- 22 -

Р. В. ИЕЗУИТОВА

ШУТЛИВЫЕ ЖАНРЫ В ПОЭЗИИ ЖУКОВСКОГО И ПУШКИНА
1810-х ГОДОВ

Для русской поэзии, вступавшей в начале XIX в. в пору своего расцвета, 1800—1810-е годы были временем обновления жанрово-стилистических форм, становления новых эстетических принципов и норм художественности. Интенсивные поиски, далеко не всегда находившие выход в профессиональном творчестве, велись одновременно во многих, порою не совпадающих друг с другом направлениях, на различных идейно-художественных уровнях, в недрах целого ряда литературных течений, объединений и групп. Широкая волна художественного «экспериментирования» привела в движение даже те поэтические формы, которые в предшествующие эпохи не оказывали сколько-нибудь существенного воздействия на литературную жизнь, составляя своеобразный «домашний обиход», не принимаемый во внимание «серьезной» литературой.

Разные виды и роды «домашней поэзии» (развлекательные стихотворения, шутливые вирши, стихи «на случай», юмористические пьесы для любительских спектаклей и т. п.) имели обычно прикладное значение и существовали, как правило, вне традиций профессиональной литературы. Происходящие в начале XIX в. эстетические перемены коснулись и этой специфической «поэзии»: жанры поэтической юмористики неожиданно выдвигаются на литературную сцену и быстро завоевывают ее, с тем чтобы полноправно утвердиться в профессиональном творчестве. Эта тенденция, проявляющаяся в творчестве П. А. Вяземского, Д. В. Давыдова, В. Л. Пушкина и других поэтов карамзинского круга и предопределившая многообразие форм арзамасской поэзии, дает о себе знать и в творческой практике Жуковского.

Хотя поэт оставил немалое количество произведений шутливого рода (что уже само по себе показательно и, видимо, требует какого-то объяснения), они, как правило, выпадают из поля зрения при рассмотрении его творческого пути. Впрочем, в последние годы при общих и явно обозначившихся сдвигах в научном изучении Жуковского исследователи вплотную подходят к этой, весьма актуальной проблеме.1

В творчестве Жуковского юмористический элемент занимает значительное место: поэт постоянно обращается к разным жанрам юмористической поэзии, насыщает юмором дружескую переписку, пронизывает шутливой интонацией свои баллады, в своих литературно-критических работах размышляет о характере и природе юмора, иронии, сатиры. Функции юмора в его творчестве настолько многообразны по формам и способам своего проявления, что требуют широкого фронтального исследования под этим углом зрения всего творческого наследия

- 23 -

Жуковского. Автор данной статьи не может, разумеется, претендовать на освещение проблемы в целом. Он ограничивает свою задачу жанровым аспектом проблемы (как наиболее показательным для Жуковского и в наибольшей степени соответствующим принципам поэтического мышления 1800—1810-х годов, когда роль жанровых традиций была особенно велика), но вместе с тем стремится учитывать более широкую историческую перспективу основных тенденций в развитии поэтической «юмористики» этих лет, выразителем которых выступал Жуковский и которые нашли наиболее целостное и законченное воплощение в творчестве Пушкина.

1

Тяга к юмору, дружеской шутке, острое восприятие комических сторон жизни отличают бытовое поведение Жуковского. Современников, близко знавших его, поражало резкое несовпадение жизненного, повседневного облика поэта с общим меланхолическим колоритом его стихов. «В дружеском собрании вечером, — отмечает П. А. Плетнев, — когда душа поэта ничем не была тревожима, он являлся по большей части веселым и шутливым. Забавные рассказы, сам ли он предавался им или слушал других, долго и живо могли занимать его».2

Поэту были, несомненно, свойственны живой и самобытный юмор, особый склад ума, предрасполагавший к шутливости и иронии, — качества, по большей части не вмещавшиеся в укоренившиеся в сознании современников представления о знаменитом романтическом поэте, но тем не менее проявлявшиеся в нем с самых ранних лет.3 Формированию чувства юмора у Жуковского способствовало домашнее воспитание, в кругу семьи, не чуждавшейся литературных интересов и занятий.

Незаконнорожденный сын богатого тульского помещика А. И. Бунина, Жуковский принадлежал к семейству, связанному дружескими и родственными отношениями с Карамзиными, Тургеневыми, Плещеевыми и другими высокообразованными дворянскими родами. В имении Буниных Мишенском, где протекали первые детские годы будущего поэта, в тульском доме его сводной сестры В. А. Юшковой, где он воспитывался и получил первоначальное образование, увлекались домашними спектаклями, чтением вслух, шуточными представлениями и литературными играми. Теплой шутливой интонацией окрашены воспоминания подруги детских лет поэта А. П. Юшковой-Зонтаг о его первом литературном «триумфе» — сочиненной и поставленной на домашней сцене трагедии «Камилл, или Освобожденный Рим», в которой юный автор (совсем еще ребенок) выступил одновременно и режиссером и исполнителем главной роли, а его партнершей оказалась 17-летняя «рослая, толстая девица, в розовом платье», с простыней на плечах «вместо порфиры».4

Литературные наклонности, в большей или меньшей степени присущие всему семейному кругу Буниных, получили дальнейшее развитие

- 24 -

у молодого поколения этой семьи, давшей русской культуре таких высокообразованных женщин, как А. П. Киреевская-Елагина и А. П. Зонтаг (дочери В. А. Юшковой), А. А. Воейкова и М. А. Протасова-Мойер (дочери другой сводной сестры поэта, Е. А. Протасовой, в семье которой поэт провел более 10 лет своей жизни). Альбомы и семейные бумаги Воейковой, Мойер и Зонтаг5 сохранили богатейшие литературно-бытовые материалы, свидетельствующие о том важном значении, которое придавалось в этом кругу шутке, веселой дружеской беседе, метко сказанному слову, остроумному экспромту. В общении с этой, близкой ему по духу и художественно одаренной средой создаются особенно благоприятные условия для расцвета юмористического дарования Жуковского. Здесь поэт проходит полосу увлечения «домашней», шуточной поэзией, организовав и возглавив своеобразный семейно-дружеский литературный кружок, свободно перемещавшийся вслед за ним из Белева (где у Жуковского был свой дом) в Муратово (имение Е. А. Протасовой), из Черни (орловского имения Плещеевых, близких друзей Жуковского) в знаменитое Долбино (принадлежавшее Киреевским) и Володьково (имение соседей и друзей поэта Черкасовых). Активными участниками этого дружеского кружка, состоявшими в постоянном общении, оживленнейшей переписке, обмене шутливыми посланиями, были А. А. и А. И. Плещеевы, А. П. Киреевская-Елагина (и даже ее маленькие сыновья — Петр и Иван), ее сестры А. П. и Е. П. Юшковы (в замужестве Зонтаг и Азбукина), юные сестры Протасовы,6 члены семьи И. П. Черкасова и др. Кружок организует домашнюю шутливую «академию», которая устраивает комические заседания,

- 25 -

выпускает юмористические журналы и газеты («Муратовский сморчок», «Муратовская вошь»), исповедует шутливые обряды. Наряду с основными членами к участию в проделках этой «академии» привлекались и все желающие: домашние гувернеры Киреевских, управляющий имением Чернь Букильон, пленные французские офицеры, нашедшие приют у Плещеевых и Протасовых (доктор Фор, генерал Бонами и др.). Все они становятся и адресатами шуточных стихотворений Жуковского. Опыт этой «академии» — первый подступ к арзамасскому обществу «безвестных людей», которое Жуковский возглавит в 1815—1817 гг.

Кружок оставил «литературные труды», состоящие по преимуществу из юмористических произведений самого поэта. Многие из них предвещают формы арзамасской поэзии: многочисленные пародии и автопародии, юмористические песенки и кантаты, похвальные речи, шуточные мадригалы, дружеские эпиграммы и другие жанры малой поэтической юмористики.

На развитие юмористической поэзии Жуковского оказали значительное влияние две традиции «смеховой культуры», которые были усвоены им еще до возникновения Арзамаса и органически вошли в художественный мир его творчества. В Мишенском, Муратове и особенно в Долбине он вплотную сталкивается с проявлением народной смеховой культуры, национальными ее формами, идущими из глубин русской жизни и нашедшими широкое отражение в фольклоре. Вместе с тем Жуковский испытал воздействие и собственно литературных традиций, как усвоенных в тесном общении с современными ему авторами шутливых и юмористических сочинений (с членами Дружеского литературного общества, с В. Л. Пушкиным, И. И. Дмитриевым, К. Н. Батюшковым), так и воспринятых при изучении творчества сатириков прошлого и настоящего (А. Д. Кантемира, Д. И. Фонвизина, И. А. Крылова и др.).7

В начале XIX в. патриархальное существование «помещичьих гнезд» (а Жуковский оказался в центре одного из таких «гнезд») предполагало известную близость к тем исконным формам русского быта, в которых такую большую роль играли древние обычаи, обряды и даже верования народа. По свидетельству мемуаристки Толычевой, близко наблюдавшей семейную жизнь Киреевских в Долбине, здесь отмечались многие праздники народного календаря (святки, троицын день и др.): «Гуслист настраивал фортепианы и игрывал по святочным вечерам, на которые в барскую залу собирались ряженые из дворовых (кто петухом простым или индейским, журавлем, медведем с поводырем, всадником на коне, бабой-ягой в ступе с пестом и помелом и пр.)». Нередко ряженые приходили в «замысловатых личинах», сопровождая свое появление прибаутками, шутками, загадками, пословицами и поговорками. Ритуал святочных гаданий включал пение подблюдных песен, в которых немалую роль играл и собственно юмористический элемент. В летнее время «барский двор оглашался хоровыми песнями, под которые многочисленная дворня девок, сенных девушек, кружевниц и швей водили хороводы и разные игры: в коршуны, в горелки, „Заплетися плетень“ или „А мы просо сеяли“ и т. д.».8 Нет сомнения в том, что подобные красочные картины народного веселья Жуковский мог наблюдать и в богатой барской усадьбе села Мишенского, и в других

- 26 -

названных выше местах Тульской и Орловской губерний, где прошли детские и юношеские годы поэта.

Соприкосновение с этим простонародным миром сообщило живые импульсы всему творчеству Жуковского. В кругу подобных впечатлений следует искать истоки фольклоризма «Светланы» — произведения, обнаруживающего близкое знакомство Жуковского с формами русской народной обрядности. Эти же впечатления, хотя и в ином ракурсе, отразились в юмористических экспромтах поэта, сочиненных им для игры «Секретарь».9 Здесь мы сталкиваемся с бытовым применением народных пословиц, поговорок, шутливых песенок, загадок. Вот одна из таких загадок: «Идет котик по мёжке, идет котик по дорожке, идет котик по ложке и прыгнул в окошко, зачем прыгнул он в окошко?». Стихотворный ответ поэта стилизован в духе народных «потешек»:

Котик лысый, котик бедный! Для чего прыгнул в окно? На окне был тазик медный, Тазик, глиняное дно.

