- 91 -
Рифма
РИФМА — любой фонетический (и графический) повтор, повышающий связность между собственно стиховыми единицами поэтического текста. В этом отличие рифмы от других важнейших компонентов поэтической формы, в частности от стиха и строфы: если они — это, в первую очередь, результат особого членения речи, то рифма, наоборот, главным образом, дополнительное средство связи. В «Евгении Онегине» в роли связуемых единиц выступают стихотворные строки, но иногда с помощью рифм друг за друга цепляются строфоиды и целые строфы (см. 1, XXV—XXVI; XLV—XLVI; 4, VIII—IX; XLI—XLII; XLVII—XLVIII; 5, VI—VII; XXIX—XXX; 7, XXV—XXVI; 8, XLI—XLII; L—LI; «Путешествие Онегина», <XIV>—<XV>; и др.).
Функциональная специфика рифмы обусловлена, видимо, тем, что это единственное версификационное явление, колыбелью которого в европейской античности была проза; точно так же в древнерусской литературе рифмованная проза предшествовала появлению рифмованных стихов. Пушкину, сотворившему свой собственный псевдоантичный миф о Рифме — дочери Феба и нимфы Эхо («Рифма», 1830), было прекрасно известно, что европейский стих присвоил себе рифму лишь в средние века: «Поэзия проснулась под небом полуденной Франции — рифма отозвалась в романском языке; сие новое украшение стиха, с первого взгляда столь мало значущее, имело важное влияние на словесность новейших народов» [«О поэзии классической и романтической», 1825 (11: 37)]. Однако, будучи яркой приметой поэзии новой Европы, рифма не является необходимым или достаточным условием стиха — поэтическая речь легко обходится без нее. И хотя иные из читателей «Бориса Годунова» «сомневались, могут ли стихи без рифм называться стихами» [«<Письмо к издателю „Московского Вестника“>», 1828 (11: 68)], поэт был уверен, что «со временем мы обратимся к белому стиху»: «Рифм в русском языке слишком мало» [«<Путешествие из Москвы в Петербург>» 1833—
- 92 -
1834 (11: 263)]. Любопытно, что эта тема едва не проникла в текст почти насквозь прорифмованного «Евгения Онегина»:
Мелок оставил я в покое
Ата́нде, слово роковое,
Мне не приходит на язык —
От рифмы также я отвык
Что будешь делать? между нами
Всем этим утомился я.
На днях попробую, друзья,
Заняться белыми стихами,
[Хоть всё имеет] quinze elle va
Большие на меня права.(6: 563—564)
Эта параллель между картами и стихами, исключенная из окончательной редакции романа, перекликается не только с VI строфой «Домика в Коломне», но и с LIV строфой 1-й главы «Онегина»: <...> Ни карт, ни балов, ни стихов; ср. также письмо к В. А. Жуковскому (не позднее 24 апреля 1825 г.): «<...> если меня оставят в покое, то верно я буду думать об одних пятистопных без рифм» (13: 167).
Связующая, цементирующая роль рифменной пары отражается на ее структуре: она складывается из двух равнозначимых, но не равнозначных элементов. Тем не менее составители «Словаря языка Пушкина» заблуждаются, определяя рифму как «созвучие концов стихотворных строк» (СП, III: 1023). И ошибка не исчерпывается тем, что Пушкин мог рифмовать не только концы строк, но и, например, концы полустиший: Три у Будрыса сына, как и он, три литвина. // Он пришел толковать с молодцами («Будрыс и его сыновья», 1833). Дело в том, что Пушкин понимал под рифмой не столько само созвучие, сколько каждое из созвучных (фонетических) слов — как правило, последнее в строке: «Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудной и чудной, верной и лицемерной, и проч.» [«<Путешествие из Москвы в Петербург>» (11: 263)]. Если для нас пламень и камень образуют одну рифму, то для Пушкина, как видим, — две. Конкретную пару созвучных слов он ни разу не называет «рифмой», но всегда — «рифмами»: «Чист.<осердечный> Ответ растянут, — писал Пушкин П. А. Вяземскому 25 января 1825 г., — рифмы слёзы, розы завели тебя» (13: 135). В «Египетских ночах» импровизатор спрашивает, имея в виду обычное четверостишие: «Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами<,> размеренная стройными однообразными
- 93 -
стопами?» (8: 270). С нашей точки зрения, в четверостишии две рифмы, с точки зрения Пушкина, — судя по всему, четыре. Сходным образом автор «Домика в Коломне» представлял октаву, в которой первый стих зарифмован с третьим и третий — с пятым: А в самом деле: я бы совладел // С тройным созвучием. Пущусь на славу. // Ведь рифмы запросто со мной живут; // Две придут сами, третью приведут (5: 83). Поэт готов счесть рифмой даже такое слово в конце строки, которое не находит созвучия в других стихах: Конечно беден гений мой: // За рифмой часто холостой, // На зло законам сочетанья, // Бегут трестопные толпой // На аю, ает и на ой [«Моему Аристарху», 1815 (1: 152)]. Это оксюморон: под «холостой рифмой» Пушкин подразумевает нерифмованное окончание стиха.
