- 460 -

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Художественная проза

1

Восприятие художественной (повествовательной) прозы Пушкина в современной ему читательской среде и критике, ее изучение в последующие периоды русской критики и в дореволюционном пушкиноведении имели своеобразную судьбу, не совпадающую с ее громадным значением в развитии русской литературы XIX века и резко отличающуюся от судьбы поэтического наследия Пушкина.

Пушкин выступил как художник-прозаик изданием в конце октября 1831 года «Повестей Белкина» (напечатанные до того в «Северных цветах» на 1829 год и в «Литературной газете» 1830 года два отрывка из «Арапа Петра Великого» прошли незамеченными как случайные явления и не вызвали откликов). Но почти одновременно с «Повестями» — полутора месяцами раньше — вышли в свет «Вечера на хуторе близ Диканьки», и ярко орнаментованная, романтическая проза Гоголя, сочетавшая в себе своеобразный народный юмор с причудливой фантастикой, заслонила в восприятии читателей и критиков строгую простоту «Повестей Белкина», в которых, по словам критика «Московского телеграфа»,1 «кажется, сочинителю хотелось испытать: можно ли увлечь внимание читателя рассказами, в которых не было бы никаких фигурных украшений ни в подробностях рассказа, ни в слоге, и никакого романизма в содержании». Это справедливое суждение, однако, тут же обращалось в отрицательное тем, что «Повести..., изданные А. П.», рассматривались как слабое и неудачное подражание Вашингтону Ирвингу, а стоящие в заголовке буквы А. П. иронически признавались необходимыми потому, что «без этого никто и не заметил бы „Повестей Белкина“. Теперь, по крайней мере, их прочитали».

В таком же пренебрежительном тоне, трактуя «Повести Белкина» как рассказы «о чем бы то ни было», пригодные для слушания «в тесном дружеском кругу, пред камином», и противопоставляя их «настоящей повести» (хотя они рассказаны «мастерски: быстро, живо, пламенно, пленительно»), говорил о Белкинском цикле рецензент «Северной пчелы»;2 ему вторили и другие журнальные критики 1831 года.

Пушкин воспринимался тогда прежде всего как поэт, и притом поэт лирический; значительно ниже его лирики стояли во мнении критиков большие эпические произведения, поэмы, и чем дальше, тем ниже. «Полтава», а вслед за ней VII глава «Евгения Онегина» сочтены были

- 461 -

явлениями «упадка» гения Пушкина. Обращение поэта к повествовательной прозе являлось в этих условиях лишним доказательством «падения» его лирического дарования.

С конца 20-х годов прозаическая повесть стала бурно развиваться и вскоре заняла господствующее положение в русской литературе, сохранявшееся вплоть до появления «Героя нашего времени» (1840) и «Мертвых душ» (1842). Но повествовательная проза Пушкина была по существу выключена из этого процесса, кроме, быть может, одной, особняком стоящей повести — «Пиковой дамы».

«Пиковая дама», еще до выхода в свет книжки «Библиотеки для чтения», где она была напечатана,3 вызвала восторженный отзыв О. И. Сенковского в письме к Пушкину (XV, 109—111). Негласный редактор «Библиотеки» спешил выразить свое восторженное впечатление от чтения первых двух глав. Повесть, о которой идет речь, нигде не названа, нет и намека на ее содержание, и то, что имеется в виду «Пиковая дама», доказывается лишь косвенными соображениями. Характерно, что самое письмо написано по-французски, и похвалы Сенковского касаются исключительно языка и стиля повести, как образца «хорошего вкуса»: это язык, «на каком говорят и могут говорить между собою порядочные люди», «язык хорошего общества», хотя «настоящего русского языка хорошего общества еще не существует» — и именно Пушкину суждено его создать. «Вы начинаете новую эпоху в литературе, ... вы кладете начало новой прозе», не сравнимой ни с прозой Марлинского, ни с прозой Погорельского, не говоря уже о Загоскине. Все это очень верно, и тем не менее отзыв Сенковского ограничивается лишь одной стороной вопроса, языком и стилем прозы Пушкина, не касаясь других ее сторон. Притом на первый план выдвигается «светскость» пушкинского стиля, и его повесть явно рассматривается как развлекательное чтение, как модная тогда «светская» повесть, что придает хвалебному отзыву некоторую двусмысленность. Как бы то ни было, однако, отзыв Сенковского о прозаическом творчестве поэта резко выделяется среди других, пренебрежительных или враждебных.

Собранные в одной книге в том же 1834 году «Повести, изданные Александром Пушкиным», куда вошли «Повести Белкина», «Две главы из исторического романа» (т. е. из «Арапа Петра Великого») и «препрославленная» (по ироническому определению Белинского) «Пиковая дама», вызвали со стороны молодого критика «Молвы» резко отрицательный отзыв, как «не художественные создания, а просто сказки и побасенки», а главное — как доказательство «падения» творческого гения Пушкина, как «осень, холодная дождливая осень, после прекрасной, роскошной, благоуханной весны».4 Этот взгляд Белинского на «Повести Белкина» сохранился, по существу, до конца его деятельности. Лучше же всего характеризует отношение Белинского к повествовательной прозе Пушкина в середине 30-х годов то, что в своей обобщающей статье 1835 года «О русской повести и повестях г. Гоголя», критик, сказав по нескольку слов о крупнейших повествователях-современниках — Марлинском, Одоевском, Погодине, Полевом, Павлове, ни словом не упомянул о повестях Пушкина. Лишь к замечанию о том, что «из современных писателей никого не можно назвать поэтом с большею уверенностью ... как г. Гоголя», при словах «современных писателей» сделана сноска: «Я не включаю в это число Пушкина, который уже совершил круг своей художественной деятельности».5

- 462 -

Трагическая и неожиданная смерть поэта оказала существенное влияние на восприятие его последних произведений, заставив на время смолкнуть критику. «Капитанская дочка», напечатанная в «Современнике» всего за месяц до дуэли Пушкина, не вызвала в тот момент критических отзывов в печати. Лишь позднее Белинский в статье 1838 года «Литературная хроника», посвященной литературным событиям последнего года, обратился к предсмертным и посмертным произведениям Пушкина и признал «мнимым» представление о падении его таланта, сложившееся в последние годы, а «Капитанскую дочку» — такой повестью, каких «еще никто не писал у нас, и только один Гоголь умеет писать повести, еще более действительные, более конкретные, более творческие — похвала, выше которой у нас нет похвал!».6 В той же статье критик писал и об «Арапе Петра Великого», напечатанном в «Современнике» полнее, чем прежде: «Какая простота, и вместе какая глубокость, какая кисть, какие краски! Да, если бы Пушкин кончил этот роман, то русская литература могла бы поздравить себя с истинно художественным романом» (художественным — следовательно, принадлежащим к высшему, подлинному роду искусства, в отличие от беллетристики, занимательного рода «побасенок», к которым относились «Повести Белкина» и «Пиковая дама»). Рядом с «Арапом Петра Великого» критик поставил «Летопись села Горохина» (т. е. «Историю села Горюхина») — «в своем роде чудо совершенства» — и снова сопоставлял ее с Гоголем: «...если бы в нашей литературе не было повестей Гоголя, то мы ничего лучше не знали бы».7 Когда позднее, в 1841 году, вышли три дополнительных тома сочинений Пушкина в «посмертном» издании, Белинский признал впервые опубликованного «Дубровского» за «одно из величайших созданий гения Пушкина», которое «верностию красок и художественной отделкою ... не уступает „Капитанской дочке“, а богатством содержания, разнообразием и быстротою действия далеко превосходит ее».8 Эти оценки в общем сохранились у Белинского вплоть до XI статьи о Пушкине, напечатанной в 1846 году.

Здесь, в заключение своего обширного исследования о творчестве Пушкина, на его последних страницах, критик дает краткий обзор пушкинской прозы — повествовательной, научно-исторической, критико-публицистической. И место обзора, и его сжатость и беглость — независимо от причин, заставлявших критика торопиться с окончанием статей о Пушкине в то время, когда уже наметился его уход из «Отечественных записок», — показывают то второстепенное место, какое он отводил прозе Пушкина сравнительно с его поэзией — точнее, с его произведениями в стихах.9 Но беглые оценки 1846 года носят итоговый характер, во многом определивший взгляды демократической критики 50-х годов. Поставив «Арапа Петра Великого» «неизмеримо выше и лучше всякого исторического русского романа», Белинский решительно отверг «Повести Белкина», которые, по его словам, «были недостойны ни таланта, ни имени Пушкина», «были ниже своего времени», особенно «Барышня-крестьянка», «представляющая помещичью жизнь с идиллической точки зрения». Так же незначительна по содержанию «Пиковая дама» — «не повесть, а анекдот», несмотря на то что «рассказ» в ней — «верх мастерства». Определив «Капитанскую дочку» как «нечто вроде „Онегина“ в прозе», критик тут же лишает это определение его существенного содержания, признав «ничтожный, бесцветный характер героя повести и его возлюбленной» и «мелодраматический характер Швабрина», принадлежащие «к резким недостаткам

- 463 -

повести», в которой ценными остаются, в сущности, только картины нравов XVIII века и «портреты»: социальное значение романа о крестьянском восстании не могло быть раскрыто в то время даже критиком-демократом. Здесь, так же как и в «Дубровском», Белинский нашел «пафос помещичьего принципа», идеологом которого был, по его мнению, Пушкин. «Ахиллом» этого принципа мог бы быть молодой Дубровский, но он «остался лицом мелодраматическим и не возбуждающим к себе участия». Замечания о «Дубровском» (и особенно о героине, Марии Кирилловне) — наиболее развернутое и ценное из написанного Белинским о прозе Пушкина. Но вообще его отзыв служит свидетельством того, насколько послепушкинская проза — Лермонтов, Гоголь, авторы «натуральной школы» — заслонила в глазах демократической критики 40-х годов повествовательную систему основателя новой русской художественной прозы.

В эти годы, когда проза Пушкина вызывала в лучшем случае хвалебные отзывы крайне общего и эмоционального или же формального характера, а «Повести Белкина» вообще исключались из большой литературы и признавались лишь «беллетристикой», выделяется своей глубиной и значительностью отзыв Достоевского как раз об одной из «Повестей Белкина» — о «Станционном смотрителе», вложенный в уста первого из «униженных и оскорбленных» в творчестве писателя — Макара Девушкина в «Бедных людях» (1846). Этим отзывом, выраженным с нарочитой наивностью и непосредственностью, утверждалась глубокая жизненная правда пушкинской повести, ее гуманизм, типичность изображенных в ней людей и положений, т. е. именно то, чего не видела или что отрицала прижизненная Пушкину (да и позднейшая) критика и что впоследствии стало основным в суждениях нашего времени о прозе Пушкина.

