- 264 -
Обложка журнала «Леф» работы А. Родченко (1924, № 1)
1924
В первых числах января вышел журнал «Леф» (№ 4) с поэмой «Рабочим Курска, добывшим первую руду, временный памятник работы Владимира Маяковского», с передовой статьей Маяковского «Леф и МАПП» и рекламными стихами «Дальше!» на обложке.
Поэма «Рабочим Курска...» встретила довольно холодные отзывы. В журнале «Октябрь» (1924, № 1): «Большая поэма Маяковского «Рабочим Курска» особого интереса не представляет». В газете «Коммунист» (Харьков, 1924, 17 января): «Новая поэма Маяковского как будто даже на современную тему, но слишком голоагитационная и к тому же уснащенная рифмованной полемикой на литературные темы. Никак Маяковский не может вырваться из узкого круга своего «я» или литературщины». В газете «Накануне» (Берлин, 1924, 2 марта): «Рабочим Курска» — хороший образец плохой политической поэзии».
Вышел сборник «Вещи этого года» (изд. «Накануне», Берлин, 110 с.).
В начале января написано для Главполитпросвета шесть текстов для плакатов (не разысканы; см. проект договора с ГПП в декабре 1923 г.); написаны текст для рекламного плаката журнала «Московский пролетарий», рекламный текст о макаронах для Моссельпрома. В конце января — начале февраля Маяковский сделал для Моссельпрома еще один текст о макаронах, совместно с Н. А. Асеевым восемь текстов о папиросах «Клад», тексты о папиросах «Кино» и «Трест», о пиве и еще 140 строк текста о папиросах «Клад» (последние не разысканы)1.
- 265 -
9 января заключил договор с издательством «Красная новь» и сдал рукопись сборника «О Курске, о комсомоле, о Чаплине, о Германии и пр.».
10 или 11 января выехал в лекционную поездку в Киев и Харьков*
12 января — выступление в Киеве в Пролетарском доме искусств (б. Купеческое собрание) с докладом и чтением стихов.
«1. Доклад о Лефе, белом Париже, сером Берлине, красной Москве. 2. Маяковский смеется, Маяковский улыбается, Маяковский издевается. 3. Поэмы. 4. Стихи» (объявление. — «Пролетарская правда» (Киев), 1924, 11 января).
«В субботу, 12 января, в Пролетарском доме искусств состоялось первое выступление представителя Лефа РСФСР тов. Маяковского. Выступление состоялось при переполненном зале. Среди слушателей преобладала рабфаковская молодежь, которая шумно встретила тов. Маяковского. Вечер начался докладом т. Маяковского о современном состоянии левого фронта в Москве в связи с общей атмосферою, господствовавшей на Западе...
«Левый фронт» объединяет в себе революционных мастеров разного профиля — литераторов, художников, режиссеров. Московским государственным издательством издается журнал «Леф». Проводится большого значения практическая и теоретическая работа, которая пользуется большой популярностью в рабочих массах. Лефовцы расширяют свое влияние на все ответвления культурной работы и производства. Агитационно-пропагандистская деятельность советской власти проводится большей частью в плане рабочего процесса Лефа (плакаты, агитлистки и т. д.)...
Театральная работа Мейерхольда и других режиссеров проходит при ближайшем сотрудничестве литераторов Лефа... Лефовцы ставят пьесы, лефовцы производят продукцию массового потребления» («Більшовик» (Киев), 1924, 15 января, пер. с укр.)*.
«На вечере Маяковским были прочитаны стихи: «Прозаседавшиеся», «Сволочи», «О дряни», «Мы не верим», «Необычайное приключение...», «Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума», «Левый марш» (два раза). Стихи принимались восторженным ревом и бурей аплодисментов. Можно смело сказать, что зал Домкомпроса никогда не видел такой восхищенной и не сдерживающей своего восторга аудитории. Особенно бурно радовалась, конечно, молодежь» (Н. Рябова, 1940)*.
13 января в газете «Красная звезда» напечатано стихотворение «Будь готов!».
13 января в газете «Більшовик» (Киев) напечатана беседа с Маяковским «Положение Лефа в РСФСР».
13 января — второе выступление в Киеве, в клубе им. Спиридонова для рабочих корреспондентов.
«Сосновский жаловался как-то, что несмотря на то, что он правит корреспонденции рабкоров, они все же плохи. Наши литераторы, хотя и советские,
- 266 -
воспитаны на старых литературных формах и вкусах. Исправляя корреспонденции рабкоров, они доводят их до уровня общего шаблона. Вычеркивая из них слова и выражения, часто корявые, но полные образности, они лишают их той свежести, какую они имели до исправления... Что язык наш надо освежить, было ясно уже давно для Ильича. Он говорил, что нужно научиться телеграфному языку. Писать как можно покороче, но чтобы всякий понял. Задачей сегодняшнего дня т. Маяковский считает — не подражать старым литературным формам, а писать понятными жизненными словами. Слова — это наш материал, из которого мы строим образы так же, как рабочий делает вещь из стали, кожи или бумаги. Слова эти нужно отстаивать, как мы отстаиваем правдивую мысль...
После короткого доклада Маяковский приступил к чтению своих стихов. Его прерывали бурей аплодисментов... Предложение зачислить Маяковского почетным рабкором «Пролетарской правды» было встречено градом аплодисментов. Видимо, и он тоже остался доволен. Благодарил и обещал писать» («Пролетарская правда» (Киев), 1924, 15 января)*.
14 января — выступление в Харькове в Оперном театре с докладом «Про Леф, белый Париж, серый Берлин и красную Москву» и чтением стихов*.
«Пожалуй, самое интересное на вечере было заявление Маяковского, что он больше стихов писать не будет, а переходит на прозу, причем хочет затмить «Тарзана» («Коммунист», (Харьков), 1924, 17 января).
«В первых рядах, кроме контрамарочников, люди преимущественно денежные, расфранченные и слишком уж «интеллектуальные». На галерке — гимнастерки красноармейцев, косоворотки студентов. Маяковский поставил ногу на суфлерскую будку, стремительным жестом протянул руки к галерке и крикнул:
— Товарищи! — потом небрежно опустил руки и вяло бросил в первые ряды партера: — ...и граждане! Я сегодня решил совсем не читать. Дело в том, что я походил по фойе и увидел, что сюда забрались самые тарзанщики (был тогда популярный авантюрный романчик «Тарзан»). Но в последнюю минуту мне сказали, что сюда пришли триста курсантов школы красных командиров. И вот для вас, товарищи, — он снова как будто поднял руки к галерке, — я буду сегодня читать стихи...» (Ю. Корецкий, 1938)*.
15 января в письме к Л. Ю. Брик из Харькова сообщал:
«...вчера приехал в Харьков, а через полчаса еду в Киев обратно... В Ростов, очевидно, съездить не удастся — все помещения заняты съездами Советов. В Харькове было полно, но с легкой проредью в ложах, а зато в Киеве стояло такое вавилонье столпотворенское, что были даже два раненых. С книжками ничего не удается, так как не сижу нигде в городе более половины дня».
16 января участвовал в заседании Ассоциации панфутуристов (Киев).
«Основным вопросом повестки дня явилась взаимная информация и связь Лефа РСФСР с левым фронтом на Украине... Тов. Маяковский рассказал о работе Лефа в Москве и о необходимости немедленной органической связи с Аспанфутом. Практически на первое время, — сказал он, — необходимо тесно связаться с организационной верхушкой — журналом «Леф», поставлять ему информационный материал, давать образцы своей работы, теоретические статьи» («Більшовик» (Киев), 1924, 17 января, пер. с укр.)*.
16 января — третье выступление в Киеве в театре им. В. И. Ленина с докладом: «Долой искусство, да здравствует жизнь!»
- 267 -
«В программе: 1) Что такое Леф: а) от классиков-монахов к ударной агитации; б) как делается сатира, реклама и анекдот; 2) стихи о революции; 3) сатира и юмор; 4) Маяковский о Пуанкаре, Керзоне, Муссолини, Пилсудском, Вандервельде и др.» («Пролетарская правда» (Киев), 1924, 15 января).
«В этот вечер Владимир Владимирович был очень зол и нервен. Громил Надсона: «Пусть молодежь лучше в карты играет, чем читать этаких поэтов!» Доказывал необходимость агитационного стиха. «Каждая папиросная коробка имеет шесть сторон, на которых можно и нужно печатать стихи!» Читал свои рекламы для Резинотреста» (Н. Рябова, 1940).
«Художественное творчество» — признается нужной работой требованием коренного сегодняшнего потребителя, не как слово для отдыха, «развлечения», а как выработка слов, улучшающих, организующих нашу жизнедеятельность. На фронте этого художественного творчества предложения, к сожалению, по-прежнему в десятки раз превышают спрос. Это должно быть решительно изменено. Что касается задач сегодняшних работников над словом (организаторов языка), то нужно пересматривать запасы старого словесного материала и создавать из них новую речь, организующую сегодняшний день... Слово, как и общественная структура, как быт, как одежда, как воздух — требует «проветриванья» «чистки», «мытья». Искусство должно тесно сомкнуться с жизнью (как интенсивная функция последней. Либо слиться с ней, либо погибнуть («Більшовик» (Киев), 1924, 18 января; пер. с укр.).
Выступления в Киеве вызвали целую дискуссию о Маяковском на страницах «Пролетарской правды» (15, 17 и 18 января). Отчет Б. Розенцвейга о первом выступлении, развязно поругивавший Маяковского и вызвавший возражения, ничего по существу о выступлении Маяковского не сообщает.
В номере от 18 января «Пролетарская правда», подытоживая дискуссию, писала: «В Киеве выступал Маяковский, и это для многих «шатающихся» (не праздно) было агитационным и организационным призывом к работе. Этот призыв зазвучал сейчас громче и убедительнее, и вот уж к нам, как на биржу труда, потянулись безработные поэты и художники с требованием работы. За это — спасибо Вам, товарищ Маяковский!»
