ФЭБ: 1913: Маяковский: Хроника жизни и деятельности.

- 64 -

Первая книга стихов Маяковского «Я!».
Обложка работы автора, рисунки В. Чекрыгина и Л. Шехтеля (Жегина)

1913

В феврале в Петербурге вышел второй альманах «Садок судей» со стихотворениями Маяковского «В шатрах истертых...» («Уличное») и «Отплытие» («Порт») и коллективным манифестом:
«Мы выдвинули впервые новые принципы творчества...
...Мы перестали рассматривать словопостроение и словопроизношение по грамматическим правилам, став видеть в буквах лишь направляющие речи. Мы расшатали синтаксис... Мы стали придавать содержание словам по их начертательной и фонической характеристике... Гласные мы понимаем как время и пространство (характер устремления), согласные — краска, звук, запах... Нами сокрушены ритмы. Хлебников выдвинул поэтический размер живого разговорного слова. Мы перестали искать размеры в учебниках: всякое движение рождает новый свободный ритм поэту... Передняя рифма (Давид Бурлюк), средняя, обратная рифмы (Маяковский) разработаны нами. ...Богатство словаря поэта — его оправдание... Мы презираем славу; нам известны чувства, не жившие до нас. Мы новые люди новой жизни.
Давид Бурлюк, Елена Гуро, Николай Бурлюк, Владимир Маяковский, Екатерина Низен, Виктор Хлебников, Бенедикт Лившиц, А. Крученых».

В конце февраля в Москве вышла листовка «Пощечина общественному вкусу» с коллективным манифестом и стихотворением Маяковского «Из улицы в улицу».
«Хлебников особенно ее любил и, помню, расклеивал в вегетарианской столовой (в Газетном переулке) среди всяческих толстовских объявлений. Хитро улыбаясь, раскладывал на пустых столах, как меню» (А. Крученых, 1932).

- 65 -

24 февраля — выступление на «Втором диспуте о современном искусстве», организованном обществом художников «Бубновый валет».
«В числе оппонентов выступал некто... г. Маяковский, ругательски ругавший «валетов» за их... консерватизм. Но публика, очевидно не разобрав, в чем дело, горячо рукоплескала оратору...» («Русское слово», 1913, 26 февраля).
«Некто Маяковский, громадного роста мужчина, с голосом, как тромбон, заявил, что он, футурист, желает говорить первым. По каким-то причинам выступление Маяковского было, очевидно, не на руку организаторам диспута. Они настаивали, что очередь Маяковского — только седьмая. Футурист зычно апеллировал к аудитории: «Господа, прошу вашей защиты от произвола кучки, размазывающей слюни по студню искусства». Аудитория, конечно, стала на сторону футуриста... Целых четверть часа в зале стоял стон от аплодисментов, криков «долой», свиста и шиканья. Все-таки решительность Маяковского одержала победу» («Московская газета», 1913, 25 февраля)*.

В марте вышел альманах «Требник троих» со стихотворениями Маяковского «А вы могли бы?», «Вывескам», «Театры», «Кое-что про Петербург», «За женщиной» и двумя рисунками Маяковского. Кроме того, в альманахе было перепечатано стихотворение «Из улицы в улицу» под заглавием «Разговариваю с солнцем у Сухаревой башни».
«Если бы было можно отметить только хорошее — я сказал бы только о Маяковском. Его поэмы стали неожиданно сильны, интересны; образы помимо новизны отличаются меткостью; ритм интересен и своеобразен; сюжет всюду подходит под форму... Судя по этим пьесам, эпатаж не интересует больше сильного, хотя невыработавшегося поэта. Это обстоятельство позволяет надеяться на будущее Маяковского, особенно, если он обратит внимание на форму» (В. Шершеневич. — «Нижегородец», 1913, 20 декабря).

Во второй половине марта — поездка в Петербург.

24 марта — выступление в Петербурге в Троицком театре на «Первом публичном диспуте о новейшей русской литературе» с докладом «Пришедший сам»1.
Тезисы (по афише-программе): «I. Слово — самоцель поэзии (рождение и развитие поэтического произведения обусловливается внутренней жизнью самого слова). 1) Слово против содержания. 2) Слово против языка (литературного, академического). 3) Слово против ритма (музыкального, условного). 4) Слово против размера. 5) Слово против синтаксиса. 6) Слово против этимологии. II. У нашей поэзии нет предшественников. Поэзия до нас. 1) Литературность поэзии. 2) Пушкин, Достоевский, Толстой, разница количественная, а не качественная. 3) Отсутствие импрессионизма. 4) Бальмонт: парфюмерия мысли. 5) Брюсов: бумажный оруженосец XX века. III. Мы. 1) Возрождение истинной роли слова (народная песня). 2) Кубизм в слове. 3) Футуризм в слове. 4) Мы и эгофутуристы. 5) Мы и критики. («Аполлон», ощипанный посланец античного мира)».
«Я не жду от вас ничего, кроме издевательства, но ваши насмешки и ваши крики могут мне только доставить радость сладострастия быть освистанным». Сделав это гордое заявление, г. Маяковский переходит к критике современной

- 66 -

русской поэзии. «Бальмонт — парфюмерная фабрика. Блок, Брюсов, Гумилевы, Городецкие слащавы, фальшивы, крикливы. Разве произведения «гробокопателя» Сологуба, пугала Андреева и др. могут вселить в вас любовь к жизни?» И, прочитав несколько стихотворений Блока, Брюсова и др., докладчик противопоставляет им поэзию футуризма» («Русская молва», 1913, 27 марта).
«...Не стану скрывать, мне было весело сидеть в этом переполненном зале театра, раздираемом страстями...
Маяковский говорил: «От Сологуба, гробокопателя, от Андреева, отца самоубийств, мы зовем вас к современности. Жить клокочущей жизнью города, скрежетом рельсов, таять в дыханье полей, прыгать, смеяться...»
...И ...оппоненты из публики тотчас же подхватили еретический вызов:
«Нет, Сологуб отвлекает от ужасов жизни к мечте...
Среди непонятных отрывков и слов... проскакивали вдруг неожиданно красивые строфы и смелые образы:
Лебеди шей колокольных, гнитесь в силках проводов
В небе жирафий рисунок готов
Выпестрить ржавые чубы» (В. Тан, «Кубисты и круглисты». — «Речь», 1913, 26 марта).

23 апреля — выступление в Литературно-художественном кружке на лекции В. Шершеневича «Златополдень русской поэзии».

25 апреля1.

Весной — знакомство с Н. Н. Асеевым.
«Познакомился я с ним на улице в солнечный день. Кто познакомил, не помню. Служил я тогда техническим секретарем журнала «Русский архив». Дружил с С. П. Бобровым, Б. Пастернаком. Маяковский сразу привлек меня к себе ширью добрых глаз, необычным складом речи, всей добротностью и ладом своей высоченной фигуры... После двух-трех встреч (на большом протяжении времени — около года) Маяковский сказал мне: «Что вы, Асеев, там с Бобровым возитесь! Ведь он же —символист! Пишите так же, как я: это будет поэзия будущего». Я, тогда молодой желторотый лирик, даже немножко обиделся, полагая, что Маяковский просто вербует приверженца своего «стиля». Только много позже я понял, насколько прост, прав и прям был подход Маяковского» (Н. Асеев, 1930)*.

