593

Ломоносовъ, Михаилъ Васильевичъ, ученый и писатель, дѣйствительный членъ Россійской Академіи Наукъ, профессоръ химіи С.-Петербургскаго университета, родился въ дер. Денисовкѣ, Архангельской губ., 8 ноября 1711 г., скончался въ С.-Петербургѣ 4 апрѣля 1765 года.

Въ настоящее время многое, казавшееся раньше неяснымъ въ жизни Ломоносова (особенно, напр., событія его дѣтства и юношества до пріѣзда въ Петербургъ), получаетъ новое освѣщеніе благодаря документамъ, опубликованнымъ въ связи съ празднованіемъ двухсотлѣтія со дня его рожденія; вмѣстѣ съ извлеченнымъ изъ архивовъ Академіи Наукъ матеріаломъ теперь является возможность дать болѣе полный и, главное, болѣе точный біографическій очеркъ Ломоносова, основанный на документальныхъ данныхъ, а не на анекдотахъ современниковъ. Точно также нынѣ, — когда разысканы и разобраны научныя рукописи Ломоносова, сохранившіяся въ архивахъ Академіи, и напечатаны въ выходящемъ Академическомъ изданіи сочиненій Ломоносова (представляющемъ первое, дѣйствительно полное собраніе всего написаннаго имъ); когда труды Ломоносова, профессора химіи и ученаго, въ области естественныхъ наукъ получили со стороны спецаілистовъ такую же подробную оцѣнку, какую мы давно уже имѣемъ для дѣятельности Ломоносова какъ филолога, писателя и поэта — мы можемъ наконецъ получить болѣе полное представленіе о громадномъ значеніи всего, сдѣланнаго Ломоносовымъ какъ для русскаго языка, такъ и для науки вообще.

Отецъ Ломоносова, Василій Дорофѣевъ Ломоносовъ, былъ однимъ изъ наиболѣе зажиточныхъ и предпріимчивыхъ поморовъ начала XVIII столѣтія, обладавшій несомнѣнно выдающеюся наблюдательностью и большимъ природнымъ умомъ; по тогдашнимъ достаткамъ человѣкъ онъ былъ зажиточный, владѣвшій нѣсколькими судами и землею на Куростровѣ Сѣверной Двины, противъ гор. Холмогоръ, у деревни Денисовки. Первый разъ онъ женился на дочери дьякона села Николаевскихъ Матигоръ, Еленѣ Ивановнѣ Сивковой; отъ этого брака родился въ 1711 году, вѣроятно 8 ноября, ихъ единственный сынъ — Михайло Васильевъ Ломоносовъ.

Дѣтскіе годы Ломоносова протекли въ обычныхъ условіяхъ жизни дѣтей поморовъ: до 10 лѣтъ онъ оставался дома, а съ этого времени отецъ сталъ брать его съ собою каждый годъ на промыселъ, чтобы съ малыхъ лѣтъ пріучить сына къ этому дѣлу. Вмѣстѣ съ отцомъ онъ также нерѣдко бывалъ и жилъ у родныхъ въ Архангельскѣ, гдѣ встрѣчалъ, конечно, не мало интереснаго и поучительнаго. На промыселъ Ломоносовъ ходилъ до 19 лѣтъ и за это время многое видѣлъ на Бѣломъ и Ледовитомъ моряхъ. Нельзя не удивляться внимательности, съ какою онъ наблюдалъ всѣ проявленія сѣверной природы, обычаи и образъ жизни тамошнихъ жителей, животныхъ, и точности, съ какой запоминалъ все видѣнное; впослѣдствіи Ломоносовъ нерѣдко пользовался этими юношескими наблюденіями въ своихъ ученыхъ трудахъ.

Несомнѣнно, что общее развитіе, полученное

594

Ломоносовымъ въ это время, было довольно разностороннимъ: не говоря уже о собственно промысловомъ дѣлѣ, онъ изучилъ соляное дѣло на поморскихъ солеварняхъ Бѣлаго моря, съ которыхъ покупалъ соль для промысла; познакомился и со многими ремеслами на извѣстной въ то время Вавчужской верфи, въ 10-ти верстахъ отъ Курострова, строившей не только торговые, но и военные корабли. Въ связи съ грандіозными явленіями природы, возбуждавшими живѣйшій интересъ, вполнѣ естественно, что въ Ломоносовѣ проявилось страстное желаніе изучить тѣ точныя науки, которыя позволили бы ближе познать сущность этихъ явленій. Ломоносовъ рано научился грамотѣ; успѣхи его были поразительны, такъ какъ по сохранившимся извѣстіямъ онъ уже 12 лѣтъ читалъ въ приходской церкви псалмы и каноны лучше другихъ, болѣе старыхъ начетчиковъ. Сперва онъ имѣлъ доступъ только къ книгамъ духовнымъ, а потомъ нашелъ у сосѣда Дудина грамматику Смотрицкаго и энциклопедію точныхъ наукъ Магницкаго подъ названіемъ «Арифметика» и быстро усвоилъ содержаніе ихъ.

Мать Ломоносова умерла, когда онъ былъ еще малышомъ; отецъ его вскорѣ женился вторично на Ѳеодорѣ Михайловнѣ Уской, скончавшейся 14 іюня 1724 г. (отъ этого брака родился сынъ Иванъ, о которомъ никакихъ свѣдѣній не сохранилось), а затѣмъ вступилъ 11 октября того же года въ третій бракъ со вдовою Ириною Семеновой Корельской, отъ которой онъ имѣлъ дочь Марію. Эта вторая мачеха Ломоносова, вѣроятно женщина пожилая и сварливая, не взлюбила Михайлу и не упускала случая возстановить противъ него отца; особенно не нравилось ей пристрастіе мальчика къ книгамъ. Этотъ семейный гнетъ съ теченіемъ времени становился все невыносимѣе; къ тому же Ломоносовъ не могъ больше научиться чему-нибудь на родинѣ: хотя въ 1723 году въ Холмогорахъ и была открыта Славяно-латинская школа, но поступить въ нее онъ не могъ — въ школу не принимали крестьянъ, положенныхъ въ подушный окладъ. Эти двѣ причины, вѣроятно, и заставили Ломоносова принять рѣшеніе покинуть родину и идти туда, гдѣ не знали, что онъ крестьянинъ. Выборъ его естественно палъ на Москву, съ которой поморы имѣли оживленныя торговыя сношенія.

Это намѣреніе Ломоносовъ осуществилъ въ 1730 году. Въ волостной книгѣ Курострова записано: «1730 года, декабря 7 дня, отпущенъ Михайло Васильевъ Ломоносовъ къ Москвѣ и къ морю до сентября мѣсяца предбудущаго 731 года». Самъ Ломоносовъ говоритъ о своемъ уходѣ такъ: «Въ прошломъ 1730 году, декабря въ 9 числѣ съ позволенія онова отца его отбылъ онъ, Ломоносовъ, въ Москву, о чемъ данъ былъ ему и пашпортъ... исъ Холмогорской воеводской канцеляріи за рукою бывшаго тогда воеводы Григорія Воробьева». Въ Москву Ломоносовъ прибылъ въ самомъ началѣ января 1731 г. и остановился у подьячаго Сыскного приказа И. Дутикова; въ концѣ января онъ подалъ прошеніе о поступленіи въ Славяно-греко-латинскую Академію при Заиконоспасскомъ монастырѣ. Архимандритъ Германъ приказалъ сдѣлать Ломоносову допросъ, на которомъ тотъ показалъ, что онъ — дворянскій сынъ изъ города Холмогоръ; удовлетворившись этимъ, архимандритъ принялъ его въ Академію (указомъ Синода отъ 7 іюня 1728 года было предписано «помѣщиковыхъ людей и крестьянскихъ дѣтей, также непонятныхъ и злонравныхъ отрѣшить и впредь таковыхъ не принимать»).