В тот же день — четвертое выступление в Киеве в 11 часов 30 минут вечера в Общегородском партийном клубе «Большевик»*.
18 января в поезде Киев — Москва написано стихотворение «Ух, и весело!»*.
18 или 19 января вернулся в Москву.
19 января был на премьере «Леса» А. Островского в театре Мейерхольда*.
20 января в журнале «Красная нива» (№ 3) напечатаны стихотворения «Уже!» и «Протестую!».
21 января в 6 часов 50 минут вечера скончался Владимир Ильич Ленин.
22 января в газете «Известия» напечатано стихотворение «9-е января».
22 января присутствовал на заседании XI Всероссийского съезда Советов, на котором М. И. Калинин сообщил о смерти Владимира Ильича Ленина*.
- 268 -
После этого был в театре Зимина, где перед собравшимися студентами выступал А. В. Луначарский.
«Говорить о Владимире Ильиче было трудно, как всегда в момент слишком больших потрясений. То, что я говорил, записано стенографически и кажется, невольно вылилось в речь достаточного воодушевления, так как В. В. Маяковский, с которым я встретился сейчас же по окончании моего выступления, крепко пожав мне руку, сказал мне: «Хорошо говорили». Настроение собравшегося студенчества было чрезвычайно торжественное, приподнятое и глубоко омраченное» (А. Луначарский, 1925)*.
27 января присутствовал на похоронах В. И. Ленина на Красной площади*.
Смерть и похороны В. И. Ленина произвели на Маяковского огромное, подавляющее впечатление. Общий замысел поэмы о Ленине, как Маяковский говорит в автобиографии, возник еще в 1923 году. Но несомненно, что трагические переживания, связанные со смертью В. И. Ленина, глубочайшая боль, которую вызвала в Маяковском эта смерть, были тем эмоциональным толчком, который поставил перед ним эту грандиозную тему вплотную. Глубокими переживаниями дня похорон начинается поэма «Владимир Ильич Ленин», и им посвящена вся третья часть поэмы. Описывая последние исторические минуты прощания народа со своим вождем, Маяковский говорит об охватившем его чувстве долга и необходимости писать об этом, «размножить» неизгладимые впечатления очевидца.
Начал писать поэму Маяковский, по-видимому, спустя некоторое время, на что указывают первые строки поэмы. Закончил в начале октября (см. 3 октября и дальше). До окончания поэмы никаких отрывков из нее и даже сведений о том, что Маяковский над ней работает, в печати не появлялось.
В январе или феврале состоялся вечер Маяковского в Доме ученых*.
В первых числах февраля (?) Художественный совет Нового театра Буффонады предложил Маяковскому сделать для театра новый вариант «Мистерии-буфф»*.
Начало февраля (?) — Маяковский вошел в число членов сценарной коллегии Пролеткино*.
8 февраля в газете «Известия» напечатано стихотворение «Здравствуйте!» (в связи с признанием Англией СССР 8 февраля).
В феврале в журнале «Смехач» (№ 1) напечатано стихотворение «Ух, и весело!».
10 февраля — открытие «Выставки русского и иностранного плаката» (1918—1929) в Московском историческом музее.
«Дитя нужды, этот ручной плакат представляет собой лучшее, что создала революция в плакатном искусстве. В нем есть как раз то, чего зачастую не хватает большим печатным плакатам — броскость и лаконизм силуэта, острота экспрессии, свежесть и звучность цвета и наконец динамический ритм общей
- 269 -
композиции. Маяковскому, Малютину, Лебедеву и другим удалось создать плакат, который не только может выдержать конкуренцию со своим старшим братом, плакатом европейским, но и превосходит его по своей животрепещущей современности, ударности общего впечатления и остроте гротеска» (Я. Тугенхольд. — «Художник и зритель», 1924, № 2—3).
13 февраля — выступление в Большом зале Консерватории на вечере «Леф вызывает своих критиков».
Тезисы доклада Маяковского, который назывался «Анализ бесконечно малых» (по записной книжке):
«1) Казалось бы, работа Лефа ясна и безапелляционна. 2) Книжные витрины заполнены. 3) Периодическая печать. 4) Лозунги. 5) Вид города реклама. 6) Сегодня в 5 театрах вещи лефов. 7) Даже заграница: Крученых и Маяковский в Германии, Третьяков в Пекине. Но Лефу этого мало. Леф в отчаянии. Нас не признал Гиммельфарб1. 1) Кто он? 2) Мелочь, но из-за Гиммельфарба глядят тысячи Гиммельфарбиков. 3) Вечер в целях экономии нельзя же про все печатать. 4) Это именно маленькие, а не малые. 5) В чем этот гиммельфарбизм. 7) Гиммельфарб делает выводы. 8) Ясно антимарксизм: ситуация подгоняется под желательный результат. 9) Не один — Шебуев. 10) Сегодня на Верхарна обиделись небеса. 11) Шебуев, Граф Амори — Вербицкая. «Пробуждение». В три цвета. Может, он о бедрах Венер из Возрождения или о влиянии Санина на Ключи счастья, нет, он корит футуристов. 12) Шебуев это уже циническое. Для сглаживания перейдем к чуть побольше. 13) Коган. Что Леф не бомба в академии, а на предложение ввести 50 лефов сказал: вы нам всю академию разгромите. 14) Полянский тоже. 15) Правдухин. 16) За ними раки с клешней. Розенцвейг из Киева. И, наконец, целая поэма. Это барьер между нами, между вами, работниками новой культуры и рвущейся массой. Долой этот барьер. Да здравствует оценка нашей работы самим потребителем»*.
«Вл. Маяковский в своем «Анализе бесконечно малых», имея в виду критиков Лефа, указал, что критики эти, по его мнению, просмотрели в Лефе главное и возвращаются к приемам критики 1912—1913 годов, когда о футуристах писали как о скандалистах и т. п.» («Известия», 1924, 15 февраля).
«Началось с осады Большого зала Консерватории. Публика — больше все молодежь — с решительным видом, с зычными криками рвалась в будку администратора, на лестницы, и казалось, что вся эта масса молодежи повела правильную осаду на лефов, но оказалось, что публика пришла с самыми мирными и дружелюбными намерениями, пришла послушать и — в случае нужды — горой постоять за своих поэтов.
— Лефов печатают, с лефами считаются. Но вот Гиммельфарб нас не признает, — заявляет Маяковский, — Гиммельфарб не персонально, а Гиммельфарб как собирательное. Это — критик типа Шебуева, Когана и других.
Вызванные на дискуссию «старики», как и следовало ожидать, — не явились. Не явились ни Брюсов, ни Коган, ни Эренбург. Зато явилась молодежь! Поэт-биокосмист Ярославский, поэт Гербстман и рабочий завода «Динамо» Гаврилов яростно нападали на Леф и на лефов... Ответы критикам были не менее горячие. В общем, прения были чрезвычайно пламенными и шумными» («Вечерняя Москва», 1924, 14 февраля).
14 февраля Маяковский выехал в лекционную поездку в Гомель, Винницу, Одессу и Киев*.
17 февраля в журнале «Огонек» (№ 8) напечатано стихотворение
- 270 -
«Кино-поветрие» (под заглавием «О развлечениях Европы»).
16 или 17 февраля (?) выступление в Гомеле, в городском театре*.
18 февраля выступление в Виннице*.
20 февраля — выступление в Одессе в Северном театре.
«Лекция Маяковского — которая явилась не столько лекцией, сколько легкой литературной митинговщиной — была от начала до конца проникнута одной основной, правда, давно уже не новой в устах футуристов мыслью: нет искусства, кроме футуризма и Маяковского, пророка его.
Самореклама идеологическая, самореклама революционная. Все остальное, что не подходит под масштаб Лефа, сбрасывается широким, чисто русским жестом со счетов литературы. Все остальное — ничтожное племя, пайконосы, розоворубашечники. Серапионовы братья! Помилуйте, да это какие-то недоноски. Пролетарские писатели — да где же они? Наши критики? Луначарский пишет, Сосновский пишет, даже Чичерин пишет, но что ж поделать, когда у ответственного совработника еще не выработался вкус к искусству.
Революционные пай-мальчики, футуристы выставляют на вид свои революционные качества. Мы, мол, за пайками не гонялись, мы в эмиграцию не удрали. Мы самые нужные, потому что Клюев дурак, потому что Ал. Толстой барин...
Но полемику в сторону. Выступление большого современного поэта — правда, выступление, обставленное антрепренерским барышничеством и далеко не с пролетарской непосредственностью и скромностью — не могло не взбудоражить нашу общественность. На лекцию пришла пролетарская молодежь, кое-кто из академической, седовласой интеллигенции, явившейся поглазеть на диво дивное, на всамделишнего, не одесского, лефовца.
Как бы там ни было, Маяковский все-таки свой поэт, хоть и претенциозный и не отрешившийся еще от чудачества желтокофтного протестантизма. И одесская пролетарская общественность приняла его с достаточной чуткостью. Некоторые из прочитанных стихотворений, на которых лежало подлинное лицо творчества Маяковского, произвели сильнейшее впечатление. Другие ничем не отличались от лубка, хотя автор и пытался выяснить их агитационное качество, снискавшее, по словам автора, внимание чуть ли не т. Ленина. Выступление т. Маяковского — значительное событие на фоне нашей одесской литературной мертвечины» («Известия» (Одесса), 1924, 22 февраля).
21 февраля в газете «Вечерние известия» (Одесса) напечатана беседа с Маяковским под заглавием «Вл. Маяковский об искусстве вообще и Лефе в частности».
