- 430 -

В. Б. САНДОМИРСКАЯ

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ ПИСЬМО П. А. ВЯЗЕМСКОГО
К ПУШКИНУ

В Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде хранится фонд рукописей П. А. Вяземского. Значительная часть документов этого фонда была опубликована — в «Отчетах Публичной библиотеки», в издании «Остафьевский архив князей Вяземских» (тт. IV, V), в «Литературном наследстве» (т. 58) и др. Среди писем и записок П. А. Вяземского, оставшихся ненапечатанными, нами обнаружено публикуемое ниже письмо,1 которое представляет значительный интерес как по своему содержанию, так и прежде всего по не названному в нем, но легко определяемому адресату.

Приводим текст письма:

В ожидании моих цветов вот тебе прелести от твоего другого друга. Сделай милость, не унывай и дочитай письмо до конца. Тут есть проект разговора между мизинцем и кукишем, который очень хорош. На днях пришлю тебе стихи мои, Языкова, Теплякова, дамских персон и напишу поболее. Мы теперь пляшем, поем и так далее. Ожидаю с нетерпением Жуковского, тогда и мое сердце запрыгает. А между тем будет у нас и схватка хоть до волос. Хотя царство новостей к нам перенесено, а нового ничего не слыхать. Только и новостей, что все наперехват шьют себе новые штаны, новые юбки, даже помышляют и о pantalons collans. Между тем Ермолов видел государя и очень хорошо был принят.

Прощай. До свидания, надеюсь, скорого.

Мебли мои можешь препроводить к Карамзиным. Скажи Плетневу, что Салаев получил только сто Адольфов, вместо 500 с лишком. Попроси его выслать скорее. Смирдин, вероятно, с намерением прислал прежде свои экземпляры. Покровская Трубецкая умерла. Мы на днях окрестили в шампанском Европейца. Языков был очень хорош. Он написал много стихов и между прочим много поэтических.

V.

22-го.

Мое нежное почтение дона Соль, или дона Инбирь.

V.

Я познакомился с Козарским: одна идея живая посреди мертвых вещей. По крайней мере знаешь, что значит слово: Козарский.

- 431 -

Письмо П. А. Вяземского к Пушкину. 22 октября 1831 года.
Государственная Публичная библиотека
имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

- 432 -

Публикуемое письмо хранится в числе писем П. А. Вяземского к А. И. Тургеневу. Однако самим Вяземским адресат ни разу не назван — ни в начале, ни в тексте письма, а судя по его содержанию (о котором ниже), оно не может быть обращено к Тургеневу.

Решение вопроса об адресате письма тесно связано с вопросом о датировке его. Оно имеет неполную дату — только число («22-го»), без месяца и года. Но то и другое довольно легко устанавливается. Упоминание о получении в Москве ста экземпляров романа «Адольф», переведенного П. А. Вяземским и вышедшего из печати осенью 1831 года;2 сообщение о «крещении» «Европейца», журнала И. В. Киреевского, разрешение на издание которого было получено в октябре 1831 года;3 наконец, известие о смерти Екатерины Александровны Трубецкой («Покровской Трубецкой»),4 происшедшей 20 октября 1831 года,5 — всё это определяет дату письма как 22 октября 1831 года.

Но в таком случае оно не может быть обращено к А. И. Тургеневу, так как написано в Москве и отправлено в Петербург, что явствует из упоминаний имен петербуржцев: Плетнева, доны Соль — фрейлины А. О. Россет, книгопродавца А. Ф. Смирдина. Между тем А. И. Тургенев приехал из Петербурга в Москву еще в начале июля 1831 года, а 28 октября, в день приезда в Москву Жуковского, был с ним у Вяземского.6

Но если не А. И. Тургеневу, то кому же адресовано это письмо?

Адресат его определяется с совершенной точностью рядом соображений, но в особенности одной фразой письма: «Мебли мои можешь препроводить к Карамзиным».