А на тазике Матрешка, За матрешкою кулик, В кулике яиц лукошко, А у тетушки парик.10

Комический эффект возникает от сочетания разнохарактерных, не соединимых между собой предметов, произвольно поставленных в одном ряду: медный тазик с глиняным дном, лукошко яиц с тетушкиным париком. Стихотворение построено по принципу «галиматьи» (который позднее будет «узаконен» в литературе арзамасской традицией), понимаемой как возникновение новых смысловых связей при неожиданном сопоставлении слов далеких лексических рядов. В приведенном нами примере проступают фольклорные истоки одного из устойчивых приемов юмористики Жуковского.

Фольклорная окрашенность придает особый колорит и тем поэтическим афоризмам Жуковского, которыми он отвечает на заданные в игре вопросы.

«Радость иль кручина?», — спрашивают у него. Ответ гласит:

Радость за кручиной вслед,
Как за тенью ясный свет.11

Интересный случай применения поговорки «На что было город городить?» представляет собой следующее четверостишие Жуковского, необычное по своей разговорной интонации и использованию ритмики народного стиха:

А на что было город городить?
Чтобы горю к нам дорогу затворить,
Чтобы горе к нам дорогу не нашло,
Чтоб от нас веселье не ушло.12

Именно в юмористическом творчестве поэта обнаруживаются образцы русского «раешника» с обильным использованием средств народной афористичности. Классической формой литературно-поэтического «раешника» является пушкинская «Сказка о попе и о работнике его Балде» (1833). У Жуковского этот размер остается в пределах «домашней

- 27 -

поэзии» и служит одной из форм «галиматьи». Так построено шуточное «Письмо к Кате и Саше Воейковым», стилизованное под «детский фольклор»: «Очень рад! Слава богу! Вот те на! Ой! Ой! Ой! Ешь сметану, кланяйся Ивану! Носи парик и будешь старик! Облизывай ложки и гляди в окошки! Ходи на ходулях и не думай о пулях! Сашка, Катошка, хоть вам и сидеть у окошка, но нынче после обеда не видать вам крестного деда! С вас довольно франта, Василия адъютанта! Но к вам не придет Василий поэт!».13

Воздействие русских литературных и фольклорных традиций дополняется восприятием иноязычной смеховой культуры, в частности традиции французской фарсовой комедии, водевиля и пантомимы, тонким знатоком которых был А. А. Плещеев. Автор многочисленных юмористических произведений на французском языке, забавных пьесок и водевилей, предназначенных главным образом для домашней сцены, несравненный исполнитель ролей комедийного репертуара, блестящий чтец, Плещеев во многом способствовал пробуждению у Жуковского интереса к фарсовой комедии, опытом которой стала «Коловратно-курьезная сцена между господином Леандром, Пальясом и важным господином доктором» (1811).14

Поэт придавал большое значение своим опытам в шутливом роде. Вяземский вспоминал впоследствии: «Надобно было видеть и слышать, с какою самоуверенностью, с каким самодовольствием вообще скромный и смиренный Жуковский говорил о произведениях своих в этом роде, и с каким добродушным и ребяческим смехом певец „Сельского кладбища“, всяких ведьм и привидений цитировал те места, которые были особенно ему по сердцу».15 «Коловратно-курьезная сцена», по словам Вяземского, была из числа любимейших произведений поэта. «Было время, — сообщает мемуарист, — что Жуковский живал у Плещеева в орловской деревне. Тут, вероятно, стихам и разным литературным проказам и шуткам был весенний и полный разлив. В деревне был домашний театр: на нем разыгрывались произведения двух приятелей. Помню, что Жуковский говорил мне о какой-то драме своей: содержанием ее были несчастные любовные похождения влюбленного и обманутого импрессарио. Ему изменила любовница его. Режиссер труппы приходит к нему и предлагает репертуар <...> к следующему представлению. Сердитый и грустный содержатель все отвергает. Наконец именуется известная в то

- 28 -

время драма Ильина „Лиза, или Торжество благодарности“. На это импрессарио восклицает в порыве отчаяния:

Нет благодарности! Нет торжества! Нет Лизы!
Все женщины — одни надутые капризы и пр. пр.

Тогда же было разыграно тут же драматическое его представление под заглавием „Скачет груздочек по ельничку“ — из старинной русской песни. Знаю об этом произведении только по одному заглавию».16

Приходится пожалеть, что эта пьеса не сохранилась. Надо полагать, это был комический фарс уже в русском духе, с использованием и шутливым переосмыслением простонародных песен. Не исключено, что поэт, знакомый с формами старинного русского шутовства,17 мог ввести в свою пьесу и «лубочные сцены».

Непосредственные жизненные наблюдения и литературные воздействия в творчестве Жуковского первой половины 1810-х годов смыкаются, порождая многоцветную калейдоскопичность «долбинских» стихотворений, их разножанровость и разностильность. Представляя собою пример удивительной сращенности быта и литературы, их взаимосвязи и взаимопроникновения, произведения, созданные в Долбине (где поэт с некоторыми перерывами прожил с октября 1814 г. по первые числа января 1815 г.), составляют единый поэтический цикл. Недаром его публикация в «Русском архиве» сопровождалась особым примечанием редактора, разъяснявшего, что «название долбинских сам поэт дал стихотворениям, которые написаны им в 1814 и 1815 годах в Долбине», где он наряду «с произведениями, составившими его славу», писал много стихов, «просто потому, что писалось стихами, и для того, чтоб позабавить друзей; веселая шутка во всю жизнь составляла принадлежность его необычайно доброго и уживчивого характера. Стихи, разумеется, не предназначались в печать, но <...> могут служить для его биографии и для показания того, как великий мастер русского языка овладевал про себя стихотворными приемами речи».18

«Долбинские» стихотворения раскрывают глубинные возможности творческой фантазии художника, свободно переключавшейся из сферы высокой поэзии в область подчеркнуто заземленного быта, воссоздаваемого, как правило, в комическом аспекте. Обе эти сферы — два полярных полюса человеческого бытия — не только контрастно противостоят друг другу, но и оттеняют, подчеркивают своеобразие и ценность как возвышенного, духовного, так и материального, вещного мира. Шутливые бурлескные стихи («Максим») соседствуют здесь с лирическими размышлениями о жизни («Мотылек» с его философской символикой), колкие полемические выпады против шишковистов («Плач о Пиндаре», послание «О, Воейков! Видно, нам») — с обсуждением тонкостей поэтического мастерства (послание «Ареопагу», адресованное петербургским друзьям поэта, приславшим свои замечания на стихотворение «Императору Александру»), комические эпитафии («Моту», «Пьянице», «Грамотею») — с трагически окрашенными строчками «Расписки Маши».

Юмор выступает в «долбинских» шутливых стихах в своей чисто бытовой прикладной функции — в не предназначенных для печати шутливых записочках, адресованных различным членам семейно-дружеского кружка — «долбинцам», «володьковцам», «плещенятам» («К А. А. Плещееву» («Ну, как же вздумал ты»), «Записка к баронессе Черкасовой»,

- 29 -

«К ней же», «Воейкову» («Воейков, дай же знать»), «Записка к Свечину» и др.). Вместе с тем, оплодотворяя поэзию Жуковского комическим элементом, он поднимает его опыты в шутливом и сатирическом роде на уровень высокопрофессиональной поэзии («Плач о Пиндаре», «К Воейкову» («О, Воейков! Видно, нам»), «Пред судилище Миноса», «Максим»).

Процесс профессионализации юмористической и шутливой поэзии особенно отчетливо прослеживается в жанре послания, к которому поэт охотно обращается в разные периоды своей творческой жизни и который претерпевает у него значительную внутреннюю эволюцию. В начале творческого пути — в соответствии с общими устремлениями поэзии этих лет — Жуковский культивирует «высокое послание», насыщая его философско-психологической проблематикой и делая его одной из форм передачи мироощущения романтической личности. Ранние послания («К Нине», 1808; «К Филалету», 1808) тяготеют к лирической медитации, имеют меланхолическую окраску и по своей внутренней структуре напоминают элегическую форму.

Этот тип элегических посланий не исчезнет из лирики поэта и позднее («Тургеневу, в ответ на его письмо», 1813; «К Тургеневу, в ответ на стихи», 1814, и др.), однако в самом начале 1810-х годов на первый план выдвигаются другие внутрижанровые разновидности: послания сатирические (литературно-полемические по преимуществу), расцвет которых в эти годы вызван обострением борьбы карамзинистов и шишковистов («К Батюшкову», 1812; «К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину», 1814, и др.), и в особенности шутливые дружеские послания, адресатами которых становятся в эти годы не только друзья-литераторы, но и весьма широкий круг частных лиц — приятелей, родных, близких. Дружеское послание Жуковского, смыкаясь с «домашней поэзией», значительно обновляется, видоизменяется, качественно преобразуется.19

Обострившийся интерес поэта к дружескому посланию в 1810-е годы не случаен. Он связан с общими процессами в русской лирике этих лет, с теми глубокими, качественными изменениями в ее жанровой системе, которые вызвал романтизм с характерной для него тенденцией к созданию новых жанров (баллады, поэмы) и преобразованию прежних (элегии, послания), к разрушению четких границ между ними, к созданию более свободных и более емких жанровых форм. Справедливо наблюдение Е. П. Мстиславской: «На этой волне поднимается „дружеское“ послание, давшее жанровые конструкции с чрезвычайно широким диапазоном тем, стилей, компоновок фабулы, образов, метров и ритмов». Наиболее характерным для Жуковского исследовательница считает «среднее комбинированное послание», которое представляет собой «мозаику из следующих друг за другом стихотворных фрагментов, различных по тематике, лексике, эмоциональному строю, жанру».20 Суммарный перечень тех посланий, которые Е. П. Мстиславская относит к этой жанровой форме, показывает, что исследовательница не всегда в достаточной мере четко и последовательно проводит внутрижанровую дифференциацию. Предложенный в статье принцип деления на мелкие, средние комбинированные и крупные формы послания не позволяет, в частности, отличать послания в серьезном роде («К Блудову», 1810; «К Батюшкову»,

- 30 -

1812; «К самому себе», 1813; «К Воейкову», 1814) от шутливых и юмористических (каковыми являются многие «долбинские» и «муратовские» послания, адресованные Плещееву, доктору Фору, А. А. Протасовой, А. П. Киреевской, членам семейства Черкасовых и др.), которые заслуживают специального рассмотрения. В последних поэт, не стесненный традицией и строгими правилами, дает полную волю своему безудержному юмористическому темпераменту, обращая его на повседневные житейские события и дела. В шутливых посланиях отразились те стороны личности поэта, которые остались за пределами его романтической художественной системы. Здесь Жуковский поэтически осваивает предметный, вещный мир как одну из жизненно важных для литературы сфер. Поэт рассуждает в своих посланиях о простудах и лекарствах (предвосхищая в ряде случаев мотивы «медицинских стихотворений» А. К. Толстого), подробно описывает праздничные угощения («паштеты, буженину, тартинки, солонину» и проч.), жалуется на плохие дороги, пространно судит о качествах дорожных карет («Записка к баронессе Черкасовой», 1814), обращается с просьбой прислать нужную книгу и отыскать потерянные ключи («Плещееву», 1811). Эти, казалось бы, сугубо частные явления, детали и события, включенные в эстетическую сферу, помогают поэту-романтику подойти к решению общей задачи, стоявшей в эти годы перед всей русской литературой: выработать систему художественно-изобразительных средств для отображения окружающего мира в его бытовой конкретной реальности, раскрыть самую действительность не только с ее внутренней, духовной стороны (с этой задачей успешно справлялась современная романтическая поэзия), но и в ее реальном бытии.

