- 75 -
Стих
СТИХ — особая форма речи, представляющая собой систему принудительных членений, которые превращают отдельные отрезки этой речи в варианты единого инварианта. В качестве таких отрезков, в частности, могут выступать стопы, строки и строфы (как это происходит в «Евгении Онегине»). Важнейшей единицей стихотворной речи является при этом строка (ее тоже часто называют стихом). Членение на строки, будучи сквозным, то есть проходя через весь текст, создает в нем дополнительное («вертикальное») измерение, которое отсутствует в прозе. Судя по всему, именно так «пространство стиха» рисовалось воображению Пушкина, который 21 сентября 1821 г. писал Н. И. Гречу из Кишинева: «<...> хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 800 стихов; стих шириною — 4 стопы; разрезано на две песни» (13: 32—33).
Размер «Евгения Онегина» (за исключением «Песни девушек») — это 4-стопный ямб: в каждой строке четыре раза повторено одно и то же сочетание слогов — «слабого» (то есть метрически безударного) и «сильного» (то есть метрически ударного). «Слабые» места заполняются или безударными слогами, или (изредка) ударными слогами односложных слов. Ударения в неодносложных словах могут падать лишь на «сильные» места строки; из них последнее обязательно ударно, предпоследнее — произвольно ударно, а первое и второе — преимущественно ударны. Теоретически такой размер насчитывает восемь основных ритмических форм, но реально в тексте присутствуют только шесть, каждая из которых имеет свою грамматику и свой словарь. Это полноударная форма (I), три формы с пропуском одного ударения: на первой (II), на второй (III) или на третьей (IV) стопе — и две формы с пропуском сразу двух ударений: на первой и третьей стопе (VI) или на второй и третьей (VII).
- 76 -
I
С больным сидеть и день и ночь (1, I: 7)
II
И заслужи мне славы дань (1, LX: 13)
III
Позвольте познакомить вас (1, II: 8)
IV
Когда не в шутку занемог (1, I: 2)
VI
Полу-живого забавлять (1, I: 10)
VII
Охотники до похорон (1, LIII: 4)
В тексте «Евгения Онегина» эти формы обладают разной частотой. Наиболее употребительна IV форма (таких стихов в романе несколько меньше половины); второе место занимает I форма (полноударных строк немногим более четверти), а далее в порядке убывания частоты следуют III форма (около 10%), VI форма (9%), II форма (менее 7%) и самая редкая VII форма (менее 0,5%).
В соответствии с терминологией своего времени Пушкин называл эти формы «изменениями» и хорошо понимал, насколько от них зависит выразительность стихотворной речи. Он писал в черновом примечании к строке Несется в гору во весь дух (4, XLI: 7): «Критиковали меру этого стиха, несправедливо:
—
—
— одно из изменений четырестопного ямб<ического> стиха, впрочем довольно однообразного» (6: 534). Сетование Пушкина на малочисленность ритмических форм не следует, однако, понимать буквально. Уже чередование женских и мужских окончаний увеличивает их число вдвое. Еще в несколько раз их количество возрастает за счет словораздельных вариаций. Границы между словами могут полностью совпадать с границами стоп: Учил его всему шутя (1, III: 11), могут полностью не совпадать: Мой дядя самых честных правил (1, I: 1), а могут отчасти совпадать, а отчасти нет: Бильярд оставлен, кий забыт (4, XLIV: 10) — и т. д. Но и этим дело не исчерпывается: на своеобразие стиха влияют также грамматика, лексика, интонация, звукопись, благодаря которым потенции 4-стопного ямба становятся практически неисчерпаемыми.
Ритмическую неповторимость тексту придает не только строение отдельных стихов, но и сочетание их между собой. Разные строки 4-стопного ямба, вне зависимости от своих формальных особенностей, могут свободно вступать в любые комбинации друг с другом, причем одним из факторов выразительности и разнообразия становится «стиховая монотония», подмеченная еще Ю. Н. Тыняновым: <...>[IV] Мальчишки, лавки, онари, // [IV] Дворцы, сады, монастыри, // [IV] Бухарцы, сани, огороды, // [IV] Купцы, лачужки, мужики, // [IV] Бульвары, башни, казаки, // [III] Аптеки, магазины моды, // [IV] Балконы, львы на воротах // [IV] И стаи галок на крестах (7, XXXVIII: 7—14). Здесь, как и в ряде других случаев, перечисление «усугубляется» нагнетением строк одной и той же ритмической формы (в данном случае — IV).