5 мая встреча на Брестском вокзале К. Бальмонта, вернувшегося в Москву после семилетнего пребывания в эмиграции.
«Среди ожидающих, — писала газета «Руль», — как это ни странно, представитель... футуристов г. Маяковский.
— А вы как же сюда попали? Ведь это как будто непоследовательно?
— Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды... — вместо ответа процитировал лидер московских футуристов стихотворение поэта отвергнутого прошлого, Бальмонта...» («Руль», 1913, 6 мая).
Можно предположить, что Маяковский собирался выступить здесь с той самой речью, которую он произнес 7 мая в «Обществе свободной эстетики», но все выступления на вокзале были неожиданно полицией запрещены.

7 мая — выступление в «Обществе свободной эстетики» на чествовании К. Бальмонта.

- 67 -

«...Некоторое замешательство в собрании вызывает выступление неофутуриста г. Маяковского, стяжавшего известность на диспутах «валетов».
Г-н Маяковский начинает с того, что спрашивает г. Бальмонта, не удивляет ли его то, что все приветствия исходят от лиц, ему близко знакомых, или соратников по поэзии. Г-н Маяковский приветствует поэта от имени его врагов.
— Когда вы, — говорит он, — начнете знакомиться с русской жизнью, то вы столкнетесь с нашей голой ненавистью. В свое время и нам были близки ваши искания, ваши плавные, мерные, как качалки и турецкие диваны, стихи. Вы пели о России — отживающих дворянских усадьбах и голых, бесплодных полях. Мы, молодежь, поэты будущего, не воспеваем всего этого. Наша лира звучит о днях современных. Мы слитны с жизнью. Вы восходили по шатким, скрипящим ступеням на древние башни и смотрели оттуда в эмалевые дали. Но теперь в верхних этажах этих башен приютились конторы компаний швейных машин, в эмалевых далях совершаются «звездные» пробеги автомобилей.
В завершение своей речи г. Маяковский ни с того ни с сего декламирует одно из старинных и пленительных стихотворений К. Д. Бальмонта «Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды...».
После речи г. Маяковского раздались шиканья и свистки...
К. Д. Бальмонт отвечает г. Маяковскому одним из своих стихотворений, в котором говорится, что у поэта не может быть врагов, что он выше вражды» («Русское слово»», 1913, 8 мая).
«Поэтом и его видом перестали интересоваться только тогда, когда попросил слова г. Маяковский. Все насторожились... Должен отдать г. Маяковскому справедливость... Говорить он умеет. И красиво и выразительно. Его слушали, и ему аплодировали...
А говорил он, как и полагается футуристу, о том, что они, футуристы, соль поэзии, что в них спасение. Бальмонт — это отжитое; те поэтические бури, которые он когда-то поднял, давно улеглись, стихли. И наступил бы полный, удручающий штиль, если бы не они, футуристы. Теперь уже они делают то, что когда-то делал Бальмонт. Они — бродило, они — протест, они — дерзание и откровение. И потому Бальмонт, хоть он и враг, должен только радоваться их делу...
В. Я. Брюсов обиделся за чествуемого поэта и, оборвав рукоплескания, выразил надежду, что таких речей на этом празднике больше не будет. И действительно, г. Маяковский остался в единственном числе. Но только о его речи и говорили на празднике» («Речь», 1913, 10 мая).
«Я помню, после чествования Бальмонта мы с ним встретились на Садовой. Маяковский спрашивает о моем впечатлении. Я говорю, что все очень блестяще, но почему такой полемический тон, это совсем не нужно.
— Нет, это как раз то, что нужно» (Л. Жегин, 1938)*.

Весной написаны стихотворения «По мостовой моей души изъезженной...», «Несколько слов о моей жене», «Несколько слов о моей маме» и «Несколько слов обо мне самом».
Эти четыре стихотворения составили первый сборник Маяковского «Я!», отпечатанный 17 мая литографским способом тиражом в 300 экземпляров с иллюстрациями художников Л. Жегина и В. Чекрыгина и с обложкой Маяковского*.
«Штаб-издательской квартирой была моя комната. Маяковский принес литографской бумаги и диктовал Чекрыгину стихи, которые тот своим четким почерком переписывал особыми литографическими чернилами. Четыре рисунка, сделанные Чекрыгиным тем же способом (литографским), сами по себе замечательны, однако мало вяжутся с текстом Маяковского.
— Ну вот, Вася, — бурчит Маяковский, — опять ангела нарисовал, ну нарисовал бы муху, давно муху не рисовал.

- 68 -

Работа над внешним оформлением книжечки продолжалась неделю или полторы. Наконец подготовленные к печати листки были собраны с большой осторожностью (ибо литографская бумага чувствительна к каждому прикосновению пальцев) и снесены в маленькую литографию, которая, как помнится, помещалась на Никитской, в Хлыновском тупике.
Через две-три недели книжонка «Я!» с рисунками Чекрыгина и моими была отпечатана в количестве, кажется, 300 экземпляров. Маяковский разнес их по магазинам, где они были довольно скоро распроданы. Все издание, помнится, обошлось всего-навсего в 30 рублей, которые Маяковский у меня и занял. Материальные его обстоятельства в ту пору были весьма стесненные. Книжка имела, несомненно, некоторый успех, обратила на себя даже внимание самого «медного всадника русской речи» — Валерия Брюсова. Он отметил, что у молодого поэта есть свои самостоятельные образы...» (Л. Жегин, 1935)*.
В письме к председателю общества художников «Союз молодежи» Л. И. Жевержееву 7 июня Маяковский сообщал о выходе книги:
«Многоуважаемый Левкий Иванович!
Выпустил новую книгу «Я» — литография. Если можно, вышлю Вам наложенным платежом для Петербурга. Экземпляр — 50 к. Скидка 25—30%. Стихи для «Союза молодежи» выслать не мог — поздно был извещен...
P. S. Напишите, сколько книг выслать»*.
«Первая книга кубо-футуристов, о которой стоит писать. Среди стихов Хлебникова — воскресшего троглодита, Крученых — истеричного дикаря Маяковский выгодно выделяется серьезностью своих намерений. Он действительно ищет, и хотя достижений можно ждать, но ведь... заставить поверить в себя — это не малая заслуга. Пока Маяковский как поэт еще весь в будущем. Он пишет так, как никто не пишет, но у него еще нет своего стиля. Его стих еще весь построен на отрицании плохого чужого, но своего хорошего еще нет. Его занимают пустяки... Рифмы скучны, ассонансов почти нет. Несмотря на все, в стихах Маяковского есть что-то новое, обещающее. Но это новое тонет в куче нелепостей, порожденных незнанием истории нашей поэзии. Кажется, период эпатажа кончился, и теперь Маяковский должен доказать, что он может творить. Отвергнуть гораздо легче, чем создать. Но только вторым оправдывается первое» (В. Шершеневич. — «Нижегородец», 1913, 14 августа).

Весной — летом (?) — поездка в Киев*.

В июле — начало сотрудничества в «Кине-журнале».

27 июля в «Кине-журнале» (№ 14) напечатана статья «Театр, кинематограф, футуризм».
Летом в Москве и в Кунцеве (под Москвой) Маяковский работал над трагедией «Владимир Маяковский» (первоначальные заглавия «Железная дорога», «Восстание вещей»)*.

В начале сентября она была почти готова. О постановке этой вещи велись к этому времени уже переговоры с Петербургским обществом художников «Союза молодежи» (см. дальше — ноябрь).