«Мёбли» Вяземского, оставленные им при отъезде из Петербурга у Карамзиных, летом 1831 года были полукуплены, полувзяты «на прокат» А. С. Пушкиным, который в конце мая 1831 года уехал с женой из Москвы в Петербург, а затем на всё лето в Царское Село, где П. А. Плетнев снял для него дачу. История с мебелью отразилась и в переписке Пушкина с Вяземским, дав повод для комических препирательств между ними. Последнее упоминание о мебели мы находим в письме Пушкина, написанном около 15 октября 1831 года, в котором он сообщает Вяземскому: «Сей час еду из Царского Села в Петербург. Мебели твои в целости оставлены мною здесь для того, чтобы доставить тебе прямо туда, где ты остановишься» (XIV, 233). Публикуемое письмо Вяземского, содержащее упоминание о «меблях», которые нужно «препроводить к Карамзиным», легко находит себе место в переписке Пушкина с Вяземским: можно с уверенностью утверждать, что письмо это в 1831 году могло быть адресовано Вяземским только Пушкину. Это подтверждается и другими фактами, о которых идет речь в письме.

- 433 -

В первую очередь обращает на себя внимание упоминание о «цветах», которых с нетерпением ожидает адресат этого письма. Конечно, речь идет не о цветах в прямом смысле, а о «цветах поэтических» для альманаха «Северные цветы». В каждой книжке этого альманаха начиная с 1825 года Вяземский был одним из основных участников. В 1831 году издателем «Северных цветов на 1832 год», выпущенных в память Дельвига и в помощь его семье, выступил именно Пушкин. В обширной его переписке лета 1831 года, начиная с июля месяца, находим постоянные упоминания о «Северных цветах». В конце августа он коротко сообщает Вяземскому: «У Дельвига осталось 2 брата без гроша денег, на руках его вдовы, потерявшей большую часть маленького своего имения. Нынешний год мы выдадим Северные Цветы в пользу двух сирот. Ты пришли мне стихов и прозы» (XIV, 216). Вяземский ответил согласием и обещал свою помощь («соберу всё, что могу по альбумам»; Пушкин, XIV, 223), но после письма от 11 сентября умолк более чем на два месяца, так что еще 18 ноября Пушкин просил Н. М. Языкова: «Торопите Вяземского, пусть он пришлет мне своей прозы и стихов; стыдно ему» (XIV, 241). Л. Б. Модзалевский, комментируя последнее письмо Пушкина, пишет: «Письмо Пушкина к Языкову разошлось с письмом Вяземского Пушкину от 15 ноября, с которым Вяземский, наконец, послал свои „дары“ для „Цветов“».7 Слова Вяземского в этом письме от 15 ноября: «Я виноват перед тобою, то есть перед Цветами, как каналья. Вот всё, что мог я собрать» (Пушкин, XIV, 240) — действительно можно понять как сообщение о присылке только его собственных стихотворений. Но публикуемое письмо от 22 октября свидетельствует, что участие Вяземского в собирании материалов для альманаха было более значительным, что он не только прислал свои стихи, но и выполнил обещание собрать всё, что можно от московских поэтов. «На днях пришлю тебе стихи мои, Языкова, Теплякова, дамских персон», — пишет Вяземский Пушкину в публикуемом письме. В «Северных цветах на 1832 год» в числе авторов находим имена четырех московских поэтесс: Н. С. и С. С. Тепловых, Е. А. Тимашевой и З. А. Волконской; поэтов: В. Г. Теплякова, отдавшего в альманах два стихотворения, П. А. Вяземского, приславшего шесть стихотворений, и Н. М. Языкова, шесть стихотворений которого присланы были самим автором, как это видно из ответа Пушкина Языкову от 18 ноября 1831 года. Можно с уверенностью предположить, что все эти стихи, кроме языковских, были присланы Пушкину Вяземским при письме от 15 ноября и именно о них он писал: «Вот всё, что мог я собрать».