«...Маяковский готовит к печати книгу стихов «Памятник рабочим Курска», собирается написать ряд произведений для театра и в скором времени отправляется в кругосветное путешествие, имея приглашение читать стихи и лекции в Америке. В берлинском издательстве РСФСР выпущена книжка «Маяковский для голоса» (конструкция художника Лисицкого), являющаяся исключительной по технике выполнения графического искусства»*.
21 февраля — второе выступление: в зале Губпарткома на вечере литературного кружка «Молодая гвардия».
«Позавчера в верхнем зале Губпарткома состоялся интимный вечер литкружка «Молодая гвардия», на котором выступил с докладом и чтением своих произведений известный поэт В. В. Маяковский. Выступление поэта вызвало шумные одобрения рабочей молодежи.
Тов. Маяковский прочел собравшимся свои лучшие произведения. На вечер были приглашены остальные литкружки Одессы, рабфаковцы и комсомольцы» («Молодая гвардия» (Одесса), 1924, 23 февраля).
- 271 -
22 февраля — третье выступление: в Драматическом театре им. Шевченко.
23 февраля — четвертое выступление: в центральном партийном клубе1.
Подводя итоги выступления Маяковского, одесские «Известия» писали: «Желая завоевать аудиторию, он не пытался изобразить нам Леф всесторонне как литературное течение, как направление нового культстроительства, а показывал только его революционно-целевую сторону.
Вот почему Маяковский так много распространялся об агитках, распинался за необходимость для поэтов оттачивать стихи-рекламы для Моссельпрома, стихи-надписи для крестьянской карамели, о метрической системе мер, осторожно обходя хлебниковскую заумь и всю сущность футуризма, этого действительного родоначальника Лефа. И стихи он читал не только те, в которых Маяковский действительно и почти бесспорно вырос как настоящий колосс, говорящий языком революции, языком площадей, языком миллионов, но и те наислабейшие, что «под Демьяна».
Может быть, это действительно что-то новое у Лефа, то, что и их толкает сейчас к объединению с пролетписателями? Мы, разумеется, не станем, иезуитски наивничая, как это бывает на литературной улице, хлопать Маяковскому по пчечу, заявляя: Вы, мол, с футуристски-лефовскими штучками намерены кончить, а посему мы вас приветствуем и т. д.
Совершенно понятно, что Леф, имеющий глубокие корни в прошлом, как формальная школа в искусстве, отдавшая столько сил и талантов не только поискам, но и строительству новых форм, при наличии определенных и отчасти общепризнанных достижений, вовсе не думает сдавать свои позиции. Да и вряд ли это кому-нибудь нужно. Но если со своих футуристски-лефовских высот формальной словотворческой зауми они спускаются ближе к пролетписателям, ищут общения с рабкорами, готовы действительно работать над «крестьянской карамелью», сливая эту работу в одно стройное целое с общей системой своих устремлений, своих творческих исканий, то это, безусловно, ставит их еще ближе к нам и открывает новую страницу в истории литературных исканий нашего времени.
Леф, разбивающий «кобылу быта», старого быта в литературе и искусстве, весь в исканиях, неясных, часто противоречивых и внутренне даже чуждых друг другу стремлениях, все же близок нам потому, что пути прокладывает он новые и что улицы и площади революции здесь не только отзвуки, но и настоящая громовая дробь и гулкие пушечные раскаты.
Вот почему у театров, где читал Маяковский, были «хвосты» рабфаковцев и комсомольцев, которые, разочаровавшись маленьким нахальством его лекций в Северном, бурно и радостно аплодировали его стихам и назавтра пришли в еще большем количестве в драматический и в центральный партийный клуб. Вот почему «неудачные» выступления Маяковского на эстрадах одесских театров выросли в «настоящее событие». Всколыхнулось застойное болото гниющих отбросов старой культуры, которыми в этих же театрах нас из сезона в сезон пичкают и зловоние которых душит живую мысль» (1924, 26 февраля).
В феврале во время пребывания в Одессе знакомство с И. Э. Бабелем.
В одном из писем к родным Бабель писал после смерти Маяковского: «Мама верно помнит, как он, громадный и цветущий, приходил к нам еще в Одессе...»*
- 272 -
24 февраля в журнале «Красная нива» (№ 8) и одновременно в газете «Известия» (Одесса) напечатано стихотворение «Дипломатическое».
25 февраля — выступление в Киеве в цирке.
Программа: «1. Вступление. Кто мы? Что Леф? Как критика? 2. Новые стихи: Киев, Вагон до Конотопа, Фантазия, Признание и признание. 3. Портреты тех, кого я не видел. Маяковский о Муссолини, Керзоне, Пуанкаре и Вандервельде» («Пролетарская правда» (Киев). 1924, 24 февраля).
26 февраля — второе выступление в Киеве в Партийном клубе «Большевик»*.
27 или 28 февраля Маяковский вернулся в Москву.
В феврале вышла агитпоэма «Ткачи и пряхи! Пора нам перестать верить заграничным баранам!», написанная совместно с Н. Асеевым (изд. треста «Моссукно»).
2 марта в газете «Пролетарская правда» (Киев) напечатано стихотворение «Киев».
4 марта — выступление в Большой аудитории Политехнического музея на вечере «Отчет за 1923—24 гг.».
Афиша: «I. Доклад: отчет за 1923—24 гг. 1) Стихи на затычку. 2) Белебристика. 3) Белые сосиски Лизистраты. 4) Молодящиеся старички — Маковец. 5) Стариковствующие молодые — АХРР. 6) А все-таки Эренбург вертится. 7) Лес дыбом и т. д. II. Новые стихи: 1) Мандрила. 2) Киев. 3) По дороге до Конотопа. 4) Приморские швейцарцы и др.»
По поводу указанного на афише тезиса «Белебристика» в отчете о вечере есть следующее:
«На углу Петровки и Кузнецкого висела вывеска... давно это было... «Журнал для женщин... даю советы, принимаю стихи и... белебристику». Туда явились в цилиндрах Бурлюк и Маяковский. От лица оскорбленной литературы умоляли исправить вывеску. Редакторша брыкалась: «Пусть, — говорила она, — кто ее читает?»
— Вот такова современная белебристика» («Вечерние известия», 1924, 10 марта).
По записи в дневнике К. Л. Зелинского, сделанной в тот же день:
«Маяковский читал стихотворения — «Перелет Москва — Кенигсберг», «Ух, как весело!», «Левый марш» — на бис и начал чтение своей поэмы о нэпе «Мандрила». Это стихотворение имело особый успех. В этом стихотворении изображалась нэповская мещаночка, которая своей подруге «Мандрила шнурки к ботинкам подарила». В стихотворении давалась замечательно яркая и резкая сатира на мещанскую жадность, стяжательство, пошлость. В уста нэпманки Мандрилы Маяковский вложил такой романс, который начинался словами: «Черная биржа да белый медведь». Эти слова Маяковский читал, слегка подпевая на мотив романса «Черные очи да белая грудь»: «Эх, черная биржа да белый медведь...» Какой-то юноша подал в тон Маяковскому реплику, когда тот немного приостановился: «Хочется плакать, да надо реветь». Маяковский это подхватил:
— Вот именно, товарищ. Черная биржа да белый медведь, вам хочется плакать, а надо реветь.
Долго не расходилась взволнованная, растревоженная аудитория...»
По поводу стихотворения «Мандрила» в том же отчете в «Вечерних известиях» есть указание, что «Маяковский пишет блестящую
- 273 -
поэму о нэпе «Мандрилу». «Стихи о Мандриле» упоминаются и в числе вещей, которые должны были войти в сборник «Слова сегодняшнего образца» (см. 29 декабря 1923 г.). Вещь под таким заглавием до сих пор не разыскана.
В начале марта написан текст агитплаката для Наркомфина: «Новые деньги, стоящие твердо, укрепят хозяйство деревни и города» (вышел в свет в начале мая).
Текст этого плаката под заглавием «Буржуй, прощайся с приятными деньками, — добьем окончательно твердыми деньгами» был помещен в «Бюллетене Прессбюро» 15 марта. Напечатан впервые 21 марта в Рязани, затем в Казани.
Очевидно, тогда же были написаны восемь текстов для плакатов Наркомфина о денежной реформе.
10 марта — выступление (?) в клубе Военной академии РККА на вечере журнала «Молодая гвардия»*.
16 марта в журнале «Огонек» (№ 12) напечатано стихотворение «Киев».
В первой половине марта написаны лозунги для 15 агитационных профплакатов для издательства «Труд и книга».
В середине марта написаны для Моссельпрома рекламные тексты к 8 рисункам по двадцать строк, всего 160 строк (?) (не разысканы).
В конце марта — начале апреля совместно с Н. Асеевым написана по заданию Наркомфина агитпоэма «Рассказ о Климе, купившем крестьянский заем, и о Прове, не подумавшем о счастье своем».
24 марта — выступление (?) в клубе журнала «Молодая гвардия»*.
28 марта в «Бюллетене Прессбюро» помещено стихотворение «Твердые деньги — твердая почва для смычки крестьянина и рабочего».
Напечатано впервые 1 апреля в Минске, затем в Калуге, Воронеже, Благовещенске.
Одновременно выпущено издательством МГ СПС «Труд и книга» в виде плаката.
31 марта — авторская дата под стихотворением «Комсомольская», опубликованным в журнале «Молодая гвардия» (1924, № 2—3).
31 марта — выступление (?) в Голубом зале Дома Союзов на вечере журнала «Молодая гвардия»*.
В начале апреля написаны восемь лозунгов для агитплакатов Наркомфина о крестьянском займе (не разысканы).
В начале апреля написаны для Моссельпрома стихотворные тексты и сделаны рисунки для карамельных оберток — серия «Красноармейская звезда».
«Влад. Маяковский занят композицией рисунков оберточных «бумажек» для карамели дешевых сортов, покупаемых деревней. Помимо рисунка, обертки-агитки будут содержать двустишие» («Последние новости», 1924, 14 апреля).