Шутливые послания становятся для Жуковского своего рода творческой лабораторией, в которой поэт осваивает новые для себя пути и возможности художественной изобразительности. В них в наибольшей степени преобладает экспериментаторское начало: вырабатываются особые поэтические формулы, создаются новые средства образности, обновляются эмоциональные краски и идет интенсивнейший эстетический отбор. Многое в этих творческих поисках остается в пределах «домашней поэзии» (слишком частные реалии, случаи излишне смелого словоупотребления и «словотворчества», например «ворганщица», «большая скотина», «рожа» и т. п.), но наиболее удачные художественные находки переходят в произведения, предназначаемые в печать (если и не напечатанные при жизни, то все-таки написанные в нормах профессиональной поэзии). Примером может служить строчка «С подъятыми перстами» из шутливого стихотворения «По щучьему велению»,21 которая перейдет затем в послание «К Ив. Ив. Дмитриеву». Этой «творческой заготовкой» Жуковский воспользовался для воссоздания образа Карамзина, отличающегося особой выразительностью:

С подъятыми перстами,
Со пламенем в очах,
Под серым юберроком
И в пыльных сапогах,
Казался он пророком...22

В шутливых произведениях Жуковского шло накопление новых художественных элементов и вырабатывались особые поэтические приемы, которые привели к качественным преобразованиям ряда жанровых разновидностей дружеского послания.

Наиболее законченные жанровые образцы шутливого послания нового типа, вырастающего из домашней юмористической поэзии, дают

- 31 -

многочисленные послания и записки к А. А. Плещееву, которые относятся к 1810—1812 гг., времени наиболее тесного дружеского общения поэта со своим адресатом. Жуковский использует в них свободную стилистическую манеру, прибегает к экспрессивно окрашенным эпитетам, смелым неожиданным сравнениям и даже к некоторым бранным словам, придавая им, разумеется, ласкательно-шутливый оттенок («дурак», «скот», «скотина», «рожа» и т. п.). Он наделяет своего друга грубовато-выразительными прозвищами, обыгрывая наиболее характерные черточки его внешнего облика и звучания его фамилии («негр», «копченый Плещук», «Плещепуп» и т. д.). Образ адресата воссоздается Жуковским средствами дружеского шаржа: портретные черты, особенности его личности и жизненного поведения гиперболизированы в комическом духе, нарочито заострены, с тем чтобы контрастно выделить, подчеркнуть человеческое обаяние, общительность, широту его натуры, неповторимое своеобразие его личности. Чем незначительнее и случайнее повод, вызвавший послание, тем интереснее та художественная задача, которую стремится решить поэт. Поздравительные стихи Плещееву в день его рождения облекаются в форму шуточного предсказания о его будущей судьбе, в котором перечислено все то, что уже совершил именинник:

Он  будет  фокусник, творец  больших  затей,
Чудесный  лицедей,
Способный  трогать всех  или  морить со  смеха.

Подчеркивая причастность своего адресата, с многогранностью его дарований, тонким артистизмом, к миру высокого искусства, Жуковский шутливо мифологизирует его облик:

Ты  с  грациями  дружен;
На  вымыслы  богат;
Пифийцу Фебу сват;
Весельям, смеху брат;
А Талия,  плутовка,
Тебе, сударь, золовка.23

Домашний быт Плещеевых воссоздается в «Описании поездки Жуковского к своему другу А. А. Плещееву», в котором широко используются шутливые прозвища («копченый Плещук», «плещенята»), домашняя семантика слов и даже цитируется семейная песенка «плещенят».

Из совокупности беглых зарисовок, даваемых в самых неожиданных ракурсах и поворотах, рождается выразительный, живой и психологически достоверный образ, принципы построения которого во многом подсказаны обращением к арсеналу «домашней поэзии». Не следует забывать, что реальный прототип Жуковского — будущий арзамасец. Для создания образа такого героя традиционные поэтические средства оказывались по большей части бесполезными. Потребовались решительное обновление изобразительных средств и даже смена художественной палитры.

Арзамасская традиция закрепит позднее за Плещеевым именно такой, впервые очерченный Жуковским, облик (недаром в Арзамасе он получит прозвище «Черного врана»), а сам герой этих юмористических стихотворений, войдя в круг ближайших друзей Жуковского, станет их соавтором и примет вместе с Батюшковым и Пушкиным участие в сочинении двух известных экспромтов («Писать я не умею» и «Зачем, забывши славу»), написанных во время дружеского обеда в Царском Селе 4 сентября 1817 г. Молодой Пушкин, отдавая дань коллективному творчеству, проникнутому духом безудержного веселья, быстро осваивает

- 32 -

те поэтические жанры,24 образцы которых представлены в юмористическом творчестве Жуковского муратовско-долбинского периода (1810—1814), когда закладывались основы и создавались предпосылки для возникновения Арзамаса. В Арзамасе, одним из основоположников и бессменным секретарем которого являлся Жуковский, нашли свое завершение его многолетние поиски жанров и форм юмористического творчества, в целом не вышедшие, как отмечалось выше, за рамки художественного эксперимента и не принесшие ему широкой известности. Для Пушкина же, напротив, с Арзамасом оказались неразрывно связанными и его громкая литературная репутация, и окончательное поэтическое самоопределение. Жуковский стоит у истоков Арзамаса, определяет его организационные формы и жанровые традиции. Пушкин, вступая в Арзамас в момент его апогея, вбирает в свое творчество все жизнеспособные элементы арзамасского стиля и жанровых форм арзамасского юмора. Он же останется главным носителем идеи «арзамасского братства» после прекращения деятельности общества.25

2

Вторая половина 1810-х годов — начальный период в истории личных и творческих отношений Жуковского и Пушкина — отмечена необычайной интенсивностью их дружеских и литературных контактов.26 Общение поэтов охватывает собою многие сферы их творческой жизни и получает самое разнообразное отражение в послелицейском творчестве Пушкина, в орбиту которого постепенно втягивается и поэтическая юмористика. Участие в деятельности Арзамаса — важнейшая веха в этом процессе, так как позволяет проследить, какие тенденции юмористического творчества получили развитие у молодого Пушкина, какие стороны личности и творчества его поэтического наставника отразились в его послелицейской поэзии.

Бурная, хотя и короткая, деятельность Арзамаса отмечена редкой творческой активностью его членов. Этому дружескому по своему характеру обществу его основатели придали оригинальные организационные формы, построенные на широком использовании различных традиций смеховой культуры, в частности опыта «потешных обществ Средневековья»,27 о чем в свое время и именно в связи с Арзамасом писал

- 33 -

Вяземский: «В старой Италии было множество подобных академий, шуточных по названию и некоторым обрядам своим».28 Это шутливое общение людей, свободных от условных пут официально-иерархического мира, Арзамас поднял на уровень общения литературного, творческого. Знаменитые похвальные речи арзамасцев, прозаические и стихотворные протоколы их заседаний вместе с шутливыми арзамасскими стихами дают удивительный пример взлета коллективного творчества, ознаменованного участием в нем виднейших поэтов эпохи (Жуковского, Батюшкова, Вяземского и др.), ярких полемистов (Блудова, Д. Дашкова, С. Уварова). Каждый из них вносит свой вклад в формируемую общими усилиями арзамасскую смеховую культуру, оказавшую заметное воздействие на Пушкина.

Арзамасский смех — явление сложное и многосоставное: в нем отчетливо выделяется смех игровой, ритуальный, но вместе с тем он несет в себе и разные словесные формы смеховой культуры, вызвавшей расцвет малых жанров поэтической юмористики. Направленный на разрушение и уничтожение старых литературных норм и эстетических канонов, он в комическом аспекте воссоздает классицизм с его жанрово-стилистической иерархией и защитой авторитарного искусства. Вместе с тем он обращен и на самих арзамасцев, ибо ведет ожесточенную борьбу со всем тем, что мешает их движению к высотам подлинного искусства. По глубокому замечанию Вяземского, Арзамас был школой «литературного товарищества», а подчас и литературного ученичества: в нем придавалось огромное значение процессу формирования художника-творца. В этом одна из причин особого, пристального внимания к творческому росту юного Пушкина, ставшего арзамасцем еще до своего формального вступления в общество, которое состоялось вскоре после окончания Лицея. На выпуск Пушкина арзамасцы, как отмечает Вигель, смотрели «как на счастливое для них происшествие, как на торжество. Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия; особенно же Жуковский, восприемник его в Арзамасе, казался счастлив, как будто бы сам бог послал ему милое чадо».29 Вместе с тем арзамасские смеховые традиции также были усвоены Пушкиным еще в лицейские годы. Юный поэт пристально следил за деятельностью Арзамаса. «Безбожно молодого человека держать взаперти, — жаловался он князю Вяземскому в письме от 27 марта 1816 г., — и не позволять ему участвовать даже в невинном удовольствии погребать покойную Академию и Беседу губителей Российского слова» (XIII, 3). Адресованное Жуковскому послание «Благослови, поэт» он многозначительно подписывает «Арзамасец».30

О том, насколько глубоким было понимание Пушкиным целей и назначения Арзамаса и каким органичным являлось усвоение им арзамасского юмора, нагляднее всего свидетельствует стихотворное приветствие юного поэта Арзамасу («Венец желаниям! Итак, я вижу вас»), написанное в связи с его вступлением в общество.31 Оно облечено

- 34 -

в форму «похвальной речи» (в нарушение арзамасской традиции оно написано стихами), однако обращено не к используемому в таких случаях для создания комического эффекта «покойнику» из «Беседы» (уже прекратившей к этому времени свое существование), а к самому «дивному Арзамасу», объединившему друзей «смелых муз», иными словами — поэтов-новаторов, ниспровергателей устаревших норм и канонов.

В третьем из дошедших до нас фрагментов Пушкин выразительными штрихами воссоздает обобщенный портрет арзамасца с его важнейшими атрибутами: «беспечным колпаком» (символом свободы и независимости арзамасских мнений), шутовской погремушкой (намекающей на шутливый, «несерьезный» характер арзамасских сборищ), лаврами (которыми увенчаны в Арзамасе истинные поэты) и розгами, которыми арзамасцы секут своих литературных врагов. К сожалению, сохранившиеся фрагменты не позволяют в полной мере судить о том, как развивалась и конкретизировалась избранная Пушкиным поэтическая тема, однако второй из трех сохранившихся фрагментов до некоторой степени восполняет этот пробел, поскольку в нем Пушкин дает меткую характеристику двух наиболее видных и активных деятелей общества, его «устроителей» — Жуковского и Блудова, используя при этом особую художественную палитру арзамасской буффонской поэзии. Комический эффект при создании шутливого портрета Жуковского возникает из сочетания слов и понятий высокого ряда («наш Тиртей»,32 как именовался прославленный автор «Певца во стане русских воинов» и послания «Императору Александру») с обыденной лексикой («Славил <...> кисель», т. е. переведенную Жуковским из Гебеля «простонародную» идиллию «Овсяный кисель»). Здесь намечаются первые контуры шутливого экспромта, адресованного Жуковскому («Штабс-капитану, Гете, Грею»), в котором бытовой образ поэта комически соседствует с его литературными ипостасями.