На первый взгляд не совсем понятны следующие строки публикуемого письма Вяземского: «...вот тебе прелести от твоего другого друга. Сделай милость, не унывай и дочитай письмо до конца. Тут есть проект разговора между мизинцем и кукишем, который очень хорош». В самом письме Вяземского нельзя обнаружить даже намека на обещанный «проект». Но его слова совершенно точно говорят о том, что этот проект изложен в письме. Остается предположить, что в словах «прелести от твоего другого друга» разумеется какое-то письмо, содержащее «проект разговора» и которое Вяземский, очевидно, взял на себя переслать Пушкину.

Кто же автор этого неизвестного нам письма? Вяземский несколько подчеркнуто называет его «другим другом» Пушкина.

Установить его имя помогает нам как эта подчеркнутость в именовании, так и прежде всего упоминание о «проекте разговора между мизинцем и

- 434 -

кукишем». Этот «проект» сразу вызывает в памяти другой «проект» — о мизинце Ф. В. Булгарина, который был сообщен Пушкину Вяземским в письме от 27 июля 1831 года (Пушкин, XIV, 199). Пушкин использовал предложенную Вяземским тему в статье «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». Как и статья «Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов», она направлена против журнального и литературного симбиоза Греча и Булгарина. Феофилакт Косичкин, именем которого подписаны обе эти статьи, выступил в них в защиту «своего друга» Александра Анфимовича Орлова — писателя, «разделяющего с Фаддеем Венедиктовичем любовь российской публики», — от «злонамеренной и несправедливой критики» Н. И. Греча (XI, 205, 209).

«Почтенный мой друг», «мой друг», «благородный друг мой» — так называет Феофилакт Косичкин А. А. Орлова в «своих статьях. Так же иронически назван он и в уже упоминавшемся письме Пушкина к Н. М. Языкову от 18 ноября: «...на днях получил он <Ф. Косичкин> благодарственное письмо от А. Орлова и собирается отвечать ему: потрудитесь отыскать его (Орлова) и доставить ему ответ его друга (или от его друга, как пишет Погодин)» (XIV, 240). Несомненно, что Вяземский, в ироническом тоне говоря о «другом друге», также имел в виду Орлова, письмо которого отдано было ему для передачи Пушкину. Письмо Вяземского, как сказано выше, осталось, по-видимому, неотосланным; но послание Орлова всё же дошло до Пушкина ранее следующего письма Вяземского, так как 18 ноября Пушкин, как видно из письма его к Языкову, уже собирался отвечать своему «другу». Вероятно, «послание» было передано Вяземским кому-то другому — возможно, М. П. Погодину, который и переслал его Пушкину

Письмо А. А. Орлова не дошло до нас, и о содержании его можно судить лишь по ответному письму Пушкина. Публикуемое письмо Вяземского добавляет к нему интересный штрих — упоминание о содержавшемся в нем «проекте разговора между мизинцем и кукишем», составленном Орловым. Говоря, что проект «очень хорош», Вяземский тем самым рекомендует его особому вниманию Пушкина. Пушкин же воспринял его совершенно иначе: в ответе его Орлову дважды настойчиво повторен совет не вмешиваться в начатую Феофилактом Косичкиным журнальную полемику и предоставить ему одному отражать нападки Булгарина и Греча. Всё письмо Пушкина выдержано в том же духе неуловимой иронии, при внешней важности слога, что и статьи Феофилакта Косичкина. Просьба Пушкина высказана в нем столь же высокопарно и скрыто-иронически: «Но, почтенный Александр Анфимович! удержите сие благородное, справедливое негодование, обуздайте свирепость творческого духа вашего! Не приводите яростию пера вашего в отчаяние присмиревших издателей Пчелы. Оставьте меня впереди соглядатаем и стражем». А в приписке к письму та же просьба повторена с неожиданной настойчивостью и серьезностью: «Повторяю здесь просьбу мою: оставьте в покое людей, которые не сто́ят и не заслуживают вашего гнева» (XV, 2).