- 274 -
Написано шесть первомайских лозунгов (как были использованы — неизвестно).
7 апреля — выступление (?) в Большом зале Консерватории на вечере, посвященном 5-летию Госиздата*.
8 апреля в «Бюллетене Прессбюро» помещено стихотворение «Комсомольская» (под заглавием «Ленин»).
Напечатано 18 апреля в Архангельске, затем в Минске, Владимире, Екатеринбурге, Брянске, Смоленске.
10 апреля в журнале «Смена» (№ 6) напечатано стихотворение «На учет каждая мелочишка».
В тот же день в газете «Вечерняя Москва» напечатан ответ Маяковского на анкету «Что же такое СОПО?».
«К Союзу поэтов мое отношение чрезвычайно осторожное. Никакого участия в его организационной жизни я никогда не принимал (случайные выступления на эстраде — не в счет). «Кафе» СОПО в том виде, в какой оно сейчас пришло, внушает мне полное отвращение. Я не хотел до сих пор грубо рвать с СОПО, считая его очень слабым, но все же каким-то зачатком профессионального объединения. Во всяком случае, здесь должна быть проведена самая решительная чистка и перевыборы».
15 или 16 апреля Маяковский выехал за границу, через Ригу в Берлин.
19 апреля приехал в Берлин.
«Проездом в Америку прибыл вчера в Берлин Владимир Маяковский» («Накануне» (Берлин), 1924, 20 апреля).
Намерение Маяковского проехать в Америку не удалось осуществить. Причины заключались, очевидно, в затруднениях с визой. Подробности переговоров по этому поводу неизвестны. Маяковский пробыл в Берлине около двух недель. В результате этой поездки было написано стихотворение «Два Берлина» (см. 13 мая).
26 апреля — выступление на собрании писателей, художников и артистов в ателье художника А. Гумича и Н. Зарецкого.
Отчетная суббота в кружке художников прошла с большим успехом. Субботники начинают пользоваться популярностью в литературно-художественных кругах Берлина, и каждая суббота привлекает все новых и новых посетителей... Вл. Маяковский прочитал одно из своих лучших стихотворений «Необычайное приключение...» («Накануне» (Берлин), 1924, 30 апреля)*.
29 апреля второе выступление Маяковского в Берлине, устроенное Германским отделением Всероссийского союза работников печати в большом зале Палаты господ.
Программа вечера: «I. Расцвет Лефа. Что такое Леф. Леф в поэзии. Леф в прозе. Леф в рекламе. Леф в театре. II. Последние стихи: Смерть, не сметь. Перелет Москва — Кенигсберг. Киев. — Из поэмы «Про это», из поэмы «Памятник рабочим Курска», Гимн Германии и др. III. Сатира: Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе. Кума. О дряни. Как работает республика демократическая и др. Начало ровно в 8½ ч. (по Лиге времени, то есть минута в минуту)» («Накануне» (Берлин), 1924, 25 апреля).
- 275 -
«Вечер прошел с большим успехом. Зал был переполнен. Присутствовало много иностранцев» («Накануне», 1924, 1 мая).
«Вечер Маяковского был разделен на две части. В первой поэт познакомил аудиторию с новым течением в кругах московских пролетарских писателей — с Лефом. Во второй части вечера Маяковский читал свои стихи. Леф, по словам докладчика, отмежевался от самодовлеющего искусства. Вместо сладких звуков и молитв он хочет идти об руку с мозолистыми руками рабочего, хочет укреплять в нем бодрость, веру в правоту Октября и сам старается слиться с созидающей работой, к которой зовет сегодняшний новый день Россию... Леф хочет быть громким эхом новых звуков, несущихся по русским просторам... Стихи Маяковского скованы из стали в горниле русской революции. Бодро и призывно звучат они, поднимают радостными криками упавший дух, улыбаются дружески солнцу, гимнами встречают крепнущую пролетарскую силу и сливаются в песнях со сплоченными рядами новых русских людей. Маяковский — большой талант, и его эволюцию от сданного им в архив желтокофточного футуризма к поэзии «Леф» никоим образом не поставишь ему в упрек» («Накануне», 1924, 4 мая).
1 мая — третье выступление в Берлине, в Мейстер-зале, на вечере, организованном Объединением русских студентов в Германии*.
«...В Мейстер-зале берлинской студенческой организацией «О» был устроен вечер, посвященный 1 Мая... После доклада писатель Илья Эренбург прочел отрывок из ненапечатанного романа «Жанна де Ней», а поэт В. Маяковский — несколько своих стихов» («Накануне» (Берлин), 1924, 3 мая).
Около 9 мая Маяковский вернулся в Москву.
11 мая — встреча с японским журналистом и общественным деятелем Найто Тамидзи в ВОКСе.
Надпись на экземпляре «Для голоса»: «Тамизи Найто Маяковский Владимир в залог нашей дружбы с японской культурой. Москва, 11-V-24 г.».
Накануне Маяковский получил письмо от «Нитирософукай»:
«Общества Русско-японской взаимопомощи» («Краеугольный камень, соединяющий обе нации»): «Согласно решению, принятому на общем собрании «Нитирософукай», мы имеем честь предложить Вам вступить в почетные члены означенного общества. Мы уверены, что Вы сможете оказать нам ценные услуги и значительную поддержку в достижении наших целей.
Мы уверены, что Ваше согласие на вступление в почетные члены нашего общества принесет большую пользу развитию этой организации. В случае вашего согласия мы имеем честь просить Вас подписаться на приложенном документе почетного членства, который по возвращении будет сохранен нами навсегда»*.
13 мая в «Бюллетене Прессбюро» помещено стихотворение «Два Берлина».
Напечатано 12 июля в газете «Волна», Архангельск.
В первой половине мая вышла тиражом в 200 000 экземпляров без имен авторов агитпоэма «Рассказ о Климе, купившем крестьянский заем, и о Прове, не подумавшем о счастье своем», написанная совместно с Н. Асеевым (изд. «Финансовой газеты»).
15 мая — заявление в Тарифно-нормировочный отдел ИЗО Губрабиса
- 276 -
от группы Лефа, исполняющей индустриально-художественные работы, с просьбой обсудить и утвердить расценки на некоторые основные виды этой работы. Письмо было подписано В. Маяковским, А. Лавинским, А. Родченко.
В середине мая написаны тексты для одиннадцати упаковок шоколада Моссельпрома «Живые картинки» — 44 строки (не разысканы).
Во второй половине мая вышла агитпоэма «Рассказ про то, как узнал Фадей закон, защищающий рабочих людей», написанная совместно с С. Третьяковым (издательство МГСПС «Труд и книга»).
17 мая Маяковский выехал в Ленинград.
19 мая — выступление в Ленинграде в зале Филармонии.
20 мая в письме из Ленинграда к Л. Ю. Брик сообщал:
«Вчера читал, сегодня, завтра, и еще не то в четверг, не то в пятницу. Так что буду субботу-воскресенье... У моих афиш какие-то существа разговаривают так: «Да, но это не трогает струн души» Винница».
20 мая второе выступление в Ленинграде в зале Филармонии с докладом «О сегодняшней поэзии».
Тезисы выступления по записной книжке Маяковского: «Обзор всегда скучная вещь, но ввиду затишья не бесполезен. После великих реалистов Некрасова, Достоевского Петербург опал, затих, стал реакционен литературно. — Символисты Брюсов, Бальмонт, Белый, Сологуб интересны. Блок мне не так интересен, как Белый. — Футуризм — Северянин, Олимпов, Широков. Москва — Каменский, Хлебников, Крученых. — Революции. Рождение ее в Ленинграде дало вспышку. «Искусство коммуны». Пролеткульт. — С переносом политического центра в Москву заглохло, сплошной Адамович, Оцуп. — Струны души. — Архаизм. — За 600 верст бьется художественная жизнь, не знающая себе равной в Европе. — В чем главная тенденция. Не в создании произведений, а в тенденции. Жизнестроение вместо жизнеописания. — Перевод работы из искусства в жизнь. — Этот лозунг объединяет массу. — По отношению к этим лозунгам и строится сейчас литература, живопись и т. д. — Обычно принят другой порядок расценок. Например, у Троцкого: старая литература (вне Октября), попутчики, пролетарская. — Мы делим на Октябрьскую — революционную — и реакционную. — Вокруг этого кипит борьба и пишут наркомы. Появился III фронт. — Каждый должен отдать себе отчет, уметь управлять оружием. — Поэтому, молодежь, от литературы оцупов входите в литературную борьбу».
«Вчера ленинградским литературным кружкам сильно досталось от выступившего в зале Филармонии Маяковского... Искусство для пролетариата не игрушка, а оружие — поэтому да здравствует страстная, беспощадная борьба за новое пролетарское искусство. «Долой метафизику» и «Буниновщину», — закончил докладчик, — и «Да здравствуют передовые рабочие круги!» Во втором отделении Маяковский прочел ряд наиболее популярных своих стихотворений» («Красная газета», 1924, 21 мая, веч. вып.)*.
21 мая — третье выступление в Ленинграде*.
22 мая — четвертое выступление в Ленинграде, в зале Филармонии*.
Около 24 мая вернулся в Москву.
26 мая в газете «Вечерняя Москва» напечатано коллективное письмо редакции и сотрудников журнала «Леф» в Моссовет в связи со смертью художницы Л. Поповой.
- 277 -
Семья Поповой настаивала на религиозных похоронах, а Маяковский и подписавшие письмо просили постановления Моссовета о предоставлении им «возможности совершить гражданские похороны тов. Поповой»1.
26 мая — выступление в Малом театре на диспуте о задачах литературы и драматургии по докладу А. В. Луначарского.