Осенью 1731 года Ломоносовъ не вернулся на родину; по словамъ земскаго Куростровской волости, Гурьева, «приказомъ тогдашняго ревизора Лермантова показанъ онъ въ бѣгахъ, того ради изъ подушнаго оклада и выключенъ. А платежъ подушныхъ денегъ за душу Михайла Ломоносова происходилъ по смерти отца его, со второй 741 года до второй же 747 года половины, изъ мирской общей той Куростровской волости отъ крестьянъ суммы».

Въ Академіи Ломоносовъ съ большимъ усердіемъ принялся за латинскій языкъ, въ то время — преддверіе всѣхъ наукъ: черезъ годъ онъ его уже усвоилъ очень основательно. Но затѣмъ Ломоносова постигло разочарованіе: точныхъ наукъ, къ которымъ онъ такъ стремился, въ Академіи не преподавалось... Положеніе его было во всѣхъ отношеніяхъ очень тяжелымъ, какъ изъ-за бѣдности (ученики получали на все 3 коп. въ день), такъ и отъ сознанія, что стоило ему возвратиться на родину — и можно было бы жениться и жить безбѣдно, а малые школьники издѣвались надъ двадцатилѣтнимъ

595

парнемъ, пришедшимъ учиться латыни. Вѣроятно тяжелое матеріальное положеніе заставило Ломоносова въ 1734 году предпринять рискованный шагъ: въ то время потребовался для восточной экспедиціи священникъ, и Ломоносовъ заявилъ о своемъ желаніи быть таковымъ. На сдѣланномъ ему допросѣ онъ показалъ, что отецъ его — попъ церкви Введенія Пресвятыя Богородицы въ Холмогорахъ, при вторичномъ же допросѣ въ Камеръ-Коллегіи, быть можетъ испугавшись суроваго наказанія за ложное показаніе, онъ сказалъ о себѣ всю правду и въ концѣ показанія выразилъ желаніе попрежнему учиться въ Академіи... Сколько извѣстно, чистосердечное показаніе не повредило Ломоносову, и онъ былъ оставленъ въ Академіи. Въ концѣ этого же года, будучи уже въ философіи, онъ по своей просьбѣ былъ командированъ въ Кіевскую духовную академію, славившуюся тогда своими учеными силами; но Ломоносовъ не нашелъ въ Кіевѣ преподаванія точныхъ наукъ и вернулся въ 1735 году въ Москву. Неизвѣстно, какіе были у него въ это время планы для осуществленія своего завѣтнаго желанія сдѣлаться ученымъ; но тутъ на помощь ему пришелъ счастливый случай, давшій ему все, что раньше казалось совершенно недосягаемымъ для крестьянина.

Въ 1734 году главнымъ командиромъ Академіи Наукъ въ Петербургѣ былъ назначенъ баронъ Корфъ. По мысли Петра Великаго Академія должна была преслѣдовать одновременно и научныя и учебныя цѣли, и при ней были учреждены гимназія и университетъ; для пополненія этихъ учебныхъ заведеній бар. Корфъ обратился 13 мая 1735 г. въ Сенатъ съ ходатайствомъ выбрать изъ монастырей, гимназій и школъ Россіи достойныхъ учениковъ, достаточно подготовленныхъ къ слушанію лекцій профессоровъ. Сенатъ изготовилъ соотвѣтствующій указъ, и ректору Заиконоспасской Академіи было предписано послать въ Петербургъ 20 учениковъ, въ наукахъ достойныхъ. Ихъ набралось однако только 12, и среди нихъ былъ и Михайло Ломоносовъ; они прибыли въ столицу въ день новаго 1736 года и были зачислены студентами университета: съ этого дня жизнь и дѣятельность Ломоносова до самой смерти неразрывно связаны съ Академіей Наукъ.

Между тѣмъ судьба готовила Ломоносову новую неожиданность. Для Сибирской экспедиціи потребовался химикъ, знакомый съ металлургіей и горнымъ дѣломъ. Въ Академіи въ то время такового не было; поэтому рѣшили послать за границу, во Фрейбергъ, къ саксонскому металлургу Генкелю, трехъ студентовъ для обученія химіи и металлургіи. Выборъ палъ на москвичей Ломоносова и Виноградова и на сына горнаго совѣтника Рейзера; имъ дали хорошее содержаніе (1200 руб. въ годъ на всѣхъ) и строгую инструкцію. 19 сентября 1736 года вышелъ корабль съ нашими студентами изъ Петербурга, а въ Травемюнде пришелъ только 16 октября; затѣмъ черезъ Любекъ, Гамбургъ, Минденъ и Кассель Ломоносовъ, Виноградовъ и Рейзеръ направились въ Марбургъ, гдѣ они должны были изучить нѣмецкій языкъ, философію, математику, физику, химію и механику у проф. Хр. Вольфа, состоявшаго членомъ С.-Петербургской Академіи Наукъ. Ломоносовъ сейчасъ-же принялся за эти науки и новые языки и основательно познакомился съ ними за два съ половиной года, проведенные имъ въ Марбургѣ; до насъ дошли похвальные отзывы, данные Ломоносову Вольфомъ и Дуйзингомъ, преподававшимъ химію. Послѣ суровой строгости духовной академіи и Петербургскаго университета, наши молодые люди очутились въ свободной атмосферѣ нѣмецкаго университета, среди веселой молодежи; въ ихъ распоряженіи были значительныя суммы денегъ; вполнѣ естественно, что при такихъ условіяхъ проявилась дикость нравовъ и невоспитанность, инструкція была забыта, и кутежи стали порядкомъ дня. Ломоносовъ съ своими товарищами стали дѣлать долги, и къ іюлю 1739 г., когда пришло время покинуть Марбургъ, чтобы ѣхать въ Саксонію, въ Фрейбургъ, долговъ оказалось до 1936 талеровъ, т. е. около 10.000 руб. на теперешнія деньги. Съ кредиторами пришлось расплачиваться самому Вольфу, пока Академія Наукъ не прислала ему денегъ; отъ барона Корфа была дана новая инструкція, гораздо болѣе строгая; годовое содержаніе каждаго студента было доведено до 150 руб. вмѣсто прежнихъ 400 руб., деньги эти долженъ былъ хранить у себя бергратъ Генкель и объявить по всему городу, что Академія не будетъ платить по долгамъ, которые сдѣлаютъ студенты.