В «Евгении Онегине» поэт тоже называет «рифмой» одно из созвучных слов: И вот уже трещат морозы // И серебрятся средь полей... // (Читатель ждет уж рифмы розы; // На, вот возьми ее скорей!) (4, XLII: 1—4). Еще яснее это значение слова рифма вычитывается из другого контекста: Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где вечная к ней рифма, младость? (6, XLIV: 5—6); примечательно, что поначалу в намерение Пушкина входило не «обнажение приема», а развитие темы: Где вы, мечты! где [ваша сладость] // Где вечная вам рифма младость (6: 409; черновая редакция) — с «мечтами» младость «рифмуется» по смыслу, а со «сладостью» — по звуку. Но в языке Пушкина или в речи Онегина слово рифма нередко имеет и другую семантику: употребленное как синекдоха или метонимия, оно становится синонимом рифмованной поэзии, а поэт насмешливо именуется «рифмачем» (4, XXX: 4; XXXII: 4; XXXIII: 8): Лета к суровой прозе клонят, // Лета шалунью рифму гонят <...> (6, XLIII: 5—6); <...> Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. (3, II: 10—11); ср. черновой вариант: Стихов твоих et cetera (6: 304). Рифмы предстают как атрибут поэтического творчества, дважды — не без романтической иронии — изображенного как род болезни: горячка рифм (1, LVIII: 9); <...> Тоской и рифмами томим <...> (4, XXXV: 10); ср. <...> Кто бредит рифмами как я <...> (6: 597).
Неизбежность отказа от рифмованной поэзии в пользу белого стиха Пушкин объяснял избитостью многих созвучий и ограниченностью их словаря. Свежесть рифмы поэт ценил: И под вечер, когда // Перо по книжке бродит, // Без вялого труда // Оно в тебе находит <...> То едкой шутки соль, // То Правды слог суровый, // То странность рифмы новой, // Неслыханной дотоль [«К моей чернильнице», 1821 (2: 183)]. Незатасканных, «новых» рифм в «Евгении Онегине» немало (прежде всего это касается экзотических созвучий, образованных при участии варваризмов, среди которых заметную роль играют имена собственные): боливаръ : на бульваръ (1, XV, 10, 11), кулисъ : неслись (1, XVIII: 13, 14; рифма точная: суффикс -сь в ней произносится твердо),
- 94 -
дама : Бентама (1, XLII: 5, 6), шевелитъ : инвалидъ (2, XVIII: 10, 11), героиной : Дельфиной (3, X: 1, 3), медвѣдь : ревѣть (5, XII: 7, 8), мордой : гордой (5, XVI: 9, 12), Трике : парикѣ (5, XXVII: 2, 4), бездна : любезна (6, III: 9, 12; рифма точная: д в слове бездна не произносится), акацій : Горацій (6, VII: 9, 12), дуэлистъ : рѣчистъ (6, XI: 7, 8), клавикорды : аккорды (6, XIX: 5, 6; зарифмованные корни имеют разное происхождение), Гильо : бельё (6, XXV: 2, 4), Финмушъ : мужъ (7, XLV: 10, 11) и др.