«Искусство должно являться оружием — таким оружием, которое художник, писатель, актер дают классу. Но с точки зрения коменданта того интендантства которое собирает все это искусство, не будут ли эти поставщики через пять — десять лет привлечены к ответственности за поставку явно гнилого сукна... Я считаю одним из огромнейших моментов в области искусства — это ремесло, умение, и вот, с точки зрения этого ремесла, прихожу к значительно более пессимистическим выводам, чем пришел Анатолий Васильевич. Я утверждаю, что литературного подъема в смысле работы сейчас нет, а есть подъем литдрак. Если бы у нас были произведения, равные по огненности, по убежденности защищаемых позиций всей этой драке, которая возгорелась, мы были бы обеспечены литературой. Но, к сожалению, все эти выступления прикрывают чрезвычайно мелкую литературу, чрезвычайно маленькое по существу искусство...
...Вот Анатолий Васильевич упрекает в неуважении к предкам, а месяц тому назад, во время работы, Брик начал читать «Евгения Онегина», которого я знаю наизусть, и я не мог оторваться и слушал до конца и два дня ходил под обаянием четверостишия:
Я знаю: жребий мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...Конечно, мы будем сотни раз возвращаться к таким художественным произведениям, учиться этим максимально добросовестным творческим приемам, которые дают верную формулировку взятой, диктуемой, чувствуемой мысли»*.
Через несколько дней после диспута А. Луначарский в статье о Пушкине вспомнил, с каким «благоговением» Маяковский упоминал имя Пушкина, что он «внезапно впал в элегический тон, даже не пощадил своих собственных произведений, заявив, что все выпускаемое в свет нынешними поэтами скучно и не запоминается. «Это, — сказал Маяковский, — относится и к моим произведениям, хотя и в меньшей степени, чем к другим». Зато Маяковский рассказал, с каким ненасытным наслаждением слушал он Брика, который читал им «Евгения Онегина». «Я даже выключил телефон, — сказал Маяковский, — чтобы никто не мешал мне!» Он тут же стал цитировать различные отрывки, которые рекомендовал вниманию публики как образец меткости и мастерства» («Красная Нива», 1924, № 24, 15 июня).
27 мая — два письма наркома просвещения А. Луначарского по поводу заграничной поездки Маяковского.
«Настоящим Народный Комиссариат по просвещению РСФСР свидетельствует, что предъявитель сего В. Маяковский является одним из крупнейших и
- 278 -
талантливейших поэтов современной России. За границу он едет исключительно с литературными и художественными целями. Народный Комиссариат по просвещению убедительно просит все учреждения и лица, к которым обратится В. Маяковский, оказывать ему любезное содействие».
«Ко всем Полпредам СССР.
Дорогие товарищи.Очень прошу Вас оказывать всяческое содействие поэту Маяковскому, человеку вполне своему для нас, который едет за границу в качестве корреспондента и для литературной работы и вполне заслуживает всякой поддержки со стороны представителей СССР.
Нарком просвещения
А. Луначарский»*.
В мае — июне написано стихотворение «Юбилейное» (в связи с 125-летием со дня рождения Пушкина»)*.
В июне присутствовал на заседании Общества любителей российской словесности при Московском университете.
«В. В. Маяковский явился в сопровождении одного из своих литературных друзей (кажется, это был Н. Н. Асеев). Председательствовал акад. П. Н. Сакулин. На этом заседании кто-то из студентов выступил с высокопарной приветственной речью, обращенной к Вячеславу Иванову, прибывшему из Баку на Пушкинские торжества. От этого высокопарного приветствия Иванову и всем присутствующим было очень не по себе. Вот тут-то и появился Маяковский. Он прервал оратора. «Прекратите словоблудие! Ни Вяч. Иванову, ни нам эта патока не нужна. Давайте лучше поговорим о деле, почитаем хорошие стихи, не вчерашнего дня поэзию, а сегодняшнюю». Примерно так сказал Маяковский. Иванов поддержал его и сказал, что он с удовольствием послушает его стихи. И Маяковский долго читал стихи. Потом было чаепитие, во время которого Маяковский с Ивановым оживленно говорили о литературных и театральных новостях, о Пушкине... Помню, что через несколько дней собеседник Маяковского очень тепло и с удивлением говорил об этой нечаянной встрече» (В. Мануйлов, 1955)*.
В конце мая — начале июня написано: пять рекламных текстов — для плакатов Контрагентства печати и для Чаеуправления — шестнадцать рекламных текстов чая, кофе и какао.
В июне, июле и первой половине августа написаны для Госиздата около 35 рекламных текстов и лозунгов для плакатов, вывесок и объявлений (см., например, в «Известиях» 3 июля, 2, 3, 5, 6 и 8 августа; восемь текстов не разысканы). В это же время были написаны совместно с Н. Асеевым рекламная поэма о Госиздате, рекламная сказка «Всем детям на свете» (580 строк) и четыре рекламных песенки (350 строк) — все эти вещи не разысканы.
В конце июня — первой половине июля написаны для Моссельпрома тексты рекламных плакатов о весовом печенье, о специях, о колбасе, рекламная поэма о папиросках — «Перед курящим» (131 строка) и 220 строк для рекламных вкладок в папиросы (поэма и вкладки не разысканы).
В первой половине июля вышел сборник «О Курске, о комсомоле, о мае, о полете, о Чаплине, о Германии, о нефти, о V Интернационале и о проч.» (издательство «Красная новь»).
- 279 -
18 июля — выступление на диспуте о постановке «Д. Е.» в театре Мейерхольда.
«Несколько лет тому назад, — начал Маяковский, — считалось признаком хорошего тона крыть вовсю Мейерхольда. В настоящее же время, наоборот, принято городить о нем всякую высокопарную чепуху. Как представитель «Лефа», я, конечно, принимаю и на себя те нападки, которые из известного лагеря сыплются на Мейерхольда. Однако на сей раз я и сам считаю нужным влить ложку дегтя в ту бочку похвал, которую здесь наполнили...
Должен сознаться, что на меня «Д. Е.» произвел потрясающее впечатление. Правда, мы раньше сильно продвигали лозунг самодовлеющего значения красок, звучаний. Однако тут в «Д. Е.» все это доведено до абсурда. Что из того, что ловко двигались ширмы, но ведь слово тут — нуль. Пьесы нет. Весь текст снижен, по сравнению с оригиналом, с Эренбургом, на 5—10 тонов. В этом вина не Подгаецкого1, а театра, который пренебрегает словесным и декоративным материалом.
Далее в смысле выведения масс ошибка Мейерхольда в том, что он вводит жалкую группу солдат. Массовые постановки с введением солдат допустимы и уместны на Ленинских горах, а здесь на этой небольшой сцене, это только «отыгрывание» массам.
Подводя итоги всей работы Мейерхольда за последние три года, надо признаться, что высшее достижение — это «Рогоносец». «Лес» — шаг назад, выхолощенное «Д. Е.» — тоже. Конечно, любой лозунг, выбрасываемый на экран «Д. Е.» для меня в тысячу раз важнее утонченной галиматьи Качалова, но все это должно быть подкреплено стоящим на известной высоте словесным оформлением и декоративным достижением».
Мейерхольду предоставлено заключительное слово для ответа Маяковскому.
«Мне приятно, — говорил Мейерхольд, — что Маяковский, наконец, высказался. Ведь, в сущности, после «Мистерии-Буфф», он сел под стеклянный колпак, откуда ему, по-видимому, очень удобно наблюдать, как я один борюсь на левом фронте.
Пока вы не вылезете из-под стеклянного колпака, т. Маяковский, нам с вами не по пути. Вы бросаете театру обвинение в том, что он пренебрегает словесным материалом. Почему же вы за последние годы ни одного драматического произведения не написали?» («Новый зритель», 1924, № 29 29 июля)
*. 28 июля заключил договор с Госиздатом на книгу «Реклама» (3 печ. л., срок сдачи 4 августа). 4 августа книга была сдана. В свет не вышла.
В тот же день заключен еще один договор с Госиздатом на 3-е издание поэмы «Война и мир».
В июле — первой половине августа написаны совместно с Н. Асеевым две агитпоэмы для «Кооперативного издательства» — «Одна голова всегда бедна, а потому бедна, что живет одна» и «Рассказ о том, путем каким с бедою справился Аким».
В августе в журнале «Леф», № 2, напечатано стихотворение «Юбилейное».
3 августа в газете «Известия» напечатано стихотворение «Пролетарий, в зародыше задуши войну!».
- 280 -
В первой половине августа написаны лозунги для двенадцати агитационных кооперативных плакатов (для «Кооперативного издательства»).
В середине августа написаны для Моссельпрома тексты рекламных плакатов о папиросах: «Таис», «Посольские», «Басма», «Селям».
Около 20 августа Маяковский выехал на юг: Севастополь — Ялта — Новороссийск — Владикавказ — Тифлис1.
28 августа приехал в Тифлис.
«В Тифлис из Новороссийска приехал поэт Владимир Маяковский. Следует ожидать его выступлений с новыми стихами» («Заря Востока», 1924, 30 августа). В этот приезд выступлений Маяковского не было*.
«Накануне было объявлено военное положение (в связи с контрреволюционным выступлением меньшевиков. — В. К.). Маяковского задержали на улице. Я в эту ночь в типографии выпускал «Зарю Востока», и мне сообщили, что Маяковский приехал и арестован. Я поехал в штаб, где вызволил В. В. Оттуда, имея ночной пропуск по городу, проводил Маяковского до «Северной» гостиницы на Пушкинской улице. На другой день посетил его...» (Н. Вержбицкий, 1956)*.
«Красноармеец из уличного патруля (3 года назад в Тифлисе) сам удостоверяет мою поэтическую личность» (Маяковский, «Рожденные столицы», 1928).
В конце августа — начале сентября написано стихотворение «Севастополь — Ялта» и сдано в редакцию газеты «Заря Востока» во время пребывания в Тифлисе (напечатано не было).