2

Новым этапом в восприятии повествовательной прозы Пушкина, точнее — первым шагом в ее историко-литературном изучении, явились наблюдения над ней, замечания и публикации в «Материалах для биографии Пушкина» П. В. Анненкова (1855). Биограф извлек из черновых рукописей Пушкина ряд набросков и незавершенных повестей в прозе и ввел многие из них, в обход цензуры, в свою книгу. Таким образом, в «Материалах» Анненкова появились впервые, в более или менее полном виде, начало повести о прапорщике Черниговского полка («4 мая 18... произведен я в офицеры»), которое, по ошибочному, но характерному определению Анненкова, написано «или в 1825 году, или вскоре после того»; полуавтобиографический набросок «Участь моя решена...»; наброски повестей, связанных с темой Клеопатры, — «Мы проводили вечер на даче...» и «Цезарь путешествовал...»; окончание (или продолжение) повести «Рославлев» и др. Впервые опубликованы были и некоторые из планов к этим и другим произведениям, и, таким образом, читатели вводились в историю их создания.10

Вместе с тем Анненков в ряде мест своего труда сформулировал свой взгляд на повествовательную прозу Пушкина, явно шедший вразрез

- 464 -

со взглядом Белинского и его прямых продолжателей — Чернышевского и Добролюбова. Не противопоставляя Пушкина Гоголю (как это делал, например, А. В. Дружинин), не считая Пушкина исключительно поэтом, в творчестве которого проза имеет лишь второстепенное значение (как считали и Белинский, и Чернышевский), Анненков указывал на важное значение пушкинской повествовательной прозы, на тяготение Пушкина в последние годы его жизни к большим повествовательным формам, на то, что «последний период жизни Пушкинской, по всем вероятиям, был бы занят романом» и что «наравне с историческим и роман современный с яркими, характерными чертами общества имел в нем ... мощного представителя».11 «Даже теперь, — указывал биограф, — после мощных произведений Гоголя, рассказ Пушкина, светлый и мерно льющийся, как прозрачная струя, имеет обаятельную прелесть для чувства эстетически развитого». «Дубровского» он считал «образцом» современного романа, «много обещающим» для творчества Пушкина,12 и отмечал: «Весьма важно для литературных соображений и то, что «Дубровский» написан ранее произведений Гоголя из русского быта, веден иначе, чем они, и совсем в другом тоне; но мысль поставить современную жизнь на главный план, сохраняя в ней черты поэзии, драмы и особенностей, какие она заключает в себе, им обща».13 К этому можно добавить, что на некоторые черты «Дубровского» обратил особенное внимание Тургенев, когда, работая сам над романом из современной русской жизни («Два поколения», незавершенным и позднее уничтоженным) и обсуждая с Анненковым вопросы, связанные с пониманием этого жанра, писал ему в мае 1853 года, т. е. в период интенсивной работы Анненкова над «Материалами»: «Все, что Вы говорите о романе вообще — очень умно и верно. Пушкин одним созданием лица Троекурова в „Дубровском“ показал, какие в нем были эпические силы».14

Ожесточенные и принципиальные споры о двух направлениях современной литературы, получивших условные названия «пушкинского» и «гоголевского», опиравшиеся в аргументации каждой из сторон на издание Анненкова и его «Материалы»,15 никак не повлияли на понимание прозы Пушкина. Ни Чернышевский и Добролюбов, ни, с другой стороны, Дружинин о ней почти не упоминают. Для них, как и для Белинского, Пушкин был и оставался прежде всего поэтом, в творческом наследии которого проза является второстепенным и боковым элементом. В прозе, по мнению Чернышевского, более всего выступает историческая ограниченность, устарелость Пушкина (см., например, иронический отзыв о романтических «хитросплетениях» и «вычурностях» в «Дубровском»; при этом критик называет его «гениальным» и отмечает «удивительно верную и живую картину жизни и характера старинного русского богача-помещика»).16 Мысль о решительном преобладании Гоголя над Пушкиным по своему значению и влиянию в русской литературе — и это касается именно пушкинской прозы, поскольку она сопоставляется с гоголевской, — проходит через всю крупнейшую работу Чернышевского «Очерки Гоголевского

- 465 -

периода русской литературы» и декларируется со всей определенностью в первой же статье «Очерков». Такими же соображениями подсказан и известный отзыв Льва Толстого о «Капитанской дочке», записанный им в дневнике 31 октября 1853 года, т. е. еще до статей Чернышевского и независимо от них: «Я читал „Капитанскую дочку“, и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара не слогом, но манерой изложения. Теперь справедливо в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самих событий. Повести Пушкина голы как-то».17 Психологическая, детализированная проза Лермонтова, Герцена, Гончарова, Тургенева заслоняла в глазах Толстого в начальные годы его творческого пути сжатую и избегающую психологических анализов прозу Пушкина. Позднее, в годы работы над «Анной Карениной», Толстой, как известно, переоценит ту «манеру» рассказывания Пушкина, которая в 1853 году представлялась ему «старой». Эта эволюция восприятий Толстого отражает и общее углубление понимания прозы Пушкина во второй половине XIX века — не в исследовательской и критической литературе, но со стороны самих писателей, художников слова, все более и более явственно ощущавших значение повествовательной прозы Пушкина для дальнейшего развития русского романа и повести.

Особняком в критике 50-х — начала 60-х годов стоит восприятие «Повестей Белкина» (а за ними всего творчества Пушкина и даже всей послепушкинской литературы) в статьях Аполлона Григорьева, который видел в И. П. Белкине выражение одной из русских национальных черт — смирения.18 Понятый очень прямолинейно как трактовка воззрений самого Пушкина, взгляд Ап. Григорьева оказал влияние на младших славянофилов — «почвенников» Н. Н. Страхова, Достоевского, отразился и в работах позднейших консервативных исследователей — А. И. Незеленова, Н. И. Черняева и др.

Вторая половина XIX века не внесла ничего существенного в изучение прозы Пушкина, не считая отмеченных выше публикаций П. В. Анненкова и Е. И. Якушкина. Публикации П. И. Бартенева, напечатавшего в «Русском Архиве» 1880 и 1881 годов несколько прозаических отрывков, набросков и планов, представили, и притом в очень несовершенном виде, лишь материал для будущих изучений. Самой значительной из этих публикаций была, конечно, «Пропущенная глава» из «Капитанской дочки»,19 привлекшая к себе пристальное внимание И. С. Тургенева.20 Несколько мелких публикаций, поправок и дополнений к прежде опубликованным текстам принесло описание рукописей Пушкина, составленное В. Е. Якушкиным.21 Но вследствие низкого уровня тогдашней текстологии и неумения большинства публикаторов (кроме, пожалуй, одного П. В. Анненкова) анализировать рукописные тексты все эти материалы остались почти неизученными вплоть до нового, советского периода пушкиноведения. Единственным значительным исследованием рукописного текста и планов прозы следует считать работу С. И. Поварнина о задуманном Пушкиным романе «Русский Пелам»,22 материалы к которому, как сказано выше,

- 466 -

были опубликованы Е. И. Якушкиным и П. В. Анненковым. Но этот опыт остался одиноким.

Лишь в самом конце века, в 90-х годах, появились первые специальные исследования о прозе Пушкина. Это статьи Н. И. Черняева, посвященные некоторым из «Повестей Белкина» и другим повествовательным отрывкам и вошедшие затем в его книгу о Пушкине,23 в особенности его же большая работа о «Капитанской дочке»,24 представляющая собою, в сущности, единственную дореволюционную монографию не только об этом произведении, но и обо всей вообще повествовательной прозе Пушкина. В книге Черняева собран значительный материал, насколько он был известен в то время,25 сделан ряд частных справедливых наблюдений, начиная с того что «главным героем „Капитанской дочки“ является все-таки Пугачев или, лучше сказать, Пугачевщина»,26 но общая концепция исследования даже для того времени была устарелой и реакционной. Черняев рассматривает и Пугачевщину, и самого Пугачева с дворянско-монархических позиций. Он видит в восстании случайное явление, не соответствующее русскому народному характеру, а в Пугачеве, каким его изобразил Пушкин, только «сметливого, дерзкого и предприимчивого плута», «бродягу и кабацкого завсегдатая», не лишенного хороших, даже благородных качеств, вовсе не кровожадного, но «юмориста от природы», который «годился бы скорее в герои веселой комедии и даже фарса, чем в герои трагедии».27 Эти утверждения очень умаляют значение его отдельных справедливых наблюдений.

Очень немногое и неравноценное для изучения прозы Пушкина дали первые два десятилетия нашего века. Здесь в центре стоит издание сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова, в котором повествовательная проза входит в IV том (1910). В нем, помимо интересных, но небольших заметок редактора, уточняющих некоторые частности (правильное чтение «Горюхино» вместо прежнего «Горохино»; новое осмысление образа Полины в «Рославлеве», почерпнутое из заново прочтенной рукописи), даны к каждому произведению или группе произведений вступительные статьи, принадлежащие разным авторам и вполне отражающие эклектический характер всего издания: ценные специальные историко-литературные исследования («Дубровский» А. И. Яцимирского, статьи В. Я. Брюсова), дилетантские этюды («Арап Петра Великого» С. Ауслендера), компаративистские разыскания, ничего не дающие по существу для понимания произведения («Капитанская дочка» М. Гофмана), субъективно-идеалистические построения («Пиковая дама» М. О. Гершензона) и пр.; одной из лучших является статья А. Искоза (Долинина) о «Повестях Белкина». Разнохарактерность этих работ, поверхностность некоторых из них при отсутствии историко-литературного комментария умаляют значение Венгеровского издания в истории изучения пушкинской прозы.

- 467 -

Почти одновременно с ним появилась и сводная работа Н. О. Лернера «Проза Пушкина»,28 о которой придется говорить далее, в связи со вторым ее изданием (1923).

3

Подъем пушкиноведения, наблюдаемый с первых лет новой советской эпохи, уточнение и углубление общей его методологии, развитие новых теоретических и практических методов исследования в руках молодой группы пушкинистов — все это не могло не отразиться на изучении пушкинской прозы, хотя стихотворное наследие поэта оставалось, особенно в 20-х годах, на первом плане исследовательских интересов и лишь постепенно проза Пушкина заняла в них подобающее ей равноправное с поэзией место.29

Изучению прозы Пушкина способствовало углубление и развитие текстологических ее исследований, какого не было за весь предшествующий период со времен Анненкова. Здесь в особенности нужно отметить работы Б. В. Томашевского («Дубровский», 1923, «История села Горюхина», 1924, и др.), С. М. Бонди, Ю. Г. Оксмана, Д. П. Якубовича и др.30 Подготовка первого советского полного собрания сочинений Пушкина (в приложении к «Красной ниве», 1930—1931) вызвала пересмотр всей пушкинской художественной прозы по рукописям, а в «Путеводитель» к изданию (том VI) вошел ряд монографических, очень ценных, хотя и кратких статей об отдельных прозаических произведениях или циклах, составленных С. М. Бонди, Б. В. Томашевским, Д. П. Якубовичем, а также Ю. Г. Оксманом, которому принадлежит и развернутый комментарий к прозе Пушкина в полных собраниях его сочинений издания «Academia» (девятитомном — т. VII, 1935, и шеститомном — т. IV, 1936). Завершением текстологических работ над художественной прозой Пушкина явился VIII том большого академического издания,31 куда вошли все рукописные тексты в виде целых редакций или вариантов и все варианты прижизненных изданий. С выходом в свет этого тома была заложена прочная основа для дальнейших изучений пушкинской прозы.

Ко второй половине 30-х годов исследование повествовательной прозы Пушкина достигло значительных результатов как в монографических работах об отдельных произведениях, так и — что особенно важно — в смысле установления правильных методологических принципов, давших возможность подведения некоторых итогов и обобщений. Но эти положительные достижения были завоеваны путем упорной борьбы с ошибочными взглядами и теориями (в особенности с вульгарным социологизмом), путем преодоления многих пережитков прошлого и новых отклонений от подлинной марксистско-ленинской методологии. В общем, разумеется, изучение прозы Пушкина шло теми же путями, что и пушкиноведение вообще, а в более широком плане — что и все советское литературоведение.

- 468 -

В первые годы после революции известное влияние имели статьи М. О. Гершензона. Привлекала в них кажущаяся глубина, неожиданность и острота наблюдений и сопоставлений, мнимое раскрытие «символики» Пушкина, второго плана его «загадочной» прозы (см., например, замечания Гершензона о «Станционном смотрителе»). Но крайняя субъективность и произвольность этих «откровений» лишает их научного значения, сохраняя известный интерес лишь за отдельными, частными, иногда, впрочем, тонкими и остроумными замечаниями.