- 77 -
Стих, поэзия, литература в целом становятся в «Евгении Онегине» объектом авторской и читательской рефлексии. Это не только «роман в стихах», но и до некоторой степени роман о стихах: Читатель ждет уж рифмы розы; // На, вот возьми ее скорей! (4, XLII: 3—4); Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где вечная к ней рифма, младость? (6, XLIV: 5—6). Стиховая форма тут не только значит, но и обозначается, так же как обозначаются точками пропущенные строки и строфы. В результате вместо стиха иногда появляется знак стиха, как в другом случае вместо сравнения появляется знак этого сравнения: <...> Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло <...> (4, XLV: 6—8). В словаре языка «Онегина», кроме рифмы, есть слова ямб, хорей, октава, мера (то есть стихотворный размер), строфа, стих и проза. Половина этих версификационных терминов встречается неоднократно, а наиболее общий и многозначный — стих — зафиксирован в окончательной редакции 25 раз. Он выступает в трех значениях, не всегда поддающихся дифференциации, и может называть, во-первых, поэтическую строку, во-вторых, поэтическое произведение и, в-третьих, поэтическую речь.
Немаловажно, что слово стих по отношению к стихам «Евгения Онегина» используется не как единица поэтического языка, но только как единица прозаического метаязыка, а именно в жанровом подзаголовке и в двух сходных примечаниях по поводу мнимой непристойности нескольких строк из 5-й главы (XX: 5—7; XXVIII: 9): «Один из наших критиков <...> находит в этих стихах непонятную для нас неблагопристойность» (Примеч. 32; 6: 194); «Наши критики, верные почитатели прекрасного пола, сильно осуждали неприличие сего стиха» (Примеч. 36; 6: 194). Во всех прочих случаях, употребляя интересующий нас термин, Пушкин имеет в виду либо стихи других поэтов, либо стихи своих персонажей, либо собственные стихи, написанные прежде «Онегина» или вовсе не написанные. Так, в примечаниях говорится о «славном стихе» из Дантова «Ада» (Примеч. 20; 6: 193), о «пародии известных стихов Ломоносова» (Примеч. 34; 6: 194), о «стихе Грибоедова», процитированном в 6-й главе (Примеч. 38; 6: 194). В основном тексте упомянуты стихи Вергилия (1, VI: 8) и Богдановича (3, XXIX: 8), «пламенные стихи» Вяземского (5, III: 10), «звучные стихи» Туманского («Путешествие Онегина», <XII>: 1), любовные стихи современных поэтов (3, XXVII: 8), стихи, рожденные за бутылкой шампанского (4, XLV: 13), «стихи без меры» из альбома провинциальной барышни (4, XXVIII: 6), «стих без мысли» из модной песни (7, xxxv: 3). Трижды речь заходит о стихах Ленского (4, XXVII: 11; 6, XX: 10; XXI: 1), трижды — о стихах самого Пушкина (1, LVIII: 4; LIX: 7; 5, XXXII: 12), четырежды — о русских стихах вообще (1, LIV: 11; 2, XXIV: 11; 3, XXVIII: 12; 8, XXXVIII: 6). Наконец, один раз героем романа становится стих как таковой, в его отличии от прозы (2, XIII: 6).
- 78 -
Последний контекст особенно важен для понимания пушкинской концепции стиха. Автор пишет об Онегине и Ленском: Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой (2, XIII: 5—7). Антитеза стиха и прозы входит в длинный ряд противопоставлений: стих — пламень — молодость — чувство — вино...; проза — лед — зрелость — ум — вода... В ту же цепочку образных ассоциаций включаются Онегин и Ленский, степень «взаимной разноты» которых определяется несходством стиха и прозы. Оба героя иронически характеризуются через свое отношение к поэзии. Онегина в этом смысле отличает крайняя невосприимчивость: <...> Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить (1, VII: 3—4). Стихи для него — в первую очередь, одно из пустых светских развлечений, и, возможно, весь его поэтический багаж — две полузабытых строчки из «Энеиды»: <...> Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов (1, LIV: 8—11). Стихов российских механизма (8, XXXVIII: 6) Онегин не постиг даже во время страстного увлечения Татьяной, когда походил на поэта исключительно внешней рассеянностью. Ленскому, наоборот, присуща гипертрофированная поэтичность. Но и он порой не столько поэт, сколько карикатура на поэта: пишет он темно и вяло (6, XXIII: 1), <...> его стихи // Полны любовной чепухи (6, XX: 10—11), и читает их он в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру (6, XX: 13—14). Если Онегин и Ленский — тезис и антитезис, то образ автора синтетически противоположен тому и другому персонажу. Творческая зрелость поэта преподносится как его тяготение к прозе, в том числе к «прозе жизни», которая в соединении со стихом определяет жанр пушкинского романа: Лета к суровой прозе клонят, // Лета шалунью рифму гонят <...> (6, XLIII: 5—6); <...> И в поэтический бокал // Воды я много подмешал [«Путешествие Онегина», <VIII>: 13—14; ср. черновой вариант: Я много прозы подмешал (6: 489)].