Крайнее проявление эта тенденция находит в макаронических рифмах: объ Ювеналѣ : vale (1, VI: 5, 6), дыша : entrechat (1, XVII: 10, 11), дѣтьми : endormie (5, XXVII: 7, 8), Nina : Tatiana (5, XXVII: 13, 14), Guillot : моё (6, XXVII: 2, 4), et cetera : добра (7, XXXI: 10, 11), tête à tête : лѣтъ (8, XXIII: 2, 4), поэта : Benedetta (8, XXXVIII: 9, 12) и др. В общей сложности макаронических рифм в «Евгении Онегине» — двенадцать: десять мужских (в которых метрическое ударение падает на последний слог) и две женских (в которых метрическое ударение падает на предпоследний слог). Они распределены по тексту равномерно: их нет лишь во 2-й главе, и то потому, что из беловой редакции была исключена строфа с рифмой quinze elle va : права. На макаронические созвучия приходится всего 0,4%, и тем не менее они вполне ощутимы, особенно на фоне их отсутствия в большинстве пушкинских поэм, за исключением стилистически родственных «Графа Нулина» и «Езерского», написанного онегинской строфой: пять таких рифм есть в «Нулине» (2,6%) и две — в «Езерском» (1,9%).
Иноязычные и разноязычные рифмы имели комическую семантику. Впервые русское слово с чужеродным (vale : бокалѣ) Пушкин срифмовал в «Пирующих студентах» (1814), «пародический балладный стих» которых был позднее применен в «Тени Баркова». Семь из восьми макаронических рифм, разбросанных по трем томам пушкинской лирики, находятся в произведениях шуточных, юмористических или сатирических, а самое серьезное стихотворение, в котором рифмуются слова разных языков, — это баллада «Жил на свете рыцарь бедный...» (1829), заключительные строфы которой тоже трудно читать без улыбки. В числе немногих жанров, не чуждавшихся макаронической рифмы, был бурлеск, традиции которого нашли продолжение в «Онегине». В первой русской бурлескной поэме, принадлежащей перу Н. П. Осипова («Виргилиева Энейда, вывороченная на изнанку», 1791—1796), есть, скажем, такая строфа:
«К тебе, как мужику богату,
«Пришли мы, Серениссиме!
«Хоть даром, хоть и на заплату
«Позволь нам, Бенегниссиме!
«Беднягам обнищавшим в Трое
- 95 -
«В твоей земле пожить в покое.
«Экзавди нос ты, Домине!
«Пришли просить мы хлеба-соли;
«И от твоей зависим воли;
«Любя тебя ин Номине...»(ИКП: 427)
В поэме Е. П. Люценко и А. Котельницкого «Похищение Прозерпины» (1795) макаронические рифмы записываются не только кириллицей — человек : А ла грек, но и латиницей — диван : charmant (ИКП: 596—598; с одним из авторов «Похищения Прозерпины» Пушкин был знаком еще по Лицею, где Люценко занимал должность секретаря хозяйственного правления). Наконец, по наблюдению В. В. Виноградова (1937: 98), в «Графе Нулине» повторена рифма из бурлескной поэмы И. М. Наумова «Ясон, похититель златого руна» (1794): Вулкан, по данному приказу, // Тащил Зевесов экипаж; // Хотел исправить по заказу, // Кричал: «кураж, Вулкан, кураж!» (ИКП: 559). Ср. в «Графе Нулине»: <...> Кой-как тащится экипаж <...> Слуга-француз не унывает // И говорит: allons, courage! (5: 6); сходную рифму кураж : паж находим в ирои-комической поэме «Монах» (1813).