Противостоящее «мудрости» Гершензона течение, так называемый формализм, не много занималось прозой вообще и пушкинской прозой в частности. Одним из ранних его выражений явилась претенциозная, но ученически беспомощная работа М. Лопатто о повестях Пушкина,32 оставшаяся непризнанной и в кругу приверженцев «формального метода». Несколько позднее (1921 и 1922) появились статьи Б. М. Эйхенбаума.33 В них, и особенно во второй, самое заглавие которой «Путь Пушкина к прозе» указывает на ее основную задачу, впервые был поставлен и освещен важный методологический вопрос о закономерности обращения Пушкина к повествовательной прозе со второй половины 20-х годов, закономерности движения его творчества от стихов к прозаическим жанрам; вместе с тем впервые были сформулированы основные особенности общего стилистического строя прозы Пушкина. Правда, в истолковании этого процесса Б. М. Эйхенбаум опирался на ошибочное утверждение, что Пушкин, чувствуя «внутреннюю динамику художественных форм и стилей», понимал «процесс их развития ... как процесс имманентный, совершающийся по своим собственным законам, независимо от внешних факторов»:34 это утверждение характерно для школы формализма, к которой в те годы принадлежал автор. Но поставленная им проблема изучения прозы Пушкина в связи с эволюцией его творчества представляется настолько важной и плодотворной, что до сих пор наше пушкиноведение продолжает развивать ее и углублять в исследованиях прозы Пушкина.

К этому же времени относится второе издание (отдельной книжкой) работы Н. О. Лернера «Проза Пушкина»35 — повторение первой и не очень удачной, вследствие ее преждевременности и методологического эклектизма, попытки обобщенного обзора всего пушкинского прозаического творчества, включая исторические труды, публицистику, критику, мемуары и письма. Такой обзор, слишком всеобъемлющий, мог быть только очень поверхностным; притом именно художественной прозе уделено наименьшее внимание. Естественно, что труд Лернера не оставил следа в пушкиноведении.

С середины 20-х годов и особенно к началу 30-х изучение прозы Пушкина занимает в пушкиноведении все большее место. Рост и углубление интереса к пушкинской прозе, какого не было в дореволюционное время, объясняются прежде всего тем, что теперь выдвигаются на первый план проблемы идеологического характера, выражения которых справедливо

- 469 -

ищут в повествовательной прозе, отчасти даже в ущерб изучению ее художественной формы. Этому движению содействовало, но его и осложняло влияние методологии «вульгарного социалогизма», особенно сильное в конце 20-х годов (работы Б. Вальбе, С. Леушевой и др.). Параллельно продолжалось компаративное изучение прозы Пушкина, накапливавшее обильные сравнительно-литературные сопоставления, не всегда убедительные и редко плодотворные в своих общих выводах (работы А. И. Белецкого, Б. В. Неймана, Д. П. Якубовича и др.). В ряде других работ вместе с тем собирался ценный историко-литературный и исторический материал для изучения реальных и литературных источников таких произведений, как «Дубровский», «Капитанская дочка» (в связи с «Историей Пугачева»), «Пиковая дама», «Роман на Кавказских водах», в работах Ю. Г. Оксмана, Б. В. Томашевского, Д. П. Якубовича, Н. О. Лернера и др.

Определившийся в 1936—1937 годах общий поворот пушкиноведения к углубленному и всестороннему изучению творчества Пушкина на основе диалектического единства формы и содержания, вопросов идеологии и вопросов стиля составил новый этап и в изучении пушкинской художественной прозы. Впервые за всю историю пушкиноведения осознается в полной мере значение этой части наследия Пушкина как с идеологической стороны, так и с художественной. Удельный вес исследований о прозе в пушкиноведении заметно возрастает. Они посвящаются вопросам творческой истории, идеологического значения, художественной формы прозаических произведений поэта, их литературным связям и месту в творчестве Пушкина. Развитие повествовательной прозы занимает значительное место в общих трудах о жизни и творчестве Пушкина — в книгах о нем Н. Л. Бродского, Л. П. Гроссмана и др.36 Появляются, наконец, обобщающие работы, посвященные стилистике прозы Пушкина, среди которых нужно прежде всего отметить работы В. В. Виноградова,37 а также А. Лежнева.38 Вопросы художественной формы пушкинской повествовательной прозы, бывшие в пренебрежении у авторов социологического направления, в особенности у его вульгаризаторов (отчасти как реакция на «формализм» начала 20-х годов), теперь, в середине 30-х годов и позднее, приобретают все большее значение: проза Пушкина рассматривается как важнейший показатель формирования его реализма и как часть творческого наследия Пушкина, оказавшая большое влияние на развитие русской реалистической прозы XIX века и нашей современности.39

- 470 -

Вместе с тем для советского исследователя проза Пушкина представляет особый интерес и имеет особое значение ввиду того, что в ряде повествовательных произведений («История села Горюхина», «Дубровский», «Капитанская дочка», не говоря уже о связанной с последним романом «Истории Пугачева») основной темой является борьба крепостного крестьянства против крепостнической системы, начиная от разрозненных и частных выступлений крестьян40 и кончая крестьянской войной под водительством Емельяна Пугачева. Эта тема, захватывающая ряд важнейших вопросов мировоззрения Пушкина в 30-х годах, его исторические и социально-политические взгляды, его отношение к проблеме народности, к Радищеву, к народным движениям вообще, привлекает, естественно, пристальное внимание советских исследователей, и это внимание в предвоенные годы выразилось в ряде работ, не всегда соблюдающих научную объективность. В период «вульгарного социологизма» господствовало представление о «поправении» Пушкина в последний период его жизни, о его реакционно-дворянских воззрениях — представление, основанное отчасти на одной неверно понятой мысли Белинского.41 Этот глубоко ошибочный взгляд вызвал к жизни другой, противоположный и в сущности столь же ошибочный, видевший в Пушкине сторонника и идеолога крестьянской революции, отказавшегося от своего класса и перешедшего на сторону крестьянской революции.42 Это представление, также связанное с «вульгарным социологизмом» наизнанку, к сожалению, не изжито и до сих пор и даже проявлялось в последние годы в гипертрофированных, антинаучных формах.43 Но как бы то ни было, углубленное внимание исследователей с начала 30-х годов к проблеме народных движений в творчестве Пушкина имело свое положительное влияние на изучение его повествовательной, исторической и публицистической прозы, связанной с этой темой.44

Внимание исследователей второй половины 30-х годов было привлечено и к вопросу о современной теме в творчестве Пушкина, т. е. к его

- 471 -

повестям, изображающим жизнь разных кругов дворянского общества 20—30-х годов XIX века, столичного и провинциального. Сюда относятся работы о «Повестях Белкина»,45 о «Пиковой даме»,46 об отрывках, набросках и планах неоконченных повестей.47 Многие из этих работ (статьи В. В. Гиппиуса, А. И. Грушкина, Е. С. Гладковой, Д. П. Якубовича и др., не говоря об указанных выше работах В. В. Виноградова о стиле «Пиковой дамы» и других прозаических произведений Пушкина) сохраняют, при тех или иных спорных моментах, свое значение до настоящего времени, и каждый изучающий освещенные в них вопросы обычно к ним обращается.

Наконец, уже в 1941 году У. Р. Фохт едва ли не впервые, пусть далеко еще не полно, эскизно и отчасти схематично, но в принципе правильно, поставил и осветил вопрос о значении повествовательной прозы Пушкина для дальнейшего развития — прежде всего в отношении стиля — русской реалистической (именно реалистической, а не романтической) прозы.48 Но этот опыт остался в последующие годы почти без продолжения и развития.

В итоге пушкиноведение 30-х годов наметило, разработало, отчасти разрешило ряд вопросов, касающихся изучения повествовательной прозы Пушкина как в ее отдельных произведениях, так и в общих ее тематических и жанровых направлениях. Можно сказать, что именно в этом десятилетии (точнее, во второй его половине) была охвачена исследовательской мыслью вся повествовательная проза Пушкина, намечен путь к установлению ее места и значения в истории его творчества и в истории русской литературы XIX века, собран большой фактический материал, заложены основы для ее всестороннего изучения.

4

Этот процесс, прерванный Великой Отечественной войной, возобновился после ее окончания, и в последние 12—15 лет достигнуты в изучении повествовательной прозы Пушкина дальнейшие, очень существенные результаты.

- 472 -

Тем не менее сделано далеко не все, даже основное. Нельзя прежде всего не напомнить, что такая важная и необходимая задача, как научно комментированное издание прозы Пушкина, все еще остается невыполненной. До сих пор наиболее подробными научными комментариями к повествовательной прозе Пушкина остаются написанные почти тридцать лет назад примечания в обоих изданиях «Academia», упомянутых выше. Но эти примечания писались до выхода в свет VIII тома большого академического издания и, следовательно, без учета его текстологических разысканий и публикаций, и это не могло не отразиться на их полноте в текстологическом, а значит, и историко-литературном отношениях. После войны было три комментированных издания сочинений Пушкина,49 но ни одно из них не ставит перед собою требований, предъявляемых к академическому комментарию. Очевидно, что развернутый, всесторонний, академически полный и научный комментарий к художественной прозе Пушкина, как, впрочем, такой же комментарий ко всем остальным его сочинениям, составляет очередную и необходимую задачу пушкиноведения и должен стать делом ближайшего будущего.50

Говоря об изучении повествовательной прозы Пушкина в последние годы, следует отметить возрастающее с начала 1950-х годов количество работ, посвященных методике школьного изучения ее (включая ряд диссертаций по методике преподавания прозаических текстов Пушкина), а также рост числа литературоведческих и лингвистических диссертаций на темы о прозаическом творчестве Пушкина. Разумеется, и то и другое — еще не главное; ни школьные методики, ни остающиеся в рукописи диссертации не определяют направления и уровня пушкиноведения. Однако среди методических работ есть некоторые, имеющие научный интерес и самостоятельную научную ценность и представляющие собой монографические исследования. Такова, например, статья Е. А. Акуловой об «Истории села Горюхина» в сборнике «Пушкин в школе» 1951 года. Таковы книжки, вышедшие в серии «Педагогическая библиотека учителя» (издание Академии педагогических наук РСФСР) и, следовательно, преследующие прежде всего учебно-методические цели, о «Повестях Белкина» А. Г. Гукасовой и о «Дубровском» Т. П. Соболевой.51 Дидактическое назначение обеих книг, особенно заметное в последней, сочетается с исследовательскими методами и материалом. В работе Т. П. Соболевой широко введены и подвергнуты анализу варианты черновой рукописи «Дубровского», и это составляет ее неоспоримое достоинство; работа А. Г. Гукасовой остается пока единственным сводом данных об истории создания «Повестей Белкина», о последующих отзывах критики и об изучении этого цикла.52 То же можно сказать о статье А. Г. Гукасовой об «Истории села Горюхина», также представляющей полезный свод имеющихся данных.53 Ценные исследовательские качества имеет и вышедшая вскоре после войны популярная брошюра Е. Н. Купреяновой

- 473 -

о «Капитанской дочке», предназначенная дать лектору материал о романе Пушкина.54

В 1953 году вышел в свет VI том «Истории русской литературы», издававшейся Пушкинским домом («Литература 1820—1830-х годов»). В обширном разделе, посвященном Пушкину, его повествовательной прозе (включая «Историю Пугачева») отведено сравнительно немного места. Но развитие прозы Пушкина представлено как необходимый процесс, обоснованный общеисторическими условиями и всем творческим развитием поэта, где каждое отдельное произведение или группа произведений имеют свое место, связанное с окружающим его творчеством и с русской литературно-общественной жизнью. При большой краткости изложения не все вопросы могли быть здесь раскрыты достаточно полно и ясно, например «историческая идея» «Арапа Петра Великого», трактовка «Повестей Белкина» и пр. Но отдельные неточные формулировки и недостаточные решения не умаляют общего значения истории повествовательной прозы Пушкина, впервые данной в связи со всем его творческим развитием авторами главы в «Истории русской литературы».

