544

Публикуемые письма связаны с журналом И. В. Киреевского «Европеец», к изданию которого он приступил с начала 1832 г. По своим идеологическим установкам журнал был задуман как орган кружка московских любомудров, т. е. как своего рода продолжение «Московского Вестника», прекратившегося в 1830 г., но еще раньше утратившего свое первоначальное направление и превратившегося по сути дела в частное предприятие Погодина. В области собственно литературной «Европеец» ориентировался на петербургскую аристократическую группу и примыкавших к ней писателей. Так как эта группа после закрытия «Литературной Газеты» осталась также без собственного постоянного издания, то она охотно пошла навстречу Киреевскому: в «Европейце» приняли близкое участие Жуковский (в первом номере «Сказка о спящей царевне», во втором — отрывок из «Войны мышей и лягушек»), Языков (в первом номере — «Екатерине Александровне Свербеевой», «Ау», во втором «Воспоминания об А. А. Воейковой», «Конь» и «Элегия»). Активно помогал Киреевскому в журнальной работе также Баратынский.

Участию Пушкина в журнале Киреевский придавал очень большое значение и, лично зная поэта еще с 1826 г., в октябре 1831 г. обратился к нему с специальным письмом с просьбой о сотрудничестве (см. «Переписка» Пушкина под ред. Саитова, т. II, стр. 342). На эту просьбу Пушкин, лишенный тогда постоянной журнальной трибуны и занятый формированием нового антибулгаринского блока, отозвался положительно и в письме Языкову от 18 ноября писал: «Поздравляю всю братию с рождением Европейца. Готов с моей стороны служить Вам чем угодно прозой и стихами, по совести и против совести» (назв изд., т. II, стр. 343).

Это обещание однако выполнялось им довольно слабо. Благожелательно отозвавшись о журнале, в частности — о критических статьях самого Киреевского, Пушкин в то же время прислал ему только одну стихотворную пьесу (можно предполагать, что это был отрывок из «Домика в Коломне») и не дал ни одной критической статьи, на которые рассчитывал Киреевский и о которых просил в упомянутом выше письме.

Но и присланному стихотворному отрывку не суждено было появиться на страницах журнала: 22 февраля 1832 г. после выхода двух первых номеров, он был запрещен. Третий номер был в это время уже отпечатан и дошел до нас, но представляет собой библиографическую редкость.

Сам Киреевский в письме к Пушкину от марта 1832 г. высказывал предположение, что причиной закрытия журнала послужил донос Булгарина. Факт доноса Булгарина точно не установлен, но весьма вероятно, что именно он обратил внимание правительства на две статьи Киреевского: «XIX век» и «Разбор постановки »Горе от ума« на Московской сцене».

О первой статье Бенкендорф писал министру народного просвещения кн. Ливену от 7/П 1832 г. «Государь император, прочитав в № 1 издаваемого в Москве Иваном Киреевским журнала под названием «Европеец» статью Девятнадцатый век,

545

изволил обратить на оную особое свое внимание. Его величество изволил найти, что все статьи сии есть не что иное, как рассуждение о высшей политике, хотя в начале оной сочинитель и утверждает, что он говорит не о политике, а о литературе Но стоит обратить только некоторое внимание, чтобы видеть, что сочинитель, рассуждая будто бы о литературе, разумеет совсем иное; что под словом просвещение он понимает свободу, что деятельность разума означает у него революцию, а искусно отысканная середина, не что иное как конституция. Посему его величество изволит находить, что статья сия не долженствовала быть дозволена в журнале литературном, в каковом воспрещено помещать что-либо о политике, а как, сверх того, оная статья, не взирая на ее наивность, писана в духе самом неблагонамеренном, то и не следовало цензуре оной пропускать» (См. М. Лемке. «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 г.», П., 1908 г., стр. 73).

Иллюстрация: И. В. КИРЕЕВСКИЙ И В. А. ЕЛАГИН

Рисунок карандашом из альбома Э. Д. Дмитриева-Мамонова

Третьяковская галлерея, Москва

Статья Киреевского о постановке «Горе от ума» на Московской сцене, по словам того же Бенкендорфа, была «самой неприличной и непристойной выходкой насчет находящихся в России иностранцев». Интересно отметить, как та же самая статья Киреевского была истолкована другом Погодина — Любимовым, писавшим Погодину 30 января 1832 г. из Петербурга: «у вас теперь новый журнал «Европеец». В нем быть может много хорошего, но как жалко, что он дышет чем-то европейским,

546

а не русским. Читали ли вы в нем разбор Горе от ума? Срам да и все тут. Не стыдятся явно проповедывать, чтобы мы благоговели перед иностранцами и забывали все русское» (Барсуков. «Жизнь и труды М. П. Погодина» кн 4, стр. 7). Сопоставляя эти два, столь различные отзыва, можно судить о том, как произвольны были правительственные обвинения против Киреевского.

Запрещение журнала произвело сильное впечатление на современную литературную общественность, даже на довольно правых ее представителей.

Пушкин по поводу запрещения писал И. И. Дмитриеву 14/11 1832 г. «Вероятно, Вы изволите уже знать, что журнал Европеец запрещен вследствии доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцем и якобинцем. Все здесь надеются, что он оправдается, и что клеветники или то крайней мере клевета устыдится и будет изобличена» («Переписка» Пушкина под ред. Саитова, т. II, стр. 372). — А. В. Никитенко говорил тогда же: «Европейца запретили... тьфу. Да что же мы, наконец, будем делать на Руси? Пить и буянить? И тяжко и стыдно, и грустно» (Барсуков «Жизнь и труды М. П. Погодина», т. 4, стр. 9).