Наряду с редкими, диковинными рифмами в пушкинском романе есть и банальные. Камень : пламень, чувства : искусства, любовь : кровь и другие сочетания, о которых поэт с пренебрежением отзывался в «Путешествии из Москвы в Петербург», попадаются в его собственных стихах, некоторые по многу раз, в том числе в «Евгении Онегине». «Вечная рифма» сладость : младость, спародированная в главе 6-й, перед тем без тени иронии используется в главе 4-й (XXIII: 9, 12). Пять самых употребительных мужских рифм образованы парами я — друзья (11), я — моя (10), онъ — сонъ (9), вновь — любовь (6), его — ничего (6). Повторяемость женских созвучий ниже: две рифмы встречаются пятикратно (поэта — свѣта, Татьяна — романа), еще две использованы по четыре раза (младость — радость, чувства — искусства), и примерно c десяток рифм употребляется трижды (пріятель — читатель, нѣжной — мятежной, дѣлѣ — постелѣ, Евгеній — наслажденій, вѣрно — безмѣрно, рѣчи — встрѣчи, заранѣ — Татьянѣ и др.).
К наиболее тривиальным созвучиям, избегаемым по причине их доступности, относятся рифмы, составленные из этимологически родственных слов: занемогъ : не могъ (1, I: 2, 4), ненавидя : не видя (1, LI: 9, 12), понималъ : внималъ (2, XVI: 13, 14), заставить : представить (3, XXVII: 1, 3), поклономъ : небосклономъ (3, XXX: 9, 12), прикажи : откажи (3, XXXIV: 2, 4), взоромъ : узоромъ (5, VIII: 1, 3), до нихъ : ихъ (7, XXI: 10, 11), наобумъ : умъ (7, XLVIII: 10, 11) и др. Из 2766 рифм — 36 однокорневых: 15 мужских и 21 женская. Однако эстетически
- 96 -
несовершенными могут показаться лишь те из них, что связывают между собой словоформы с тождественными грамматическими характеристиками (неизменяемые либо входящие в одинаковые словоизменительные парадигмы): совѣсть : повѣсть (2, XIX: 9, 12), сказать : наказать («Письмо Татьяны»), укажешь : прикажешь (4, XXXII: 9, 12), предвидитъ : ненавидитъ (4, LI: 9, 12), раскажемъ : покажемъ (7, XLII: 1, 3), участья : счастья (7, XLVII: 9, 12), входитъ : находитъ (8, XXII: 5, 6), приговоровъ : разговоровъ (Примеч. 40) и проч. Рифмы же, образованные однокорневыми словами с разными грамматическими характеристиками, стилистически нейтральны, а порою изысканны: хоры : Терпсихоры (1, XIX: 5, 6), и правъ (сущ.) : неправъ (1, XXIV: 13, 14), перечесть : честь («Письмо Татьяны»), дыша : душа (3, XXXVII: 10, 11), потомъ : о томъ (5, XXIV: 13, 14), похожій : прихожей (8, XL: 5, 6) и т. п.
Грамматический фактор в структуре рифмы Пушкин, несомненно, учитывал: «Почему, — недоумевал он, рецензируя стихи Сент-Бёва, — рифмы должны согласоваться в числе (единственном или множественном), когда произношение в том и в другом одинаково?» [«Vie, poésies et pensées de Joseph Delorme», 1931 (11: 200—201)]. Сам Пушкин во французской рифме сочетал множественное число с единственным: tablettes : Annette (4, XXVIII: 10, 11). Рифмуя слова родного языка, он тоже стремился к грамматическому расподоблению созвучных слов: во всем «Онегине» есть лишь одна строфа, сплошь содержащая морфологически тождественные рифмы (6, XXXVI). В романе может рифмоваться любая часть речи, включая числительные, предикативы, компаративы, предлоги, союзы, частицы, междометия и так называемые вводные слова. Из тех же соображений Пушкин старался реже рифмовать глаголы: Вы знаете, что рифмой наглагольной // Гнушаемся мы. Почему? спрошу. // Так писывал Шихматов богомольный; // По большей части так и я пишу (5: 83). Удельный вес мужских глагольных рифм в «Евгении Онегине» — 13,5%, женских — 16,2%. Это сравнительно немного: в «Руслане и Людмиле» — 12,4% и 23,7%; в «Кавказском пленнике» — 16,3% и 18,4%; в «Цыганах» — 20,7% и 27,1%. При этом не все глагольные созвучия в пушкинском романе грамматически однородны. Автор рифмует разные глагольные формы (множественное число с единственным, инфинитив с индикативом или императивом), а также слова, относящиеся к разным спряжениям или к разным акцентным парадигмам: пишу : грѣшу (1, XXIX: 13, 14), можетъ : тревожитъ (1, XLVI: 1, 3; 6, III: 5, 6), есть : перечесть (3, XXXIV: 13, 14), вѣрить : мѣритъ (4, XXII: 1, 3), услышитъ : пишетъ (4, XXXI: 1, 3), прости : перевести (8, XIV: 13, 14), приносятъ : проситъ (8, XXI: 5, 6), найти : прости (8, XLIX: 13, 14) и др. В целом доля грамматически однородных рифм среди
- 97 -
мужских окончаний — чуть более четверти (25,6%), а среди женских — чуть менее половины (48,3%; в пушкинских поэмах в среднем соответствующие параметры выше).