Арзамасская «речь» Пушкина — шуточный стихотворный панегирик, по своему содержанию и в особенности по ритмическому строю близкий посланию сатирическому — излюбленному жанру литературно-полемических выступлений старших арзамасцев (В. Л. Пушкина, Батюшкова, Жуковского и Вяземского). Однако шутливая интонация и в особенности поэтическая стилистика «речи» (с явными признаками «арзамасского наречия») сближают ее с другим, характернейшим для Арзамаса жанром — шутливым дружеским посланием. Юный поэт, автор многочисленных шутливых посланий друзьям-лицеистам (достаточно традиционных по своей форме), быстро усваивает те особенные черты, которые придают этой жанровой форме арзамасцы, включившие в нее в качестве непременного атрибута шаржированный или стилизованный портрет адресата, живые, подчеркнуто материальные реалии его быта. Образцы именно такого рода посланий, насыщенных интонациями дружеской фамильярной беседы, обычно не предназначавшихся для печати и рассчитанных на бытование в узком дружеском кругу, обильно представлены в шутливой поэзии Жуковского, в частности, о чем уже говорилось, в его посланиях к А. А. Плещееву.

Пушкин избирает своим адресатом другого, не менее колоритного арзамасца — своего недавнего «опекуна» А. И. Тургенева. 8 ноября 1817 г. датирована авторизованная копия послания «Тургеневу», сохранившаяся среди бумаг Остафьевского архива. «Стихи Пушкина молодые, но не лицейские, — отметил их публикатор Бартенев, тонко уловивший качественное своеобразие этого арзамасского по духу и формам послания

- 35 -

Пушкина. — Осенью 1817 г., всего 18-ти лет отроду, он явился в заседание Арзамаса, где получил (конечно, от Жуковского) прозвище Сверчок...».33

Восприятие Пушкиным Тургенева предопределено репутацией последнего в тесном дружеском кругу, сложившейся еще в годы далекой юности и упрочившейся в период деятельности Арзамаса. В одном из своих писем к Тургеневу и Блудову (относящихся к 1807 г. — времени издания «Вестника Европы») Жуковский в ироническом тоне упрекает друзей в невнимании к его просьбам: «Когда вам обо мне подумать? И можете ли уделить мне хотя минуту? Надобно ехать на бал к Демидову, на именины, во дворец, и прочее»; и добавляет при этом: «Кто видел, чтобы люди, занятые со светом, и которых головы наполнены разными высокими идеями, брали на себя какой-нибудь труд?.. Легкое ли дело сложить пакет, запечатать, написать адрес и послать на почту?».34 Тема «занятости» и «высоких идей» варьируется и в других письмах: «И как роптать на людей, которые для пользы приятеля должны опоздать десятью минутами в ресторацию или на бал к Демидову?».35 Так в шутливо-ироническом ключе очерчивается круг занятий Тургенева, мешающих ему приняться за дело (под которым Жуковский разумел работу для журнала), а сам он получает прозвище «Ленивца».36 «Ленивцем милым на Парнасе» назван Тургенев и в пушкинском послании, которое как бы обнажает генетические корни этого жанра, теснейшим образом связанного с дружеским письмом. Перерастая рамки бытовых отношений, дружеские письма становятся формой общения литературного. Благодаря юмору в них накапливались яркие художественные детали, краски, эмоциональные оттенки, которые в дальнейшем будут организовывать бесконечно более сложную и многосоставную структуру литературного образа.

Замысел стихотворного послания к А. И. Тургеневу возникает и формируется в личном общении Пушкина с арзамасцами. Молодой поэт с удивительной зоркостью всматривается в характер своего адресата, человека необычайной доброты и отзывчивости и столь же необычайной беспечности и рассеянности. В его облике совмещаются, казалось бы, несовместимые черты и свойства: эпикурейство с аскетизмом («любовник страстный и Соломирской и креста»37), веротерпимость с пылким христианством («проповедуешь Христа», с одной стороны, и «верный покровитель попов, евреев и скопцов» — с другой), вечная занятость с постоянной праздностью, неловкость манер с душевным благородством, и т. д. Воссоздавая в шутливой манере образ человека, проводящего свои дни в житейской суете и выступающего одновременно строгим «гонителем» чужой «праздности» и «лености», Пушкин с блеском переадресовывает Тургеневу его же обвинения:

Нося  мучительное  бремя
Пустых  иль  тяжких  должностей,
Один  лишь ты  находишь время
Смеяться  лености  моей.

(II, 41)

Пушкин вскрывает неподдельный комизм ситуации: упреки в лени и нерадивости исходят от того, кто сам «с глубокой ленью к трудам

- 36 -

охоту сочетал»; насмешки над любовными увлечениями юного эпикурейца выражает «любовник страстный»; непостоянство осуждается тем, кто сам способен легко забыть «любви своей печаль». Образ адресата сближается с образом автора, с тем чтобы в заключительных строках резче выявилось различие их исходных позиций: проповедуемое Тургеневым самоограничение во имя творчества и утверждение поэтом высшей ценности бытия («Поэма никогда не стоит Улыбки сладострастных уст»).

В парадоксе, которым организована структура пушкинского послания, скрывается глубокая мысль: подлинная ценность личности заключается в естественности ее жизненного поведения, в широте и многогранности ее реакций на окружающий мир. Приемы раскрытия этого образа в его внешней характерности и внутреннем богатстве, в свободе «его переходов из одной стихии в другую»38 определяют особую поэтику этого дружеского послания, важнейшие элементы которого определились у Жуковского. Близкое по своей внутренней структуре к пушкинскому посланию и варьирующее сходный круг поэтических идей и тем, послание Жуковского «К доктору Фору» (1813) дает один из первых образцов будущего арзамасского юмора. Портрет адресата этого послания строится приемами дружеского шаржа, на контрасте внешних и внутренних качеств:

Сын  Эскулапа, Фебов  внук,
По  платью враг, по сердцу друг.39

Пленный французский офицер оказывается другом русских патриотов, прозаическая должность «эскулапа» скрывает любителя и знатока поэзии. Превратности его судьбы, забросившей Фора в Россию в составе наполеоновской армии, оказываются для него счастливыми: здесь он обретает вторую родину, находит близких, свое призвание. Здесь в нем ценят его человеческие черты. Жуковский умеет во внешней чудаковатости раскрыть привлекательный душевный облик Фора, и это делает возможным для самого поэта дружески-откровенный разговор с ним: послание приобретает очертания исповеди, поэт делает адресата поверенным своей сердечной драмы, раскрывает свою душу, пишет о своих трагических переживаниях в связи с болезнью М. А. Протасовой. Таким образом, шутливый разговор переключается в иную лирическую тональность, касается смысла жизни, ее трагической неустроенности, невозможности для поэта что-либо изменить и исправить в ней:

О, сколь ничтожен  здесь поэт
С своими  бедными  стихами!

В лирически окрашенных размышлениях, которыми заключается послание, Жуковский отдает предпочтение реальным переживаниям и чувствам перед «поэмами» и «стихами»:

Мой  друг, бросаю  лиру в  прах!
Сравнится  ль что  в  моих стихах
С нежнейшей  матери слезами?40

Та же мысль, хотя и выраженная в шутливой форме, звучит и в пушкинском послании «Тургеневу».

Случайна ли подобная перекличка? Мог ли знать Пушкин шуточные стихи, обращенные к малоизвестному лицу? Ответ на эти вопросы не может быть окончательным, хотя нельзя не принять во внимание особые

- 37 -

условия бытования художественных произведений в такую эпоху, когда задолго до своего появления в печати они становились известными в дружеском кругу, служили предметом оживленного обсуждения, широко цитировались в переписке, распространялись в списках, альбомных записях. Дружеская юмористическая поэзия не замыкалась в рамки сугубо «домашнего употребления», а разными путями проникала в литературно-эстетическое сознание современников. Теснейшие дружеские контакты Жуковского и Пушкина, постоянное внимание каждого из них к деятельности другого также не исключают возможности знакомства Пушкина с некоторыми из «домашних стихов» Жуковского, которыми, как вспоминают многие современники, прославленный поэт гордился едва ли не больше, чем своими «серьезными» произведениями. Он любил читать их своим друзьям и охотно предоставлял эти стихи в их распоряжение. А. И. Тургеневу, самому настойчивому и неутомимому собирателю еще никому неизвестных произведений известных поэтов, принадлежит далеко не последняя роль в распространении и популяризации сочинений Жуковского.41

3

Участие в Арзамасе, усвоение шутливых форм арзамасской поэзии расширило и обогатило пушкинское восприятие творчества и личности Жуковского. Если в лицейские годы оно отливается в устойчивые мотивы, образы и поэтические формулы, свойственные русской поэзии той эпохи, когда складывалась громкая литературная известность Жуковского («скальд России вдохновенный», «бранный певец», «певец Людмилы» и т. п.), то личное общение с поэтом в период петербургской жизни Пушкина добавляет новые, весьма характерные оттенки и штрихи к его портрету. Уже в своем стихотворном приветствии Арзамасу юный поэт придает образу Жуковского легкую юмористическую ретушь, чутко улавливая в облике воинственного «Тиртея» иные, мирные и даже идиллические черты.

В послелицейский период образ Жуковского в поэзии Пушкина до известной степени раздваивается. В серьезных, предназначенных для печати стихотворениях (а по числу таких, обращенных к Жуковскому произведений петербургский период занимает первое место, что, разумеется, не было случайностью, а отражало особое значение, которое приобрела поэзия Жуковского в эти годы для русской литературы в целом и для творческого формирования Пушкина в частности) Пушкин следует распространенному, во многом традиционному взгляду (второе послание «Жуковскому» («Когда к мечтательному миру») и надпись «К портрету Жуковского»). В стихах же шутливых, бытующих в узком дружеском кругу, образ маститого поэта получает целый комплекс юмористических и даже комических черт. При этом на вооружение берется богатый арсенал арзамасских стихов, в частности шутливая поэзия самого пушкинского адресата. Дружеское общение поэтов находит отражение в малых жанрах поэтической юмористики (шутливых экспромтах, дружеских эпиграммах, шаржах и пародиях). Пушкин смело переступает здесь рамки традиции: придает интимному образу поэта, возникающему в дружеских посланиях Вяземского и Батюшкова («Белева мирный житель», «балладник» и т. п.) и сохраняющему условную литературную окраску, индивидуальные или бытовые черты, следуя в этом отношении

- 38 -

примеру самого Жуковского.42 Возникающий при этом художественный образ контрастно сочетает богатство литературных «ликов» Жуковского, сопутствующих возвышенному представлению о многогранности его поэзии и ориентированности на высокие образцы мирового искусства,43 с конкретным образом реально существующего человека. Приемом подобного контраста отчасти организован уже упоминавшийся выше шутливый экспромт «Штабс-капитану, Гете, Грею» (1817). Комический эффект возникает здесь из несоответствия скромного воинского чина поэта (над которым он сам охотно подтрунивал) со значительностью и важностью той роли, которую он играет на русском Парнасе, где он одновременно совмещает в себе отечественного Гете, Грея, Томсона и Шиллера, мирно уживающихся под одной домашней кровлей со своим скромным «товарищем» — отставным штабс-капитаном Жуковским. Эта биографическая деталь (между прочим, намекающая и на недавнее участие Жуковского в Отечественной войне 1812 года) делает образ знаменитого поэта более живым, приближает его к читателю.