Жуковский писал в защиту Киреевского к Николаю I и Бенкендорфу. «Клевета искусна, — писал поэт Николаю, — и издалека наготовит она столько обвинений против беспечного, честного человека, что он вдруг явится в самом черном виде, и, со всех сторон запутанный, не найдет слов для оправдания. Не имея возможности указать на поступки, обвиняют тайные намерения. Такое обвинение, легко, а оправдания против него быть не может»... «Пример перед глазами Киреевский, молодой человек, чистый совершенно, с надеждою приобрести хорошее имя, берется за перо и хочет быть автором в благородном значении этого слова. И в первых строках его находят злое намерение. Кто прочтет эти строки без предубеждения против автора, тот, конечно, не найдет в них сего тайного злого намерения. Но уже этот автор представлен вам, как человек безнравственный, и он, неизвестный лично вам, не имеет средства сказать никому ни одного слова в свое оправдание, уже осужден перед верховным судилищем, перед вашим мнением... На что же послужили ему 25 лет непорочной жизни? И на что может вообще служить непорочная жизнь, если она в минуту может быть опрокинута клеветою?» («Русский Арх.» 1896 г., № 1, стр. 114—119). О письме своем к государю Жуковский писал Киреевскому. «Я уже писал к государю и о твоем журнале, и о тебе. Сказал мнение свое на чистоту. Ответа не имею и вероятно не буду иметь, но что надобно было сказать, то сказано» (см. В. Лясковский «Братья Киреевские, жизнь и труды их», 1899 г., стр. 39).

По словам матери Киреевского, А. П. Елагиной, Жуковский не ограничился письмом, а позволил себе даже лично поручиться за Ив. Вас. перед Николаем I. «А за тебя кто поручится?» — был ответ государя. Жуковский после этого сказался больным и две недели не являлся на занятия с наследником, воспитателем которого он был (см. М. Лемке. «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.» П., 1908 г., стр. 74).

Бенкендорфу Жуковский писал в более резких выражениях: «...честный человек с талантом должен бросить перо и отказаться от мысли, — писал он шефу жандармов. — Если он осмелиться выйти на сцену, на него посыплятся ругательства и вооружится тайная клевета. Авторская жизнь его будет отравлена низкою бранью пред читающею публикою, а жизнь гражданская замарана перед правительством доносами, вследствии которых он будет ошельмован, как злонамеренный человек перед целым светом, и голос в защиту погибающей чести своей не будет услышан: Суд совершится над ним прежде, нежели он успеет сказать одно слово в свое оправдание».

Письмо Вяземского к Бенкендорфу нам неизвестно. Об отношении же Вяземского к запрещению «Европейца» свидетельствует письмо его к И. И. Дмитриеву. «Известно, — писал ему Вяземский, — что в числе коренных государственных узаконений наших есть и то, хотя не объявленное правительствующим сенатом, что никто не может в России издавать политическую газету, кроме Греча и Булгарина. Они одни — люди надежные и достойные доверенности правительства, все прочие кроме единого Полевого, злоумышленники. Вы верно пожалели о прекращена Европейца, последовавшем вероятно, также в силу вышеупомянутого узаконения. Все усилия благонамеренных и здравомыслящих людей, желавших доказать, что в книжке Европейца нет ничего революционного, остались безуспешными. В напечатанном, конечно, нет ничего возмутительного, говорили в ответ, но тут надобно читать то, что не напечатано, и вы тогда ясно увидите злые умыслы и революцию как на ладони. Против такой логики спорить нечего» (Н Барсуков «Жизнь и труды М. П. Погодина», кн. 4, стр. 10).

547

После заступничества Жуковского Бенкендорф предложил Киреевскому дать объяснения для своего оправдания. Киреевский не замедлил представить шефу жандармов записку (написана записка была П. Я. Чаадаевым, но мысли в ней изложенные принадлежали самому Киреевскому. — См. М. Лемке, «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.», 1908 г., стр. 76—77), в которой открыто, с прямотой, изложил свою точку зрения на культурное развитие Европы и России, указав при этом, что «не с политической, но с мыслящей Европой» хотел он установить тесную связь и не скрыл также своего убеждения, что необходимым условием развития России, особенно нравственного, является освобождение крестьян. Этого было достаточно, чтобы за Киреевским окончательно установилась репутация человека опасного и он был отдан под полицейский надзор («Р. Арх.» 1896 г., № 8, стр. 576—582; М. Лемке, — «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.», 1908 г., стр. 77—78).

В 1926 году Б. Л. Модзалевский в предисловии к письмам Пушкина (М. — Л., 1926 г., т. I, стр. XXXIX), говоря об утрате целого ряда писем, указал среди них и оба публикуемых выше письма, обнаруженных в 1929 г. при разборе семейного архива Киреевских, хранящегося в Государственном Историческом Музее (инв. № 67221, Арх. № 27). Причину того, что они не были так долго обнаружены, следует искать может быть в том, что оба письма Пушкина из предосторожности (при широко практиковавшейся тогда перлюстрации писем) не имеют подписи, в силу чего принадлежность их поэту могла быть установлена лишь специалистом-архивистом.

Напечатанные в том же 1929 г. в журнале «Огонек» (№ 21 (321) от 3/V) письма Пушкина, представляющие по своему содержанию исключительно ценный вклад в его эпистолярное наследство, прошли тем не менее для многих исследователей литературы незамеченными. До появления указанных писем в полном собрании писем Пушкина мы считаем целесообразным ввести письма Пушкина к Киреевскому в широкий литературный обиход, поместив их в издании, специально посвященном Пушкину.

Публикуем их здесь, сохраняя специфические особенности орфографии и пунктуации подлинника.

О. Попова