Обобщающее значение имеет работа С. М. Петрова об исторической теме в прозе Пушкина.55 Здесь после введения, показывающего понимание Пушкиным проблемы исторической романистики, рассматриваются «Арап Петра Великого», «Рославлев», «Капитанская дочка». В «Арапе» исследователя занимает прежде всего отношение Пушкина к деятельности Петра I и — сравнительно — Николая I; роман справедливо рассматривается как продолжение темы о Петре, развитой в «Стансах» 1826 года; но при этом собственно литературная проблематика романа — его источники, сюжет, построение исторических и внеисторических характеров и пр. — остается в тени, а узел будущего общественно-политического конфликта автор хочет видеть в лице стрелецкого сироты Валериана, что вряд ли обосновано. Историческая проблематика здесь, как и в других главах книги, заслоняет литературную. Наибольшее внимание отдано автором малоизученному «Рославлеву», но едва ли справедливо его мнение о том, что этот «Отрывок из неизданных записок дамы» был брошен Пушкиным незавершенным. В небольшой главе, посвященной «Капитанской дочке», автор в основном остается в пределах положений, установленных другими, предшествовавшими исследователями романа. В общем же книга С. М. Петрова представляется содержательной и нужной, но не столько в исследовании отдельных произведений, сколько в рассмотрении взглядов Пушкина на принципы исторической романистики, отношений его исторического творчества к современной русской и западноевропейской исторической прозе, в частности к творчеству В. Скотта, и других общих вопросов.

Ряд оригинальных наблюдений и мыслей содержат страницы, посвященные пушкинской повествовательной прозе, в книге Г. А. Гуковского «Пушкин и проблемы реалистического стиля».56 Здесь, прослеживая формирование реалистического стиля в творчестве Пушкина начиная с «Бориса Годунова», автор устанавливает и пути развития его повествовательного творчества: «проблема нового понимания и толкования жанров исторической повести или романа, с одной стороны, и нового понимания и толкования „нравоописательного“ бытового изображения жизни — с другой».57

- 474 -

Исходя из этого общего, очень плодотворного положения автор в ряде мест своей книги касается пушкинской прозы — «Повестей Белкина», «Капитанской дочки», «Дубровского», «Кирджали», в особенности «Пиковой дамы». В замечаниях автора есть спорные моменты (например, приписывание реального значения «рассказчикам», вскользь упомянутым Пушкиным в «Повестях Белкина»).58 Но проницательный анализ социологии «Пиковой дамы», ее художественной структуры, психологии ее персонажей важен для понимания самой сущности реалистической системы пушкинской прозы — системы, не исключающей, а закономерно содержащей элементы романтизма.

Заметное явление в области изучения прозы Пушкина представляет и относящаяся к этой теме глава в книге А. В. Чичерина «Возникновение романа-эпопеи».59 Установив во «Введении» к книге значение этого нового в теории литературы термина и указав на то, что в эпоху критического реализма в России классическим и непревзойденным образцом «романа-эпопеи» стала «Война и мир» Л. Толстого (стр. 19), автор обращается к творчеству Пушкина, к его замыслам прозаического романа. Впервые после содержательной, но скорее описательного значения статьи Е. С. Гладковой60 он рассматривает ряд отрывков и набросков Пушкина, изображающих современное дворянское общество, начиная с отрывка 1828 года «Гости съезжались на дачу». А. В. Чичерин отмечает (хотя, быть может, слишком категорически) явственное, по его мнению, различие в построении «зачинов» законченных повестей (например, «неторопливых, обстоятельных» зачинов «Повестей Белкина») от стремительных, сразу вводящих в действие зачинов неосуществленных замыслов. Последнее определяется как черта, характерная для крупных повествовательных замыслов типа не повестей, а романов, другой характерной чертой которых является развитой психологизм, развернутые психологические портреты персонажей (например, в отрывке 1829 года «На углу маленькой площади»), чего нет в большинстве законченных повестей. Все эти отрывки рассматриваются А. В. Чичериным как подступы к прозаическому роману большого современного общественного, социально-психологического (и тем самым исторического) значения, каким должен был стать так называемый «Русский Пелам» (который исследователь, вряд ли удачно и необходимо, предлагает называть или по первой строке написанного начала — «Я начинаю помнить себя...», или по фамилии его героя — «Пелымов»). В«Русском Пеламе» автор исследования видит впервые намеченный в русской литературе «роман-эпопею», прямо ведущий к созданной через 30 лет уже в собственном смысле «эпопее» — к «Войне и миру». В этих суждениях А. В. Чичерина есть много спорного, но общее движение творческой мысли Пушкина в направлении к большому эпическому полотну современного социально-психологического содержания автором раскрывается убедительно.

Продолжением и развитием исследования о «романе-эпопее» является глава обзорного характера, написанная А. В. Чичериным для «Истории русского романа»61 и посвященная анализу «взглядов Пушкина на задачи создания романа» и его пути от лирики и романа в стихах к выработке прозаического стиля и к построению современной социально-психологической повести и прозаического романа, работа над которым остается незавершенной.

- 475 -

«Повестям Белкина» посвящена специальная работа Н. Я. Берковского,62 носящая характер критической интерпретации. В ней затрагивается и вопрос о неосуществленных замыслах «светских» повестей Пушкина, незаконченность которых Н. Я. Берковский объясняет тем, что «онегинские темы», в них вновь поставленные, но «на этот раз без самого Онегина, без их прежней значительности» не могли удовлетворять Пушкина — «их темы для него духовно небогаты, они не перспективны по своему смыслу».63 С этим вряд ли можно согласиться, имея в виду упорные поиски Пушкиным в течение многих лет (1828—1835) той формы широкого прозаического романа, которая могла бы вместить его мысли и наблюдения над современной жизнью. О самих «Повестях Белкина». Н. Я. Берковский высказывает немало интересных замечаний (например, о психологическом «плебействе» Сильвио, о роли «рассказчиков» повестей, о «полемичности» «Метели» по отношению к новелле В. Ирвинга «Жених-призрак», о построении «Станционного смотрителя», в котором «все переставлено против тогдашних литературных норм», и о смысле финальной сцены этой повести, где дана внешне счастливая для Дуни развязка, и др.). Заново здесь поставлен важный вопрос о значении мнимого «автора» И. П. Белкина и о «рассказчиках» повестей. Освещены и некоторые общие проблемы: о специфических чертах новеллы в современной Пушкину западноевропейской и русской литературе в сопоставлении с новеллой Пушкина, о соотношении между личностью и окружающим ее обществом, что составляет основу содержания «Повестей Белкина», и др. Но интересному исследованию, в конце концов, не хватает обобщающей точки зрения, которая подвела бы итог литературному значению «Повестей Белкина» и определила бы их место в развитии повествовательной прозы Пушкина.

Некоторые вопросы, связанные с изучением прозы Пушкина 30-х годов, затрагиваются в книге Б. С. Мейлаха «Пушкин и его эпоха».64 Эти вопросы касаются произведений на тему крестьянской борьбы против крепостничества — «Истории села Горюхина», «Дубровского» (сюжетную основу которого составляет, по мнению автора, «не вражда помещиков и крестьян, а конфликт между представителями двух слоев русского дворянства», что ограничивает сложный вопрос о проблематике романа), а также «Повестей Белкина». Здесь в связи с обращением Пушкина «к теме современного героя из социальных низов» Б. С. Мейлах дает ряд новых интерпретаций персонажей «Повестей», делая следующее заключение: «Ничтожный герой» Пушкина «становится поистине прекрасным тогда, когда он осознает свое человеческое достоинство и, перестав быть „смиренным“, возвышается до активного протеста», как Сильвио в «Выстреле» и особенно Евгений в «Медном всаднике».

Представляют значительный интерес замечания о прозе Пушкина, сделанные авторами двух книг, носящих одно и то же заглавие — «Мастерство Пушкина», — Д. Д. Благим65 и А. Л. Слонимским.66

Д. Д. Благой во втором разделе своей работы («Пушкин — мастер композиции») рассматривает построение двух «Повестей Белкина» — «Выстрел»

- 476 -

и «Станционный смотритель» — и «Капитанской дочки», обращая внимание на стройность и логичность их композиции, ее симметричность, экономию стилистических средств, что дает значительный материал для понимания такого важного вопроса, как соотношение сюжета и композиции в прозе (и во всем творчестве) Пушкина.

А. Л. Слонимский в главе своей книги «Законы пушкинской прозы» делает ряд замечаний о стилистических приемах, характерных для Пушкина в его повестях. «Сжатость, экономия средств при максимальной выразительности — вот первый основной закон пушкинской прозы, из которого вытекают все остальные ее качества», — пишет исследователь и этот давно уже ставший общепризнанным закон иллюстрирует наблюдениями, показывающими, как у Пушкина «социальные мотивировки совершенно незаметно сливаются с индивидуально-психологическими» (примечательно здесь коренное расхождение между Слонимским и Благим в понимании личности и поведения героя «Выстрела» Сильвио, в котором прав, как нам представляется, Д. Д. Благой).

Повестям Пушкина конца 20-х — начала 30-х годов, оставшимся в замыслах и набросках зачинов, включая «Египетские ночи», анализируемых на фоне современной им русской повествовательной литературы, посвящены статьи Л. С. Сидякова.67

Таков краткий и далеко не полный обзор исследовательских работ последних десятилетий о повествовательной прозе Пушкина. Он показывает, насколько больших успехов достигло советское пушкиноведение в изучении этой когда-то отстававшей темы, этой почти неразработанной области творческого наследия поэта. Здесь поставлены и в значительной мере разрешены многие как частные, так и общие проблемы; здесь осуществлены многочисленные разыскания по отдельным произведениям, которые в общем составляют целый свод, обнимающий всю художественную прозу Пушкина во всем ее многообразии и сложности. Все это определило и возможность появления сводной, обобщающей работы — книги Н. Л. Степанова «Проза Пушкина».68

Автор книги всесторонне рассматривает вопросы формирования повествовательной прозы Пушкина на фоне современной русской и европейской литературы и в связи с ней, на путях образования и развития критического реализма XIX века. Прослеживая пути развития пушкинской повести — наброски повестей из современной жизни 1828—1830 годов, «Повести Белкина», «Историю села Горюхина», «Пиковую даму», а также очерки путешествий, исторические анекдоты и прочие «малые формы» новеллы, — Н. Л. Степанов показывает, каким «новым словом» является каждый из этих этапов на пути развития реалистической прозы, показывает непрерывные искания Пушкина в борьбе с традициями и штампами, сохранившимися от прошлых периодов и жившими в современной поэту романической или мещанской литературе.

Третья глава книги рассматривает «пути романа» в творчестве Пушкина — от «Арапа Петра Великого» через «Рославлева» (которого автор совершенно справедливо полагает законченным), через «Дубровского» и романтические опыты 30-х годов («Роман на Кавказских водах», «Русский Пелам») к «Капитанской дочке». В этой главе, однако, особенно чувствуется невозможность вместить в тесные рамки обзора всю сложность исторической и социальной проблематики, вопросы источников, неизбежные

- 477 -

в изучении исторических произведений; многие проблемы здесь лишь намечаются.

Тем большее значение имеют главы книги, посвященные анализу приемов построения характеров и принципов типизации в прозе Пушкина, методам композиции и развертывания сюжета, очень простым в восприятии читателя и очень сложным и многообразным по существу. Здесь, полемизируя со многими предшествующими исследователями, самая противоречивость мнений которых показывает сложность спорных проблем, автор высказывает ряд убедительных и верных соображений.

В целом книга Н. Л. Степанова, несмотря на беглость и эскизность некоторых ее частей, спорность некоторых положений (что в таком широкого масштаба исследовании всегда неизбежно), показывает, насколько уже многое сделано, насколько многие вопросы бесспорно решены. И нужно согласиться с рецензентом книги Н. Коварским, когда он говорит,69 что хотя до сих пор «принято утверждать, что прозе Пушкина уделялось и поныне уделяется мало внимания» и «изучение его прозы представляет собою какой-то отсталый участок», в настоящее время подобное утверждение «уже не мысль, а предрассудок», не имеющий достаточных оснований.