Пределом грамматического разнообразия в «Онегине» можно считать 17 составных рифм (6 мужских и 11 женских) — ср., однако, созвучия вроде могу ли : люблю ли («Полтава», песнь II; впрочем, мочь и любить относятся к разным спряжениям) и особенно не страдалъ онъ : побряцалъ онъ («Воевода», 1833). Но в пушкинском романе все составные рифмы гетероморфны: гдѣ вы : дѣвы (1, XIX: 1, 3), та же : на стражѣ (1, LIV: 9, 12), да-съ : гласъ (2, V: 13, 14), поэты : гдѣ ты (3, I: 1, 3), жаль : не льзя ль (3, II: 7, 8), Гарольдомъ : со льдомъ (4, XLIV: 1, 3), отъ того ли : воли (5, XXXIV: 9, 12) и т. д., а одна составная рифма в то же время является макаронической: позволено ль : do-re-mi-sol («Путешествие Онегина», <XVIII>: 13, 14). Ее возникновение симптоматично: составные рифмы, как и макаронические, имеют комическую семантику и связаны с имитацией разговорной речи. В «Кавказском пленнике» и «Бахчисарайском фонтане» составных рифм нет, в «Руслане и Людмиле», «Цыганах», «Полтаве» и «Медном Всаднике» они встречаются реже, чем в «Онегине», а в «Графе Нулине» и в «Домике в Коломне» частотность этих рифм превосходит показатели по роману в стихах (знаменательно также, что в «Анджело» все три составных рифмы сосредоточены во второй части, в диалогах).
Помимо лексических и грамматических, рифмы имеют фонетические характеристики, отражающие степень точности и богатства созвучий. Точность мужских рифм в «Онегине» высока — 98,7%. Все неточные рифмы с метрическим ударением на последнем слоге — открытые (их 20, или 4,3% от общего количества открытых мужских): я : меня (1, II: 13, 14), поля : ручья (1, LIV: 2, 4), плоды : мечты (2, VI: 10, 11), всё : Руссо (2, XXIX: 2, 4), любви : дни (3, XIV: 10, 11), люблю : мою (3, XXVIII: 7, 8; 4, XXIV: 13, 14), стеклѣ : Е (3, XXXVII: 13, 14), свои : любви (4, XXXIV: 10, 11), колеи : земли (7, XXXIV: 13, 14), Кремля : моя (7, XXXVII: 7, 8). При этом всюду несовпадение опорных звуков частично компенсируется их близостью: парностью по твердости/мягкости, по глухости/ звонкости, мягкий сонорный рифмуется с мягким сонорным или с мягким звонким. Закрытые мужские окончания в образовании неточных рифм не участвуют.