3 сентября в газете «Заря Востока» (Тифлис) напечатано стихотворение «Владикавказ — Тифлис».
4 сентября — переговоры в Тифлисе с театром им. Руставели (режиссером К. Марджанишвили) о постановке «Мистерии-буфф» на горе Давида*.
7 сентября в газете «Заря Востока» (Тифлис) напечатано стихотворение «Юбилейное».
В середине сентября Маяковский вернулся в Москву.
20 сентября, в шестую годовщину расстрела двадцати шести бакинских комиссаров, в газете «Заря Востока» (Тифлис) напечатано стихотворение «Гулом восстаний, на эхо помноженным...». 28 сентября это стихотворение было напечатано в журнале «Красная нива» (№ 39).
21 сентября в газете «Известия» напечатано стихотворение «Прочь руки от Китая!».
Во второй половине сентября (?) Маяковского снимали в редакции газеты «Известия» (за правкой рукописи) для кинофильма «Микроб коммунизма»*.
В сентябре вышел в Харькове сборник избранных авиастихов
- 281 -
«Штурм неба» со стихотворениями Маяковского: «Это значит вот что», «Издевательство летчика», «Разве у вас не чешутся обе лопатки?».
Сентябрь — начало октября — написано стихотворение «Тамара и Демон» (датируется включением в сборник «Только новое» — см. 11 октября).
Сентябрь — октябрь — сотрудничество Маяковского в сатирическом журнале «Красный перец». В № 22 было напечатано стихотворение «Хулиганщина» (без подписи), в № 24 — «Селькор» и «На помощь» (под инициалами В. М.), в № 25 — октябрьское стихотворение «Посмеемся!».
Кроме того, в эти месяцы был написан целый ряд «подписей» к рисункам в журнале: «Маленькая разница», «Запасливый кооператор», «Каждая фабрика и каждый завод, посмотри внимательно это вот» — № 20; «Мы прогнали с биржи труда тех, кто так пролез туда» — № 21; «Постоял здесь, — мотнулся туда, — вот и вся производительность труда», «Ворковал (совсем голубочек) Макдональд посреди рабочих...» — № 22; «Грустная повесть из жизни Филиппова», «Советский Союз, — намотай на ус — кто Юз?», «Крестьянское», «Мотня в работе — разрухе родня» — № 23; «Рабочий, эй!», «Наши поправки в англо-советский договор», «Маленькая электрификация», «Рабочий» Макдональд и буржуй Асквит» — № 24; «Повествование это о странствии эсера вокруг света», «Смотри, чтоб праздник перешел и в будни, чтоб шли на работу праздника многолюдней», «Паноптикум»1 — № 25; «Не предаваясь «большевистским бредням», жил себе Шариков буржуйчиком средним... № 26; «Юз, незнакомый с проволочкой, нас оплетал колючей проволочкой...» — № 27. Все это было напечатано без подписи2.
3 октября заключил договор с Госиздатом на поэму «Владимир Ильич Ленин» (срок сдачи рукописи 17 октября).
В тот же день заключил договор с Госиздатом на сборник «Стихи 1924 года» («Только новое», срок сдачи рукописи 10 октября).
В первых числах октября закончил поэму «Владимир Ильич Ленин».
«Маяковский закончил большую поэму о Ленине. Эта поэма по грандиозности замысла и по силе охвата темы превосходит все раньше им написанное. Поэма будет печататься в «Лефе» («Жизнь искусства», 1924, № 43).
- 282 -
«Закончил поэму «Ленин». Читал во многих рабочих собраниях. Я очень боялся этой поэмы, так как легко было снизиться до простого политического пересказа. Отношение рабочей аудитории обрадовало и утвердило в уверенности нужности поэмы» (автобиография).
В первой половине октября вышла агитпоэма «Одна голова всегда бедна, а потому бедна, что живет одна», написанная совместно с Н. Асеевым («Кооперативное издательство»).
В первой половине октября написаны совместно с Н. Асеевым два рекламных стихотворения для образцовой столовой Моссельпрома (б. «Прага»): «В других столовых люди — тени», «Где провести сегодня вечер?» (первое было напечатано 9 ноября 1924 г. в «Огоньке» в отделе объявлений, оба они были выпущены отдельными листовками).
В октябре начаты переговоры с Госиздатом об издании собрания сочинений (см. февраль 1925 г.).
11 октября сдал в Госиздат рукопись сборника «Только новое».
11 октября — выступление с чтением поэмы «Владимир Ильич Ленин» в редакции газеты «Рабочая Москва».
«Вчера, 11 октября, в редакции «Рабочей Москвы», в кругу сотрудников тов. Маяковский читал свою новую поэму «Владимир Ильич Ленин». Поэма посвящается Российской Коммунистической партии. Слушается она с исключительным интересом, производит сильное впечатление. Отдельные отрывки поэмы будут помещены в нашей газете» («Рабочая Москва», 1924, 12 октября).
«В ней с большой силой даны изображения капитализма, постепенно нарастающей борьбы пролетариата, революции Февральская и Октябрьская, работа и роль великого Ильича. Последняя часть поэмы посвящена смерти Ленина. Отдельные отрывки поэмы будут помещены в нашей газете» («Вечерняя Москва», 1924, 13 октября).
В первой половине октября (?) — чтение поэмы Владимир Ильич Ленин» на квартире В. В. Куйбышева в Кремле*.
В середине октября (?) чтение поэмы «Владимир Ильич Ленин» на квартире А. В. Луначарского.
«Анатолий Васильевич предупредил меня, что Маяковский собирается прийти к нему прочитать поэму «Владимир Ильич Ленин»... Встреча... была назначена на одиннадцать часов вечера... С ним пришла довольно большая компания: Сергей Третьяков, Гроссман-Рощин, Л. Ю. и О. М. Брики, Малкин, Штеренберг и еще несколько человек... Мы предполагали, что чтение будет в маленьком рабочем кабинете Анатолия Васильевича, но пришлось перебазироваться в большую комнату, принести стулья из столовой... Все уселись тесным кружком.
Ленин... Он был для Анатолия Васильевича вождем, учителем, другом. Его раннюю смерть Луначарский пережил так недавно, всего восемь месяцев тому назад. Я следила за лицом Анатолия Васильевича, и во время чтения строк о плачущих большевиках я увидела, как вдруг запотели стекла пенсне Анатолия Васильевича...
Когда чтение Маяковского кончилось, наступило минутное молчание, которое для автора бывает более ценным, чем любые овации... и вдруг сверху, с галереи, раздались бурные аплодисменты и возгласы: «Спасибо! Спасибо,
- 283 -
Владимир Владимирович!» Оказалось, что у моей младшей сестры, в ее комнате на антресолях собралась театральная молодежь... Они тихонько пробрались на галерею и, затаив дыхание, слушали, а затем, увлекшись, выдали свое присутствие аплодисментами. Это вторжение незваных слушателей, такое непосредственное и искреннее, произвело на всех, особенно на Маяковского, самое хорошее впечатление. Он поднялся по лесенке на галерею и за руки притащил «зайцев» вниз» (Н. Луначарская-Розенель, 1963)*.
В середине октября (?) — выступление в Коммунистическом университете им. Я. Свердлова с чтением поэмы «Владимир Ильич Ленин».
«На первое чтение «Ленина» в институте имени Свердлова Володя взял меня. Я помню небольшой зал-амфитеатр, напряженную внимательность аудитории и совершенно необычную для выступления Маяковского «учебную» тишину. Успех был необычайный. После тишины, при которой он читал, был взрыв аплодисментов и восторженный шум» (Л. Варшавская, 1952)*.
18 октября в газете «Рабочая Москва» напечатан отрывок «Партия» из 2-й части поэмы «Владимир Ильич Ленин».
18 октября — выступление с чтением поэмы «Владимир Ильич Ленин» в Доме печати*.
«В субботу В. В. Маяковский прочитал свою новую большую поэму «В. И. Ленин», над которой он работал два года. Небольшой зал Дома печати был переполнен публикой, главным образом молодежью» («Вечерняя Москва», 1924, 20 октября).
«Поэма разделена на несколько частей: отношение автора к теме, пролог, рождение Ленина, его жизнь и смерть... Путь Ленина служит как бы великим фоном, где иногда близко, до боли, проступают черты живого Ленина, простого и родного, товарища и вождя» («Известия», 1924, 26 октября)*.
«В эти дни в Доме печати происходила какая-то конференция редакторов и секретарей губернских и уездных газет...
На помосте обычно стояло несколько сдвинутых столов, крытых красным сукном, с чернильницей и графином. На этот раз большие столы были убраны. Стоял один небольшой круглый стол со стаканом воды, рядом — стул.
Все первые ряды стульев заняли редакторы провинциальных газет. Не помню, кто из членов правления открывал вечер. В зале было очень шумно и жарко... Маяковский вошел с трубкой своей рукописи в руках, сел на стул. Когда говорил открывавший вечер, еще продолжался шум, потому что из соседних комнат все бросились в зал...
Маяковский разложил машинописную рукопись на столе, строго, без улыбки, посмотрел в глаза собравшихся, ожидая, когда все стихнет. И слушатели, в свою очередь, тоже настроились не к шутке, не репликам, столь обычным на вечерах Маяковского. Большинство сидевших в зале были коммунисты, к тому же люди, приехавшие с будничной партийной работы, из далеких уголков России. Большинство впервые видело Маяковского, хотя, конечно, все слышали о нем.
Маяковский без какого-либо предисловия, как только утихомирился зал, раздельно и спокойно прочел название: «Владимир Ильич Ленин. Поэма». И потом, после маленькой паузы, сильно и смело:
— Российской Коммунистической партии посвящаю.