Напоминание об этом славном эпизоде биографии поэта содержит и другой стихотворный экспромт Пушкина (точнее, шутливое дружеское послание в форме экспромта) — «Записка к Жуковскому» («Раевский, молоденец прежний»), в котором в образе адресата снова совмещаются литературные и бытовые грани. Поводом к написанию этого экспромта (близкого по жанровой природе к стихотворению «на случай», типичному для «домашней» шутливой поэзии) явилось совместное посещение Жуковского Пушкиным и Н. Н. Раевским-младшим, не заставшими хозяина дома. По существу, в основу этого стихотворения положена та же ситуация, что и отразившаяся в экспромте «Штабс-капитану», с той только разницей, что образ Жуковского воссоздается при помощи прямых цитат из его поэтических произведений. В стихотворении цитируются строки о Раевском из «Певца во стане русских воинов» Жуковского, претерпевшие некоторые стилистические изменения в печатных изданиях стихотворения.44 Использование устойчивых формул и фразеологизмов из поэтических произведений адресата при создании его образа — весьма распространенный прием дружеского послания. Таково, например, «Послание Жуковскому в деревню» (1808) Вяземского, сплошь построенное на цитатах из элегий и лирических стихов адресата. С этой целью широко используются мотивы и образы романтической лирики поэта и в дружеских посланиях Батюшкова («К Жуковскому», «Мои пенаты»). Пушкин по-новому применяет этот прием, обращая его не только к самому адресату, но и к другим персонажам своего послания — к «славе наших дней» генералу Раевскому и его «отважному сыну» (в изменении первоначального текста М. А. Цявловский справедливо усматривает намек на возмужание Раевского-младшего, из «младенца» превратившегося во взрослого юношу).45 Именно эту метаморфозу

- 39 -

остроумно обыгрывает Пушкин в своей записке. Другой характерный прием — шутливое снижение образа героя, помещенного в обычную будничную обстановку, — Пушкин использует, рисуя Раевского-старшего:

Тебя  зовет  на  чашку чая
Раевский — слава  наших  дней.

Игра планами, литературным и бытовым, их взаимные переходы и резкие контрасты, становится композиционным стержнем послания; именно эта игра и создает яркий комический эффект. Повествование, начатое в нарочито высоком регистре:

Раевский, молоденец  прежний,
А там уже отважный сын,
И  Пушкин, школьник  неприлежный
Парнасских  девственниц-богинь, —

неожиданно переключается в прозаический, сугубо бытовой план:

К  тебе,  Жуковский,  заезжали.

 (II, 108)

Первое упоминание об адресате скупо и лаконично: он просто назван по имени. Но уже в следующей строке обыденная жизненная ситуация (гости не застают хозяина дома) преображается: Жуковский не просто отсутствующий хозяин, он известный поэт («поэта дома не застали»), в гости к которому приходят его юный собрат по искусству и недавний герой его произведения. Шутливое описание этого несостоявшегося общения дается в стилизованном под античность духе (в знак печали гости увенчиваются «кипарисом»).46 В патетическом обращении к адресату:

Какой святой,  какая сводня
Сведет  Жуковского  со  мной —

шутливо обыгрывается такая характерная особенность Жуковского (поэта и человека), как нравственная чистота его стихов и возвышенность его жизненных устремлений,47 контрастно противопоставленная фривольности и игривости самого юного поэта, весьма неприлежного ученика «девственниц-богинь». Подобный намек заключен в веселом и остроумном каламбуре: «сводня... сведет», однако «сводня» в данном случае оказывается не вполне уместной. «Святым» же, который может «свести» его с Жуковским, становится Карамзин (также человек высочайших нравственных качеств). Подробно не развита, но явно намечена аналогия карамзинского семейства со святым семейством:

Скажи — не будешь  ли сегодня
С  Карамзиным,  Карамзиной?

В заключительных строках возникает образ еще одного «святого» — Раевского-старшего. Цитата из «Певца во стане русских воинов» кольцевым построением замыкает пушкинское послание, завершая его на шутливой и одновременно возвышенной ноте.

В художественной ткани «Записки к Жуковскому» можно рассмотреть травестированные античные образы. В этой манере прежде всего выдержан образ самого автора. Пушкин охотно прибегает к травестированию в своих шутливых посланиях и стихах: «Фебовы сестрицы»

- 40 -

(«Послание к Галичу»), «наморщенный Харон» («Тень Фон-Визина»), «Я ускользнул от Эскулапа» («NN (В. В. Энгельгарду)»), «грозные Аргусы» («Всеволожскому») и др.

Мифологическая травестия — одна из характернейших форм бурлескной поэзии — пронизывает шутливые дружеские послания и сатирические стихи Батюшкова, Вяземского, Жуковского. Например, у Батюшкова «алчна смерть» «губит Фебовых детей» («Видение на берегах Леты»); «Аполлона кавалером» называет Дениса Давыдова Вяземский. Но наиболее смелые и неожиданные образы встречаются именно у Жуковского, в его как шуточных, так и серьезных стихах: например, в посланиях к Плещееву одновременно упоминаются русский «мерзлый Аполлон» и «конфетный Аполлон», добродушно-фамильярный «мой Пегас» и исполненная лукавства «Талия плутовка».

В арзамасском кругу травестированными мифологическими персонажами, в особенности образом Феба, чаще всего пользуются для воссоздания образа поэта со всем комплексом сопутствующих ему атрибутов. Жуковский особенно изобретателен в шутливых интерпретациях этого образа: Феб Зевесович, Фебов внук, чада Феба и даже султан Феб; последний вариант развертывается у Жуковского в целый юмористический сюжет, построенный на многоступенчатой метафоре, обыгрывающей образ крылатого Пегаса:

Но я служу давно!
Кому? — Султану Фебу!
И лезу прямо к небу,
С простых чинов начав!
Я прежде был пристав
Крылатого Пегаса;
За стойлами Парнаса
Душистыми глядел.
Но вскоре произвел
Не в очередь, за рвенье,
И прочим в поощренье,
Державный Феб потом
Меня истопником
Своих племянниц граций.48

Вместе с тем Жуковский значительно расширяет границы применения мифологической травестии: он облекает в античные маски и костюмы не только себя и друзей-поэтов, но и разных знакомых и близких — адресатов и персонажей своих шутливых стихов: «Как Филимон с Бавкидой, он с женой живет» — о генерале Бонами (члене «шутливой академии»); «Авдотья! Вы — Диана. Камкин — Эндимион» — об А. П. Киреевской и белевском почтмейстере Ф. А. Камкине; еще один (кроме доктора Фора) «Эскулапов сын» — орловский врач Гаспари, он же «Антиной» по своему внешнему облику.

Своеобразие мифологической и, шире, античной травестии у Жуковского состоит в том, что она применяется к вполне реальному, конкретному лицу (подчас весьма далекому от литературы), и это усиливает комический эффект самого приема. Выделяя в облике травестируемого лица характерные особенности внешности или манеры поведения, поэт использует мифологические сюжеты и образы для создания дружеского шаржа на это лицо. Такой характер носят названные выше персонажи шутливых посланий Жуковского: белевский почтмейстер в образе Эндимиона, преклонившегося в мольбе «о псице» перед богиней охоты Дианой — Киреевской, или доктор Гаспари, который красотою своих черт и фигуры может быть сопоставлен с Антиноем. Контраст условно-«высокого» облика героя с окружающей его бытовой средой, со всем комплексом

- 41 -

ее простейших атрибутов, подчеркивает обыденность, заурядность их житейских занятий и дел.

Пушкин, не отказываясь полностью от такой именно функции мифологической травестии, использует античные образы и в более широком, нарицательном смысле. С одной стороны, музы у него — «милые старушки», которые вяжут колпак поэту В. С. Филимонову, автору комической поэмы «Дурацкий колпак». С другой стороны, поэт придает травестированным персонажам своих произведений обобщенный смысл, как бы возвращая античным образам их изначальное, общечеловеческое значение, обогащенное конкретностью, однако не индивидуального (как в травестиях Жуковского) свойства, а социального, национального и исторического характера. Таковы знаменитые травестии в романе «Евгений Онегин». Российские «эпикурейцы-мудрецы», т. е. увлеченные сельскими работами многосемейные помещики, спешат с наступлением весны в деревню:

Вы, деревенские  Приамы,
И  вы, чувствительные дамы,
Весна  в деревню вас  зовет,
Пора  тепла, цветов, работ.

 (VI, 140)

Деревенские кузнецы, остроумно названные «сельскими циклопами», подковывают лошадей и чинят дорожные кареты:

Меж  тем, как сельские  циклопы
Перед  медлительным огнем
Российским  лечат  молотком
Изделье  легкое  Европы,
Благословляя  колеи
И  рвы отеческой  земли.

(VI, 154)

Травестирование нередко принимает иные формы, распространяясь на собственные поэтические произведения автора. Как ни один поэт своего времени, Жуковский был склонен к самоиронии. Шутливые оценки своих произведений и откровенные признания поэт нередко прямо вплетает в повествование, например в «Светлане»:

Улыбнись, моя краса,
        На  мою балладу;
В ней большие  чудеса,
        Очень мало  складу,49

или в «Посвящении» к «Вадиму» («Дмитрию Николаевичу Блудову»):

Не  знаю...  Дев  я  разбудил,
Не  усыпить бы  друга.50

Иногда они отливаются в форму шутливой интерпретации целого балладного сюжета:

             Во  вторник,  ввечеру
Я буду  (если  не умру,
Иль не  поссорюсь с Аполлоном)
Читать вам  погребальным  тоном,
             Как  Ведьму  Черт унес,
И  напугаю  вас  до  слез.51

Эта склонность к двоякому толкованию своего творчества — серьезному и одновременно ироническому — нашла отражение в послании к

- 42 -

императрице Марии Федоровне, облеченном в форму шутливого отчета о луне и написанном как ответ на ее просьбу напомнить ей о том, где, когда и как воспел он луну — непременный атрибут романтического пейзажа. Так появилось подробное донесение, своего рода шутливый творческий отчет поэта о лунных пейзажах его баллад.