В августе вышел альманах «Дохлая луна» со стихотворениями Маяковского: «Исчерпывающая картина весны», «От усталости», «Любовь», «Мы», «Шумики, шумы и шумищи». Кроме того, в сборнике был перепечатан цикл стихов «Я!»1 *.

- 69 -

«Лучшие вещи в сборнике принадлежат Маяковскому. Большая часть их простая перепечатка из его собственной книги. В новых хороши отдельные строки и образы. Совсем неудачна «Весна». Хочется посоветовать поэту внимательнее отнестись к звуковой стороне стихов; право, очень не хороша звуковая какофония строки «кидает как окурки». «По эхам города» слегка напоминает «Смехачей» Хлебникова... хотя превосходит оригинал по своей внутренней обоснованности» (В. Шершеневич. — «Нижегородец», 1913, 19 декабря).

24 августа в «Кине-журнале» (№ 16) напечатана статья «Уничтожение кинематографом «театра» как признак возрождения театрального искусства».

8 сентября в «Кине-журнале» (№ 17) напечатана статья «Отношение сегодняшнего театра и кинематографа к искусству».
Эти статьи Маяковского, подписанные собственным именем, появились в «Кине-журнале» в связи с анкетой об отношении писателей к кино в журнале «Вестник кинематографии». Ответы были в большинстве отрицательные. Попытка Маяковского определить свое отношение к современному кинематографу и театру, несомненно, связана с началом работы Маяковского для театра — трагедией «Владимир Маяковский».
В первой статье Маяковский писал: «Великая ломка, начатая нами во всех областях красоты во имя искусства будущего — искусства футуристов, не остановится, да и не может остановиться, перед дверью театра.
Ненависть к искусству вчерашнего дня, к неврастении, культивированной краской, стихом, рампой, ничем не доказанной необходимостью выявления крошечных переживаний уходящих от жизни людей, заставляет меня выдвигать в доказательство неизбежности признания наших идей не лирический пафос, а точную науку, исследование взаимоотношений искусства и жизни».

К этому же времени (июль — сентябрь), по-видимому, относится и первый опыт работы Маяковского в кинематографии, — сценарий «Погоня за славою», предложенный кинематографической фирме Перского (он же издатель «Кине-журнала»).
Об этом сценарии Маяковский упоминал в предисловии к неосуществленному сборнику сценариев (1927):
«Первый — «Погоня за славою» — написан в 13 году. Для Перского. Один из фирмы внимательнейше прослушал сценарий и безнадежно сказал:
— Ерунда.
Я ушел домой. Пристыженный. Сценарий порвал. Потом картину с этим сценарием видели ходящей по Волге. Очевидно, сценарий был прослушан еще внимательнее, чем я думал»1 *.

23 сентября в «Кине-журнале» (№ 18) напечатана статья «Кинематограф и оскорбленная мораль». Под псевдонимом Д-в2.

- 70 -

30 сентября был на вернисаже выставки Н. Гончаровой*.

В начале октября — поездка на несколько дней в Петербург*.

Осенью познакомился с И. Северянином. Б. Лившиц рассказывает о встрече Маяковского с Северянином у Н. И. Кульбина:
«Пригласив к себе Маяковского и меня, он познакомил нас с Северянином, которого я до сих пор ни разу не видел. Северянин находился тогда в апогее славы... Мы сидели вчетвером в обвешанном картинами кабинете Кульбина, где, кроме медицинских книг, ничто не напоминало о профессии хозяина. Беседа не вязалась. Говорил один Кульбин... Я рассеянно слушал его и рассматривал сидевшего напротив меня Северянина... На вопросы, с которыми к нему иногда обращался Кульбин, он многозначительно мычал или отвечал двумя-тремя словами, выговаривая русское «н» в нос, как это делают люди, желающие щегольнуть отсутствующим у них французским произношением... Тогда Кульбин предложил поехать в «Вену», зная по опыту, что в подобных местах самые трезвые взгляды быстро теряют всякую устойчивость. Действительно, к концу ужина от нашей мудрой осторожности не осталось и следа... Неделю спустя мы уже выступали совместно в пользу каких-то женских курсов» (Б. Лившиц, 1933)*.

5 октября в «Кине-журнале» (№ 19) напечатана статья «Кинематограф как законодатель эстетической «моды». Под псевдонимом Н-и.
5 октября был в зале Тенишевского училища (Петербург) на лекции К. Чуковского «Искусство грядущего дня (русские поэты-футуристы)»*.

13 октября — выступление в зале «Общества любителей художеств» на «Первом в России вечере речетворцев» с докладом «Перчатка».
Тезисы: 1) Ходячий вкус и рычаги речи. 2) Лики городов в зрачках речетворцев. 3) Berceuse оркестром водосточных труб. 4) Египтяне и греки, гладящие черных сухих кошек. 5) Складки жира в креслах. 6) Пестрые лохмотья наших душ.
«Зала была переполнена до крайности, билеты были все проданы, фаланга городовых с околоточным и приставок отделяла несчастных безбилетных от тех, кому судьба улыбнулась билетом. Герои вечера появлялись тут и там, разжигая нетерпение и без того возбужденной публики. Самый героический из них был в изысканной желто-черной кофте в полоску... и без пояса... Не желая отодвигать события в будущее, хотя и близкое, молодой футурист в «полоску» прямо начал с дела:

- 71 -

— Мы разрушаем ваш старый мир... Вы нас ненавидите...» («Русские ведомости», 1913, 15 октября).
«Нашелся у него <Маяковского> даже один недурной образ в ответ на указания, что футуризм не нов: и у других могли быть проблески «истинной» поэзии. Но египтяне, которые гладили сухих и черных кошек, может быть тоже извлекали иногда электрическую искру. Однако за электричество мы прославляем не их, а тех, кто дал огненные зрачки мертвым головам уличных фонарей и тысячи рук поющим дугам трамваев» («Утро России», 1913, 15 октября)*.
«В вечере, согласно афише, должны были участвовать шесть человек, вся «Гилея» в полном составе. Кроме того, объявление гласило, что речи будут очерчены художниками: Давидом Бурлюком, Львом Жегиным, Казимиром Малевичем, Владимиром Маяковским и Василием Чекрыгиным». Под этим разумелись не зарисовки нас художниками, а специально расписанные экраны, на фоне которых, условно отгораживавшем футуристов от остального мира, мы хотели выступать.
Но Хлебников находился в Астрахани... Давида тоже не было в Москве: ему срочно пришлось выехать по делам в Петербург, и он поручил прочесть свой доклад брату Николаю. Чтобы как-нибудь выправить положение, я вызвался читать сверх своих собственных стихов вещи Хлебникова.
Успех вечера был в сущности успехом Маяковского. Непринужденность, с которой он держался на подмостках, замечательный голос, выразительность интонаций и жеста сразу выделили его из среды остальных участников. Глядя на него, я понял, что не всегда тезисы к чему-то обязывают... Эта веселая чушь преподносилась таким обворожительным басом, что публика слушала развесив уши. Только, когда Маяковский заговорил о складках жира, в креслах зрительного зала, в первом ряду, сплошь занятом военными, раздался звук, похожий на дребезжанье развихлявшегося мотора: блестящие «в лоск опроборенные» кавалеристы, усмотрев оскорбительный намек в словах докладчика, в такт, «по-мейерхольдовски» застучали сердито о пол палашами... Всем было весело. Нас встречали и провожали рукоплесканиями, невзирая на заявление Крученых, что он сладострастно жаждет быть освистанным. Мы не обижались на эти аплодисменты, хотя и не обманывались насчет их истинного смысла... В наступавшем зимнем сезоне мы собирались развернуть нашу деятельность еще шире... Футуризм перебрасывался даже на театральный фронт» (Б. Лившиц. 1933)*.
О своей «желтой кофте», в которой он выступал в 1913—1914 годах, Маяковский писал в автобиографии:
«Костюмов у меня не было никогда. Были две блузы — гнуснейшего вида. Испытанный способ — украшаться галстуком. Нет денег. Взял у сестры кусок желтой ленты. Обвязался. Фурор. Значит, самое заметное и красивое в человеке — галстук. Очевидно — увеличишь галстук, увеличится и фурор. А так как размеры галстуков ограничены, я пошел на хитрость: сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук. Впечатление неотразимое».
Одна из московских газет писала об этой кофте: «из дешевого кашемира, тот сорт, что идет на флаги».
По поводу этой кофты в воспоминаниях Б. Лившица: «В Училище живописи, ваяния и зодчества, где он еще числился учеником, его ждал триумф: оранжевая кофта на фоне казенных стен была неслыханным вызовом казарменному режиму школы. Маяковского встретили и проводили овациями.
Ему этого было мало. Решив, что его наряд уже примелькался, он потащил меня по мануфактурным магазинам... После долгих поисков он набрел у Цинделя на черно-желтую полосатую ткань неизвестного назначения и на ней остановил свой выбор... Сшила полосатую кофту Володина мать»*.