Начальные строки поэмы Маяковский произнес в тоне эпически-летописного сказания: «Время — начинаю про Ленина рассказ». Но потом эпическая интонация сменилась интонацией личной, лирической, выдающей глубоко запрятанное переживание. Это был рассказ о том, как он, поэт, относится к Ленину, как он его понимает и что Ленин значил в жизни Маяковского.
- 284 -
И я увидел, как вот это личное признание, почти страница из дневника, сразу приковало внимание аудитории...
За всем, что читал Маяковский, были не только счастливо найденные стихотворные формулы, ритмика, слог, но выступал большой человек, видимо, много переживший в работе над своей поэмой. И теперь все это вместе взятое передавалось и нам.
Вся средняя часть поэмы, в которой Маяковский рисует Ленина на фоне истории рабочего движения, слушалась более затрудненно. Некоторые просили Маяковского читать помедленнее...
С исключительной силой Маяковский читал последние сцены поэмы, рисующей похороны Ленина на Красной площади. Огромное эпическое полотно поэмы как бы пронизывала лирика личного, его, Маяковского, человеческого отношения к Владимиру Ильичу.
...Горячими, искренними аплодисментами покрыли слушатели заключительные строки поэмы.
Маяковский отошел к столику и тут же чуть дрожащими руками стал разбирать обычную горку записок. Против своего обыкновения, он не отвечал на них. Но выудил одну, по-видимому наиболее его задевшую, и пробасил:
— Вот тут один товарищ спрашивает, почему я написал в стихах политграмоту. Отвечаю: для науки тем, кто политграмоте до сих пор не выучился.
В зале раздались возмущенные голоса:
— Что это за хамство так спрашивать и т. п.
Но Маяковский остановил своих эмоциональных защитников, сказав, что вопрос вполне законный. Он сам, когда писал, все время думал о том, чтобы не впасть в голую публицистику. Поэзия есть поэзия.
— Я эту поэму писал, оставаясь поэтом. Очень было трудно, товарищи, — сказал Маяковский редакторам тоном человека, словно объясняющего свое теперешнее состояние» (К. Зелинский, 1955)*.
20 октября в «Рабочей газете» напечатан отрывок «Улица в похороны» из 3-й части поэмы «Владимир Ильич Ленин».
В тот же день в «Бюллетене Прессбюро» были помещены под заглавием «Октябрь» отрывки из 2-й части поэмы «Владимир Ильич Ленин». Эти же отрывки 23 октября — в «Бюллетене Прессбюро ЦК РКСМ».
Напечатаны были 7 ноября одновременно в Баку, Владимире, Гомеле, Казани, Калуге, Ленинграде, Минске, Одессе, Самаре, Свердловске.
21 октября — выступление с чтением поэмы «Владимир Ильич Ленин» перед активом Московской партийной организации в Красном зале МК РКП (б)*.
«Зал был переполнен. Поэма была встречена дружными аплодисментами всего зала. В открывшихся прениях ряд товарищей указывал на недостаточную популярность поэмы для широких народных масс, указывалось на излишнюю публицистичность поэмы, на слабость отдельных глав, в частности пролога. Ряд товарищей говорил, что это сильнейшее из того, что было написано о Ленине. Огромное болшинство выступавших сошлось на одном, что поэма вполне наша, что своей поэмой Маяковский сделал большое пролетарское дело. После прений Маяювский метко отвечал оппонентам. В частности, Маяковский указывает, что он своей поэмой хотел дать сильную фигуру Ленина на фоне всей истории революции, — а не размазывать, не давать интеллигентские эстетские образы, как требовал ряд оппонентов» («Рабочая Москва», 1924, 23 октября).
- 285 -
23 октября письмо наркома просвещения А. В. Луначарского в административно-хозяйственный отдел ВСНХ.
«Поэт Маяковский отправляется за границу в качестве корреспондента и для научной работы. Наркомпрос просит на время его отъезда оставить за ним его комнату (Лубянский пр., 3, кв. 12), где находятся его работы и рукописи».
24 октября выехал из Москвы через Ригу и Берлин в Париж.
«В. В. Маяковский в ближайшее время уезжает в кругосветное путешествие» («Вечерняя Москва», 1924, 22 октября).
2 ноября приехал в Париж.
«Через несколько дней после приезда Маяковский получил из префектуры предложение покинуть Париж.
...И вот мы оба в префектуре. Я еще вижу, как мы бродим по длинным заплеванным коридорам, посылаемые из комнаты в комнату. Я — впереди, Маяковский — сзади. Он производит страшный шум стальными набойками каблуков и тростью, которая цепляется за стены, двери и стулья.
Наконец мы попали в кабинет какого-то важного чиновника. Это был очень раздражительный господин, который привстал из-за своего стола для того, чтобы громким и яростным голосом убедительнее сказать нам, что господин Маяковский должен покинуть Париж в течение 24 часов.
Я пробормотала какие-то малоубедительные вещи, а невыносимый Маяковский непрерывно перебивал меня:
— Что ты ему говоришь? Что он тебе говорит?
— Я говорю, что ты не особенно опасный, потому что не говоришь ни слова по-французски.
Лицо Маяковского вдруг просветлело, он посмотрел доверчиво на раздражительного господина и произнес густым и невинным голосом:
— Jambon1.
Господин перестал кричать, взглянул на Маяковского, улыбнулся и сказал:
— На сколько времени вы хотите визу?» (Эльза Триоле, 1939).
О пребывании Маяковского в Париже в тот приезд Эльза Триоле позже вспоминала: «Были мы у Пикассо, который тогда жил и работал на улице Боэси. Были у художника Роберта Делонэ, где Маяковский встретился с поэтом-дадаистом Тристаном Тцара. Смутно выплывает чья-то большая квартира, люди, толчея, писатель Есиповичи, автор тогда нашумевшей книги «Гоа юродивый»,2 и все это — люди, писатели, книги, картины на стенах — имеет какое-то отношение к семье Виардо, к певице Полине Виардо, возлюбленной Тургенева, и к самому Тургеневу. Помню заинтересованного, даже взволнованного Маяковского... Были мы с Маяковским у моего друга Фернана Леже в его ателье на улице Нотрдам де шан. С Леже мы встречались чаще, чем с другими французами; эти богатыри сговаривались друг с другом без разговора. Леже показывал Володе Париж. Как-то в компании ходили куда-то на Монмартр с поэтом Роже Витраком. Словом, Маяковский видел в Париже несчетное количество людей искусства, видел и самый Париж, с лица и изнанки
- 286 -
— и его великолепные кварталы и рабочий район Бельвиль...» (Эльза Триоле, 1956)*.
9 ноября в письме из Парижа к Л. Ю. Брик сообщал:
«Я уже неделю в Париже, но не писал потому, что ничего о себе знаю — в Канаду я не еду и меня не едут, в Париже пока что мне разрешили обосноваться две недели (хлопочу о дальнейшем), а ехать ли мне в Мексику — не знаю, так как это, кажется, бесполезно. Пробую опять снестись с Америкой для поездки в Нью-Йорк... Ужасно хочется в Москву. Если б не было стыдно перед тобой и перед редакциями, сегодня же б выехал... Как с книгами и с договорами? Попроси Кольку1 сказать «Перцу»2, что не пишу ничего не из желания зажулить аванс, а потому что ужасно устал и сознательно даю себе недели 2—3 отдыха, а потом сразу запишу всюду. На вокзале в Париже меня никто не встретил, так как телеграмма получилась только за 10 минут до приезда, и я самостоятельно искал Эльзу с моим знанием французского языка... Много бродим с Леже, заходил к Ларионову, но не застал... Если получу разрешение, поезжу немного по мелким французским городкам. Ужасно плохо без языка!.. Боюсь прослыть провинциалом, но до чего же мне не хочется ездить, а тянет обратно читать свои ферзы!»3
20 ноября — письмо наркому просвещения А. В. Луначарскому:
«Это «рекомендательное» письмо более или менее излишне: Вы знаете Сергея Павловича Дягилева не хуже меня, а С. П. в рекомендациях не нуждается. Пишу все же эти строки, чтобы С. П. быстрее прорваться через секретариат, который случайно может оказаться чересчур оборонительно настроенным. Конечно, опарижевшиеся бывшие русские сильно пугали С. П. Москвой. Однако пересилило желание, а также мои убеждения, что мы деликатностью и грацией превосходим французов, а «деловитостью» американцев. Надеюсь, с Вашей помощью С. П. убедится в этом и на деле. Тем более, что главное дело С. П. — полюбоваться нами.
Не мешало бы поговорить и о нашем павильоне на Парижской выставке. С. П. хорошо знает вкус французов и их искусство, а это самое искусство, к сожалению (моему), еще играет в Париже большие роли».
Одновременно — письмо О. М. Брику:
«Будь путеводной звездой Сергею Павловичу — покажи в Москве все, что надо смотреть — когда устанешь показывать сам, остальное напиши на бумажке.
Если С. П. не понравятся Родченко, Лавинский, Эйзенштейн и др., смягчи его икрой (перед обедом пошли напротив), если и это не понравится, тогда делать нечего»*.
23 ноября присутствовал при перенесении праха Жана Жореса в Пантеон. (Это событие было описано впоследствии в стихотворении «Жорес»)*.
«В день переноса тела Жореса в Пантеон мы пошли с ним на улицу Суффло и перед самым Пантеоном долго ждали, зажатые толпой. Когда подошло шествие... когда издали, сначала гулом, а потом отчетливо раздавались крики: «Vivent les Soviets!.. A bas la guerre!.. Capitalisme à bas!..4
- 287 -
Володя подхватил меня и посадил к себе на плечо... Я соскальзывала; он опять терпеливо подсаживал... На улице Суффло, в университетском районе Парижа, много книжных лавок, преимущественно научных книг и учебников...
...И снова 71-й год
встает
у страниц в шелестении...Сосредоточенный и ласковый, Володя, наконец, поставил меня на мостовую, и мы побрели домой, в «Истрию» (Эльза Триоле, 1956).