596

Въ Фрейбургѣ занятія металлургіей и горнымъ дѣломъ сперва шли гладко подъ руководствомъ Генкеля — въ то время очень извѣстнаго металлурга; но затѣмъ между Ломоносовымъ и имъ произошелъ рядъ столкновеній, кончившійся тѣмъ, что Ломоносовъ оставилъ въ маѣ 1740 года Фрейбергъ, возвратился въ Марбургъ и женился тамъ 6 іюня на дочери церковнаго старшины Елизаветѣ Цильхъ. Объ этомъ бракѣ никому не было извѣстно, такъ что въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ всѣ считали Ломоносова холостымъ. Недолго продолжалась однако тихая супружеская жизнь: предстояло возвращеніе въ Россію. Послѣ неудавшейся попытки вернуться въ Петербургъ черезъ Амстердамъ, Ломоносовъ на возвратномъ пути въ Марбургъ былъ завербованъ въ Прусскій гусарскій полкъ, стоявшій въ крѣпости Везель; отсюда черезъ нѣсколько недѣль ему удалось убѣжать и послѣ разныхъ приключеній возвратиться въ Марбургъ, гдѣ онъ и провелъ зиму, а весною, согласно полученному отъ Академіи предписанію, одинъ, безъ жены, черезъ Любекъ направился на родину.

8 іюня 1741 года Ломоносовъ прибылъ въ Петербуръ, не выполнивъ всѣхъ возложенныхъ на него Академіей обязательствъ. Онъ, повидимому, не подвергся какимъ-либо взысканіямъ за это; ему отвели двѣ комнаты въ академическомъ домѣ по Второй Линіи Васильевскаго Острова, за Среднимъ Проспектомъ, гдѣ тогда помѣщался между Первой и Второй Линіями академическій огородъ и ботаническій садъ (нынѣ здѣсь находится Римско-Католическая Духовная Академія). Ломоносовъ представилъ въ Академію образчики своихъ знаній — двѣ диссертаціи; нѣсколько мѣсяцевъ у него не было опредѣленныхъ занятій, пока наконецъ, по прошенію, гдѣ онъ указывалъ, что вполнѣ можетъ обучать студентовъ и сочинять новыя книги, Ломоносова не произвели 8 января 1742 года адъюнктомъ Академіи по физическому классу съ жалованьемъ въ 360 руб. въ годъ, считая въ то число квартиру, дрова и свѣчи.

Происшедшій незадолго передъ тѣмъ дворцовый переворотъ возвелъ на престолъ дочь Петра Великаго, Елисавету; общее враждебное отношеніе къ нѣмцамъ коснулось и Академіи Наукъ, въ то время состоявшей почти исключительно изъ иностранцевъ, и имъ многіе воспользовались для обвиненія нѣмецкаго правителя канцеляріи, Шумахера, въ присвоеніи казенныхъ денегъ, незаконномъ распоряженіи всѣми дѣлами Академіи и т. д. Въ этихъ обвиненіяхъ Ломоносовъ не принималъ участія, но общее настроеніе отразилось и на немъ и привело къ длинному ряду скандаловъ, учиненныхъ въ пьяномъ видѣ; до апрѣля слѣдующаго 1743 года мы находимъ постоянно жалобы академиковъ на Ломоносова, обращенныя въ слѣдственную коммиссію (назначенную для выясненія виновности Шумахера), гдѣ онъ обвинялся въ прерываніи засѣданій конференціи непристойными выходками, въ оскорбленіяхъ членовъ ея, въ безчинствахъ въ Географическомъ департаментѣ. Коммиссія нѣсколько разъ вызывала Ломоносова къ допросу и затѣмъ постановила, 28 мая 1743 года, арестовать его и содержать подъ карауломъ.

Въ такомъ состояніи, безъ денегъ (за неимѣніемъ таковыхъ въ Академіи жалованья не выдавали) оставался Ломоносовъ до 18 января 1744 г., когда послѣдовалъ указъ: «адъюнкта Ломоносова для довольнаго его обученія отъ наказанія освободить, а во объявленныхъ, учиненныхъ имъ продерзостяхъ у профессоровъ просить ему прощенія, а что онъ такіе непристойные проступки учинилъ въ коммиссіи и въ конференціи, яко въ судебныхъ мѣстахъ, за то давать ему, Ломоносову, жалованья годъ по нынѣшнему окладу его половинное». Извиненіе передъ конференціей было принесено Ломоносовымъ 27 января, а въ іюнѣ, по Высочайшему повелѣнію, было возстановлено и жалованье въ прежнемъ размѣрѣ. Наслѣдіемъ этого бурнаго времени остались четыре дѣла, возбужденныхъ противъ Ломоносова «въ бою и безчестіи»: отъ 1741 года за № 273 комиссаромъ М. Камеромъ; отъ 1742 года за № 363 бухгалтеромъ С. Прейсеромъ, за № 364 садовникомъ Штурмомъ и женою солдата Павлова, Прасковьей Васильевой. Эти дѣла оставались много лѣтъ безъ движенія и были въ производствѣ еще въ 1781 и 1783 годахъ, когда Ломоносова давно уже не было въ живыхъ.

Въ 1742—1744 годахъ Ломоносовъ далъ свои первыя литературныя произведенія, очень понравившіяся при Дворѣ и обратившія на себя вниманіе читающей

597

публики; онъ также принималъ участіе, по мѣрѣ возможности, и въ университетскомъ преподаваніи и не переставалъ работать надъ своими научными диссертаціями, особенно во время ареста. Еще въ Марбургѣ онъ началъ разрабатывать способы приложенія математики къ химіи и физикѣ; этимъ вопросомъ онъ теперь и занялся и пришелъ къ очень интереснымъ результатамъ, о которыхъ я скажу во второй части этого очерка. Къ этому времени за Ломоносовымъ также уже вполнѣ прочно установилась репутація поэта, и его оды, сочинявшіяся при всякихъ торжественныхъ случаяхъ, доставили ему извѣстность при Дворѣ. Къ этому періоду времени относятъ обыкновенно и пріѣздъ жены Ломоносова изъ Марбурга въ Петербургъ; я считаю однако вѣроятнымъ, что произошло это позже, приблизительно въ 1746 году. Никакихъ данныхъ на этотъ счетъ до сихъ поръ разыскать не удалось.

По возвращеніи въ началѣ 1745 года Императорскаго двора въ Петербургъ изъ Москвы Ломоносовъ подалъ на Высочайшее имя (въ то время въ Академіи президента не было) прошеніе о производствѣ его профессоромъ химіи, гдѣ напоминалъ объ обѣщаніи сдѣлать его профессоромъ по возвращеніи изъ-за границы, указывалъ на полученное имъ тамъ образованіе и на свои труды за послѣдніе два года. По разсмотрѣніи этой челобитной академическое собраніе постановило предложить Ломоносову написать диссертацію по металлургіи; это было послѣднимъ выполнено очень скоро, и по одобреніи сочиненія «о свѣтлости металловъ» Академія представила въ Сенатъ о назначеніи его профессоромъ. 25 іюля 1745 года послѣдовалъ Высочайшій указъ о назначеніи Ломоносова профессоромъ: съ этого времени онъ становится полноправнымъ членомъ Академіи, первымъ русскимъ академикомъ, и въ качествѣ такового принялъ участіе первый разъ въ засѣданіи конференціи 12 августа. Матеріальное положеніе Ломоносова улучшилось отъ производства профессоромъ: окладъ жалованья повысился до 660 руб., но денежныя заботы не переставали тревожить его, какъ это видно по постояннымъ просьбамъ о выдачѣ жалованья впередъ и тяжбамъ по векселямъ. Къ тому же ему вмѣстѣ съ адъюнктомъ Миллеромъ въ качествѣ поручителей пришлось уплатить 715 рублей за предшественника Ломоносова, профессора Гмелина, уѣхавшаго въ отпускъ за границу и не возвратившагося оттуда; впослѣдствіи Гмелинъ вернулъ эти деньги. Въ 1747 году Ломоносову была дана въ томъ же домѣ, гдѣ онъ жилъ, большая квартира, занимавшая почти весь домъ.