Уровень точности среди женских окончаний ниже (94,8%), но отнюдь не за счет неточных рифм — их в «Онегине» всего лишь 3 (0,3%): вѣрить : мѣритъ (4, XXII: 1, 3), молотъ : городъ («Путешествие Онегина», <XIV>: 1, 3), очарованій : свиданья («Путешествие Онегина», <XIX>: 1, 3). На уровень точности женских созвучий влияют главным образом рифмы йотированные (27, или 2,3%) и приблизительные (32, или 2,7%). Первые связывают между собой слова, которые отличаются наличием/отсутствием конечного й: дани : рукоплесканій
- 98 -
(1, XVIII: 5, 6), проворно : чудотворной (4, XXX: 5, 6), несносный : сосны (5, XIII: 5, 6), клики : великій (5, XXXIII: 9, 12), раскрыты : знаменитый (5, XXXV: 9, 12), пистолеты : раздѣтый (6, XX: 1, 3), эпиграммой : упрямо (6, XXXIII: 1, 3), Николавны : исправный (7, XLV: 9, 12) и др. Приблизительные рифмы характеризуются графическим (а в ряде случаев и фонетическим) несовпадением заударных гласных а//о//у//ы или е//ѣ//и//я: туманной : странный (2, VI: 9, 12), вѣковые : роковыя (2, XVI: 5, 6), рано : Татьяна (5, I: 5, 6), ужинъ : нуженъ (6, I: 9, 12), пожалуй : малый (6, XXVII: 9, 12), капать : лапоть (6, XLI: 1, 3), волненье : позволенья (7, XX: 9, 12), долинахъ : лебединыхъ (8, I: 5, 6), приносятъ : проситъ (8, XXI: 5, 6) и др.
Хотя каждая двадцатая женская рифма так или иначе отступает от классических норм точности, сформулированных еще А. Кантемиром, автор «Онегина», очевидно, следил, чтобы таких отступлений не становилось чересчур много, и для этого он широко пользовался фонетическими, морфологическими и орфографическими вариантами. В частности, две неточных женских и одна мужская рифма, прошедшие через все прижизненные издания романа, были, вероятно, следствием редакторского произвола либо типографской небрежности: Ленскій : Геттингенской (2, VI: 5, 6; в автографе: Ленской), героиней : Дельфиной (3, X: 1, 3; в автографе: героиной); вручивъ : вкривь (7, LV: 10, 11; в автографе: вкривъ). Потенциальное число приблизительных созвучий в тексте тоже было сокращено с помощью разного рода дублетов. Так, в середине стихотворной строки прилагательные мужского рода единственного числа в именительном и винительном падежах имеют (за редчайшими исключениями) безударное окончание -ый: Онѣгинъ, добрый мой пріятель (1, II: 9), Ученый малый, но педантъ (1, V: 7), — и только в рифме, ради ее графической (и фонетической?) точности, систематически возникает вариант -ой: въ Россіи цѣлой : грустный, охладѣлой (1, XXX: 9, 12), бутылкой : повѣса пылкой (1, XXXVI: 9, 12) и т. д. Пушкин рифмует впервыя : прелести степныя (8, VI: 1, 3), но впервые : покои запертые (8, XXXIX: 5, 6); въ прежни лѣты : лорнеты (7, L: 9, 12), но въ наши лѣта : поэта (2, XX: 1, 3; ср. в 9-й строке той же строфы акцентный вариант: лѣта́ разлуки). В рифме пишется столицы : лицы (8, XXIV: 1, 3), тогда как внутри строки — мелькаютъ лица (8, VII: 8); в рифме читаем: слова : младова (7, LV: 5, 6), но там, где нет давления рифмы, прилагательные мужского рода в родительном падеже оканчиваются на -аго; в «Евгении Онегине» есть рифма пышитъ : слышитъ (3, XXXIX: 5, 6), а в III песни «Полтавы» — пышетъ : опишетъ. Вариативность эксплуатируется не только в женских, но и в мужских созвучиях: ср. обезьянъ : времянъ (4, VII: 10, 11) и временъ : племенъ (6, XXXVII: 13, 14). Именно поэтому необходимо сохранять правописание созвучных слов: модернизация орфографии нередко искажает характер рифмы.