Эта тревога могла быть вызвана только одним: «проект разговора между мизинцем и кукишем», изложенный в письме Орлова, предназначался автором совсем не Пушкину. А. А. Орлов, очевидно, сам решился выступить по следам и в духе Феофилакта Косичкина, развив далее сюжет о «мизинце г. Булгарина». (Использование сюжетов и персонажей чужих произведений не было бы внове для А. А. Орлова, который «плодотворно» использовал образы и сюжет булгаринского «Выжигина» в своих романах «Смерть Ивана Выжигина», «Крестный отец Петра Выжигина», «Хлыновские

- 435 -

степняки» и др.). Но Пушкина такая возможность действительно могла встревожить, так как он, вполне понимавший уничтожающую силу смеха и превосходно пользовавшийся ею, в этом случае оказался бы сам во вдвойне смешном положении — как Пушкин, пародированный А. А. Орловым, т. е. бездарно, и как товарищ Булгарина по несчастью.

Письмо Вяземского содержит и другие новости литературной жизни.

Сообщением о получении московским книгопродавцем И. Г. Салаевым первых ста экземпляров романа Бенжамена Констана «Адольф», переведенного Вяземским, заканчивается начавшаяся еще в январе 1831 года переписка его с Пушкиным по поводу издания этого романа, печатавшегося в Петербурге под наблюдением П. А. Плетнева.

Важной новостью в литературной жизни Москвы было разрешение на издание «Европейца» — нового журнала, предпринятого И. В. Киреевским. Киреевский сам примерно в это же время (до 25 октября) сообщил об этом Пушкину, приглашая его участвовать в своем журнале (Пушкин, XIV, 238). Вяземский же рассказывает о том, как отмечено было это событие в кругу друзей Киреевского — шампанским и стихами: «Мы на днях окрестили в шампанском Европейца. Языков был очень хорош. Он написал много стихов и, между прочим, много поэтических». Действительно, в первых двух номерах «Европейца» (которыми и закончилось всё издание, так как после второго номера журнал был запрещен) были помещены пять новых стихотворений Н. М. Языкова. Излишняя «расточительность» Киреевского вызвала совет более опытного издателя — Пушкина о необходимости «журнальной экономии»: «...в первых двух книжках Вы напечатали две капитальные пиэсы Жуковского и бездну стихов Языкова... Языкова довольно было бы двух пиэс. Берегите его на черный день. Не то как раз промотаетесь и принуждены будете жить Раичем да Павловым» (XV, 9).

Кроме новостей чисто литературных, письмо содержит и новости общественной жизни Москвы, и характерен тот своеобразный колорит, которым эти новости окрашены в изложении Вяземского. Письмо писалось в дни официальных торжеств, посвященных недавнему подавлению польского восстания 1830—1831 годов. 11 октября прибыл в Москву Николай I, и столица встретила его колокольным звоном, славословиями газет и непрерывными балами. Оживление и хлопоты дворянской Москвы в связи с этим событием поневоле увлекли и Вяземского, только недавно вновь вступившего в службу: он был назначен одним из организаторов московской промышленной выставки, которая подготовлялась к приезду царя и была открыта 2 ноября.8 «Вяземского никак не могу застать дома: с утра всё на Выставке», — сообщал Пушкину П. В. Нащокин еще 20 июня (Пушкин, XIV, 179). Однако из публикуемого письма видно, с какой большой долей скепсиса относился Вяземский ко всей этой праздничной суете, в которой он был вынужден обстоятельствами принять участие, но которая вызывала в нем только ироническую усмешку.

С нескрываемой и пренебрежительной иронией говорит Вяземский о реакции московского общества на приезд императора, вызванный политическим событием огромной важности — подавлением Польши, восставшей за свою независимость: «Только и новостей, что все наперехват шьют себе новые штаны, новые юбки, даже помышляют и о pantalons collans». Для Вяземского, глубоко сочувствовавшего борьбе поляков, беспечность и веселье москвичей было весельем на похоронах.