Также выиграла отъ новаго положенія Ломоносова и ученая его дѣятельность, и кромѣ диссертацій въ 1745—1746 годахъ онъ перевелъ «Экспериментальную физику» Вольфа, отпечатанную въ 1746 году и быстро разошедшуюся. Переводъ посвященъ графу М. Л. Воронцову, высоко цѣнившему Ломоносова, и имѣлъ большое значеніе въ исторіи распространенія просвѣщенія въ Россіи, такъ какъ Ломоносову приходилось для него пріискивать не существовавшія раньше въ русскомъ языкѣ научныя слова. Эти выраженія и термины вполнѣ вошли въ научный обиходъ, такъ что Ломоносовъ является творцомъ основъ нашего научнаго языка. Сдѣлавшисъ профессоромъ, Ломоносовъ началъ, по мѣрѣ возможности, осуществлять свои мысли о возможно широкомъ распространеніи просвѣщенія въ Россіи. Въ силу сенатскаго указа отъ 17 октября 1745 г. о печатаніи перевода физики, гдѣ также предписывалось Ломоносову читать лекціи по физикѣ на русскомъ языкѣ, онъ 20 іюня 1746 года, послѣ продолжительныхъ и тщательныхъ приготовленій, приступилъ къ нимъ. Первая лекція прошла очень торжественно, въ присутствіи многихъ почетныхъ слушателей и президента Академіи, тогда недавно назначеннаго 18-ти лѣтняго графа К. Г. Разумовскаго. Лекціи читались по вторникамъ и пятницамъ отъ 3 до 5 час. пополудни до 1 іюля, затѣмъ прекратились по случаю отъѣзда президента изъ Петербурга и возобновились въ срединѣ августа. Это были первыя публичныя лекціи на русскомъ языкѣ; лекціи въ университетѣ читались по-латыни, и главною цѣлью академической гимназіи была подготовка слушателей къ пониманію этихъ лекцій.

Интересными представляются также воззрѣнія Ломоносова на университетъ и на постановку преподаванія въ немъ, высказанныя въ 1748 году при разсмотрѣніи проекта новаго устава Академіи. Онъ полагалъ, что университетъ долженъ имѣть

598

три факультета: юридическій, медицинскій и философскій; «не худо, чтобы университетъ и Академія имѣли какія-нибудь вольности, а особливо, чтобы они были освобождены отъ полицейскихъ должностей». Студенты перваго класса ходятъ на всѣ лекціи, чтобы имѣть понятіе о всѣхъ наукахъ и чтобъ всякій самъ могъ видѣть, къ чему онъ имѣетъ склонность; втораго класса — только на избранныя ими науки, третьяго — опредѣлены къ одному профессору, подъ руководствомъ котораго дѣлаются спеціалистами по данной наукѣ.

Литературная дѣятельность Ломоносова 1747—1748 годовъ шла обычнымъ ходомъ: дни тезоименитства, рожденія государыни нерѣдко отмѣчались его одами, а иллюминаціи — стихотворными надписями. Ода въ день восшествія на престолъ, поднесенная императрицѣ гр. Разумовскимъ, такъ понравилась Елисаветѣ, что она пожаловала Ломоносову 2000 руб. (25 ноября 1748 г.). Въ этомъ же году появилось его «Краткое руководство къ краснорѣчію», долгое время служившее прообразомъ для учебниковъ реторики. Въ области своей профессіи Ломоносовъ тоже сдѣлалъ не мало; наиболѣе важной работой является «Теорія упругой силы воздуха», о которой рѣчь будетъ дальше. Въ 1747 году Л. Эйлеръ, знаменитый математикъ, съ которымъ Ломоносовъ находился въ дружеской перепискѣ, извѣстилъ его о конкурсѣ на премію, устраиваемомъ Берлинской Академіей Наукъ, на тему о составѣ и рожденіи селитры. Ломоносовъ принялъ участіе въ конкурсѣ и написалъ диссертацію, хотя обиліе другихъ дѣлъ — оборудованіе лабораторіи, о которой я сейчасъ скажу, рожденіе дочери (Елены Михайловны, единственной изъ оставшихся въ живыхъ дѣтей Ломоносова) сильно мѣшали ему, и работа его едва поспѣла въ Берлинъ къ сроку (1 апрѣля 1749 г.). Она не была удостоена преміи.

Главнымъ и очень важнымъ въ исторіи развитія химическихъ знаній въ Россіи моментомъ дѣятельности Ломоносова этого періода является устройство химической лабораторіи. Давно уже добивался онъ этого: первое представленіе о необходимости учрежденія химической лабораторіи подано было еще въ 1742 году, а затѣмъ прошенія объ этомъ возобновлялись имъ почти каждый годъ, но все безъ успѣха — всѣ ходатайства отклонялись за отсутствіемъ денегъ. Особенно подробно мотивировано было ходатайство, поданное въ 1745 г., сперва въ Академію, а потомъ, за подписью многихъ академиковъ, — въ Сенатъ. На этотъ разъ дѣло увѣнчалось успѣхомъ, и 1 іюля 1746 г. послѣдовалъ именной указъ о постройкѣ лабораторіи на счетъ Кабинета Ея Величества. Однако только черезъ два года, осенью 1748 г., лабораторія была дѣйствительно выстроена подрядчикомъ М. Горбуновымъ, подъ наблюденіемъ Ломоносова, за 1344 рубля. Эта первая русская химическая научная лабораторія помѣщалась въ отдѣльномъ каменномъ строеніи между Первой и Второй Линіями Васильевскаго Острова, рядомъ съ домомъ, гдѣ жилъ Ломоносовъ. Размѣры ея, какъ видно изъ сохранившихся описанія, плановъ и рисунковъ ея, были очень незначительны: длина 6¹/₂ саж., ширина 5 саж., высота 7 арш. Въ главномъ сводчатомъ помѣщеніи ея былъ по срединѣ устроенъ очагъ съ широкимъ дымоходомъ для дыма и вредныхъ газовъ; кромѣ того, были двѣ маленькія комнаты, въ одной изъ которыхъ читались студентамъ лекціи, стояли вѣсы и записывались результаты опытовъ, а въ другой была кладовая для посуды и матеріаловъ. Общая стоимость всей лабораторіи доходила до 2.000 руб., т. е. на теперешнія деньги около 12.000 руб. Съ 1749 года при ней была учреждена должность лаборанта, по тогдашнему опредѣленію — человѣка, который съ огнемъ обходиться умѣетъ: съ этого времени Ломоносовъ могъ заняться въ полномъ объемѣ своей спеціальностью — химіей.

Постройкой химической лабораторіи заканчивается первый періодъ научной дѣятельности Ломоносова — періодъ, посвященный главнымъ образомъ теоретическимъ изслѣдованіямъ по физикѣ, и начинается второй — химическій періодъ его работъ. Первыя изслѣдованія, имъ предпринятыя, касались производства мозаичныхъ картинъ, о которыхъ я скажу здѣсь болѣе подробно, чтобы потомъ не возвращаться къ этой сторонѣ дѣятельности Ломоносова.