На этой же почве возникает и получает развитие пародия, одна из характернейших форм юмористической поэзии Жуковского. Поэт редко прибегает к пародированию чужих произведений,52 зато охотно использует в самых различных целях собственное творчество — лирические стихотворения, элегии, песни, но чаще всего баллады. Фарсовое представление «Похождения, или Поход первого апреля», героями которого являются сам «поэт Жуковский» и его друг Букильон, целиком построено на пародийном применении балладных ситуаций «Светланы», «Кассандры», «Громобоя» и лирических мотивов стихотворений «Дубрава шумит», «Песнь араба над могилою коня», «Цветок» к шутливым приключениям друзей. Анне Петровне Юшковой адресована пародия «Свисток», в которой дается комическая (а в ряде моментов и грубо комическая) перелицовка романтической фантазии «Моя богиня» (из Гете). В шуточной «Тульской балладе» «Любовная карусель», посвященной «новобрачным Като и Василию Азбукиным» (родственникам поэта), используются образы, мотивы и ритмы «Певца во стане русских воинов».53 Особенно интересна направленная против Шаховского автопародия Жуковского «Старушка», написанная в самый разгар полемики вокруг «Липецких вод», но ставшая известной в печати лишь в наше время.54 Жуковский дал наиболее точное жанровое определение своему юмористическому сочинению. В письме к П. А. Вяземскому от 12 января 1816 г. он сообщает: «Дружеское объятие Батюшкову <...> Вот ему задача. Я начал было писать пародию из „Старушки“ на Шутовского. Ему, царю пародии,55 совершить этот подвиг».

Пародия на Шаховского (как определил ее сам автор) является одновременно автопародией на одну из самых «страшных» баллад Жуковского — переведенную им из Соути балладу о «берклийской ведьме». Уловив в оригинале ноту легкой авторской иронии, Жуковский усиливает и акцентирует ее в своем переводе.56 «Старушка» с ее гиперболизированными страстями и фантастическими ужасами легко поддавалась пародированию; на основе этой баллады Жуковский создал острозлободневное произведение, в котором балладных героев сменили гротескные образы «беседчиков» Шаховского и Шишкова. Эта чисто арзамасская по своему духу пародия воссоздает в смеховом аспекте и жанровую модель Жуковского — «ужасную балладу» со всеми особыми атрибутами ее поэтики. «Поэтический дядька чертей и ведьм немецких и английских» почти одновременно пролагал пути к пародийному использованию балладных —

- 43 -

и, шире, романтических — сюжетов и мотивов в литературно-полемических целях.57 Таким образом, принципы шутливо-пародийного использования поэзии Жуковского прежде всего определились в его собственном юмористическом творчестве. Юный Пушкин уловил и подхватил эту тенденцию значительно раньше других своих современников и выразил ее прежде всего в шутливых произведениях, адресованных Жуковскому.

Пушкину принадлежит несколько пародий и эпиграмм на Жуковского, в которых выразились жизнерадостное мироощущение, яркий полемический дар юного поэта, а подчас и прямое несогласие его со своим поэтическим наставником. В них проявляет себя и игровое начало пушкинской поэзии, родственное «смеховому миру» Жуковского.58 Эти эпиграммы и экспромты возникают как своего рода шутливый диалог двух поэтов, их дружеский спор (в котором последнее слово далеко не всегда остается за Пушкиным), выражающий особый, неповторимый характер их личных и творческих отношений.

Эпиграмма «Послушай, дедушка» (1818) — полемический отклик Пушкина на ритмический эксперимент его учителя, использовавшего пятистопный бесцезурный и безрифменный ямб для создания особого повествовательного слога русской поэзии. Этим (позднее принятым и другими русскими поэтами, а в их числе и самим Пушкиным59) размером Жуковский перевел в 1816 г. стихотворную повесть в «простонародном духе» швабского поэта-идиллика Гебеля «Тленность». Пушкинская пародия строится на использовании начальных стихов Жуковского, которые заключаются

- 44 -

ироническим резюме, переадресовывающим цитируемый текст автору перевода:

Послушай, дедушка, мне  каждый  раз,
Когда  взгляну  на  этот  замок  Ретлер,
Приходит  в  мысль, что,  если  это  проза,
Да  и  дурная?..

(II, 464)

При этом «дедушкой» оказывается Жуковский-рассказчик,60 а «внук» обретает черты самого Пушкина, молодого ученика маститого поэта, дерзающего осмеять мудреные опыты своего учителя.

По тому же принципу иронического цитирования построена и последняя эпиграмма Пушкина на Жуковского «Веселого пути» (из письма Пушкина к Жуковскому от 20-х чисел апреля 1825 г.), дающая критическую оценку одного из ранних посланий Жуковского — «К Блудову» (1810).

Пародийность — один из существенных элементов поэтики комического у Пушкина — занимает, как указывалось выше, важнейшее место в шутливых дружеских записках и эпиграммах на Жуковского, однако пародией в точном смысле слова является лишь начальный эпизод IV песни поэмы «Руслан и Людмила» (1820), рисующий пребывание Ратмира в волшебном замке. Здесь пародируется баллада Жуковского «Двенадцать спящих дев», о чем позднее с сожалением писал сам Пушкин: «За пародию „Двенадцати спящих дев...“ можно было меня пожурить порядком, как за недостаток эсфетического чувства. Непростительно было (особенно в мои лета) пародировать, в угождение черни, девственное поэтическое создание» (XI, 144—145). Этой пародии, играющей особенную роль в сложной и многосоставной художественной структуре пушкинской поэмы, далеко не случайно придана жанровая форма шутливого дружеского послания, обращенного к Жуковскому. Эпизод открывается шутливым обращением к адресату:

         Поэзии  чудесный  гений,
Певец  таинственных  видений,
Любви, мечтаний  и  чертей,
Могил  и  рая  верный  житель,
И  музы  ветреной  моей
Наперсник,  пестун  и  хранитель!

(IV, 50)

Прием контраста при создании образа адресата, игра планами — реальным, событийным, и литературным, воссоздание мира поэта и его поэзии, указание на близость автора адресату и на их расхождения («во лжи прелестной обличу») и, наконец, включение в повествование особых этикетных формул («Прости мне, северный Орфей» и т. п.) — все это также соответствует жанровым признакам шутливого дружеского послания Пародия — не обязательный, но часто используемый в дружеском послании компонент — составляет сердцевину эпизода с любовными приключениями Ратмира. Она позволяет свободно и естественно включить этот эпизод в сюжетное развитие поэмы, обогатив ее элементами поэтики дружеского послания. Травестированные персонажи Жуковского оказываются действующими лицами самой эротической сцены пушкинской поэмы.

- 45 -

Однако воздействие традиции шутливого дружеского послания на Пушкина не ограничивается большой эпической формой. Вместе с другими малыми жанрами поэтической юмористики традиция эта формирует разговорные стили русской поэзии начала XIX в., в развитии которых Пушкину предстояло сказать свое решающее слово. В этом процессе, как мы стремились показать, Жуковскому принадлежала одна из ведущих ролей. Именно этот поэт одним из первых начал профессионализацию «домашней поэзии», хотя и не довел свою реформу до конца, далеко не во всем поднял ее на уровень большой поэзии. Сделав наиболее ценные и перспективные из своих художественных открытий достоянием шутливого дружеского послания, Жуковский качественно преобразовал этот жанр. Ощущение новизны и значительности сделанных Жуковским в этой жанровой форме поэтических находок заставило Пушкина особенно внимательно присмотреться к оставшейся как бы в тени (и почти не получившей отражения в его печатной продукции) стороне творческой деятельности Жуковского, оказавшейся в поле его поэтического зрения в силу особым образом сложившихся личных и литературных отношений между обоими поэтами.

О плодотворности этих контактов, прослеженных нами на материале раннего творчества Пушкина, неоспоримо свидетельствует то, что многие предметные, вещественные реалии его зрелой поэзии имеют неожиданные, но очевидные аналогии в юмористических стихах Жуковского. Нередко острое и меткое наблюдение или глубокая поэтическая мысль Пушкина возникают с некоторой (вольной или невольной) оглядкой на Жуковского. В послании «К Батюшкову» Жуковский восклицает:

О Друг!  Служенье  муз
Должно быть их  достойно,
Лишь с  добрым  их  союз!61

В обращенном к друзьям-лицеистам послании «19 октября» (1825) Пушкин продолжает и углубляет по существу эту же мысль:

Служенье  муз  не  терпит суеты:
Прекрасное  должно  быть  величаво.

(II, 427)

«Прозрачный сумрак» как образное определение белой ночи — классический по своей точности оксюморон «Медного всадника» — впервые появляется в шутливом послании Жуковского «Подробный отчет о луне». Знаменитые пушкинские строки «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» приводят на память поэтическую зарисовку Жуковского из шуточного стихотворения «Поездка на маневры» (1824):

Среди  равнины  там  широкой
Воздвигнут  рукотворный  храм.62

Лучшее, значительнейшее из посланий Жуковского к Плещееву, написанное «в день светлого воскресения» 1812 г., имеет множество аналогий с пушкинской поэзией. Не публиковавшееся при жизни поэта, оно пользовалось особенно широкой известностью в литературных кругах в середине 1810-х годов.63 Это послание свидетельствует о схожести художественной палитры Жуковского и Пушкина, о близости их творческих принципов, о глубине тех впечатлений, которые испытал юный поэт при

- 46 -

первом знакомстве с этим замечательным произведением Жуковского. Размышление поэта о самом себе своими ироническими интонациями:

Итак  мой биограф, чтоб знать, каким был  я,
Хорошим  иль дурным  писакой,
Мои  творенья  развернет.
На первом  томе он  заснет64 —

напоминает одно из лирических отступлений Пушкина в романе «Евгений Онегин», в котором поэт также в шутливом тоне размышляет о своей посмертной судьбе:

Быть может  (лестная  надежда!),
Укажет  будущий  невежда
На  мой  прославленный  портрет
И  молвит:  то-то  был  поэт!

(VI, 49)

В описании Жуковским русской зимы:

Ты сетуешь на  наш  климат  печальный.
И  я с тобой  готов  его  винить!
Шесть месяцев в одежде  погребальной
Зима у нас  привыкнула  гостить65 —

также намечается перекличка с пушкинскими строками:

Но надо  знать и  честь;  полгода снег да снег.
Ведь это, наконец, и  жителю  берлоги,
Медведю,  надоест.

(III, 319)

И даже такой уже чисто пушкинский мотив, как чудесное спасение Ариона, впервые (правда, в травестированном виде) появляется в этом послании Жуковского:66

Как Арион чудесный  на  дельфине,
Уж  на  икре сидел  верхом  циклоп.67

И, наконец, при воспевании боевых побед русской армии появляется такой важный для десятой главы «Онегина» образ, как «русский бог»:

О, да грядет  пред  ними  Русский  Бог!
Тот  грозный бог, который  на  Эвксине
Велел  пылать трепещущей  пучине
И  раздробил сармату гордый  рог!68

Непринужденная раскованность поэтической речи, смелость и неожиданность ее оборотов, качество, отличающее пушкинский поэтический слог, проявляются и в юмористических стихах Жуковского. В одном из своих «долбинских» стихотворений Жуковский, сравнивая свое новое жилье с клеткой и понимая, что это сравнение неверно характеризует его свободный образ жизни, замечает в скобках: «(Для рифмы клетка тут)»,69

- 47 -

что заставляет вспомнить непринужденный разговор Пушкина с читателем в «Евгении Онегине»:

(Читатель  ждет  уж  рифмы  розы;
На, вот  возьми  ее скорей!)