- 436 -

И даже единственное радостное событие — с нетерпением ожидаемый приезд Жуковского — сулит ему неизбежный и резкий спор: «...между тем будет у нас и схватка хоть до волос». Эта фраза глухим намеком выражает отношение Вяземского к Жуковскому — автору «Старой песни на новый лад», а тем самым и к Пушкину, опубликовавшему вместе с Жуковским свои два стихотворения — «Клеветникам России» и «Бородинскую годовщину».9 О последних Вяземский писал: «После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его старорусские, Нессельроде — за подписание мира. Когда решишься быть поэтом событий, а не соображений, то нечего робеть и жеманиться».10 Эти слова Вяземского — второе,11 очень глухое, косвенное упоминание о польских делах среди всех его писем к Пушкину периода 1830—1831 годов. Во всё это время Вяземский, державшийся взглядов на положение Польши и на меры русского правительства по отношению к ней, резко противоположных взглядам Пушкина, в своих ответных письмах Пушкину, несмотря на вызовы последнего, старательно обходил молчанием всё связанное с войной в Польше. Написав 14 сентября, вскоре после взятия Варшавы, большое и очень резкое письмо Пушкину по поводу его стихов и стихов Жуковского, он его не послал, «для того, чтобы не сделать хлопот от распечатанного письма на почте», и ограничился тем, что внес его в дневниковые записи, посвященные этой волновавшей его теме об «антипольских» стихах Пушкина и Жуковского.12

Среди всех событий этого суматошного месяца Вяземский выделяет только два: аудиенцию, данную царем опальному А. П. Ермолову, и свою встречу с героем русско-турецкой войны 1828—1829 годов А. И. Казарским.

Вынужденная отставка Ермолова, недавнего главноуправляющего в Грузии, была воспринята современниками как «ничем не изгладимое пятно на памяти времени, в которое постоянно выдвигаются лишь ничтожные, корыстолюбивые, бездарные и невежественные льстецы».13 Не удивительно поэтому, что аудиенция, которой был «удостоен» до сих пор находившийся в опале прославленный генерал, обратила на себя внимание москвичей.

Прием состоялся в то время, когда Николай I приехал в Москву, чтобы торжественно отпраздновать подавление польского восстания. Вот что пишет о нем М. П. Погодин: «В 1831 году Ермолову случилось быть в Москве в то время, как приехал туда государь. Ермолов написал письмо... Государь назначил ему аудиенцию. Ермолов приезжает во дворец... Государь... увел его с собою в кабинет, где они оставались очень долго. Между тем собрались приглашенные гости. Государь вышел к ним из кабинета, ведя за руку Ермолова. За столом был очень милостив... На каком-то следующем бале государь император остановил Ермолова в дверях между залою и буфетом и разговаривал с ним более часа, прервав

- 437 -

сообщение в комнатах и привлекши общее внимание. Все глаза устремились на Ермолова. Все чаяли скорое возвышение».14

Особого внимания заслуживает приписка в конце письма о знакомстве Вяземского с Александром Ивановичем Казарским (1797—1833),15 имя которого прославлено в истории русского флота: в русско-турецкой войне 1828—1829 годов, командуя 18-пушечным бригом «Меркурий», он принял бой с двумя кораблями турецкого флота (110- и 74-пушечными), в течение трех часов вел его с поразительным мужеством и искусством и, наконец, заставил противника отступить. В апреле 1831 года А. И. Казарский был уволен от командования кораблем и назначен флигель-адъютантом. Осенью 1831 года он сопровождал Николая I в его поездке в Москву. Тут-то и встретился с ним впервые Вяземский, и впечатление от этой встречи, как можно судить по письму его, было сильным и ярким: «Я познакомился с Козарским: одна идея живая посреди мертвых вещей. По крайней мере знаешь, что значит слово: Козарский».