- 99 -
Отдельного упоминания заслуживают книжные созвучия типа веселой : смѣлой («Руслан и Людмила», песнь I), принудительно требовавшие произнесения ударного [э] вместо [о]. Как известно, с течением времени количество таких рифм сокращалось: в «Кавказском пленнике» они составляют 1%, а в «Медном Всаднике» — отсутствуют вовсе. В «Онегине» «церковнославянскую» огласовку несомненно имели только две рифмы (менее 0,1%): о чемъ : тѣмъ (2, XXXIV: 10, 11), еще : въ плащѣ (7, XXIV: 10, 11; это же созвучие есть у К. Батюшкова в стихотворении 1815 г. «Странствователь и Домосед»). Еще две рифмы — слезнымъ : любезнымъ (4, XXXIV: 5, 6) и утеса : Черкеса («Путешествие Онегина», <III>: 5, 6) — можно считать книжными с большой вероятностью, хотя, например, в корне существительного утесъ в пушкинских рифмах всегда звучит [э]: утеса : Черкеса («Тазит»), утесъ : лѣсъ («Шумит кустарник. На утес...», 1830). Что же касается пары совершенно : не принужденно (1, IV: 10, 11), то она, скорее всего, не противоречила разговорной фонетике.
Звучание рифмы определяется строением не только заударной, но и предударной ее части: мерой ее богатства считается «количество совпадающих звуков влево от ударного гласного» (а в мужской открытой рифме — влево от первого предударного звука) вплоть до резкого несовпадения какого-либо согласного (Гаспаров 1984б: 9; в качестве нерезкого может, допустим, рассматриваться несовпадение по глухости/звонкости). В «Евгении Онегине» есть рифмы с одним опорным звуком: пальцы : пяльцы (2, XXVI: 5, 6), молодой : остротой (4, XXXI: 2, 4); с двумя опорными звуками: краткой : украдкой (3, IV: 1, 3), поклоны : колонны (7, LIII: 1, 3); с тремя: на ст[а]лѣ : хрусталѣ (1, XXIV: 1, 3), золотой : теплотой (4, XLVII: 2, 4); с четырьмя: торопливо : нетерпѣливо (5, XIX: 1, 3), запружена : погружена («Путешествие Онегина», <XIII>: 7, 8); наконец, даже с пятью: задрожала : задержала (3, XXXVI: 9, 12). Значительно менее эффектно совпадение предударных звуков в однокорневых словах: былъ : забылъ (3, XXXVI: 7, 8), вдругъ : самъ-другъ (5, XX: 2, 4), подымаетъ : отымаетъ (8, XLII: 1, 3) и др. Иногда предударные созвучия захватывают не только начало последнего слова, но и конец предпоследнего, превращая эти рифмы в некое подобие составных: замѣтить рѣчь : предостеречь (1, XXIX: 7, 8), знали оба : злоба (1, XLV: 9, 12), сложено : для кого жъ оно (3, XXI: 13, 14), на свѣтѣ : суждено совѣтѣ («Письмо Татьяны») свободы : писалъ бы оды (4, XXXIV: 1, 3), морозы : риѳмы розы (4, XLII: 1, 3), W<alter> Scott : расходъ (4, XLIII: 10, 11; различие между [к] и [х] расценивается как нерезкое), страненъ : на вылетъ раненъ (6, XXXII: 1, 3), карандаша : Онѣгина душа (7, XXIII: 10, 11), цѣлый свѣтъ : мой совѣтъ (8, IX: 10, 11) и т. д.