(VI, 90)

В послании «Ю. А. Нелединскому-Мелецкому» (1815) Жуковский выстраивает следующую шутливую субординацию на русском Парнасе:

Парнаса  капитану
Я, рядовой  поэт,
Желаю  много  лет!70

У Пушкина на подобном сравнении построено послание «Д. В. Давыдову»:

Наездник  смирного  Пегаса,
Носил  я  старого  Парнаса
Из  моды  вышедший  мундир:
Но  и  по  этой службе  трудной,
И  тут,  о  мой  наездник  чудный,
Ты  мой  отец  и  командир.

(III, 415)

Эти и многие другие (уже отмеченные другими исследователями)71 образы, поэтические мотивы, живые интонации, остроумные наблюдения, впервые возникшие у Жуковского или промелькнувшие в его шутливых стихах, оживут, наполнятся иным смыслом и получат новую жизнь и другое назначение в поэзии Пушкина. Особенно велика их роль в формировании повествовательного стиля пушкинского «Евгения Онегина», где роль юмористических традиций Жуковского наиболее очевидна. Стихия иронии и юмора организует лирические отступления романа, в которых проступают знакомые по шутливому дружескому посланию мифологические травестии, шуточные или шаржированные портреты друзей, пародийные строки из Крылова и Ломоносова, цитаты из произведений современных Пушкину поэтов и многие другие приемы и особые знаки той свободной, легкой, не скованной строгими канонами дружеской беседы с читателем, первые образцы которой дали шутливые послания. Творчески переосмысляя, ассимилируя и бесконечно варьируя и разнообразя образы и художественные приемы дружеских посланий, Пушкин создает в «Евгении Онегине» синтетический стиль «поэзии действительности», многообразной и естественной, как сама жизнь.

Сноски

Сноски к стр. 22

¹ См., например: Гиллельсон М. И. Молодой Пушкин и арзамасское братство. Л., 1974, с. 70; Семенко И. М. В. А. Жуковский. — В кн.: Жуковский В. А. Соч. в 3-х т., т. I. М., 1980, с. 17.

Сноски к стр. 23

² Плетнев П. А. Соч. и переписка, т. III. СПб., 1885, с. 65.

³ Одно из первых, дошедших до нас писем Жуковского к матери Елизавете Дементьевне заканчивается шутливыми оправданиями подростка в трате 25 рублей на книги: «Учивши меня столько времени тому-сему, вы не захотите, чтоб я это забыл и все деньги, которые вы за меня платили в пансион, были бы брошены понапрасну <...> остаюсь с истинным почтением и преданностию, милостивая государыня матушка, ваш послушнейший сын... Хорош послушный! скажете вы: 25 рублей взял! На это отвечаю еще громче — препослушный сын В. Жуковский» (Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. XII. СПб., 1902, с. 57).

⁴ Зонтаг А. П. Воспоминание о первых годах детства В. А. Жуковского. — Русская мысль, 1883, № 2, с. 282—284.

Сноски к стр. 24

⁵ См.: Вацуро В. Э. Литературные альбомы в собрании Пушкинского Дома (1750—1840-е годы). — В кн.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. Л., 1979, с. 23—27.

⁶ Приведем в качестве характерного для этой среды примера поэтического творчества в юмористическом духе две пародии юной А. А. Протасовой (впоследствии Воейковой) на М. Т. Каченовского, ставшего в 1810 г. соредактором Жуковского по изданию «Вестника Европы». Сотрудничество это протекало не совсем гладко, нередко дело доходило до прямых конфликтов, свидетельствующих о различии идейно-эстетических позиций обоих редакторов, в частности о неприятии Каченовским баллад Жуковского, таких как «Громобой» (баллада «о черте и девицах»), «Людмила» и «Кассандра». Их появление на страницах «Вестника» было сопряжено, видимо, с трудностями. В пародиях широко используются особая «домашняя» лексика, шутливые прозвища, умением давать которые отличался и Жуковский («папка» — Жуковский, «неверная супруга» — Каченовский). В них отразилось и ироническое отношение Жуковского и его ученицы к историческим и лингвистическим трудам Каченовского (подробнее об этом см.: Иезуитова Р. В. Из неизданной переписки Жуковского. — В кн.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981, с. 86—88). В шуточных стихах А. А. Протасовой мы сталкиваемся с пародийным использованием стихотворения Жуковского «К Нине» и нарочитой архаизацией слога в духе Каченовского:

О Папка! о мой друг! ужель без сожаленья
Отпустишь ты во свет и черта и девиц?
И в красном Вестнике, обители враленья,
Нам выпустишь таких прекрасных лиц.
Не разукрашенной Векосом, ни Фитою,
Ужели будет он незнаемой красою
Сиять по-прежнему без Банного строенья,
Ужель увидим мы опять Людмил, Кассандров появленье?
 
Ах! в правду ли бежит неверная подруга,
Скорбь Вестника, презлая мачеха твоих любезных чад?
Грекиня скушная, распутная супруга!
Отправь скорей ее, отправь в столичный град.
Нещастливым таким примером наученной,
О Папка! Впредь ты не ленись,
Чтоб паки стал твой Вестник несравненной,
Дурной супруги ты страшись.

(ИРЛИ,  ф. 244  (Онегинский  архив),
                               № 29426,  л. 1—2)

Сноски к стр. 25

⁷ Опытом такого углубленного изучения стала известная статья Жуковского «Критический разбор Кантемировых сатир, с предварительным рассуждением о сатире вообще», напечатанная в «Вестнике Европы» (1810, ч. 49, с. 119—214; ч. 50, с. 42—61, 126—150). Подробнее об этой статье см.: Степанов Л. А. Пушкин, Гораций, Ювенал. — В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, т. VIII. Л., 1978, с. 73—74.

⁸ Русский архив, 1877, № 8, с. 479—480.

Сноски к стр. 26

⁹ См.: Соловьев Н. В. История одной жизни. А. А. Воейкова — «Светлана». Ч. II. Пг., 1916, с. 119—121.

¹⁰ Там же, с. 120.

¹¹ Там же, с. 119. Ср. со «Светланой»:

Тайный  мрак  грядущих  дней,
Что  сулишь  душе  моей,
        Радость  иль  кручину?

(Жуковский В. А. Собр. соч. в 4-х т., т. 2. М.—Л., 1959, с. 23—24).

¹² Соловьев Н. В. История одной жизни..., ч. II, с. 120.

Сноски к стр. 27

¹³ Там же, с. 126. Записка относится к началу 1820-х годов, когда Воейковы перебрались из Дерпта в Петербург и поселились на Невском проспекте вместе с Жуковским. Упоминаемый «франт Василий» — близкий друг Жуковского и Воейковых В. А. Перовский, в эти годы адъютант вел. кн. Николая.

¹⁴ Эта комедия, не печатавшаяся при жизни Жуковского, стоит несколько особняком в его творчестве. Исследователи и комментаторы предпочитают обходить ее молчанием, предоставляя самим читателям «разгадывание» ее смысла, либо исключают ее из числа значительных и важных произведений поэта (характерно, что она не вошла ни в одно из советских изданий Жуковского). Между тем эта шуточная сцена, построенная на мастерском владении приемами фарса, гротеска, травестирования, является блестящим памфлетом на современный Жуковскому театральный репертуар. Включая в свою комедийную шутку пародии на классические трагедии и сентиментальные драмы, Жуковский опирается на комедийную традицию Крылова: «Коловратно-курьезная сцена» пронизана реминисценциями из «шутотрагедии» последнего «Подщипа». Ср., например, со словами Подщипы монолог Леандра, сетующего на злого «амура»:

Что  жизнь моя  теперь? Где  прежний  мой  покой? —
Увы!  с  холодностью на окорок  свиной
Смотрю, съев пять ломтей! А прелесть кулебяки!
А сальник, щи, каймак, лапша, крупеня, раки...
О!  Изабелла!  о!..

(Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. I. СПб., 1902, с. 94).

¹⁵ Вяземский П. А. Объяснения к письмам В. А. Жуковского. — Русский архив, 1866, № 6, с. 875—876.

Сноски к стр. 28

¹⁶ Там же, с. 875.

¹⁷ В барском доме села Мишенского жил «дурак» Варлашка, о проделках которого любил вспоминать Жуковский (Русский архив, 1877, № 7—12, с. 479).

¹⁸ Русский архив, 1864, № 10, с. 1005. Стихи сохранились в составе архива Елагиных-Киреевских и были переданы его владельцами для публикации в журнале.

Сноски к стр. 29

¹⁹ Развитие жанра послания в поэзии Жуковского прослеживается в статье Е. П. Мстиславской «Послание В. А. Жуковского к И. П. Черкасову» (см.: Записки Отдела рукописей Гос. библиотеки им. В. И. Ленина, 1974, вып. 35, с. 248—256). Публикуя и комментируя неизвестный ранее текст шуточного послания Жуковского, автор касается судьбы этого жанра в целом. В статье делается интересная и плодотворная попытка определить особое место посланий в творчестве Жуковского и одновременно соотнести их с общими процессами в русской поэзии начала XIX в.

²⁰ Мстиславская Е. П. Послание В. А. Жуковского к И. П. Черкасову, с. 254.

Сноски к стр. 30

²¹ Соловьев Н. В. История одной жизни..., ч. II, с. 117.

²² Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 31.

Сноски к стр. 31

²³ Соловьев Н. В. История одной жизни..., ч. II, с. 114.

Сноски к стр. 32

²⁴ Такова, например, шуточная «Баллада» («Что ты, девица, грустна»), написанная Пушкиным в подражание «Светлане» Жуковского вместе с ее автором (II, 481). Формы подобного сотворчества, несомненно, подсказаны общением с Жуковским: недаром именно он является непременным участником такого рода коллективных стихов (см. шуточный «Канон» в честь М. Глинки: III, 490). Пушкин воспринимает и такие характерные для долбинско-муратовской среды формы поэтической юмористики, как шуточные экспромты (см., например, шутливые стихи, адресованные А. П. Керн: III, 125—126), шарады, шутливые надписи и т. п.

²⁵ Подробнее см.: Гиллельсон М. И. От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей. Л., 1977.

²⁶ Вопросу о личном общении поэтов в годы учебы Пушкина в Лицее посвящена статья М. А. Цявловского «Послание „К Жуковскому“» («Благослови, поэт») (в кн.: Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962, с. 105—130). В 1817 г. Жуковский окончательно переселяется из Дерпта в Петербург, и здесь вплоть до отъезда Пушкина в южную ссылку поэты общаются почти ежедневно.