- 72 -

17 октября — выступление в «Обществе свободной эстетики» в прениях после доклада Ф. Степуна «О некоторых опасностях современной русской литературы».
19 октября в «Кине-журнале» (№ 20) напечатана статья «Музыка и ее отношение к кинематографу». Под псевдонимом А. В-д.

19 октября — выступление на открытии футуристического кабаре «Розовый фонарь» (в Мамоновском пер.) с чтением стихотворения «Нате!» («Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир...»).
Это стихотворение, написанное осенью 1913 года, среди ранних вещей Маяковского должно быть отмечено как первое стихотворение, обличительно-публицистически направленное. Мотивы социального протеста и тема поэта и буржуазного общества сближают эту вещь с только что написанной трагедией «Владимир Маяковский». Чтение «Нате!» в кабаре «Розовый фонарь» вызвало скандал.
Газета «Руль» писала:
«Маяковский стал читать свои стихи о том, как:
— После кабаре толпа понесет свои жирные тела по темному переулку.
— Вы будете топтать меня грязными калошами, мою грудь! — кричал он...
В воздухе стало пахнуть скандалом» («Руль», 1913, 21 октября).
«...Публика пришла в ярость. Послышались оглушительные свистки, крики «долой». Маяковский был непоколебим, продолжая в указанном стиле. Наконец решил, что его миссия закончена, и удалился» («Московская газета», 1913, 21 октября)*.
По воспоминаниям Л. Никулина (1955): «Зал был узкий, тесный, весь заставленный столиками. Нам, группе молодежи, места, разумеется, не нашлось, да и не для нас были приготовлены столы. «Настоящая публика», съехавшаяся в полночь, была уже сильно навеселе, не слышно было ни звука из того, что говорили и пели на сцене.
— Не знаю, как с вами быть, — сказал Владимиру Владимировичу Спиро1, вытирая пот с круглого холеного лица, — видите, не хотят слушать...
...Господа за столиками сами развлекали себя, как могли. Вдруг на месте конферансье появилась высокая неподвижная фигура; прошло несколько минут, и эта неподвижность и молчание человека на авансцене возбудили любопытство публики.
Постепенно шум смолк, и головы повернулись к стене, и тогда поэт гаркнул вовсю мощь своего могучего голоса «Нате!».
Это было загадочно. Все замерли.
Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир... —
негромко и презрительно начал Маяковский.
Господа за столиками оцепенели. Они привыкли к тому, чтобы за деньги, которые тратят в увеселительных местах, им, «избранной публике» с «тонким» вкусом, льстили, перед ними расшаркивались и унижались, и вдруг им говорят со сцены:
...Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Трудно описать скандал, который разразился в «Розовом фонаре». Обиженная публика ринулась к дверям, кстати говоря, в гневе позабыв уплатить

- 73 -

по счетам за выпитое и съеденное. Маяковский спустился в зал, за ним шел смущенный, бледный Сергей Спиро и что-то выговаривал поэту.
— А вы говорили: «не будут слушать», — серьезно сказал ему Маяковский»*.

24 октября — выступление в Политехническом музее на лекции К. Чуковского «Искусство грядущего дня»*.
К. Чуковский в воспоминаниях рассказывает о своем знакомстве с Маяковским, которое произошло, видимо, незадолго до этого:
«...Приехав из Петербурга в Москву и зайдя по какому-то делу в Литературно-художественный кружок (Большая Дмитровка, 15), я узнал, что Маяковский находится здесь, рядом с рестораном, в бильярдной. Кто-то сказал ему, что я хочу его видеть. Он вышел ко мне нахмуренный, с кием в руке, и неприязненно спросил:
— Что вам надо?
Я вынул из кармана его книжку и стал с горячностью высказывать ему свое одобрение.
Он слушал меня не дольше минуты и, наконец, к моему изумлению, сказал:
— Я занят... извините... меня ждут... А если вам хочется похвалить эту книгу, подите, пожалуйста, в тот угол... к тому крайнему столику... видите, там сидит старичок... в белом галстуке... подите и скажите ему все...
Это было сказано учтиво, но твердо.
— При чем же здесь какой-то старичок?
— Я ухаживаю за его дочерью. Она уже знает, что я — великий поэт... А отец сомневается. Вот и скажите ему.
Я хотел было обидеться, но засмеялся и пошел к старичку...
После этой встречи я понял, что покровительствовать Маяковскому вообще невозможно. Он был из тех людей, которым не покровительствуют...
Поговорив со старичком, сколько надо, — а старичок оказался прелестный, — я поспешил уйти из ресторана. Маяковский догнал меня в вестибюле... Едва только мы вышли на улицу, он стал вполголоса декламировать отрывки стихов Саши Черного, а потом переведенные мною стихи Уолта Уитмена:
Я Уитмен, я космос, я сын Манхаттана...
— Неплохой писатель, — сказал он. — Но вы переводите его чересчур бонбоньерочно. Надо бы корявее, жестче. И ритмика у вас бальмонтовская, слишком певучая.
Я сказал ему, что он, к сожалению, знает лишь юношеские мои переводы, которые уже давно забракованы мною, и что теперь я перевожу Уитмена именно так — не подслащая и не лакируя его.
И я стал читать ему только что законченный мною перевод «Поэмы изумления при виде воскресшей пшеницы»:
Куда же ты девала эти трупы, Земля?
Этих пьяниц и жирных обжор, умиравших из рода в род?
— Стихи занятные, — сказал он без большого восторга. — Прочтите их Давиду Бурлюку. Но все же в вашем переводе есть патока. Вот вы, например, говорите в этом стихотворении: «плоть». Тут нужна не «плоть», тут нужно «мясо»:
«Я не прижмусь моим мясом к земле, чтоб ее мясо обновило меня».
Это очень удивило меня. В подлиннике действительно было сказано «мясо». Не зная английского подлинника, Маяковский угадывал его так безошибочно и говорил о нем с такой твердой уверенностью, словно сам был автором этих стихов.
Таким образом, начинающий автор, талант которого я в качестве «маститого критика» час тому назад пытался поощрить, не только не принял моих поощрений, но сделался моим критиком сам» (К. Чуковский, 1940)*.