По мысли Ломоносова мозаичныя картины должны были складываться изъ кусочковъ разноцвѣтныхъ стеколъ. На пути были неисчислимыя трудности: надо было научиться готовить цвѣтныя стекла всѣхъ возможныхъ оттѣнковъ, потомъ шлифовать

599

куски ихъ и при помощи особаго цемента складывать въ картины. Съ 1749 г. Ломоносовъ начинаетъ разрабатывать первую часть. Онъ весь поглощенъ опытами производства цвѣтныхъ стеколъ; какъ видно по сохранившемуся журналу ихъ, каждый опытъ дѣлался точно — съ записываніемъ вѣса взятыхъ составныхъ частей, способа работы и цвѣта полученнаго стекла. Эта часть работы была закончена къ 1751 году: въ результатѣ болѣе 2200 опытовъ, явилась возможность имѣть стекла любаго цвѣта, непрозрачныя; изъ нихъ уже нетрудно было составлять картины. Первой картиной, работы самого Ломоносова, былъ образъ Богоматери, на который пошло болѣе 4000 кусковъ стекла, поднесенный 4 сентября 1752 года Елисаветѣ. Воодушевленный успѣхомъ, Ломоносовъ представилъ вскорѣ проектъ учрежденія мозаичной фабрики, а затѣмъ — стекляннаго завода, для котораго просилъ дать ему не далѣе 150 верстъ отъ Петербурга помѣстье съ лѣсомъ и не менѣе 200 душъ крестьянъ. Сенатъ отнесся благосклонно къ устройству стекляннаго завода и постановилъ разрѣшить устройство его Ломоносову съ пособіемъ отъ казны и привилегіей на 30 лѣтъ.

Оставался вопросъ о помѣстьи, что зависѣло только отъ государыни. Ломоносовъ возлагалъ большія надежды на свою извѣстность при Дворѣ и на покровительство И. И. Шувалова, съ которымъ онъ былъ въ то время въ близкихъ отношеніяхъ: съ этой цѣлью онъ и написалъ въ декабрѣ 1752 года Шувалову извѣстное письмо въ стихахъ о пользѣ стекла. Время шло; согласно указу Сената, Ломоносовъ долженъ былъ къ іюню 1753 года представить вѣдомость о состояніи фабрики, а помѣстья для ея устройства у него еще не было. Поэтому Ломоносовъ 23 февраля уѣхалъ въ Москву, гдѣ въ то время находился Дворъ, чтобы лично просить о пожалованіи какого-нибудь села. Его просьбы имѣли успѣхъ, и Именнымъ Высочайшимъ повелѣніемъ отъ 15 марта 1753 г. онъ получилъ для стекляннаго завода въ Копорскомъ уѣздѣ, С.-Петербургской губ. деревни: отъ мызы Коважской — Шишкину, Калищи, Усть-Рудицы; отъ мызы Горья-Валдай (нынѣ Коровалдай) дер. Перекули и Липовую, всего 211 душъ крестьянъ и около 9000 десятинъ земли, выходившей на море.

Лѣтомъ этого же года Ломоносовъ приступилъ къ постройкѣ стекляннаго завода въ Усть-Рудицахъ, который и былъ законченъ въ 1754 году. Въ благодарность за разрѣшеніе устройства завода Ломоносовъ поднесъ въ 1756 году Сенату портретъ Петра Великаго, и сейчасъ находящійся въ Сенатѣ. Послѣ весьма хорошаго отзыва, даннаго Академіей Художествъ о его мозаичныхъ картинахъ, Ломоносовъ внесъ въ Сенатъ предложеніе украсить такими картинами монументъ Петра Великаго въ Петропавловскомъ Соборѣ. Сенатъ одобрилъ эту мысль и проектъ, представленный 1 апрѣля 1758 года. Но затѣмъ дѣло это затянулось и утвержденіе проекта послѣдовало лишь въ 1760 году, при чемъ смѣта на мозаичную работу была составлена Ломоносовымъ въ суммѣ 80764 руб. Въ іюнѣ 1761 г. онъ получилъ 6000 руб. и затѣмъ ежегодно получалъ по 13460 р. Ломоносовъ принялся съ большой энергіей за любимое дѣло, выстроилъ на своей землѣ по Мойкѣ (полученной въ 1756 году) 10 каменныхъ покоевъ для мастеровъ и большую мозаичную мастерскую. Первой изъ восьми картинъ, предназначавшихся для памятника Петра Великаго, была Полтавская баталія, оконченная во второй половинѣ 1764 г. Размѣры ея громадны: около 3 саж. въ ширину, 2 саж. и ¹/₂ арш. въ вышину; для нея была отлита плоская мѣдная сковорода вѣсомъ 80 пудовъ, укрѣпленная желѣзными полосами, вѣсившими болѣе 50 пуд. Вся картина помѣщалась на бревенчатой машинѣ, такъ что ее можно было поворачивать во всѣ стороны. Обыкновенно считаютъ ее воспроизведеніемъ картины П. Д. Мартэна младшаго, но это невѣрно: между обѣими картинами нѣтъ никакого сходства. «Полтавская баталія» составлена самимъ Ломоносовымъ по картинамъ разныхъ художниковъ, а изображенія Петра, Шереметева, Меньшикова и др. сдѣланы по лучшимъ современнымъ портретамъ. Въ настоящее время этотъ драгоцѣнный образчикъ русскаго мозаичнаго искусства, послѣ многихъ превратностей, реставрированъ и находится въ музеѣ Общества поощренія художествъ (Спб., Морская, 40). Послѣ смерти Ломоносова мозаичная мастерская была вскорѣ выведена изъ его дома и передана въ завѣдываніе И. И. Бецкаго; въ ней дѣлались еще нѣкоторые образа, но послѣ ухода лучшихъ мастеровъ Ломоносова — его шурина

600

И. Цильха и Вас. Матвѣева — дѣятельность ея совершенно прекратилась. Въ настоящее время извѣстно до 12 мозаичныхъ произведеній, сдѣланныхъ самимъ Ломоносовымъ или подъ его руководствомъ, и 4 произведенія, въ которыхъ авторство Ломоносова не могло быть документально установлено; по всей вѣроятности, число мозаичныхъ произведеній его мастерской было больше.

Усиленная химическая дѣятельность Ломоносова въ этотъ періодъ сказалась вообще на его занятіяхъ: онъ открылъ курсъ лекцій по химіи и произнесъ первый разъ въ публичномъ собраніи Академіи Наукъ ученую рѣчь на русскомъ языкѣ, 6 сентября 1751 года — «Слово о пользѣ химіи», показывающее, какъ ясно представлялъ онъ себѣ сущность химіи и условія, необходимыя для ея развитія. О ней рѣчь будетъ въ отдѣлѣ, посвященномъ химическимъ трудамъ его. Тамъ же я скажу и о лекціяхъ физической химіи, читанныхъ Ломоносовымъ съ конца 1751 по май 1753 года; подобные курсы стали читаться въ Западной Европѣ и затѣмъ въ нашихъ университетахъ лишь въ послѣдней четверти XIX столѣтія. Вообще почти все свое время, свободное отъ другихъ занятій, между 1751 и 1756 годомъ, Ломоносовъ проводитъ въ своей лабораторіи надъ физико-химическими опытами, очень важными въ исторіи химіи.