Вяземский не был поклонником исключительно воинской доблести, и самые выражения, в которых он передает свое впечатление от знакомства с Казарским, говорят прежде всего об обаянии живого человека, а не о его славе. Но слова его приобретают особенное звучание благодаря содержащемуся в них противопоставлению: «...одна идея живая посреди мертвых вещей», которым подытоживаются впечатления Вяземского от пребывания в Москве Николая I, высказанные в начале письма («Хотя царство новостей к нам перенесено»).

Письмо Вяземского писано набело без помарок. Трудно сказать, почему оно не было отправлено, но, по-видимому, Пушкин не получил его, так как в известных нам его письмах к Вяземскому совершенно нет откликов на это содержательное письмо.

Со всем тем оно нисколько не утрачивает своего значения, как отражение разнообразных интересов Пушкина и Вяземского, тем их разговоров при свидании зимой 1831 года, как живой отзвук современной литературной жизни, в котором своеобразно отразились и подготовка к изданию «Северных цветов на 1832 год», и разрешение на издание нового московского журнала, и полемика Феофилакта Косичкина с Булгариным.

Сноски

Сноски к стр. 430

¹ ГПБ, фонд П. А. Вяземского, оп. 1, ед. хр. 34, л. 26—26 об.

Сноски к стр. 432

² См. письмо П. А. Вяземского к Пушкину от 31 августа 1831 года (Пушкин, Полное собрание сочинений, т. XIV, Изд. Академии наук СССР, 1941, стр. 218. В дальнейшем цитируется по этому изданию — тт. I—XVI, 1937—1949).

³ См. письмо И. В. Киреевского к Пушкину от 25 октября 1831 года (Пушкин, XIV, 238).

⁴ В ее доме на Покровке Пушкин часто бывал, живя в Москве (см.: Т. Г. Зенгер. Пушкин у Трубецких. «Звенья», т. III—IV, Изд. «Academia», М.—Л., 1934, стр. 228—229).

⁵ См.: Сказания о роде князей Трубецких. Изд. Е. Э. Трубецкой, М., 1891, стр. 149.

⁶ См. письмо Пушкина к П. А. Вяземскому от 3 июля 1831 года и письмо А. И. Тургенева к Пушкину от 29 октября 1831 года (XIV, 186, 238), а также запись В. А. Жуковского от 28 октября 1831 года в его «Дневниках» (СПб., 1903, стр. 215).

Сноски к стр. 433

⁷ Пушкин. Письма, т. III. Изд. «Academia», М.—Л., 1935, стр. 438.

Сноски к стр. 435

⁸ См.: «Московские ведомости», 1831, № 89, 7 ноября, стр. 3743.

Сноски к стр. 436

⁹ См.: На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина. СПб., 1831 (цензурное разрешение от 7 сентября 1831 года).

¹⁰ П. А. Вяземский, Полное собрание сочинений, т. IX, СПб., 1884, стр. 159.

¹¹ Считая первым упоминание о стихах «шинельного поэта» на взятие Варшавы в его письме к Пушкину от 11 сентября 1831 года (Пушкин, XIV, 223).

¹² П. А. Вяземский, Полное собрание сочинений, т. IX, стр. 155—159; ср. статью М. Д. Беляева «Польское восстание по письмам Пушкина к Е. М. Хитрово» (Письма Пушкина к Е. М. Хитрово. Изд. Академии наук СССР, Л., 1927, стр. 291—294 и сл.).

¹³ Д. В. Давыдов. Сочинения, т. II, СПб., 1893, стр. 295.

Сноски к стр. 437

¹⁴ М. Погодин. А. П. Ермолов. Материалы для его биографии. М., 1864, стр. 393—394, 395, 396.

¹⁵ См.: Русский биографический словарь, т. «Ибак—Ключарев». СПб., 1897, стр. 380—381.