- 74 -

27 октября — выступление на литературно-музыкальном вечере в Училище живописи, ваяния и зодчества.
В программе: ...Маяковский — Стихи из книг «Дохлая луна» и «Я!»*.

1 ноября — выступление в «Обществе свободной эстетики» на музыкальном вечере романсов, написанных на тексты стихотворений Бальмонта.
«По окончании музыкального отделения состоялся ужин, во время которого Бальмонт и Брюсов прочитали несколько своих новых стихотворений. Настроение вечера было несколько испорчено очередным выступлением «футуристов». Г-н Маяковский в грубой форме объявил об отсталости бальмонтовского творчества. Остановленный в резкой форме В. Брюсовым, он покинул помещение» («Голос Москвы», 1913, 2 ноября).
«Содержание «пасквиля» г. Маяковского на этот раз было такое:
— Общество свободной эстетики, мол, потому свободное, что в нем свободно только... своим...
Футуристу дал отповедь г. Брюсов, указавший на то, что гостям надлежит себя держать в гостях... прилично.
Г. Маяковский отрезал:
— Тогда до свидания! Я ухожу.
— Кто сказал до свидания? — спросил один из присутствовавших.
— Известный поэт Маяковский! — ответил, уходя, г. Маяковский.
— Мы такого не знаем в России! — заметил г. Брюсов.
Инцидент на этом и закончился» («Раннее утро», 1913, 2 ноября).

2 ноября в «Кине-журнале» (№ 21) напечатана статья «Кинематограф в литературе». Под псевдонимом А. Влодимеров.
2 ноября выехал в Петербург.
В эту поездку, очевидно, окончательно выяснился вопрос о постановке трагедии «Владимир Маяковский» в Петербурге. Финансировал это предприятие «Союз молодежи».
По-видимому, тогда же был сдан организаторам и текст трагедии (был представлен в Главное управление по делам печати Министерства внутренних дел 9 ноября 1913 г.).

3 ноября был на лекции Д. Бурлюка «Пушкин и Хлебников» в Тенишевском училище.
«На эстраде, позади лектора, оказался человек в желтой кофте. Через пять минут все знали, что это — поэт Маяковский» («День», 1913, 4 ноября)*.

5 ноября — выступление в Петербурге на лекции К. Чуковского «Искусство грядущего дня (русские поэты-футуристы)».
«Первым говорит футурист в желтой кофте Маяковский, поставивший К. Чуковскому вопрос «ребром»:
«Да понимаете ли вы, г. Чуковский, что такое поэзия, что такое искусство и демократия?.. Только та поэзия демократична, которая разрушает старую психологию плоских лиц и душ. Вашу старую парфюмерную любовь мы разбили!.. — восклицает г. Маяковский и заканчивает так: — Чуковский не может понять поэзии футуризма, ибо не знает ее основ. Поэты — мы» («День», 1913, 8 ноября).

6—10 ноября вернулся в Москву.
Встреча с поэтом Василием Каменским.

- 75 -

«К ватаге присоединился Вася Каменский. Старейший футурист» (автобиография).
Рассказывая о знакомстве с Маяковским, Каменский приводит письмо Д. Бурлюка, полученное им в уральской деревне: «Приезжай скорей, чтобы ударить с новой силой «Сарынь на кичку» по башкам обывателей. Прибыли и записались свежие борцы — Володя Маяковский и А. Крученых. Особливо хорош Маяковский (ему семнадцать лет!), учится в школе живописи со мной. Дитя природы, как и мы. Увидишь. Он стремительно жаждет с тобой встретиться и поговорить об авиации, стихах и прочем футуризме. Находится Маяковский при мне неотлучно и начинает делать отличные стихи. Дикий, крупный самородок. Я внушил ему, что он молодой Джек Лондон. Он очень доволен. Рвется на пьедестал борьбы за футуризм. Необходимо действовать. Бурно. Лети. Ждем».
Я пригнал в Москву и прямо к Давиду Бурлюку на Мясницкую... За столом двое — Бурлюк в малиновом жилете и рядом худой черноватый с «выразительными» очами юноша в блестящем цилиндре... но одет неважнецки. Бурлюк, глядя в лорнет на юношу, басил:
— Это и есть Владим Владимыч Маяковский, поэт-футурист и вообще великолепный молодой конь. Мы пьем чай и читаем стихи» (В. Каменский, 1930)*.

11 ноября — выступление в Политехническом музее на вечере «Утверждение российского футуризма» с докладом «Достижения футуризма».
Тезисы: «I. Завтрашний день весь в футуризме. 1) Квазимодо. Критика. 2) Газеты и журналы так милы в смехе. 3) Критика в хвосте поэзии. Образцы вульгарной критики. Корней Чуковский, Сергей Яблоновский, Валерий Брюсов и другие. 4) Основы научной критики. II. Мы в микроскопах науки. 1) Взаимоотношение сил жизни. 2) Город дирижер. 3) Группировка художественных сект. 4) Задача завтрашнего дня. 5) Достижения футуризма сегодня. Литературный параллелизм. Запад и мы. Маринетти. Толстый роман, звукоподражание. Самостоятельность русского футуризма. Люди кулака драки, наше презрение к ним. 6) Русские футуристы Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, Крученых, Лившиц, Хлебников и Каменский Вас. 7) Различие в достижениях, позволяющее говорить о силе каждого. 8) Идея сегодняшнего футуризма как ценный вклад в идущую историю человечества»*.
«На входных дверях вместо афиши начертано кратко: «Сегодня футуристы». Над окошком кассы объявление: «Присутствие корреспондентов не важно, а потому они особыми правами не пользуются» ...Появление на эстраде футуристов и в их рядах Маяковского в желтой кофте с черными полосами вызывает добродушные аплодисменты и смех. Представляя современную критику как охранительницу литературных традиций, Д. Бурлюк не скупился на эпитеты и определения... Досталось критике и от второго докладчика в желтой кофте — В. Маяковского. Попутно он оскорбился за российский футуризм, которому приписывается подражание Маринетти, тогда как на самом деле сборник поэта Хлебникова появился в 1908 году, а манифесты итальянских футуристов дошли до русских только в 1910 году1... В значительной своей

- 76 -

части доклад В. Маяковского изобиловал образцами футуристической поэзии.
В конце вечера Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, В. Маяковский, В. Хлебников и В. Каменский читали свои стихи...» («Русские ведомости», 1913, 12 ноября)*.

Около 12 ноября выехал в Петербург.

15 ноября разрешена к представлению трагедия «Владимир Маяковский»*.

