князем отчетливо чувствуется его теперешний скептицизм по отношению к родовому дворянству и дворянству вообще. Из этого сопоставления можно с достаточной долей определенности сделать вывод, что, говоря об отсутствии в России «предрассудка аристократии», Пушкин имел в виду отсутствие этого предрассудка и у себя самого.

Читая книгу Гейне, Пушкин знакомился со взглядами европейского мыслителя, демократа по убеждениям. Гейне отрицал необходимость существования аристократии. Он писал: «Всякое время имеет свои задачи, и, разрешая их, человечество движется вперед. Прежнее неравенство, установленное в Европе феодальной системой, являлось, может быть, необходимым или служило необходимым условием для успехов цивилизации; теперь же оно задерживает ее развитие и возмущает цивилизованные сердца».14 Немецкий поэт выступал против европейской аристократии, он высмеивал дворянство Германии и Англии, восхищался французами, которые потрясли основы феодальной системы. Именно это общее содержание книги конспективно отражено в пушкинской заметке: «В других странах верят в аристократию, одни — чтобы ее презирать, другие — чтобы ее ненавидеть, третьи — чтобы извлекать из нее выгоду, тщеславие и т. п.». И, заканчивая записку, он еще раз повторяет свой тезис, усиливая утверждение отсутствия аристократических предрассудков в России, подчеркивая отличие в этом России от других стран Европы: «В России ничего подобного. В нее не верят, вот и все».

Чтобы отвести всякую возможность истолкования пушкинской заметки в ироническом плане, скажем, что ирония, если б она присутствовала здесь, могла бы относиться только к «освобождению Европы» и уж никак не к отсутствию в России веры в аристократию. Книга Гейне насквозь иронична; безусловная ирония слышится там, где говорится о Николае I как о «гонфалоньере свободы», но в тех местах, где автор говорит о солнце свободы, о великой задаче времени, о том, что возмущает цивилизованные сердца, он совершенно отбрасывает иронию и говорит серьезно. Именно этот серьезный, а не иронический тон подхватывает Пушкин в своей заметке.

В записи отразились те мысли Гейне, которые были близки Пушкину. Повторение основного тезиса об отсутствии в России предрассудка аристократии, веры в аристократию говорит о значении этой мысли для Пушкина. Он констатирует факт, который ему самому ясен, и пишет об этом без всякого сожаления, наоборот, видит в отсутствии веры в аристократию превосходство России над другими странами.

Запись при чтении «Путевых картин» Г. Гейне является записью мыслей Гейне, отсутствовавших во французском издании. А ведь в томе, который читал Пушкин, есть еще предисловие, в котором немецкий

325

поэт говорит о новом для него понимании слова «аристократия». «Под словом „аристократия“, — пишет Гейне, — я понимаю теперь не только родовую знать, но всех, кто, как бы он ни назывался, живет за счет народа. Прекрасная формула, которою мы, как и многими превосходными вещами, обязаны сен-симонистам, — „эксплуатация человека человеком“ — ведет нас далеко за пределы всяких разглагольствований о привилегиях рождения».15

Б. В. Томашевский писал в книге «Пушкин и Франция» об интересе Пушкина к социалистам-утопистам в 1832—1835 гг.16 Стоит добавить к этому, что запись при чтении «Путевых картин» Гейне заставляет нас учитывать знание Пушкиным не только всего текста «Путевых картин» (даже некоторых мест, которые не вошли во французское издание), но и предисловия к парижскому изданию, где высказаны воззрения Гейне, а также сформулирована позиция социалистов-утопистов.

Анализ пушкинской заметки при чтении «Путевых картин» Гейне убеждает нас в том, что вопрос о взглядах Пушкина на дворянство невозможно решать, игнорируя эту заметку. Соотнесение пушкинских мыслей, изложенных в заметке, с другими записями и высказываниями о дворянстве, относящимися к тому же времени, позволяет предположить некоторые изменения взглядов Пушкина на дворянство по сравнению с концепцией, изложенной в его статьях 1830 г. Мировоззрение Пушкина в 1830-е годы претерпело известную эволюцию, и заметка, о которой идет речь, дает дополнительный материал для размышлений на эту тему.