Утверждение Н. Коварского в общей форме совершенно справедливо: пушкиноведением сделано очень многое. Тем не менее остается еще много несделанного (начиная с академического комментария, о котором говорилось выше), много неясного или спорного как в определении общих линий формирования и развития художественной прозы Пушкина, ее значения в истории русской и мировой литературы, так и в понимании конкретных проблем и в интерпретации отдельных произведений.

5

Среди недостаточно разработанных, нерешенных или спорных проблем повествовательной прозы Пушкина нужно прежде всего отметить те, которые имеют наиболее общее значение.

Мало изучен вопрос о начале, возникновении и формировании художественной системы пушкинской прозы. Среди исследователей существовало (да и теперь существует) представление о внезапном, без подготовки, без ученичества, очень раннем появлении в творчестве Пушкина прозаических произведений, уже вполне зрелых по стилю и манере изложения. Такое представление имеет известные биографические основания: отрывок 1819 года «Надинька», представляющий собою лишь «зачин» повествования, не отличается по манере, как это давно отмечено, от «зачинов» гораздо позднейших произведений, таких, как начало повести «Гости съезжались на дачу» (1828?) или зачин «Пиковой дамы» (1833) — «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова...». Ясно, однако, что возникновение этой манеры не могло быть спонтанным, а должно было быть подготовлено предшествующими прозаическими опытами. Но какими? В книге А. Лежнева «Проза Пушкина» устанавливается такая последовательность появления прозаических жанров в творчестве Пушкина: «сначала дневники, критические заметки, анекдоты, ...наброски мыслей и наблюдений, письма, трактованные как литературная данность..., только потом — повествовательная проза».70 Эта филиация, насколько нам позволяет судить имеющийся материал, в общем отвечает действительности: известно, как много художественных, повествовательных элементов содержится в ранней (лицейского и послелицейского времени, до ссылки на

- 478 -

юг) мемуарной, критической, эпистолярной прозе Пушкина. Но не говоря о том, что самые ранние опыты его в собственно повествовательной прозе — в романе, новелле — не сохранились и известны лишь по названиям, то немногое, что дошло до нас из дневников, статей и писем молодого поэта, со стороны стиля еще очень недостаточно изучено. Даже в специальном исследовании И. Л. Фейнберга об автобиографической и мемуарной прозе Пушкина71 вопрос о ней как об источнике и школе его повествовательной прозы почти не затронут. Вопрос этот требует дальнейшего изучения, и оно должно дать интересные результаты не только для первых шагов Пушкина в прозе, но и для позднейших стилистических взаимоотношений между его внехудожественными прозаическими произведениями (историей, критикой, публицистикой, мемуарами и дневниками, а также письмами) и его повествовательной прозой.

Другой, не менее, если не более, существенной стороной проблемы происхождения и формирования пушкинского прозаического стиля является изучение литературных традиций, воспринимавшихся Пушкиным в прошлой и современной, русской и западноевропейской литературе. Вопрос этот очень мало исследован, особенно по сравнению с вопросом об источниках и традициях, формировавших раннюю поэзию Пушкина. Связь его лицейского и отчасти позднейшего поэтического творчества с поэзией эпохи классицизма и предромантизма, русской и западноевропейской, основательно изучена в трудах Л. Н. Майкова, Б. В. Томашевского, М. А. Цявловского, Б. П. Городецкого и др. Но нет таких исследований о прозе Пушкина, о ее связях с русской и европейской прозой XVIII — начала XIX века. Этому мешали и до сих пор мешают, с одной стороны, недооценка нашим литературоведением русской прозы XVIII века, с другой — скептические отзывы самого Пушкина о той же прозе, включая прозу Карамзина (в наброске статьи о прозе 1822 года — XI, стр. 18—19). Между тем, по справедливому замечанию А. В. Чичерина, «пушкинская проза диалектически принимает в себя и преображает в себе результаты длительного периода литературного развития. Вот почему даже на прозаическом отрывке 1819 года есть отпечаток удивительной зрелости».72 Эти русские традиции, определявшие зарождение и формирование прозаического стиля Пушкина, нужно искать в творчестве Карамзина и его предшественников (Ф. и Н. Эминых, Хераскова), с одной стороны, и Чулкова, А. Е. Измайлова, в особенности Радищева — с другой; нужно искать путей и форм синтезирования этих традиций, «преображения» их в творчестве Пушкина на новой, высшей ступени, где каждый шаг представляется решительным новаторством и открывает новую эпоху русской повествовательной прозы.

Но русской литературной традицией проблема не ограничивается. Пушкин-прозаик в своем формировании и развитии несомненно внимательно учитывал обширную и длительную традицию западноевропейской — французской и английской, итальянской, испанской (во французских переводах) — литературы, и эта традиция в его творчестве еще, в сущности, не подвергалась всестороннему и детальному анализу.73 Здесь особенно важна — и притом не только на ранних, но и на позднейших этапах развития стилистической системы прозы Пушкина — традиция классической

- 479 -

французской прозы XVII—XVIII веков, идущая от Вольтера, с одной. стороны, и от Руссо — с другой, с их крупнейшими предшественниками и современниками в художественной, мемуарной, исторической, эпистолярной прозе — Лесажем, Прево, Монтескье, до мемуариста Сен-Симона и г-жи де Севинье включительно. Изучение — не в смысле, конечно,«заимствований», а в смысле творческой переработки — этих великих традиций должно многое разъяснить в сложном и покрытом «белыми пятнами» процессе формирования повествовательной прозы Пушкина. Нельзя забывать, что на них, на этих традициях, воспитывался с детских лет и в Лицее мальчик и юноша Пушкин, и они глубоко вошли в его творческое сознание, в котором образовали новый, самостоятельный, новаторский синтез.74 Проблема традиций в прозаическом творчестве Пушкина, их переработки и синтезирования стоит на очереди в пушкиноведении и настоятельно требует широкого и всестороннего исследования.

Изучение повествовательной прозы Пушкина не может идти в отрыве от его поэтического (т. е. стихотворного) творчества: развитие Пушкина — поэта и прозаика происходит как целостный процесс и должно рассматриваться, так сказать, комплексно. Это касается не только тематики и направления, но прежде всего стилистических систем прозы и стихов, находящихся в известном соотношении и взаимодействии. Существование этой проблемы и ее законность признаны давно, отдельные замечания на эту тему можно видеть во многих работах, старых и новых. Дело здесь не в случайных элементах стихотворных ритмов, которые можно найти в прозе Пушкина (хотя и в них «случайность» представляется не вполне случайной, а в известной мере обусловленной всей системой пушкинской речи), но в близости стилистических систем известной части его стихотворных произведений, в особенности повествовательных произведений неромантического направления, и его повествовательной прозы. «Прозаичность» стиля (не только лексические прозаизмы) некоторых отрывков «Руслана и Людмилы», общего строя «Евгения Онегина» и «Графа Нулина» (не говоря о позднейших поэмах и стихотворной эпике) представляется в принципе явлением общим по природе с системой прозаической повествовательной прозы и вместе с тем глубоко отличным и даже противоположным ей. Эти диалектически совмещающиеся свойства — общность и противоположность — стиха и прозы требуют углубленного изучения. Стихотворная система вырабатывается у Пушкина в общем раньше, чем прозаическая, и является школой для его прозаического стиля. Но, с другой стороны, его проза, даже самая ранняя, минует романтический период творчества и выступает сразу как реалистическая в своей основе (что не исключает наличия в ней, даже, например, в «Повестях Белкина», романтических элементов). Соотношение между стихотворной и прозаической системами стиля Пушкина, стихотворной и прозаической манерами повествования, воздействие стихотворного стиля на прозаический — а, быть может, и обратное воздействие прозы на стихотворную речь — представляет малоизученную область, исследование которой важно для обеих половин его творчества, в особенности для формирования прозаической художественной системы.

- 480 -

Развитие повествовательной прозы Пушкина нельзя рассматривать как единый и цельный процесс. В нем наблюдаются разные направления, разные струи в тематике, в стиле, в манере повествования. В тематическом отношении можно различить две основных линии, по которым идет и развивается прозаическое творчество Пушкина с начала второй половины 20-х годов, собственно с 1827 года, когда был начат роман «Арап Петра Великого». Одна линия, историческая, обнимает собой произведения о прошлом времени, в основе которых лежат изображения исторических событий и лиц в сочетании с вымышленными. Другая линия, которая условно может быть названа современной, обнимает ряд очень различных произведений и неосуществленных замыслов, посвященных современной русской общественной жизни. Четкая граница здесь, однако, очень неопределенна. Изображения русского прошлого (и в «Арапе Петра Великого», и в «Рославлеве», и в «Капитанской дочке») в той или иной мере отвечают на современные социально-политические проблемы и связаны с ними; наоборот, изображения современной русской жизни (в «Дубровском», «Русском Пеламе») воспринимаются как исторические, потому что они и в самом деле проникнуты авторским историзмом, всегда, и чем дальше, тем больше, свойственным Пушкину и лежащим в основе его восприятия современности. В других же повестях и отрывках, изображающих определенные исторические эпохи (таких, как «Метель», содержащая отражения «эпохи, нам достопамятной» — 1811—1812 годов), где выступают в качестве персонажей исторические деятели (отрывок «Цезарь путешествовал...») или исторически подлинные лица («Марья Шонинг»), изображения самой эпохи и самих этих деятелей не являются основной целью автора, ставящего перед собой другие задачи.

С вопросами исследования исторической линии повествовательного творчества Пушкина связан и вопрос о значении для него творчества Вальтера Скотта — проблема не менее значительная, чем проблемы байронизма и шекспиризма. Отношению Пушкина — исторического романиста — к творчеству Вальтера Скотта уделялось в пушкиноведении немало внимания: этим занимались Д. П. Якубович, А. И. Белецкий, Б. В. Нейман, С. М. Петров, Н. Л. Степанов и др. Но вопрос не может считаться полностью исследованным и разрешенным. Сопоставления формально совпадающих сюжетных линий и персонажей, которыми, чаще всего бесплодно, увлекались в 20—30-х годах, теперь представляются пройденным этапом пушкиноведения: речь идет не о них, а о принципах и методах художественного воспроизведения исторических лиц, событий, обстановки, которые Пушкин (как и все исторические романисты его времени) воспринял у Вальтера Скотта, но претворил по-своему, в новом, не вальтер-скоттовском плане. Всестороннее и глубокое исследование вопроса об отношении Пушкина к творческому методу Вальтера Скотта должно многое уточнить и разъяснить в художественном методе, построении и исторической проблематике таких произведений, как «Арап Петра Великого», «Капитанская дочка» и многие другие, где только предметом изображения служат определенные исторические эпохи, события и лица и где определяющим принципом является историзм.

Вторая линия прозаического творчества Пушкина, условно названная выше современной, не представляет собой принципиального единства, какое можно найти в исторической линии. Здесь нужно выделить, с одной стороны, новеллу с напряженно и стремительно развивающимся сюжетом на современную, бытовую и психологическую тему, представленную «Повестями Белкина» и — в несколько ином роде — «Пиковой дамой»; с другой стороны, роман и повесть такой же современной тематики, но в которых усилены, развиты и даже доминируют социально-психологические элементы; эта линия представлена рядом незавершенных или только намеченных

- 481 -

замыслов — «Романом в письмах», «Романом на Кавказских водах», повестями «Гости съезжались на дачу», «На углу маленькой площади» и другими, наконец, романом «Русский Пелам»; сюда примыкает, очевидно, и неоконченная повесть «Египетские ночи». Особый ряд составляют произведения, посвященные «крестьянской» теме — «История села Горюхина» (занимающая свое, совершенно исключительное место в творчестве Пушкина) и «Дубровский» (произведение, стоящее на перепутье от «Повестей Белкина» к современному социально-психологическому роману и на подступах к «Капитанской дочке»).