16 ноября в «Кине-журнале» (№ 22) напечатана статья «Литература в кинематографе». Под псевдонимом А. Влодиміров.
16 ноября — письмо в общество художников «Союз молодежи»:
«Я, нижеподписавшийся, передаю Обществу художников «Союз молодежи» свою трагедию «Владимир Маяковский» для постановки в Петербурге в сезон 1913—1914. Постановка ведется по моим указаниям и под моим личным наблюдением за всей художественной частью пьесы. (Срок моего наблюдения и размер вознаграждения за оное устанавливается в согласии с «Союзом молодежи»). Плата поспектакльная 50 (пятьдесят) рублей за каждый вечер».
Кроме поспектакльной платы, Маяковский получал по три рубля за репетицию*.
В тот же день выступление Маяковского в Петербурге на Высших женских курсах.
«На Бестужевские курсы мы приехали тогда слишком рано, публика еще не пришла, и он, томясь от ненавистной ему тоски ожидания, лениво придвинул к себе принесенную мною тетрадку и стал от нечего делать отчеркивать в ней те строки, которые, по его мнению, следовало мне в тот день прочитать.
...Из стихов Уолта Уитмена, которые я тогда прочитал ему, он выделил главным образом те, которые были наиболее близки к его собственным» (К. Чуковский, 1940)*.

Во второй половине ноября — участие в репетициях трагедии «Владимир Маяковский»*.

20 ноября — второе выступление в Петербурге в Троицком театре на диспуте, организованном обществом художников «Союз молодежи», с докладом «О новейшей русской литературе».
Тезисы: «Говорящие о Нас. Город и Стих. Египтяне и греки, гладящие черных и сухих кошек. Новые одежды» (афиша)*.

23 ноября писал А. А. Маяковской:
«...Придется еще жить в СПБ (2-го декабря первый спектакль моей трагедии)... Я здоров, но работы по горло. В первый раз — целый день. Я рад. Мамочка, за свидетельством попросите зайти в училище Олю, а деньги, пожалуйста, перешлите мне сюда, а то я к первому весь выйду и сяду на мель...»
В тот же день писал Л. В. и О. В. Маяковским:
«Целые дни и ночи занят. Репетиции, лекции, лекции, концерты, концерты, репетиции и т. д. ...»
24 ноября третье выступление Маяковского в Петербурге в Психоневрологическом институте.

- 77 -

29 ноября — четвертое выступление в Петербурге в зале «Соляного городка» с докладом «О новейшей русской литературе»1 *.

2 декабря — первое представление трагедии «Владимир Маяковский» в театре «Луна-парк» в Петербурге.
Все роли исполнялись не профессиональными актерами, а учащимися и любителями. Главную роль — поэта — исполнял сам Маяковский. Он же был режиссером и постановщиком спектакля. Декорации были сделаны художниками П. Филоновым и И. Школьником.
Спектакль вызвал множество рецензий в столичной и провинциальной печати, в большинстве резко отрицательных и издевательских. Однако в некоторых рецензиях отмечалось, что мнения публики разделились — действие прерывалось и свистками, и аплодисментами.
«Трагедия Маяковского представляет огромное выявление импрессионизма в символике слова. Но он нигде не отрывает слова от смысла, не пользуется самоценным звуком слова. Я нахожу выявление его пьесы очень важным и значительным, но не ставящим новые последние грани или кладущим камни в трясины будущего для дороги будетлянского искусства. Тем самым нисколько не умаляя значения его пьесы, считаю постановку его вещи — много ниже его творчества» (М. В. Матюшин. — «Первый журнал русских футуристов», 1914, № 1—2).
«Центром драматического спектакля был, конечно, автор пьесы, превративший свою вещь в монодраму. К этому приводила не только литературная концепция трагедии, но и форма ее воплощения на сцене: единственным, подлинно действующим лицом следовало признать самого Маяковского. Остальные персонажи — старик с кошками, человек без глаза и ноги, человек без уха, человек с двумя поцелуями — были вполне картонны: не потому, что укрывались за картонажными аксессуарами и казались существами двух измерений, а потому, что, по замыслу автора, являлись только облеченными в зрительные образы интонациями его собственного голоса.
...Театр был полон: в ложах, в проходах, за кулисами набилось множество народа. Литераторы, художники, актеры, журналисты, адвокаты, члены государственной думы — все постарались попасть на премьеру. Помню сосредоточенное

- 78 -

лицо Блока, неотрывно смотревшего на сцену и потом, в антракте, оживленно беседовавшего с Кульбиным. Ждали скандала, пытались даже искусственно вызвать его, но ничего не вышло: оскорбительные выкрики, раздававшиеся в разных концах зала, повисали в воздухе без ответа.
«Просвистели до дырок», — отмечал впоследствии Маяковский в своей лаконичной автобиографии. Это — преувеличение, подсказанное, быть может, не столько скромностью, сколько изменившейся точкой зрения самого Маяковского на сущность и внешние признаки успеха: по тому времени прием, встреченный у публики первой футуристической пьесой, не давал никаких оснований говорить о провале» (Б. Лившиц, 1933)*.
Известный театральный критик П. Ярцев писал: «Была наконец в футуристском спектакле осуществлена «надежда» теоретиков театра в эпоху революционную, когда вместе с мечтой о соборном театре вспыхнула мечта о «поэте-актере», о том, что поэт и актер станут — одно: поэт сам будет обращаться в театре к людям со своими песнями... когда людьми позабылись мечтания того недалекого времени и сами их пророки и предвестники о них позабыли, их напомнил футуристский поэт в желтой блузе» («Речь», 1913, 7 декабря).
На первом представлении трагедии были А. Блок и В. Мейерхольд.
Об обстановке и впечатлении, произведенном первым представлением трагедии, сохранились очень подробные воспоминания режиссера А. Мгеброва:
«Я пришел в театр серьезным и сосредоточенным и тотчас же побрел на сцену... Место действия — совсем небольшое пространство. Участвующие — их было немного — уже в костюмах. Это — молодежь, ничего общего с театром не имеющая... Мне показывают декорации... Ко мне подходят разные люди: одни, кто любит, то есть друзья, другие — кто смеется, то есть — враги. Любящие спокойны, смеющиеся шипят, цитируют текст и грубо, грубо острят... Вот Владимир Маяковский, в пальто и мягкой шляпе. Величественный и самоуверенный и, как всегда, красивый. Однако я замечаю, что на этот раз Маяковский волнуется. Вот другие. Но все они скромны и тихи. Все это совсем не похоже на скандал... Маяковский делает последнее распоряжение. Он один сосредоточен.
А в зрительном зале уже толпа. Она ждет. Как-то по-особенному волнуется... Множество всяких рецензентов... много молодежи — публика не первых представлений, но совершенно особенная и притом разнородная не по-обычному. Я сижу вместе с Велимиром Хлебниковым, сосредоточенным и тихим до странности. Он тоже футурист.
Погас свет, и вот поднялся занавес. Началось представление. Полумистический свет слабо освещает затянутую сукном или коленкором сцену и высокий задник из черного картона, который, в сущности, один и составляет всю декорацию... Что этот картон должен изображать? — я так же, как и другие, не понимаю, но странное дело, — он производит впечатление; в нем много крови, движения... Быть может, то, что я увидел тогда на этом картоне, — самое реальное изображение города, какое когда-либо видел...
Из-за кулис медленно дефилировали, одни за другими, действующие лица: картонные, живые куклы. Публика пробовала смеяться, но смех обрывался. Почему? Да потому, что это вовсе не было смешно... Если я пришел требовать зрелища, непременно забавного, непременно смешного, если я пришел издеваться над паяцем, и вдруг этот паяц серьезно заговорит обо мне, — смех застынет на устах. И когда с первого мгновения замолк смех, — сразу почувствовалась настороженность зрительного зала...
Вышел Маяковский. Он взошел на трибуну без грима, в своем собственном костюме. Он был как бы над толпою, над городом; ведь он — сын города, и город воздвиг ему памятник. За что? Хотя бы за то, что он поэт. «Издевайтесь надо мною! — словно говорил Маяковский. — Я стою, как памятник, среди вас.