Въ 1752 году, когда въ Россіи узнали объ изслѣдованіяхъ В. Франклина надъ электричествомъ, изученіемъ атмосфернаго электричества усиленно занялся другъ Ломоносова, академикъ Рихманъ. Онъ устроилъ у себя въ домѣ громовую машину, которая состояла изъ укрѣпленнаго на крышѣ изолированнаго желѣзнаго шеста, соединеннаго съ изолированной проволокой, проведенной въ комнату; къ концу проволоки была подвѣшена желѣзная линейка, а къ верхнему концу послѣдней — шелковая нить; когда проволока была наэлектризована, то шелковая нить отходила отъ линейки и показывала тѣмъ присутствіе электричества. Такую же машину устроилъ на своемъ домѣ и Ломоносовъ, и въ 1753 году лѣтомъ неоднократно дѣлалъ опыты во время грозъ. 26 іюля 1753 года Рихманъ былъ убитъ молніей, ударившей въ желѣзный шестъ машины; Ломоносовъ въ тотъ моментъ дѣлалъ опыты на своей машинѣ и лишь по счастливой случайности избѣгъ смерти: между домомъ Рихмана, жившаго тоже на Васильевскомъ Островѣ, на углу Пятой Линіи и Большого Проспекта, и квартирой Ломоносова на Второй Линіи разстояніе по прямой линіи не больше 350 саж. Все это событіе прекрасно описано Ломоносовымъ въ письмѣ къ И. И. Шувалову и возбудило огромный интересъ далеко за предѣлами Россіи. Изъ за смерти Рихмана публичный актъ Академіи былъ отложенъ и перенесенъ на 25 ноября, и Шумахеръ и другіе недруги Ломоносова дѣлали все возможное, чтобы помѣшать Ломоносову произнести на немъ написанное имъ «Слово о явленіяхъ воздушныхъ, отъ Електрической силы происходящихъ». Тѣмъ не менѣе, при помощи И. И. Шувалова, Ломоносову удалось побѣдить оппозицію и сказать свою рѣчь. Въ ней Ломоносовъ приходитъ къ тому заключенію, что грозовыя тучи образуются, когда нижній слой воздуха, богатый водянымъ паромъ, отъ солнечной теплоты поднимается въ верхніе слои атмосферы, т. е. при вертикальныхъ воздушныхъ теченіяхъ; при опусканіи же верхняго тяжелаго воздуха внизъ наблюдаются сѣверныя сіянія, которыя онъ совершенно правильно считалъ также явленіями электрическаго характера. Электричествомъ Ломоносовъ занимался и въ послѣдующіе годы и началъ писать нѣсколько диссертацій, оставшихся неоконченными; изъ нихъ наибольшій интересъ представляла работа «Испытаніе причинъ сѣверныхъ сіяній», для которой онъ приготовилъ массу рисунковъ; изъ нихъ 48 были награвированы на мѣдныхъ доскахъ, сохранившихся до настоящаго времени: эти рисунки поражаютъ тщательностью своей отдѣлки.

Метеорологія, къ которой можно отнести и слово объ Електрическихъ воздушныхъ явленіяхъ, вообще сильно интересовала Ломоносова. Такъ, въ февралѣ 1754 года онъ писалъ Эйлеру, что устраиваетъ у себя въ имѣеіи самопишущую метеорологическую обсерваторію; въ томъ же году онъ сдѣлалъ конференціи сообщеніе объ изобрѣтенной имъ машинкѣ: при помощи крыльевъ, приводимыхъ въ движеніе часовой пружиной, она должна была поднимать самопишущіе приборы для изслѣдованія верхнихъ слоевъ атмосферы. Она, однако, при опытѣ не полетѣла, и изслѣдованіе высшихъ слоевъ атмосферы при помощи баллоновъ-зондовъ и самопишущихъ приборовъ

601

было осуществлено лишь въ самомъ концѣ XIX столѣтія и, какъ предполагалъ Ломоносовъ, очень расширило наши свѣдѣнія объ атмосферѣ земли.

Ознакомившись съ главными моментами научной стороны дѣятельности Ломоносова за 1749—1756 годы, перейдемъ къ другимъ сторонамъ этой дѣятельности за это-же время. Въ первый разъ послѣ долгаго перерыва въ 1749 году должна была состояться публичная ассамблея Академіи Наукъ, т. е. торжественное собраніе. Для него требовались ораторы, но среди академиковъ по разнымъ причинамъ нашлись только двое, способныхъ быть таковыми: Ломоносовъ и историкъ Миллеръ. Оба они и выступили въ ассамблеѣ 25 ноября, при чемъ Ломоносовъ произнесъ «Похвальное Слово» императрицѣ Елисаветѣ. Онъ обладалъ внушительной наружностью, громкимъ голосомъ, говорилъ хорошо и выразительно; слово произвело большое впечатлѣніе и было съ большимъ удовольствіемъ принято при Дворѣ. Возможно, что именно за него Ломоносовъ получилъ 27 августа 1750 года какую-то монаршую милость, за которую благодарилъ императрицу одой. Затѣмъ Ломоносовъ выступалъ нѣсколько разъ на торжественныхъ собраніяхъ Академіи съ похвальными словами; лучшимъ изъ нихъ является похвальное слово Петру Великому, произнесенное 26 апрѣля 1755 г., проникнутое искреннимъ чувствомъ и сказанное съ большимъ подъемомъ: Ломоносовъ считалъ Петра геніальнѣйшимъ государемъ, поборникомъ народнаго просвѣщенія. Такое же отношеніе къ Петру видно и въ другихъ произведеніяхъ Ломоносова.

Въ 1750 и слѣдующемъ году Ломоносовъ написалъ для русскаго придворнаго театра двѣ трагедіи: «Тамира и Селимъ» (сочинена въ одинъ мѣсяцъ, во исполненіе Высочайшаго Именного указа отъ 29 сентября 1750) и «Демофонтъ»; особаго успѣха эти трагедіи не имѣли. Въ это же время Ломоносовъ выпустилъ первое собраніе своихъ сочиненій, исключительно литературныхъ. Четыре года спустя, онъ закончилъ многолѣтній обширный трудъ — россійскую грамматику, посвященную великому князю Павлу Петровичу и напечатанную въ 1757 г.