Особенно интересным представляется ряд незавершенных и неосуществленных замыслов подготовительного значения на пути к созданию современного социально-психологического романа, глубоко критического по направлению и вполне реалистического по стилю, по построению характеров и обстановки. Они еще сравнительно мало изучены. Не установлена сколько-нибудь твердо и доказательно их хронология, их соотношения во времени и в тематике (что затрудняется разнообразием и обилием затронутых и не разрешенных в них тем); не выяснены некоторые упоминаемые в планах и в текстах персонажи, названные во многих случаях именами их реальных прототипов; спорны истолкования многих замыслов, их предполагаемые сюжеты, композиция, вопросы их жанра. Незавершенные или только намеченные замыслы Пушкина долго оставались в тени или трактовались как наброски «светских» повестей — жанра, модного в 30-х годах, но стоящего в стороне от главной дороги русской литературы. Последнее и наиболее значительное исследование этой линии повествовательного творчества Пушкина дал А. В. Чичерин в названных выше работах. Исследователь справедливо видит в набросках, зачинах и планах Пушкина на современную тему искания, идущие в направлении романа большого масштаба. «Черновики показывают, — пишет он, — что русский прозаический роман, самое мощное проявление реализма начала сороковых годов и второй половины XIX века, зарождался уже у Пушкина».75 С этим нельзя не согласиться, и дальнейшее исследование должно дать интересные результаты. Но спорным и едва ли плодотворным является утверждение А. В. Чичерина о наличии двух резко отличных направлений в завершенной прозе Пушкина («Повестях Белкина», «Дубровском», «Капитанской дочке») — и в его набросках, где, как полагает исследователь, «на место характеров определенных, цельных и прямолинейно развивающихся ... — люди с надтреснутыми душами, порабощенные страстями и пороками, полные внутреннего смятения. На место ясной композиции со стройным и чистым развитием действия — громоздкий замысел сюжета, в котором сочетаются грязные преступления и отважные философские искания».76 Если последнее и верно по отношению к «Русскому Пеламу», то распространять это положение на все опыты Пушкина в современной тематике, противопоставляя их законченным новеллам и романам, нет достаточных оснований.

Трудно также согласиться с А. В. Чичериным, когда он ведет линию развития русского романа от пушкинского замысла «Русского Пелама» к «Войне и миру» (при условии, вполне гипотетическом, введения в замысел Пушкина исторических элементов, подобных тем, на которых основан «Рославлев»).77 Более естественным и, вероятно, более плодотворным

- 482 -

представляется исследование линии, ведущей от «Русского Пелама» к вершине русского критического реализма XIX века, — к «Анне Карениной», в которой глубоко, как в пушкинских замыслах, сочетаются современность и историзм в трактовке этой современности.

Последний вопрос приводит к рассмотрению еще одной общей проблемы прозаического творчества Пушкина — проблемы его новаторства и его значения для дальнейшей истории русской художественной прозы, русского (а быть может, и мирового) романа XIX века. Оба эти вопроса уже ставились в нашем пушкиноведении,78 но до сих пор не получили достаточно полного и всестороннего ответа. Здесь требуется прежде всего определить, в чем заключается новаторство Пушкина-прозаика, какова сущность синтеза предшествующих традиций в его творчестве с новыми, ему свойственными, им открытыми и начатыми путями русской повествовательной прозы, что передал он своим преемникам и в чем предвосхитил будущее, чем обязана его творчеству последующая русская (а вероятно, и современная нам) литература в области романа, повести и новеллы, в чем, наконец, мировое значение пушкинской прозы.

Материал высказываний писателей и критиков о воздействии на них прозаического творчества Пушкина в основном собран и хорошо известен. Гоголь и Белинский считали, что без Пушкина-прозаика не было бы прозы Лермонтова, да и собственной прозы Гоголя. Последователями и учениками Пушкина считали себя такие несходные авторы, как Тургенев и Гончаров, с одной стороны, и Достоевский — с другой. «Нашим учителем» называл его Лев Толстой в период создания «Анны Карениной». То же писал, уже в начале XX века, М. Горький. Подобные же суждения мы можем найти у многих деятелей мировой литературы начиная, еще в середине XIX века, с Проспера Мериме. Но эти общие заявления нуждаются в наполнении конкретным, не только биографическим, но — главное — историко-литературным содержанием, которое может быть установлено лишь сравнительно-историческим изучением художественной системы прозы Пушкина и систем позднейших, следующих за ним авторов, — индивидуальных систем, вливающихся в общее русло развития русской и мировой реалистической литературы. Существенное значение здесь должно иметь сравнительное изучение прозы Пушкина и Гоголя, влияние которых — противоречивое, иногда и прямо противоположное — испытывали на себе те же Тургенев, Гончаров и Достоевский. Эта большая задача, как одна из важнейших, стоит перед нашим пушкиноведением.

6

Обратимся к рассмотрению некоторых спорных и нерешенных, мало разработанных вопросов в изучении отдельных произведений прозаического творчества Пушкина. Всего нагляднее расположить эти вопросы в приблизительно хронологическом порядке.

Первое крупное, хотя неоконченное, но в значительной мере осуществленное и первое (в отрывках) напечатанное прозаическое произведение Пушкина — исторический роман «Арап Петра Великого» — обследовано довольно полно в работах С. М. Петрова, Г. А. Лапкиной, Н. Л. Степанова и других; тем не менее далеко не все в нем достаточно уяснено и многое требует дальнейшего исследования. Здесь прежде всего стоит вопрос об историзме Пушкина и об отношении его исторической романистики к романистике Вальтера Скотта (о чем говорилось уже выше); далее, неясен замысел романа в целом, а без этого не может быть установлено многое и в его выполненной части; вызывают разноречивые

- 483 -

и спорные мнения причины его незавершенности, связанные, очевидно, с его общим замыслом: внешнебиографические объяснения здесь явно недостаточны; не выяснено также отношение к роману (если оно есть) позднейших повествовательных замыслов — планов повестей о стрельце и боярской дочери или о сыне казненного стрельца, — замыслов, связанных, вероятно, уже с работой Пушкина над историей Петра I. Словом, первый исторический роман Пушкина требует еще углубленного исследования.

Ряд спорных вопросов вызывают до сих пор «Повести Белкина», на первый взгляд такие ясные и простые. Многие прежние толкования повестей — и в духе символизма, как у Гершензона, и в духе вульгарного социологизма — давно отвергнуты, но многое остается неустановленным и вызывает разногласия. Спорно прежде всего истолкование их общего литературного замысла: являются ли «Повести» пародиями на определенные литературные направления и даже отдельные произведения, как считали в 30-х годах Н. Любович и отчасти В. В. Гиппиус, содержат ли они лишь общие пародийные элементы, или, являясь отражениями подлинной жизни, не ставили пародийных задач? Последнее толкование, к которому склоняются авторы новейших работ — Н. Я. Берковский, Н. Л. Степанов и др., — и которое представляется наиболее убедительным, требует, однако, еще дальнейшего углубления и конкретизации.

Нет единства и в понимании образа «автора» повестей, Ивана Петровича Белкина, его значения, а также значения рассказчиков, на которых ссылается «издатель». Если оба крайних толкования личности Белкина — и созданное Ап. Григорьевым представление о нем как об идеале «смиренного» героя, и выдвинутое в последние годы фантастическое понимание его как ученика Радищева и борца против крепостничества — по справедливости отвергнуты, то иное, чисто литературное понимание вопроса о Белкине, о его роли в композиции и стиле повестей остается спорным и неразрешенным: написаны ли «Повести» единым стилем и с единых литературно-идеологических позиций, т. е. с позиций самого Пушкина, или каждая из них отражает в какой-то мере личность «рассказчика», а все вместе — личность Белкина, — этот вопрос требует еще внимательного и объективного рассмотрения.

То же — и даже в большей мере — относится к «Истории села Горюхина». Ее социальная сущность, ее сатирическая и антикрепостническая направленность давно и хорошо изучены (еще в 1928 году П. Е. Щеголев в книге «Пушкин и мужики» выяснил ту реальную почву, на которой возникла «История», и те реальные материалы, которые послужили для нее); но спорными остаются и вопрос о том, пародировал ли Пушкин в своей сатире современных и прошлых историков, и кого именно пародировал, и другой, не менее важный вопрос — о роли и значении личности Белкина, вопрос, стоящий в «Истории» более остро, чем в «Повестях Белкина». Именно при толковании «Истории» возможны такие извращения в понимании Белкина, какие проникли в пушкиноведение в последние годы.

С «Историей села Горюхина» входит в прозаическое творчество Пушкина «крестьянская» тема во всей ее остроте и глубине. Развитие «крестьянской» темы, которое можно наблюдать в поэзии Пушкина начиная с лицейских изображений усадебной жизни и с «Деревни» 1819 года, а в прозе — с «Романа в письмах» (1828), далеко недостаточно прослежено во всех его проявлениях. Тем более необходимо его изучение в 1830-х годах, когда, начиная с «Истории села Горюхина», крестьянская тема получает вполне самостоятельное значение, все увеличивающееся и углубляющееся, в «Дубровском», «Капитанской дочке», «Сценах из рыцарских времен», не говоря об «Истории Пугачева». Но в общем своем содержании крестьянская тема в творчестве Пушкина выходит за пределы специальных изучений его повествовательной прозы.

- 484 -

Что касается «Дубровского», то этот роман сам по себе сравнительно хорошо и разносторонне исследован. Остаются, однако, некоторые вопросы, еще не выясненные в достаточной степени. Среди них — вопрос о продолжении и окончании романа, сохранившегося только в планах; связанный с ним вопрос о причинах, по которым Пушкин не только не закончил роман, но и написанные части, имеющие, в сущности, вполне самостоятельное значение, оставил в рукописи неотделанными. Здесь возникают новые вопросы. Очевидно, автор был в чем-то не удовлетворен своим произведением. Эта неудовлетворенность могла проистекать, с одной стороны, из того, что, по-видимому, ни одна проблема, поставленная в романе, не могла быть развита в полной мере: ни внутриклассовая рознь разных слоев дворянства, ни крестьянская борьба против крепостников и чиновников, ни особенно занимавший Пушкина вопрос о том, может ли дворянин возглавить крестьянское движение. С другой же стороны, романический (авантюрно-любовный) сюжет вступил в противоречие с проблематикой романа, сюжет же сам по себе оказался в зависимости от чисто литературных традиций. Об этих традициях писалось немало, но едва ли есть основания сопоставлять «Дубровского» со всей «разбойничьей» литературой конца XVIII — начала XIX века, начиная с «Ринальдо Ринальдини». Плодотворнее, вероятно, иное сопоставление, не замеченное пушкиноведением, — с нашумевшей незадолго до создания романа драмой В. Гюго «Эрнани» (1830), некоторые ситуации которой очень напоминают «Дубровского». В этом невольном сходстве, возможно, заключается основная причина неудовлетворенности Пушкина своим произведением. И весь этот ряд вопросов, еще недостаточно выясненных, стоит перед исследователями пушкинской прозы.

«Пиковая дама» — повесть, написанная Пушкиным после «Дубровского» и во время работы над романом и историческим трудом о Пугачевском восстании, — подверглась изучению едва ли не более всех прозаических произведений Пушкина. Работы А. Л. Слонимского, В. В. Виноградова, Н. О. Лернера, Д. П. Якубовича, Г. А. Гуковского и других всесторонне осветили ее проблематику и стилистическую систему, ее литературный «фон» и бытовые связи. Тем не менее в анализе повести есть нерешенные вопросы и важнейший из них — вопрос о наличии и значении в ней фантастического элемента. Хотя Г. А. Гуковский считал, что этот вопрос давно решен и должен быть снят с обсуждения, на самом деле это не так, и недавняя статья Л. В. Чхаидзе, основанная на изучении правил и случайностей игры в штосс и стремящаяся подвести рациональное основание под всю «картежную» линию повести,79 показывает, что слишком прямолинейное понимание реализма (или, вернее, реалистичности) пушкинской повести может привести к неверным заключениям о ее общем характере и направлении. Дело здесь несомненно сложнее и может быть выяснено лишь с привлечением всего общественно-литературного, бытового и биографического материала, на котором повесть основана.