- 79 -

Смейтесь, я — поэт... Мое богатство и мое утешение — любовь. Моя радость в том что я поэт. Я — стремление, вы подножие. Я иду на вас, против вас и с вами — но иду над вами... Но я люблю вас. Я одинок, я голоден, я нищий... Вот мои грезы, — возьмите их, если можете. Вот моя трагедия, — вы не сумеете взять ее...»
Всего этого, разумеется, не говорил Маяковский, но мне казалось, что он говорил так. Потом он сел на картон, изображающий полено. Потом стал говорить тысячелетний старик: все картонные куклы — это его сны, сны человеческой души, одинокой, забытой, затравленной в хаосе движений...
«Не уходите, Маяковский», — кричала насмешливо публика, когда он, растерянный, взволнованно собирал в большой мешок и слезы, и газетные листочки, и свои картонные игрушки, и насмешки зала — в большой холщовый мешок; он собирал их с тем, чтобы уйти в вечность, в бесконечно широкие пространства...
...Разумеется, они плохо играли, плохо и непонятно произносили слова, но все же у них было, мне кажется, что-то от всей души. Зал же слушал слишком грубо для того, чтобы хоть что-нибудь могло долететь со сцены. Однако за время представления мои глаза дважды наполнялись слезами. Я был тронут и взволнован» (А. Мгебров, 1932)*.

4 декабря — второе представление трагедии «Владимир Маяковский» в театре «Луна-парк».

7 декабря1.

10 декабря — выступление в Концертном зале при Шведской церкви с чтением стихов после лекции Н. Кульбина «Футуризм и отношение к нему современного общества и критики»2 *.

11 или 12 декабря вернулся в Москву.
«Маяковскому не хотелось уезжать в Москву: он как будто не мог всласть надышаться окружавшим его в Петербурге воздухом успеха» (Б. Лившиц, 1933)*.
В первых числах декабря совет Училища живописи, ваяния и зодчества постановил запретить воспитанникам училища публичные выступления.
По сообщению «Утра России» (от 8 декабря) в училище предполагалась сходка — «как оградить доброе имя училища от выступлений его воспитанников Маяковского и Бурлюка».
Сообщения об этом постановлении совета были напечатаны во многих столичных и провинциальных газетах под заголовками: «Борьба с футуристами», «Мальчиков секут» и т. д.
В автобиографии Маяковский по этому поводу писал:
«Генералитет искусства ощерился. Князь Львов. Директор училища. Предложил прекратить критику и агитацию. Отказались. Совет «художников» изгнал нас из училища» (см. далее — 21 февраля 1914 г.).

- 80 -

12 или 13 декабря выехал в Харьков.
Намеченное выступление в Харькове (14 декабря) было первым в большом турне футуристов (Маяковского, Д. Бурлюка и В. Каменского) по городам России (декабрь 1913 — март 1914): Харьков, Симферополь, Севастополь, Керчь, Одесса, Кишинев, Николаев, Киев, Минск, Казань, Пенза, Ростов-на-Дону, Саратов, Тифлис, Баку. (В нескольких вечерах в Крыму приняли участие, кроме того, Игорь Северянин и В. Баян, но затем в Керчи между Маяковским и Северянином произошел конфликт, и турне продолжалось в прежнем составе.) Во время турне Маяковский выступал с докладом «Достижения футуризма» (впервые был прочитан 11 ноября 1913 г., см. выше), Д. Бурлюк — «Кубизм и футуризм», В. Каменский — «Смехачам наш ответ» и (в конце турне) «Аэропланы и поэзия футуристов».

14 декабря — выступление в Харькове в зале Общественной библиотеки.
Тезисы доклада Маяковского «Достижения футуризма» (по афише):
«1) Квазимодо-критика. Вульгарность. 2) Мы — в микроскопах науки. 3) Взаимоотношение сил жизни. 4) Город-дирижер. 5) Группировка художественных сект. 6) Задача завтрашнего дня. 7) Достижение футуризма сегодня. 8) Русские футуристы: Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, Хлебников, Василий Каменский, Крученых, Лившиц. 9) Различие в достижениях, позволяющее говорить о силе каждого. 10) Идея футуризма — как ценный вклад в идущую историю человечества.
Лекцию иллюстрируют чтением своих стихов поэты: Д. Бурлюк, В. Маяковский, В. Каменский».
«Вчера на Сумской улице творилось нечто сверхъестественное: громадная толпа запрудила улицу. Что случилось? Пожар? Нет. Это среди гуляющей публики появились вожди футуризма — Бурлюк, Каменский, Маяковский. Все трое в цилиндрах, из-под пальто видны желтые кофты, в петлицах воткнуты пучки редиски... Какая-то экспансивная девица поднесла футуристам букет красных роз и, видимо, хотела сказать речь, но, взглянув на полицейского надзирателя, ретировалась. Сегодня в зале Общественной библиотеки первое выступление футуристов. Билетов, говорят, уже нет, что и требовалось доказать» («Утро», Харьков, 1913, 14 декабря).
«Маяковский — поэт-футурист, если только бессмысленный набор слов «заумного» языка этих фигляров допустимо назвать поэзией. Он говорит: «Нас теперь не понимают, но потом поймут. Мы — творцы новой поэзии и литературы. Мы отрицаем все старое, изношенное и воспеваем только современное, только сегодняшнее. Мы применяем нашу поэзию к новым условиям нашей жизни. В настоящее время над всем царит город со своими фабриками, машинами и т. д., — и мы воспеваем этот город. И зло смеемся над поэзией отсталой культуры, и против наших бешеных укусов не гарантирован никто из вас!» Затем прочитываются «собственные стихотворения...», в которых никто ничего не понимает. Публика хохочет...» («Харьковские ведомости», 1913, 18 декабря).
«В половине девятого вечера появились на эстраде лекторы... У каждого в петлице странные длинные цветы. Привлекала внимание публики и знаменитая «желтая кофта» Маяковского. «Желтая кофта» оказалась обыкновенной блузой без пояса, типа парижских рабочих блуз, с отложным воротником и галстуком... На красивом смуглом и высоком юноше блуза производила очень приятное впечатление.
...Он (Маяковский) призывал к научному мышлению, в частности — к диалектическому пониманию истории и эстетики... В эстетике, больше чем где-либо, держится метафизический взгляд, что эстетические нормы неизменны... В заключение состоялось отделение декламации... Заинтересованная публика задержала лекторов после лекции и в вестибюле, ведя с ними долгие и оживленные прения» («Утро» (Харьков), 1913, 16 декабря)*.

- 81 -

Около 18 декабря Маяковский вернулся в Москву.

20 декабря был на вернисаже выставки общества художников «Мир искусства»*.