С. П. Шевырев справедливо утверждал, что «никто изъ писателей Россіи и даже запада, равно употреблявшихъ стихи и прозу, не умѣлъ полагать такой рѣзкой и строгой грани между эт<и>ми двумя формами рѣчи, какъ Пушкинъ» (Шевырев 1841: 260). Слова Шевырева в полной мере относятся и к «Евгению Онегину», в самом начале работы над которым (4 ноября 1823 г.) Пушкин писал Вяземскому, что сочиняет «не роман, а роман в стихах — дьявольская разница» (13: 73). Жертвуя экстенсивностью прозаического повествования, Пушкин добивался его интенсивности, то есть стремился выразить большее содержание в меньшем количестве слов (отсюда пресловутая «энциклопедичность» «Онегина», особенно поразительная в сравнении с «Дубровским», имеющим равный словесный объем). Стиховые членения фокусируют внимание на таких языковых и семантических структурах, для которых достаточно пространства строки или строфы: центр тяжести с сюжета переносится
- 79 -
на мотив, с предложения — на отдельное слово. В этом плане пушкинский роман является квинтэссенцией стиха, поскольку с большой полнотой реализует смысловые потенции, заложенные в согласовании или рассогласовании языковых членений со стиховыми. Так, хотя «Альбом Онегина», не вошедший в 7-ю главу, имитирует бытовую дневниковую прозу, в нем тем не менее встречаются явные стиховые переносы. Они отрывают от главных слов зависимые местоимения всё и все и сообщают им интонационную многозначительность, «весомость», которую в прозе передать было бы невозможно:
Вечор сказала мне R. C.
Давно желала я вас видеть
Зачем? — мне говорили все
Что я вас буду ненавидеть
За что? — за резкий разговор
За легкомысленное мненье
О всем; за колкое презренье
Ко всем; однако ж это вздор <...>(6: 615)
Синтетичность жанра «Евгения Онегина» заключается не в «форме речи», а в соединении поэтизмов с прозаизмами, то есть во внедрении в стихотворное произведение таких тематических, композиционных, стилистических и интонационных средств, которые свойственны прозаическим жанрам или имитируют устную речь: Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! («Путешествие Онегина», <X>: 3—4). С точки зрения композиционных приемов знаменательно, например, что «Онегин», подобно прозаическому роману, открывается не вступлением и даже не описанием, а внутренней речью героя. Точно так же 3-я глава начинается с диалога двух персонажей, разговор которых касается столь «низменных» предметов, как варенье, лен или скотный двор (интересно, что последнее выражение у Пушкина зарегистрировано лишь дважды, причем оба раза в «Онегине»: 3, I: 14; «Путешествие Онегина», <X>: 2). Яркое проявление жанровой двойственности можно увидеть и в том, что автор предусмотрел, наряду с «поэтическим», «прозаический» вариант судьбы Ленского.
Переводя проблему жанра в стилистическое русло, Пушкин поступал в соответствии с традицией западноевропейской и русской литературы XVIII — начала XIX в. Между прочим, вопрос о нетождественности стиха и поэзии возник в ходе обсуждения «Руслана и Людмилы». А. Ф. Воейков, пространная критика которого надолго запомнилась Пушкину, похвалил поэта за то, что он написал свою «богатырскую Повѣсть стихами <...> истинные знатоки
- 80 -
изящнаго не одобряютъ такого рода твореній въ прозѣ. Они не знаютъ до сихъ поръ, какъ назвать ихъ; ибо прозаическая Поэма есть противорѣчіе въ словахъ, чудовищное произведеніе въ Искуствѣ; они также не называютъ ихъ Романами, ибо величественный ходъ и возвышенный языкъ Эпопеи не допускаетъ въ сіи страннаго рода сочиненія ни простоты подробностей, ни описанія простонародныхъ обычаевъ, и обыкновенныхъ страстей, составляющихъ достоинство хорошихъ Романовъ» (Воейков 1820, № 34: 12—13). На это А. А. Перовский отвечал, что Воейков «вѣроятно не знаетъ различія, между прозаическою Поэмою и Поэмою писанною въ прозѣ. Не стихи составляютъ отличительный характеръ Поэзіи» (Перовский 1820: 74). А спустя пять лет Воейкову своеобразно ответил Пушкин, чей «роман в стихах», сочетающий «возвышенный язык Эпопеи» с «описанием простонародных обычаев и обыкновенных страстей», положил начало смелому жанровому новаторству в русской классической литературе.
Лит.: Чудовский 1915; Тынянов 1977а [1922]; Томашевский 1918; Эйхенбаум 1971 [1920]; Эйхенбаум 1922; Шенгели 1923: 110—115, 144—147; Маймин 1966; Сидяков 1970; Чумаков 1983: 6—34; Панов С. 1990; Турбин 1996: 191—200; Гаспаров 1998; Скулачева 1998; Гаспаров, Скулачева 1999; Скулачева, Гаспаров 1999; Пеньковский 1999в; Скулачева 2001; Пеньковский 2005: 61—75.