Последнее крупное произведение пушкинской прозы — роман (или, по терминологии некоторых авторов, повесть) «Капитанская дочка», над которым он работал с перерывами почти четыре года (1833—1836), — основательно и всесторонне изучено в трудах многих советских исследователей и некоторых зарубежных.80 Если творческая история

- 485 -

романа не во всем ясна и содержит обширные «белые места», то причина этого — в отсутствии многих рукописных материалов: исследование первоначальной редакции XI главы («Мятежная слобода»), произведенное Б. В. Томашевским,81 показывает всю сложность этой почти не дошедшей до нас истории работы Пушкина, преследовавшего не только художественные, но и идейно-смысловые задачи. Изучение и осмысление сохранившихся планов и рукописей должно быть еще продолжено.

Самое существенное значение для понимания социально-политической проблематики романа имеет истолкование авторской позиции в ее соотношении с позицией мемуариста — Гринева, выражающейся в некоторых высказываниях последнего, прежде всего в известной сентенции «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!». Эта сентенция до сих пор вызывает споры и противоположные толкования: мысль ли это, принадлежащая самому Пушкину, вложившему ее в уста своего героя, или мысль Гринева, отнюдь не принадлежащая Пушкину и служащая лишь цензурным прикрытием? Оба эти толкования односторонни. Оба должны быть пересмотрены, но пересмотрены в свете анализа всего социально-политического мировоззрения Пушкина 30-х годов с учетом сложного и опять-таки далеко не решенного вопроса об отношении Пушкина к Радищеву в пору работ над романом о Пугачевском восстании, выразившемся в так называемом «Путешествии из Москвы в Петербург» и в самой «Капитанской дочке». Здесь нельзя искать прямолинейных путей, но нужно рассматривать вопрос во всей его сложности и противоречивости.

«Капитанская дочка» — в биографическом плане последнее, заключительное, вершинное произведение пушкинской прозы. Это очевидно. Но представляет ли она собою в творческом плане ту конечную цель, к которой стремился Пушкин? Такой вопрос позволительно поставить, а ответ на него (разумеется, только гипотетический) можно получить лишь путем углубленного исследования общих тенденций творчества Пушкина в области повествовательной прозы, наблюдаемых в 30-е годы. Это исследование, можно предполагать, покажет, как упорно и разносторонне стремился Пушкин к созданию социально-психологического романа, построенного на современном материале, охватывающего все слои русского общества сверху донизу, заключающего в себе и критически освещающего важнейшие проблемы современной русской общественной жизни. Контуры такого романа намечаются в планах «Русского Пелама», составлявшихся в 1835, а быть может, и в 1836 годах.82 Выполнением их Пушкин осуществил бы то, к чему пошла после него русская литература XIX века, что осуществилось в ряде реалистических романов его преемников — Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Достоевского, Толстого, М. Горького. Безвременная гибель поэта оборвала осуществление его великих замыслов.

Сноски

Сноски к стр. 460

¹ «Московский телеграф», 1831, часть XLII, № 22, стр. 254—255.

² «Северная пчела», 1831, 10 ноября, № 255 («Новые книги»).

Сноски к стр. 461

³ «Библиотека для чтения», 1834, т. II, кн. 3.

⁴ «Молва», 1835, ч. IX, № 7; Белинский, т. I, стр. 139—140.

⁵ Белинский, т. I, стр. 284.

Сноски к стр. 462

⁶ Там же, т. II, стр. 348.

⁷ Там же, стр. 353.

⁸ Там же, т. V, стр. 272.

⁹ Там же, т. VII, стр. 576—578.

Сноски к стр. 463

¹⁰ К этому нужно добавить напечатанные в VII (дополнительном) томе издания Анненкова (1857) «Отрывки из романа в письмах», а также планы романа, обычно называемого «Русский Пелам»; они впервые, по копии и не полностью, были опубликованы Е. И. Якушкиным в «Библиографических записках» (1859, № 5), полностью же и по автографу, с комментарием, напечатаны позднее Анненковым в статье «Литературные проекты Пушкина» («Вестник Европы», 1881, июль). Публикация этих планов ввела новый важный материал для изучения работы Пушкина над повествовательной прозой и новое звено в эволюцию его прозаических замыслов последних лет жизни.

Сноски к стр. 464

¹¹ Анненков. Материалы, стр. 200.

¹² Там же, стр. 199—200.

¹³ Там же, стр. 366.

¹⁴ И. С. Тургенев, Письма, т. II, Изд. АН СССР, М. — Л., 1961, стр. 150. Тургенев отвечает на замечание Анненкова о современном романе: «Я убежден, что и в наше время можно сделать эпопею, что она возможна, но для нее уж надобно непременно историческое созерцание — верное и поэтическое. К такой эпопее способен был Пушкин перед смертью, и можно с убеждением, судя по многим вещам, сказать, что он бы ее сделал» (там же, стр. 494).

¹⁵ См. об этом стр. 55—67 настоящей книги.

¹⁶ В статье 1854 года о сочинениях А. Погорельского (Чернышевский, т. II, стр. 386).

Сноски к стр. 465

¹⁷ Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, т. 46, ГИХЛ, М. — Л., 1934, стр. 187—188.

¹⁸ См. выше, стр. 69—70.

¹⁹ П. Б. (П. И. Бартенев). Рукописи А. С. Пушкина. Новая глава из «Капитанской дочки». «Русский архив», 1880, т. III, № 1, стр. 219—227.

²⁰ И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, ГИЗ, 1933, стр. 302. Первоначально в журнале Revue politique et littéraire», 1881, № 5, стр. 131.

²¹ Рукописи Александра Сергеевича Пушкина, хранящиеся в Румянцевском музее в Москве. Сообщ. В. Е. Якушкин. «Русская старина», 1884, тт. XLI—XLIV, февраль — декабрь.

²² С. И. Поварнин. «Русский Пелам» А. С. Пушкина. В кн.: Памяти А. С. Пушкина. Сборник статей преподавателей и слушателей Историко-филологического факультета С.-Петербургского университета, стр. 329—350 (Записки историко-филологического факультета, ч. LVII).

Сноски к стр. 466

²³ Н. И. Черняев. Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков, 1900. Отдельные статьи посвящены «Гробовщику», «Выстрелу», «Метели», «Истории села Горюхина», отрывку «Цезарь путешествовал», образу И. П. Белкина. В них есть интересные и верные замечания (о героях «Метели», о Белкине и об отсутствии «белкинских» черт в повестях, изданных от его имени, и пр.), но они искажены той морально-религиозной тенденцией, которую автор видит в «Повестях» и приписывает Пушкину.

²⁴ Н. И. Черняев. «Капитанская дочка» Пушкина. Историко-критический этюд... Москва, 1897 (оттиск из журнала «Русское обозрение», 1896, №№ 2—4, 8—12, 1897, № 8).

²⁵ Рукописями «Капитанской дочки» автор, однако, вовсе не занимался, ссылаясь на то, что писали о них Анненков, Бартенев и Якушкин.

²⁶ Н. И. Черняев. «Капитанская дочка» Пушкина. Отд. отт., стр. 90.

²⁷ Там же, стр. 138.

Сноски к стр. 467

²⁸ Н. О. Лернер. Проза Пушкина. В кн.: История русской литературы XIX века. Под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. I. Изд. «Мир», М., 1908—1909, стр. 376—428.

²⁹ Для истории изучения прозы Пушкина до начала 30-х годов большой материал дают очень содержательные и полные критические обзоры Д. П. Якубовича «Издания текстов художественной прозы Пушкина за 1917—1934 годы» («Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 1113—1126) и «Обзор статей и исследований о прозе Пушкина с 1917 по 1937 г.» (в кн.: Пушкин. Временник, 1, стр. 295—318). К сожалению, за 30 почти лет, прошедших со времени публикации второго обзора, никто не продолжил работы Д. П. Якубовича, и статьи и исследования о прозе Пушкина учтены лишь в библиографических указателях и обзорах.

³⁰ См. подробнее в разделе «Текстология», стр. 576—577 и след.

³¹ Книга 1 — 1938, книга 2 — 1940.

Сноски к стр. 468

³² М. О. Лопатто. 1) Повести Пушкина. Опыт введения в теорию прозы. В кн.: Пушкинист. Историко-литературный сборник. Под ред. С. А. Венгерова. Вып. III. Пг., 1918, стр. 3—50; 2) Эпитеты XIII главы «Капитанской дочки». Там же, стр. 51—63 (эти две статьи заняли всю книжку).

³³ Б. М. Эйхенбаум. 1) Проблемы поэтики Пушкина. В кн.: Пушкин — Достоевский. Изд. Дома литераторов, Пб., 1921, стр. 76—96; 2) Путь Пушкина к прозе. В кн.: Пушкинский сборник памяти С. А. Венгерова. Пушкинист, вып. IV. Под ред. Н. В. Яковлева. ГИЗ, М. — Пг., 1922 (на обложке — 1923), стр. 59—74.

³⁴ Б. М. Эйхенбаум. Путь Пушкина к прозе, стр. 62.

³⁵ Н. О. Лернер. Проза Пушкина. Изд. 2, испр. и доп. Изд. «Книга», Пг.—М., 1923. Значительно ценнее другая позднейшая работа Лернера — «История „Пиковой дамы“», содержащая указания на малоизвестные реалии, важные для понимания повести (Н. О. Лернер. Рассказы о Пушкине. Изд. «Прибой», Л., 1929, стр. 132—163).

Сноски к стр. 469

³⁶ Н. Л. Бродский. А. С. Пушкин. Биография. Гослитиздат, М., 1937. Отдельные прозаические произведения Пушкина рассматриваются здесь кратко, по ходу его общественно-литературной биографии и в сопоставлении с общими условиями русской общественной и литературной жизни. В сумме отдельных замечаний получается сжатый очерк развития прозаического творчества поэта. То же (в меньшем объеме) мы видим в книге Л. П. Гроссмана «Пушкин» (Изд. «Молодая гвардия», М., 1939), значительно дополненной в этом отношении в ее втором издании (М., 1958).

³⁷ В. В. Виноградов. Стиль Пушкина. М., 1941. Последние разделы книги посвящены «стилю повествовательной прозы» Пушкина (основная часть этого раздела, под заглавием «Стиль „Пиковой дамы“», напечатана впервые в кн.: Пушкин. Временник, 2. В. В. Виноградов различает в стиле прозы Пушкина разные по происхождению и характеру слои, образующие сложное стилистическое единство, в котором определяющую роль играет изображаемая действительность и ее реалии.

³⁸ А. Лежнев. Проза Пушкина. Опыт стилевого исследования. Гослитиздат, М., 1937. Автор рассматривает здесь прозу Пушкина — повествовательную, публицистическую, даже эпистолярную — как единую стилистическую систему, образовавшуюся уже к началу 20-х годов и позднее остававшуюся в основных чертах неизменной и однородной, в чем он коренным образом расходится с В. В. Виноградовым.

³⁹ Вопросов жанра и стилистики пушкинской прозы касается В. Б. Шкловский в своей книге «Заметки о прозе Пушкина» (изд. «Советский писатель», М., 1937), а также в позднейшем издании — «Заметки о прозе русских классиков» (изд. «Советский писатель», М., 1955). Интересные наблюдения над стилистикой прозы Пушкина представлены в статье Н. Е. Прянишникова «Поэтика „Капитанской дочки“ Пушкина» в кн.: Н. Е. Прянишников. Проза Пушкина и Л. Толстого. Два этюда. Чкалов, 1939, стр. 3—26; перепечатано в посмертном сборнике статей Прянишникова «Записки словесника» (Оренбург, 1963) под заглавием «Проза Пушкина (Из наблюдений над поэтикой «Капитанской дочки»)».