Явление предударной рифмы совпадением опорных звуков не исчерпывается. В созвучиях типа на сцену : на смѣну (1, XXI: 9, 12), пріѣздъ : присѣстъ
- 100 -
(3, VIII: 13, 14), глядитъ : гласитъ (5, VIII: 2, 4), несносный : недвижны сосны (5, XIII: 5, 6), хлопочутъ : хохочутъ (5, XVIII: 1, 3), въ просакъ : простакъ (6, VI: 7, 8), зимы : въ займы (7, XXVI: 13, 14), залётной : заботной (8, XXVI: 9, 12), вообще : вотще (8, XXXII: 10, 11) резкое несовпадение звуков имеет место прямо перед ударным гласным, при том что сходство в «левой» части этих рифм улавливается отчетливо. В других рифмах, где есть лишь один-два опорных звука, предударные переклички в действительности проникают гораздо глубже (жирным шрифтом выделены фонетические соответствия, не учтенные при подсчете опорных звуков): прочла : предпочла (2, XXX: 2, 4), посѣтилъ : посвятилъ (2, XXXVII: 2, 4), Грандисонъ : наводитъ сонъ (3, IX: 10, 11), примѣты : предметы (5, V: 5, 6), удивленъ : увидѣлъ онъ (6, VIII: 7, 8), плохи : блохи (7, XXXIV: 1, 3), цѣлый вѣкъ : человѣкъ (8, X: 13, 14) и т. д. Изучение рукописных вариантов не оставляет сомнения в том, что Пушкин намеренно повышал рифменное богатство «Евгения Онегина». Вместе с тем явное преувеличение заключают в себе слова В. Я. Брюсова, который утверждал, что «у Пушкина в большинстве рифм <...> до-ударные звуки согласованы», и потому видел в нем пионера «новой», футуристической рифмы (Брюсов 1924: 92). В среднем на 100 рифм «Евгения Онегина» насчитывается около 20 опорных звуков: это приблизительно на 15% больше, чем в южных поэмах Пушкина, столько же, сколько в «Графе Нулине», но в несколько раз меньше, чем у Маяковского и у позднего Брюсова (см. Гаспаров 1984б: 24, 26—27). И всё же на фоне других произведений Пушкина онегинская рифма выделяется по своему богатству: на долю однокорневых созвучий в «Онегине» падает лишь 10% опорных звуков — так же как в южных поэмах, но в два с половиной раза меньше, чем в «Графе Нулине». Впрочем, своим относительным богатством онегинская рифма обязана преимущественно строфической структуре романа, в котором на каждые четыре мужских рифмы приходится только три женских. Дело в том, что в «Евгении Онегине» и «Медном Всаднике» наиболее богаты открытые мужские рифмы, а наиболее бедны — женские (в «Нулине» и южных поэмах по своему богатству женские рифмы занимают промежуточное положение между мужскими открытыми и мужскими закрытыми).
Итак, онегинская рифма очень точна, в меру богата, лексически и грамматически разнообразна; при этом Пушкин не чурается рифменных формул и клише, он не боится бедных или однокорневых рифм и позволяет себе иногда отступления от принятых норм точности. Форма, содержание и материал (язык) находятся в гармонии, не подавляя друг друга: ни один из аспектов художественного целого не выдвигается за счет других. Поэтому вряд ли был прав Брюсов, полагая, что Пушкин «следил <...> почти преимущественно за тем, какие звуки и в каком порядке заполняют его стих» (Брюсов 1923: 48). Преимущественное внимание к звуку в ущерб смыслу и языку было для автора
- 101 -
«Онегина» неприемлемо: «Трубадуры играли рифмою, изобретали для нее всевозможные изменения стихов, придумывали самые затруднительные формы <...> От сего произошла необходимая натяжка выражения, какое-то жеманство, вовсе неизвестное древним; мелочное остроумие заменило чувство, которое не может выражаться триолетами. Мы находим несчастные сии следы в величайших гениях новейших времен» [«О поэзии классической и романтической», 1825 (11: 37)]. К самому Пушкину это не относится.
Лит.: Корш 1898: 647—662 и др.; Сумцов 1900: 61—68; Водарский 1903: 7—16 6-й паг.; Брюсов 1915б: 362—364; Кошутић 1919: 259, 268—271, 279—280, 283, 286, 293, 294, 299—300, 305—306, 317, 337—338, 348, 355, 366, 371—372, 383, 389, 401, 407, 414—416, 420, 422, 435, 440, 443, 447, 453, 466, 470, 473, 489, 498 и др.; Бернштейн 1922; Ходасевич 1924: 30—35; Shaw 1974; Ворт 1978; Worth 1980; Самойлов 1982: 118—148; Worth 1983; Тимофеева 1987; 1989; Shaw 1989; Баевский 1990; Панов М. 1990: 266—278; Постоутенко 1996; Шоу 1996; Чумаков 1999; Шапир 1999в.