Награжденный 1 марта 1751 г. чиномъ коллежскаго совѣтника, Ломоносовъ сталъ получать содержаніе въ 1200 руб.; этимъ, вѣроятно, онъ былъ обязанъ стараніямъ своего покровителя — И. И. Шувалова, въ это время занимавшагося стихотворствомъ подъ его руководствомъ. Вліяніе Шувалова было, однако, не всегда благотворно для Ломоносова, какъ видно по перепискѣ ихъ: подобно всѣмъ современникамъ, Шуваловъ не понималъ значенія научныхъ работъ Ломоносова и постоянно побуждалъ того оставить ихъ и заняться болѣе важными (съ точки зрѣнія Шувалова) дѣлами — литературой и исторіей, написанной штилемъ Ломоносова. Послѣдній дѣйствительно принялся за сочиненіе русской исторіи, но Шуваловъ постоянно считалъ, что работа идетъ слишкомъ медленно, и не пропускалъ случая справиться о состояніи исторіи. Вообще съ 1748 г. Ломоносовъ принималъ участіе въ учрежденномъ при Академіи Историческомъ Собраніи, гдѣ давалъ отзывы о разныхъ историческихъ сочиненіяхъ и диссертаціяхъ. Здѣсь у него постоянно происходили столкновенія съ исторіографомъ Россійскаго Государства, академикомъ Миллеромъ, который былъ безпристрастнымъ историкомъ и заботился только объ исторической правдѣ; Ломоносовъ же считалъ, что иностранцы не должны писать что-либо предосудительное для Россіи, и ставилъ на первое мѣсто литературную обработку историческихъ данныхъ. Это порождало между ними нерѣдко пререканія личнаго характера, Ломоносовъ иногда отказывался подписывать протоколы конференціи, составленные тѣмъ же Миллеромъ, а въ 1750 году даже возбудилъ дѣло объ оскорбленіи его Миллеромъ. Дѣло это осталось безъ движенія и было прекращено производствомъ въ 1781 году.

Всѣ такія занятія, а также заботы о заводахъ, требовавшихъ большихъ расходовъ, съ теченіемъ времени стали оттѣснять предметъ профессіи Ломоносова — химію — на второй планъ: мы видимъ какъ бы утомленіе ею, у него нѣтъ уже той энергіи, съ которой онъ принялся за опыты нѣсколько лѣтъ назадъ. Вѣроятно, самъ Ломоносовъ сознавалъ это и заявилъ въ засѣданіи конференціи 18 августа 1754 года — когда давалъ хорошій отзывъ о присланной на премію химической диссертаціи — что авторъ ея, если бы пріѣхалъ въ Россію, могъ бы сдѣлаться профессоромъ химіи; самъ же онъ вслѣдствіе другихъ дѣлъ не можетъ болѣе заниматься ею. Премія была, однако, присуждена другому конкурренту, и этого

602

послѣдняго, У. Сальхова, повидимому безъ вѣдома Ломоносова, пригласили профессоромъ химіи въ концѣ 1755 г.

Столкновенія, подобныя упомянутымъ выше съ Миллеромъ, съ теченіемъ времени случаются у Ломоносова все чаще и чаще. Причину ихъ надо, вѣроятно, искать въ томъ, что по мѣрѣ приближенія старости у Ломоносова все сильнѣе стало проявляться сознаніе собственныхъ, безусловно огромныхъ, заслугъ, и отсюда высокое мнѣніе о самомъ себѣ; нельзя также оставлять безъ вниманія и успѣхи его при Дворѣ, выразившіеся какъ благосклоннымъ принятіемъ его торжественныхъ одъ, такъ и пожалованіемъ наградъ и помѣстья. Особенно послѣднее событіе не могло остаться безъ вліянія на него: числившійся еще до 1748 года крестьяниномъ въ бѣгахъ, Ломоносовъ въ 1753 году владѣлъ уже огромнымъ помѣстьемъ съ 211 душъ крестьянъ.

Острыя пререканія возникали у Ломоносова какъ съ товарищами академиками — не только нѣмцами, но и русскими, — такъ и съ общимъ непріятелемъ профессоровъ, Академической канцеляріей, въ которой всѣ дѣла вершили І. Шумахеръ и его зять Таубертъ; фактически, за очень частымъ отсутствіемъ президента изъ Петербурга, они, какъ и прежде, имѣли въ своихъ рукахъ все управленіе Академіей. Изъ всѣхъ дошедшихъ до насъ документовъ несомнѣнно, что Ломоносовъ велъ свою борьбу отнюдь не противъ нѣмцевъ вообще, какъ это нерѣдко утверждается, но съ тѣми, въ комъ онъ видѣлъ препятствія къ распространенію просвѣщенія въ Россіи, или кто не работалъ въ Академіи на пользу Россіи. Въ самомъ концѣ 1754 года Ломоносовъ, повидимому, сознавая невозможность одному сдѣлать что-нибудь для улучшенія Академіи, просилъ И. И. Шувалова дать ему высшую должность въ Академіи для пресѣченія коварныхъ предпріятій, а если это невозможно, то о переводѣ его въ другое учрежденіе, «дабы или всѣ сказали: камень, его же небрегоша зиждущій, сей бысть во главу угла, отъ Господа бысть сей; или бы въ мое отбытіе изъ Академіи ясно сказалось, чего она лишилась, потерявъ такого человѣка, которой черезъ толь много лѣтъ украшалъ оную и всегда съ гонителями наукъ боролся, несмотря на свои опасности».

Въ началѣ 1755 года, по случаю выработки новаго устава Академіи, Ломоносовъ заготовилъ длинное мнѣніе объ исправленіи Академіи, гдѣ, между прочимъ, возставалъ противъ запрещенія учиться положеннымъ въ подушный окладъ: «будто бы сорокъ алтынъ толь великая и казнѣ тяжелая была сумма, которой жаль потерять на пріобрѣтеніе ученаго природнаго россіянина и лучше выписывать. Довольно бъ и того выключенія, чтобы не примать дѣтей холопскихъ». Но до разсмотрѣнія этого мнѣнія дѣло не дошло: въ одномъ изъ первыхъ засѣданій коммиссіи Ломоносовъ такъ крѣпко поссорился съ Тепловымъ (домашнимъ учителемъ гр. Разумовскаго, котораго послѣдній сдѣлалъ адъюнктомъ и которому оказывалъ полное довѣріе) изъ-за вопроса объ учрежденіи должности вице-президента, что засѣданій коммиссіи болѣе не происходило, а президент , по сообщеніи ему Тепловымъ о происшедшемъ, хотѣлъ сдѣлать Ломоносову строгій письменный выговоръ. Это страшно обидѣло Ломоносова, и онъ поспѣшилъ написать Шувалову письмо съ выраженіемъ своего негодованія и просьбами избавить его отъ поношенія и неправеднаго поруганія и отъ ига Шумахера, котораго онъ считалъ вдохновителемъ Теплова. Письмо возымѣло дѣйствіе и выговоръ былъ уничтоженъ; Ломоносовъ же написалъ еще длинную записку, гдѣ приводилъ характерныя слова Шумахера: «я великую ошибку въ политикѣ своей сдѣлалъ, что допустилъ Ломоносова въ профессоры» и Тауберта: «развѣ намъ десять Ломоносовыхъ надобно? и одинъ намъ въ тягость». Далѣе Ломоносовъ считалъ необходимымъ не допускать властвовать надъ науками людей малоученыхъ, не давать власти чужестранцамъ, недоброжелательнымъ къ ученымъ россіянамъ, и предлагалъ учредить должность вице-президента, которую, какъ видно изъ писемъ къ Шувалову, Ломоносовъ предназначалъ для самого себя.

Постоянныя жалобы на непорядки Академической канцеляріи и на отношенія Шумахера къ академикамъ, подававшіяся Ломоносовымъ и другими профессорами, привели къ тому, что 1 марта 1757 года президентъ Академіи, при отъѣздѣ своемъ въ Малороссію въ качествѣ гетмана Запорожскихъ войскъ, распорядился, чтобы Ломоносовъ присутствовалъ въ канцеляріи и подписывалъ всѣ дѣла. Шумахеръ и Таубертъ, повидимому, нѣсколько побаивались новаго совѣтника канцеляріи, но

603

дѣятельность канцеляріи отъ этого мало измѣнилась: Ломоносовъ неукоснительно требовалъ того, что считалъ правильнымъ, и не терпѣлъ противорѣчій, но самому ему прибавилось много работы, такъ какъ онъ старался подробно вникать во всѣ дѣла.