26 декабря был на вернисаже XXXV (юбилейной) выставки картин учащихся Училища живописи, ваяния и зодчества.
На выставке — три шаржа Маяковского: «Футуристы», «Ослиный хвост», «Автошарж»*.
В тот же день был на вернисаже XI выставки Союза русских художников*.
В тот же день вместе с Игорем Северянином выехал в Симферополь.
По воспоминаниям поэта Вадима Баяна (В. И. Сидорова), жившего в Симферополе, Северянин писал ему в декабре: «Я на днях познакомился с поэтом Владимиром Владимировичем Маяковским, и он — гений. Если он выступит на наших вечерах, это будет нечто грандиозное. Предлагаю включить его в нашу группу. Переговорите с устроителем. Телеграфируйте...»*
По воспоминаниям И. Грузинова, Маяковский рассказывал впоследствии о поездке с Северянином: «...когда мы доехали с ним до Харькова, то я тут только обнаружил, что Игорь Северянин глуп»*. Приехав в Симферополь 28 декабря и остановившись у Баяна, Маяковский послал, вероятно, 1—3 января 1914 года Д. Бурлюку телеграмму в Херсон: «Дорогой Давид Давидович. Седьмого вечер. Выезжайте обязательно Симферополь, Долгоруковская, семнадцать, Сидоров. Перевожу пятьдесят. Устроим турне. Телеграфируйте. Маяковский».
Программа вечера также была составлена Маяковским:
«Первая олимпиада российского футуризма. Поведет состязающихся Владимир Маяковский:
I. Мы.
Новые гунны.
О меди и о мясе.
Гений без костюма.
Зачем узоры на лицах и галстуки из аршина весны?
Если есть Давид Бурлюк, значит, «стальные грузные чудовища»1 нужнее Онегина, а если пришел Игорь Северянин, значит, Crême de violettes2 глубже Достоевского.
Я какой?
II. Состязаются:
Вадим Баян (стихи),
Игорь Северянин (поэзы),
Давид Бурлюк (стихи),
Владимир Маяковский (стихи и куски трагедии. Шла в Петербурге. Театр Комиссаржевской)». (Выступления «Олимпиады футуристов» проходили по несколько измененной программе». — см. 7 января 1914 г.)

31 декабря — Маяковский, Игорь Северянин и Вадим Баян в театре Таврического дворянства на встрече Нового года*.

Сноски

Сноски к стр. 65

¹ Название доклада Маяковского — полемическая перефразировка заглавия книги Д. Мережковского «Грядущий хам» (1906).

Сноски к стр. 66

¹ 25 апреля Маяковский присутствовал в «Обществе свободной эстетики» на докладе поэта Н. Бернера «Весна или осень русской поэзии?» («Киевская рампа», 1913, № 14, 9 июня; см. также «Голос Москвы», 1913, 26 апреля). (Ред.)

Сноски к стр. 68

¹ В 1913 году — по-видимому, в первой половине — было написано еще стихотворение «В авто», появившееся в печати впервые только в сборнике «Все сочиненное Владимиром Маяковским» в 1919 году.

Сноски к стр. 69

¹ См. гипотезу Б. Милявского, который считает, что напечатанный в «Кине-журнале» (1914, № 7, 5 апреля) рассказ «Настоящий артист экрана», подписанный псевдонимом Армандо, представляет собой либретто первого сценария Маяковского. — «Литературная газета», 1973, № 16, 16 апреля. (Ред.)

² Здесь и далее указаны статьи Маяковского, напечатанные с сентября 1913-го по сентябрь 1915 года в «Кине-журнале» под 14 псевдонимами и криптонимами: Д-в, Н-и, А. В-д, А. Влодимеров, А. Влодиміров, В. Тарасов, Б. С-он, А. В. Н-ев, Владиміров, В-ов, К. О-ов, В. Владиміров, Владимиров, Вл-в. См. атрибуцию этих статей и их публикацию: Милявский Б.; Дуганов Р. и Радзишевский В. Неизвестные статьи Владимира Маяковского. — «Вопросы литературы», 1970, № 8, с. 141—203. Принадлежность Маяковскому некоторых статей требует дополнительных доказательств. В связи с этим см. замечания И. Эвентова («Необходима осторожность». — «Вопросы литературы», 1971, № 3, с. 181—183). См. также гипотезу о принадлежности Маяковскому 13 рисунков из цикла «Наши шаржи», напечатанных в тех же номерах «Кине-журнала». — В ст.: Дуганов Р., Радзишевский В. Неизвестные рисунки Маяковского. — «Литературная газета», 1972, № 31, 2 августа. (Ред.)

Сноски к стр. 72

¹ Сергей Спиро — журналист, организатор футуристического кабаре «Розовый фонарь».

Сноски к стр. 75

¹ Это заявление Маяковского (намеренный сдвиг в датировке дебюта русских футуристов) было сделано с полемической целью — подчеркнуть независимость возникновения русского футуризма. К этому полемическому приему Маяковский не раз возвращался в своих публичных и печатных выступлениях. В 1908 году у Хлебникова еще не было отдельного сборника — он только осенью этого года дебютировал экспериментальной словотворческой вещью «Искушение грешника» (журнал «Весна», № 9), фактически она была напечатана на несколько месяцев раньше, чем первый футуристический манифест Маринетти. Первый сборник русских «будетлян» — «Садок судей» вышел лишь в апреле 1910 года. Подробнее об этом см. в сб.: Маяковский. М., 1940, с. 415—417. (Ред.)

Сноски к стр. 77

¹ Сохранилась дневниковая запись об этом выступлении начинающего литератора И. Евдокимова, помеченная 30 ноября: «Вот посмотрел и футуристов. Кульбин-художник прочел лекцию с интересными и волнующими местами «Грядущий день и будущее искусство». Выступали Маяковский, Игорь Северянин и А. Крученых (выступил еще какой-то... Беленсон, говоривший пошлости против футуризма). Впечатление на меня произвели Маяковский, И. Северянин и А. Крученых очень сильное и приятное. Маяковский был в желтой блузе с бантом. Костюм этот мне очень понравился. У Маяковского огромный убедительный голос. Он высок, строен, прямо элегантен. Вообще, он произвел на меня прекрасное впечатление. Общее мнение мое о Крученых, о Маяковском и Кульбине самое приятное — это талантливая, умная и серьезная публика. Из их речей я, конечно, ничего нового не вынес, потому что все это уже известно из сообщений газеток о лекциях футуристов... Как бы там ни было, но интерес к футуристам огромнейший, публика идет не только из-за скандала, публика изголодалась, публика жаждет новизны... Костюм этот (желтая кофта) положительно элегантен, гораздо лучше подлого пиджака. И плохо делают футуристы, что не ходят в нем постоянно — это был бы символ их группы» (ЦГАЛИ, ф. 1246). (Ред.)

Сноски к стр. 79

¹ 7 декабря — присутствовал на лекции В. А. Пяста «Поэзия вне групп» в Тенишевском училище. Лектор провозгласил Маяковского «крупным талантом» и отметил, что в его произведениях «красуются зародыши какой-то литературы будущего». См.: Адамов Евг. (Е. А. Френкель). Современная поэзия. (Лекция Вл. Пяста). — «День», 1913, № 333, 8 декабря; а также «Биржевые ведомости», 1913, № 13896, 8 декабря, утр. вып. На лекции Пяста присутствовал Блок, после лекции состоялся диспут в «Бродячей собаке». Подробнее об этом см.: «Вопросы литературы», 1980, № 10, с. 273. (Ред.)

² Это выступление Маяковского было объявлено в газетах, но не исключено, что в связи с постановлением Училища (см. ниже), поэт мог отказаться от участия в диспуте. (Ред.)

Сноски к стр. 81

¹ «Стальные грузные чудовища» — первая строка из стихотворения Д. Бурлюка (Ор. № 32), помещенного в «Садке судей», II-м.

² Crême de violettes — цитата из стихотворения И. Северянина «Фиолетовый транс (сб. «Громокипящий кубок». М., 1913).