²⁷ См.: Краснокутский В. С. О своеобразии арзамасского наречия. — В кн.: Замысел, труд, воплощение. М., 1977, с. 37. Опираясь на работу М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (М., 1965), В. С. Краснокутский выделяет в арзамасских протоколах такие мотивы и образы, восходящие к традициям европейской средневековой смеховой культуры, как нарочитую бессмысленность (арзамасская «галиматья»), травестирование античных и в особенности библейских образов, особые приемы пародийного использования текстов священных книг, гиперболу и гротеск (см.: Краснокутский В. С. О своеобразии арзамасского наречия, с. 38—39). При этом автор недостаточно учитывает другую традицию — идущую из самых глубин национального быта смеховую традицию русской народной культуры и воздействие разных форм «домашней», непрофессиональной поэзии конца XVIII — начала XIX в. Мы стремились на примере Жуковского охарактеризовать эти традиции, отчасти привитые им Арзамасу.

Сноски к стр. 33

²⁸ Вяземский П. А. Полн. собр. соч., т. VIII. СПб., 1883, с. 416.

²⁹ Вигель Ф. Ф. Записки, ч. V. СПб., 1892, с. 51.

³⁰ Обстоятельный анализ этого послания см. в статье М. А. Цявловского «Послание „К Жуковскому“» (Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962, с. 105—130).

³¹ Полный текст стихотворения неизвестен; основываясь на мемуарных свидетельствах, П. И. Бартенев приводит в своих «Материалах для биографии Пушкина» три небольших его фрагмента, сохранившиеся в памяти участников того заседания, на котором Пушкина принимали в Арзамас. П. И. Бартенев пишет: «Пушкин, к сожалению, успел один только раз принять участие в заседаниях этого полушутливого, но вполне литературного общества. То было, если не ошибаемся, в последних числах сентября, либо в начале октября 1817 г.» (Бартенев П. И. Александр Сергеевич Пушкин. Материалы для его биографии. — Московские ведомости. Литературные прибавления, 1854, № 142, с. 144—145).

Сноски к стр. 34

³² Самый этот образ несомненно навеян известным стихотворением Вяземского «Тиртею славян», обращенным к Жуковскому.

Сноски к стр. 35

³³ Русский архив, 1895, № 12, с. 499—500. Бартенев приводит цитату из «Записок» Вигеля, где объясняется смысл арзамасского прозвища Пушкина, заимствованного из «Светланы» Жуковского: «Спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами подавал он оттуда свой звонкий голос» (Вигель Ф. Ф. Записки, ч. V, с. 51).

³⁴ Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу. М., 1895, с. 39.

³⁵ Там же, с. 40.

³⁶ Там же, с. 37, 58.

³⁷ К этому слову Пушкин, усиливая комизм впечатления и одновременно подчеркивая в своем герое его бескорыстность, делает следующее примечание: «Креста, сиречь не Анненского и не Владимирского, а честного и животворящего» (II, 40).

Сноски к стр. 36

³⁸ Грехнев В. А. Дружеское послание пушкинской поры как жанр. — В кн.: Болдинские чтения. Горький, 1978, с. 37.

³⁹ Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 35.

⁴⁰ Там же. «Нежнейшая мать» — Е. А. Протасова. Болезнь М. А. Протасовой была связана с несогласием Е. А. Протасовой на брак своей дочери с В. А. Жуковским.

Сноски к стр. 37

⁴¹ Следует напомнить, что именно А. И. Тургенев в свое время (в 1814 г.) хлопотал за доктора Фора по личной просьбе Жуковского, который писал по поручению Плещеевых, приютивших пленного француза у себя в имении в Черни: «Здесь есть пленный доктор Фор, которого они очень бы желали оставить у себя» (Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу. М., 1895, с. 121).

Сноски к стр. 38

⁴² В шутливых посланиях Жуковского значительно больше бытовой конкретности, чем в произведениях его друзей. Например, в его «долбинских» стихах упоминается управляющий имением:

Живу в соседстве от Белева
Под покровительством Гринева.

(Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 52).

⁴³ «Тиртей славян» в русской литературе пушкинской поры то выступает в обличье оссиановского барда или русского Горация, удалившегося от суеты и блеска столичной жизни, то в чисто полемических целях его гримируют под чувствительного карамзиниста (поэт Фиалкин из комедии А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды»).

⁴⁴ Первоначальный текст последнего стиха этой строфы (в отдельных изданиях стихотворения — «С младенцами сынами») в «Стихотворениях Василия Жуковского» (ч. 1, 1815) был изменен на «С отважными сынами».

⁴⁵ См.: Цявловский М. А. Статьи о Пушкине, с. 364—365.

Сноски к стр. 39

⁴⁶ «Кипарис как символ уныния, как атрибут Прозерпины был хорошо знаком Пушкину по Горацию», — указывает Д. П. Якубович (см.: Якубович Д. П. Античность в творчестве Пушкина. — В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, вып. 6. М.—Л., 1941, с. 126).

⁴⁷ Во фрагменте, извлеченном из черновиков «Евгения Онегина» и подробно прокомментированном Т. Г. Цявловской, Пушкин не случайно называет Жуковского «святым чудотворцем» Парнаса (см.: Пушкин — родоначальник новой русской литературы. М.—Л., 1941, с. 43—47).

Сноски к стр. 40

⁴⁸ Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 17.

Сноски к стр. 41

⁴⁹ Жуковский В. А. Собр. соч. в 4-х т., т. 2. М.—Л., 1959, с. 24.

⁵⁰ Там же, с. 111.

⁵¹ Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 52.

Сноски к стр. 42

⁵² Н. В. Соловьевым опубликована найденная им в бумагах А. А. Воейковой пародия Жуковского на знаменитую песню И. И. Дмитриева «Стонет сизый голубочек» под названием «Стонет витязь наш косматый». См.: Соловьев Н. В. История одной жизни..., ч. II, с. 116—117.

⁵³ Соловьев Н. В. История одной жизни..., ч. II, с. 108—111; Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 86—87.

⁵⁴ См.: Пухов В. В. Неизданные письма В. А. Жуковского. — Русская литература, 1975, № 1, с. 123—124.

⁵⁵ Жуковский имеет в виду популярнейшую пародию Батюшкова «Певец в Беседе любителей русского слова», построенную на использовании ситуации, композиции и ритмики «Певца во стане русских воинов» Жуковского. К сожалению, отошедший в эти годы от прямого участия в литературной борьбе Батюшков не откликнулся на предложение Жуковского.

⁵⁶ Баллада Соути носила пространное, комически-мрачное название: «Старуха из Беркли. Баллада, показывающая, как одна старуха ехала верхом вдвоем и кто ехал перед нею». Жуковский заменил старуху «старушкою», усилив комический оттенок в заглавии: «Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди».

Сноски к стр. 43

⁵⁷ Несколько ярких пародий вызвала знаменитая баллада Жуковского «Замок Смальгольм» (пародия «До рассвета поднявшись, извозчика взял» (1824) Дельвига, осмеивающая А. Е. Измайлова; «Барон Брамбеус» К. А. Бахтурина (конец 1830-х годов), направленная против О. Сенковского). В. А. Проташинскому (родственнику Жуковского со стороны Протасовых) принадлежит интересная пародия «Двенадцать спящих буточников» на «Двенадцать спящих дев» (подробнее см.: Русская стихотворная пародия (XVIII—начало XX в.). Л., 1960 (Б-ка поэта. Большая серия), с. 150—153, 187—189 и др.).

⁵⁸ Игровой момент, как существенная сторона этих взаимоотношений, нашел отражение в стихотворном фрагменте Пушкина «Жуковский... Как ты шалишь и как ты мил», сохранившемся среди рукописей «Кавказского пленника» и приблизительно датируемом концом августа—началом сентября 1820 г., временем пребывания поэта в южной ссылке. Сложная ассоциация, вызвавшая этот оставшийся неосуществленным творческий замысел (возможно, еще одно шутливое послание Пушкина к Жуковскому), скорее всего возникла как воспоминание о встречах с Жуковским в конце августа 1819 г., когда Пушкин посещал его в Павловске. Об одной такой, совместной с Пушкиным, поездке, состоявшейся в ночь на 26 августа 1819 г., сообщал А. И. Тургенев Вяземскому: «Дорогой из Царского Села в Павловск писал он послание о Жуковском к павловским фрейлинам, но еще не кончил» (Остафьевский архив, т. I. СПб., 1899, с. 296). Послание это, к сожалению, также до нас не дошло (вероятно, оно вообще не было написано, представляя собою шуточную импровизацию на темы галантных посланий Жуковского павловским фрейлинам, которые, как известно, не встречали одобрения у друзей Жуковского, сетовавших на то, что он по пустякам растрачивает свой поэтический дар). Видимо, пушкинское послание, включаясь в эту традицию борьбы за Жуковского-поэта против Жуковского-придворного, основывалось на пародировании тем и мотивов «павловских» стихов Жуковского 1819 г. («Государыне императрице Марии Федоровне», «Графине Самойловой», «Циркулярное послание к чувствительным сердцам» и т. п.), которые Пушкин, вне всякого сомнения, хорошо знал (об исключительной памяти Пушкина на стихи пишут многие современники, отмечающие его способность запоминать поэтические строки после первого же ознакомления с ними). А. И. Тургенев рассказывает в письме к Вяземскому о том, как резвился Пушкин во время их ночного визита к Жуковскому, который, со своей стороны, смеялся его остроумным выходкам и вместе с ним шутил и проказничал. Таким запомнился он Пушкину, и именно этот интимно-дружеский образ поэта всплыл в его памяти, когда в момент работы над «Кавказским пленником» он мысленно перенесся в Петербург, где в тесном дружеском кругу он встречался с Жуковским.

⁵⁹ Этим размером (с сохранением цезуры) написан «Борис Годунов»; следовательно, в своем прежнем шутливом споре с Жуковским Пушкин был неправ.

Сноски к стр. 44

⁶⁰ Ср. с пародией на Карамзина:

И, бабушка, затеяла  пустое!
Докончи  нам  «Илью-богатыря».

(II, 39)

Сноски к стр. 45

⁶¹ Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. I, с. 102.

⁶² Там же, т. III, с. 69.

⁶³ См. об этом комментарий И. М. Семенко в кн.: Жуковский В. А. Собр. соч. в 4-х т., т. 1. М., 1959, с. 429.

Сноски к стр. 46

⁶⁴ Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 18.

⁶⁵ Там же, с. 19.

⁶⁶ Арионом здесь назван персонаж французского послания Плещеева к Жуковскому — кривой сосед-ростовщик, едва не потонувший при переправе через весеннюю реку.

⁶⁷ Жуковский В. А. Полн. собр. соч., т. II, с. 20.

⁶⁸ Там же.

⁶⁹ Там же, т. I, с. 52.

Сноски к стр. 47

⁷⁰ Там же, т. II, с. 95.

⁷¹ Особенно богата конкретными наблюдениями этого рода статья И. М. Семенко «Пушкин и Жуковский» (см.: Филологические науки, 1964, № 4, с. 118—130).