29 ноября в парижской литературной газете «Ле журналь литерер» напечатано интервью с Маяковским.
«Что я думаю о французской литературе вообще? Ничего. О новой литературе? Ничего. Я не говорю по-французски, и мне трудно иметь мнение по этому вопросу. Конечно, я читал переводы. Я преклоняюсь перед великой французской литературой, я восхищаюсь ею, и я молчу.
...Незнание французского языка мешает мне сказать что бы то ни было о теперешнем состоянии французской литературы. Упадок это или возрождение? Судя по живописи, в которой я более или менее разбираюсь, французское искусство последних десяти лет стабильно...
Я остановлюсь на отношениях, которые хотел бы видеть между французскими и русскими литераторами. Со времени войны у нас получали очень мало французских книг. После революции все связи прекратились. Теперь они понемногу восстанавливаются, но их необходимо организовать. Переводят то, что попадется, и чаще всего нападают на плохие книги. Несколько хороших произведений, переведенных в последние годы, прошли незамеченными... Мы не знаем почти ничего, и все-таки нам больше известно о французской литературе, чем французам о нашей. Что они знают? Толстой, Достоевский, Горький. Мы в России не остановились на Викторе Гюго. Достоевский для нас это прошлое...
Нужно написать книжку о современной русской литературе. Если невозможно перевести книги основных современных писателей, можно хотя бы сделать хрестоматию их главнейших произведений. Было бы полезно издавать популярную литературу: по-русски — о Франции и по-французски — о России. Необходимо основать газету или журнал, где представители двух стран смогли бы обмениваться статьями по вопросам искусства и современности.
То, что я говорю, звучит бессвязно, но вы хотите обязательно, чтобы я ответил вам немедленно» (пер. с франц.).
4 декабря — первый посол СССР во Франции Л. Б. Красин приехал в Париж.
«Перед зданием посольства толпа фотографов и репортеров. Перебегая с одного тротуара на другой, они ловят обрывки последних сведений и кучей вдруг устремляются в щель ворот, приоткрывшихся, чтобы впустить кого-то из посольских... Во двор впущены лишь сотрудники «Юманите». Перед носом проталкивающегося сквозь строй журналистов Маяковского раздраженный консьерж захлопывает вымазанные свежей охрой ворота. Маяковский неистово стучит кулаком и, наконец, впускается во двор...» («Последние новости» (Париж), 1924, 5 декабря).
6 декабря в парижской литературной газете «Ле нувель литерер» напечатано интервью с Маяковским.
«Г-н Маяковский, который никогда не учился французскому языку, потому — как он говорит — что он не ладил с учителем в гимназии, объясняет
- 288 -
через переводчика, что Россия в настоящее время переживает эпоху литературного возрождения. Поэзия значительно расширила сферу своего воздействия, она трактует о самых важных вопросах, и сами массы призваны судить о ее достоинствах, так как стихи теперь читаются перед огромными толпами народа. Кстати, по мнению Маяковского, рабочие Москвы и Ленинграда являются лучшими судьями литературы, чем прежняя публика, их критика относится к самим произведениям, а не к исполнению»*.
6 декабря в письме из Парижа к Л. Ю. Брик сообщал:
«Что за ерунда с Лефом? Вышел ли хоть номер с первой частью?1 Не нужно ли, чтоб я что-нибудь сделал?.. Напиши подробно. Как дела с Ленгизом?... Куда удалось дать отрывки? Если для Лефа нужно, я немедленно вернусь в Москву и не поеду ни в какие Америки.
О себе писать почти нечего. Все время ничего не делал, теперь опять начинаю. К сожалению, опять тянет на стихи — лирик! Сижу в Париже, так как мне обещали в две недели дать ответ об американской визе. Хоть бы не дали — тогда в ту же секунду выеду в Москву, погашу авансы и года три не буду никуда рыпаться...
Здесь мне очень надоело — не могу без дела. Теперь с приездом наших хожу и отвожу советскую душу. Пока не читал нигде. Кроме дома: вполголоса и одиночкам. Если есть новые мои книги или отрывки где-нибудь напечатаны — пришли...
В театры уже не хожу, да и в трактиры тоже, надоело, сижу дома и гложу куриные ноги и гусью печень с салатами. Все это приносит моя хозяйка м-м Сонет — удивительно эстетический город!».
14 декабря присутствовал при торжественном поднятии флага на здании Полпредства СССР в Париже*.
Около 20 декабря выехал из Парижа в Берлин.
25 декабря выехал из Берлина в Ригу.
25 или 26 декабря — выступление в Риге в клубе полпредства СССР с чтением поэмы «Владимир Ильич Ленин»*.
27 декабря вернулся в Москву.
«Маяковский, окончив поэму «Ленин», поехал в Париж, думая пробраться в Америку. Американская виза им не была получена. У поэта остался выбор между Канадой и Мексикой. Так как Маяковский не любит экзотичности, он скоро вернулся в Москву. В Париже поэт чувствовал себя, как в глухом захолустье» («30 дней», 1925, № 1).
За время отсутствия Маяковского в печати появился ряд отрывков из поэмы «Владимир Ильич Ленин»: 28 октября в газете «Заря Востока» (Тифлис) отрывок «Улица в похороны» из 3-й части поэмы; 2 ноября в журнале «Красная нива» отрывок «Капитализм» из 1-й части поэмы; 7 ноября в газете «Известия» отрывок «Ленин» из 2-й части поэмы; в газете «Рабочая Москва» отрывок «Приезд»; 16 ноября в журнале «Красная нива» отрывок «Ленинцы» из 3-й части поэмы.
В декабре вышли книги — агитпоэма «Рассказ о том, путем каким с бедой управился Аким», написанная совместно с Н. Асеевым.
- 289 -
(«Кооперативное издательство»); 3-е издание поэмы «Война и мир» (Госиздат, Ленинград) и режиссерская обработка Н. Ряжского стихотворения Маяковского «Пролетарий, в зародыше задуши войну» под заглавием «Война будущего» (Тамбов, 1924).
28 декабря участвовал в заседании Комитета по устройству Советского павильона на Международной художественно-промышленной выставке в Париже в 1925 году.
«Слушали: § 4. Информация приехавшего из Парижа В. В. Маяковского. Постановили: Принять к сведению. Просить В. В. Маяковского представить свои соображения и смету по вопросу подготовки экспонатов рекламного характера.
§ 7. О присутствии В. В. Маяковского на заседаниях комитета. Постановили: предложить В. В. Маяковскому присутствовать на заседаниях комитета».
30 декабря участвовал в заседании комитета по устройству Советского павильона на Международной художественно-промышленной выставке в Париже.
Маяковский вошел в комиссию по редактированию сборника статей по художественной промышленности и каталога Советского павильона.
31 декабря в «Красном журнале» (№ 4) напечатан отрывок «1905 г.» из 2-й части поэмы «Владимир Ильич Ленин».
СноскиСноски к стр. 264
1 Приводимые здесь сведения не совсем точны. Е. А. Динерштейн разыскал и опубликовал 80 строк текста о папиросах «Клад» («Смена», 1963, № 13, с. 13. Фамилия публикатора по недосмотру редакции не указана). Таким образом, к ранее известным 60 строкам (т. 6, с. 411—413) прибавилось еще 80 новонайденных строк, а в целом это, по-видимому, и есть те 140 строк текста, которые упоминаются В. А. Катаняном как неразысканные. Тексты написаны к плакатам художника А. Лавинского. (Ред.)
Сноски к стр. 269
1 Маяковский имел в виду статью Б. Гимельфарба «Литература и революция» в «Известиях» (1923, 16 декабря).
Сноски к стр. 271
1 В этот день состоялось еще одно выступление Маяковского — в большой аудитории медицинского института (сб. «Маяковский в «Одессе», 1964, с. 38—39). (Ред.)
Сноски к стр. 277
1 27 (?) мая — выступил на похоронах художницы Л. Поповой (сохранилась фотография, запечатлевшая это выступление поэта — «День поэзии», 1979, между с. 64—65). (Ред.)
Сноски к стр. 279
1 Автор пьесы, написанной по роману И. Эренбурга «Трест Д. Е.» и роману Б. Келлермана «Туннель».
Сноски к стр. 280
1 Во время этой поездки Маяковский заехал также в Геленджик из Новороссийска — см. «Новый мир», 1931, № 6, с. 168—169 и «Октябрь», 1937, № 2, с. 172—185. (Ред.)
Сноски к стр. 281
1 Анонимные стихотворные «подписи» к рисункам «Паноптикум» отнесены в т. 13 (с. 265—268) в Раздел «Dubia». (Ред.).
2 Кроме приведенных здесь «подписей» Маяковского из «Красного перца», в ПСС (т. 13, с. 263—265) вошел еще ряд его анонимных прозаических текстов, выполненных для этого журнала, но, вероятно, случайно не учтенных В. А. Катаняном: «Два простоя», «Три блокады», «В трамвае», «Заколдованный круг», «Сколько бы у нас в цехе...» — 1924, № 24; «Завтрак английского дипломата», «Коронация Кирилла», «Марьинорощинское» — 1924, № 26; «А сколько вас сушеных на фунт?..» — 1925, № 5; авторство Маяковского установлено В. А. Арутчевой и В. А. Катаняном. (Ред.)
Сноски к стр. 285
1 Ветчина (франц.).
2 Речь идет о книге: Adès Albert, Josipovici Albert. Le livre de Goha le simple. Paris. 1919 (1924, 1927). (Ред.) — сообщено Б. Янгфельдтом.
Сноски к стр. 286
1 Н. Асеев.
2 Журнал «Красный перец».
3 Стихи (нем.).
4 Да здравствуют Советы!.. Долой войну!.. Долой капитализм!.. (франц.)
Сноски к стр. 288
1 С первой частью поэмы «Владимир Ильич Ленин».