Сноски к стр. 470

⁴⁰ Слово «бунт» трижды повторяется в планах «Истории села Горюхина»; повесть оборвана и не доведена до этого эпизода, вероятно, потому, что Пушкин сознавал неприемлемость этой темы для цензуры.

⁴¹ В Пушкине, писал критик, «везде видите вы ... человека душою и телом принадлежащего к основному принципу, составляющему сущность изображаемого им класса; короче, везде видите русского помещика», почему «принцип класса для него — вечная истина» и в «Дубровском» и «Капитанской дочке» «преобладает пафос помещичьего принципа» (Белинский, т. VII, стр. 502 и 577).

⁴² См., например: В. Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм. Изд. 2. Гослитиздат, М., 1938 (издавалась полностью или частями много раз) и др.

⁴³ См.: М. И. Мальцев. Проблема социально-политических воззрений А. С. Пушкина. Чебоксары, 1960 («Ученые записки Чувашского педагогического института», вып. 12), а также примыкающую к этой книге его же работу «Тема крестьянского восстания в творчестве А. С. Пушкина» (Чуваш. гос. изд., Чебоксары, 1960). В обеих анализ художественной прозы Пушкина (в особенности «Истории села Горюхина» с образом ее «автора» И. П. Белкина) до крайности вульгаризирован в угоду схематическим построениям автора, видящего, например, в Белкине ученика Радищева и борца против крепостничества. Обе работы М. И. Мальцева неоднократно подвергались в печати критике.

⁴⁴ См., например: В. Александров. Пугачев (народность и реализм Пушкина). «Литературный критик», 1937, № 1, стр. 17—45; Г. П. Блок. Путь в Берду (Пушкин и Шванвич). «Звезда», 1940, № 10, стр. 208—217; № 11, стр. 139—149; П. Калецкий. От «Дубровского» к «Капитанской дочке». «Литературный современник», 1937, № 1, стр. 148—168; Ю. Г. Оксман. 1) Пушкин в работе над «Историей Пугачева». «Литературное наследство», тт. 16—18, 1934, стр. 443—466; 2) Пушкин в работе над «Капитанской дочкой». «Литературное наследство», т. 58, 1952, стр. 222—242 (обе статьи в переработанном виде вошли в кн.: Ю. Г. Оксман. От «Капитанской дочки» к «Запискам охотника». Книжн. изд., Саратов, 1959); Д. П. Якубович. Незавершенный роман Пушкина («Дубровский»). В кн.: Пушкин. 1833 год. Изд. Пушкинского общества, Л., 1933, стр. 33—42, и в отдельном издании романа (ГИХЛ, 1936), и др.

Сноски к стр. 471

⁴⁵ См.: В. В. Виноградов. 1) Стиль Пушкина. Гослитиздат, М., 1941; 2) К изучению языка и стиля пушкинской прозы (Работа Пушкина над повестью «Станционный смотритель»). «Русский язык в школе», 1949, № 3, стр. 18—32; В. В. Гиппиус. Повести Белкина. «Литературный критик», 1937, № 2, стр. 19—55; Н. Любович. «Повести Белкина как полемический этап в развитии пушкинской прозы». «Новый мир», 1937, № 2, стр. 260—274, и др.

⁴⁶ См. указанные работы В. В. Виноградова, Н. О. Лернера, статью В. В. Виноградова «Стиль „Пиковой дамы“» (в кн.: Пушкин. Временник, 2, стр. 74—147), раннюю работу А. Л. Слонимского «О композиции „Пиковой дамы“» (в кн.: Пушкинский сборник памяти С. А. Венгерова. Пушкинист, вып. IV, ГИЗ, М. — Пг., 1922); то же в книге А. Л. Слонимского «Мастерство Пушкина» (Гослитиздат, М., 1959, 2-е изд.—1963); статью Д. П. Якубовича «О „Пиковой даме“» (в кн.: Пушкин. 1833 год, стр. 57—68).

⁴⁷ Елена Гладкова. Прозаические наброски Пушкина из жизни «света». В кн.: Пушкин. Временник, 6, стр. 305—322; А. И. Грушкин. «Рославлев». Там же, стр. 322—337; Д. П. Якубович. «Мария Шонинг» как этап историко-социального романа Пушкина. «Звенья», № 3—4, 1934, стр. 146—167.

⁴⁸ Ульрих Фохт. Проза Пушкина в развитии русской литературы. В кн.: Пушкин — родоначальник новой русской литературы. Изд. АН СССР, М. — Л., 1941, стр. 437—470; то же, в новой и дополненной редакции, в кн.: У. Фохт. Пути русского реализма. Изд. «Советский писатель», М., 1963 (под заглавием «Значение прозы Пушкина для русской литературы»).

Сноски к стр. 472

⁴⁹ Два «малых» академических: 1949, под ред. Б. В. Томашевского (примечания к прозе в т. VI Б. С. Мейлаха) и 1957 (с примечаниями к прозе Б. В. Томашевского); десятитомное издание Гослитиздата, где примечания к прозе (том V, 1960) составлены С. М. Петровым.

⁵⁰ См. ниже, раздел «Текстология».

⁵¹ А. Г. Гукасова. «Повести Белкина» А. С. Пушкина. Изд. АПН РСФСР, М., 1949; Т. П. Соболева. Повесть А. С. Пушкина «Дубровский». Изд. АПН РСФСР, М., 1963.

⁵² В упрек автору можно поставить незаслуженно резкие отрицательные отзывы обо всех предшествующих работах о «Повестях Белкина», «уничтожающие» все, что было сделано ее предшественниками.

⁵³ А. Г. Гукасова. «История села Горюхина» А. С. Пушкина. «Ученые записки Московского педагогического института им. В. И. Ленина», т. 70, вып. 4, 1954, стр. 63—110.

Сноски к стр. 473

⁵⁴ Е. Н. Купреянова. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. Изд. Пушкинского общества, Л., 1947.

⁵⁵ С. М. Петров. Исторический роман А. С. Пушкина. Изд. АН СССР, М., 1953, 160 стр. Первоначальный вариант в кн.: Историко-литературный сборник. Гослитиздат, М., 1947.

⁵⁶ Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. Гослитиздат, М., 1957 («Очерки по истории русского реализма», ч. 2).

⁵⁷ Там же, стр. 84.

Сноски к стр. 474

⁵⁸ Там же, стр. 115, 296.

⁵⁹ А. В. Чичерин. Возникновение романа-эпопеи. Изд. «Советский писатель», М., 1958, глава вторая — «Пушкинские замыслы прозаического романа» (стр. 57—110).

⁶⁰ См. выше, стр. 471.

⁶¹ История русского романа, т. 1. Изд. АН СССР, М. — Л., 1962, стр. 157—179 («Путь Пушкина к прозаическому роману»).

Сноски к стр. 475

⁶² О «Повестях Белкина» см. в кн.: Н. Я. Берковский. Статьи о литературе. Гослитиздат, М. — Л., 1962 (статья «Пушкин 30-х годов и вопросы народности и реализма») (стр. 242—356); первоначально — в сборнике статей «О русском реализме XIX века и вопросах народности в литературе» (Гослитиздат, М. — Л., 1960, стр. 94—207).

⁶³ Там же, стр. 244.

⁶⁴ Б. С. Мейлах. Пушкин и его эпоха. Гослитиздат, М., 1958, стр. 390—393, 409—411, 619—625.

⁶⁵ Д. Благой. Мастерство Пушкина. Изд. «Советский писатель», М., 1955.

⁶⁶ А. Слонимский. Мастерство Пушкина. Гослитиздат, М., 1959; 2-е изд.— М., 1963.

Сноски к стр. 476

⁶⁷ А. С. Пушкин и проблема прозы в 20-е и 30-е годы XIX века. «Ученые записки Латвийского университета», т. 29, 1959, стр. 125—147; Пушкин и развитие русской повести в начале 30-х годов XIX века. В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, III, стр. 193—217; К изучению «Египетских ночей». Там же, IV, стр. 173—182.

⁶⁸ Изд. АН СССР, М., 1962 (Инст. мировой литературы им. А. М. Горького).

Сноски к стр. 477

⁶⁹ «Русская литература», 1963, № 3, стр. 217.

⁷⁰ А. Лежнев. Проза Пушкина, стр. 21.

Сноски к стр. 478

⁷¹ И. Л. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина. Изд. 3. Изд. «Советский писатель», М., 1962, стр. 281 и сл. (в разделе, озаглавленном «Записки о коротком времени»).

⁷² А. В. Чичерин. Возникновение романа-эпопеи, стр. 73.

⁷³ Исключение составляет Вальтер Скотт, вопрос о котором возникает на более позднем этапе развития прозы Пушкина и притом в связи с его исторической романистикой; подвергались изучению в этом отношении Вашингтон Ирвинг, Бульвер-Литтон, Бенжамен Констан; тем не менее и вопрос о значении этих (и некоторых других) авторов не может считаться разрешенным в достаточной мере (см. ниже).

Сноски к стр. 479

⁷⁴ В 20-х и 30-х годах Пушкин внимательно читал, можно сказать, изучал и творчески воспринимал, помимо упомянутых выше писателей, произведения Шатобриана, г-жи де Сталь, Манцони и других старших современников, а также Стендаля и Мериме, которых он противопоставлял французским романтикам своего поколения — В. Гюго, А. де Виньи, Ж. Жанену, Дюма и др. Некоторые связанные с ними вопросы творчества Пушкина изучены в трудах Б. В. Томашевского, А. А. Ахматовой и др. Иные вопросы запутаны в устарелых по методу работах дореволюционных исследователей, например В. В. Сиповского, А. Л. Бема (о «влиянии» Шатобриана на Пушкина). Многое остается до сих пор не выясненным.

Сноски к стр. 481

⁷⁵ А. В. Чичерин. Возникновение романа-эпопеи, стр. 107.

⁷⁶ Там же, стр. 110. Представляется возможным сопоставить замысел «Русского Пелама» не только с его английским прототипом, но и с некоторыми романами Бальзака, изданными в большей своей части уже после смерти Пушкина («Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок» и др.): Пушкин в своих замыслах начинал большую дорогу будущего, не только русского, но и западноевропейского социального романа.

⁷⁷ Там же, стр. 101.

Сноски к стр. 482

⁷⁸ См. выше, стр. 471, о статье У. Р. Фохта.

Сноски к стр. 484

⁷⁹ Л. В. Чхаидзе. О реальном значении мотива трех карт в «Пиковой даме». В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, III, стр. 455—460.

⁸⁰ См. выше, стр. 470; также: А. С. Пушкин. Капитанская дочка. Изд. «Наука», М., 1964 («Литературные памятники»), Н. Е. Прянишников, С. М. Петров, Н. Л. Степанов (стр. 469—470, 473, 476); Н. И. Фокин. К истории создания «Капитанской дочки» А. С. Пушкина. «Ученые записки Уральского педагогического института», т. IV, вып. 3, 1957, стр. 97—124; Ю. Лотман. Идейная структура «Капитанской дочки». В кн.: Пушкинский сборник. Псков, 1962, стр. 3—20; Н. В. Измайлов. «Капитанская дочка». В кн.: История русского романа. I. Изд. АН СССР, М. — Л., 1962, стр. 180—202, и др.; Peter Brang. Puškin und Krjukov. Berlin, 1957 (о повести А. Крюкова «Рассказ моей бабушки» как источнике сюжета «Капитанской дочки»).

Сноски к стр. 485

⁸¹ Б. Томашевский. Первоначальная редакция XI главы «Капитанской дочки». В кн.: Пушкин. Временник, 4—5, стр. 5—13.

⁸² См. выше, стр. 474 и 481, о работах А. В. Чичерина.