Въ своихъ непрерывныхъ заботахъ о распространеніи просвѣщенія въ Россіи Ломоносовъ не разъ указывалъ Шувалову, что небходимо основатъ университетъ въ Москвѣ, и изложилъ въ одномъ изъ писемъ къ нему свое мнѣніе объ учрежденія этого университета: 1) главное, чтобы планъ университета служилъ на будущіе годы, поэтому въ планѣ надо назначить достаточное число профессоровъ и студентовъ, а если въ первое время и не будетъ комплекта, то излишекъ суммъ можно употребить на библіотеку; 2) въ трехъ факультетахъ профессоровъ должно быть не меньше 12, по три на юридическомъ и медицинскомъ и 6 на философскомъ; 3) при университетѣ должна быть гимназія. Вѣроятно, подробный проектъ университета, представленный вскорѣ въ Сенатъ И. И. Шуваловымъ, былъ составленъ Ломоносовымъ. Какъ извѣстно, университетъ былъ учрежденъ 12 января 1755 года, въ Татьянинъ день: Шуваловъ поднесъ новый университетъ въ даръ своей матери Татьянѣ, въ день ея ангела. Повидимому, Ломоносовъ потомъ не принималъ большого участія въ разработкѣ устава университета вслѣдствіе неладовъ съ первымъ кураторомъ его, Блюментростомъ. При университетѣ была основана и типографія, и одною изъ первыхъ книгъ, вышедшихъ изъ нея, было полное собраніе сочиненій Ломоносова, отпечатанное по распоряженію И. И. Шувалова въ 1757 году; къ собранію сочиненій приложенъ и портретъ Ломоносова съ подписью, составленной, какъ утверждаютъ нѣкоторые, Шуваловымъ.

Всеподданнѣйшій докладъ Синода 1757 года содержалъ въ себѣ жалобы на Ломоносова по поводу его стихотворной шутки «Гимнъ бородѣ»: «пашквилянтъ, подъ видомъ яко бы на раскольниковъ, крайне скверныя и совѣсти и честности христіанской противныя ругательства генерально на всѣхъ персонъ, какъ прежде имѣвшихъ, такъ и нынѣ имѣющихъ бороды, написалъ... и не удовольствуясь тѣмъ, еще опослѣ того вскорѣ таковой же другой пашквиль въ народъ издалъ, въ коемъ, между многими уже явными духовному чину ругательствы, безразумныхъ козлятъ далеко почтеннѣйшими, нежели поповъ, ставитъ»; въ концѣ жалобы была просьба императрицѣ сжечь эти пашквили, впредь то чинить запретить, означеннаго Ломоносова для надлежащаго въ томъ увѣщанія и исправленія въ Синодъ отослать. Эта жалоба не имѣла послѣдствій для Ломоносова, но вызвала появленіе множества сатиръ, эпиграммъ и писемъ, въ которыхъ литературные враги ставили ему въ упрекъ невоздержанность къ вину.

Лѣтомъ этого же года закончился постройкой собственный домъ Ломоносова: 15 іюня 1756 года онъ получилъ безплатно во владѣніе шесть погорѣлыхъ мѣстъ въ Адмиралтейской части съ тѣмъ, чтобы въ теченіе пяти лѣтъ построить на нихъ каменный домъ. Эти мѣста находились на правомъ берегу Мойки, недалеко отъ нынѣшняго пѣшеходнаго Почтамтскаго моста; на нихъ Ломоносовъ выстроилъ довольно большой каменный домъ съ лабораторіей и затѣмъ мозаичную мастерскую и помѣщенія для мозаичныхъ мастеровъ, о которыхъ я говорилъ выше. Тотъ казенный домъ, въ которомъ онъ помѣщался до лѣта 1757 года, было постановлено отвести подъ квартиру преемнику Ломоносова по каѳедрѣ химіи, Сальхову, но вмѣсто того здѣсь сталъ жить Таубертъ.

Къ своей дѣятельности какъ канцеляріи совѣтника Ломоносовъ относился такъ же добросовѣстно, какъ и къ другимъ обязанностямъ, старался вникать во всѣ дѣла, даже такія, которыя, по мнѣнію нѣкоторыхъ, его вовсе не касались. Объ отношеніяхъ его къ другимъ членамъ Академіи въ связи съ канцеляріей сохранились не особенно лестные отзывы; такъ, Миллеръ писалъ президенту, что Ломоносовъ, «будучи помѣщенъ въ канцелярію, какъ будто сотворенъ для огорченій многихъ изъ насъ и особенно мнѣ». Академикъ Шлецеръ, имѣвшій свои причины не благоволить къ Ломоносову, писалъ про него такъ: «нерѣдко приходилъ онъ въ канцелярію и конференцію подвыпивши; его природная грубость (даже когда онъ былъ трезвъ) переходила въ дикость; онъ вырывалъ тогда листы изъ протокола, все дрожало передъ нимъ, и никто не осмѣливался указать пьяному дверь». Въ мартѣ 1758 г. президентъ поручилъ Ломоносову особое смотрѣніе за академическимъ, историческимъ и географическимъ департаментами, за Университетомъ

604

и Гимназіей; понятно и другія дѣла не рѣшались безъ его участія.

Въ 1761 году вліяніе Ломоносова на ходъ академическихъ дѣлъ достигло высшей степени, свое мнѣніе по каждому вопросу онъ считалъ окончательнымъ и всякое замѣчаніе — личной обидой. Поэтому въ это время мы видимъ его усиленно занятымъ управленіемъ Академіей и встрѣчаемся также со случаями весьма рѣзкихъ столкновеній его съ разными лицами. Больше всего старался Ломоносовъ о приведеніи Академіи въ лучшее состояніе и составилъ большую записку на эту тему, въ которой на ряду съ общими мѣрами — вродѣ предложеній не тратить ни на что другое деньги, ассигнуемыя для наукъ; инструментальнымъ академическимъ мастерамъ работать только для академиковъ и т. д., находятся также и требованія удалить главныхъ враговъ Ломоносова — Миллера и Тауберта. Президентъ оставилъ эти отношенія безъ послѣдствій; тогда Ломоносовъ въ декабрѣ 1761 г. послалъ гр. Разумовскому, находившемуся въ Малороссіи, письмо съ пунктами продерзостей Тауберта и съ просьбой назначить надъ послѣднимъ слѣдствіе. Письмо заканчивается указомъ Петра Великаго относительно порядка донесеній на упущенія по службѣ и заявленіемъ, что если просьба Ломоносова не будетъ уважена, то онъ приметъ на себя смѣлость непремѣнно поступить по вышеупомянутому указу «для избавленія восходящихъ наукъ въ нашемъ отечествѣ отъ наглаго утѣсненія». По случаю кончины Елисаветы письмо и угрозы Ломоносова остались безрезультатными.

Надзору за С. Петербургскимъ Университетомъ и Гимназіей Ломоносовъ удѣлялъ также не мало вниманія до самой своей смерти. Онъ устроилъ общежитіе для гимназистовъ и студентовъ и настоялъ на своевременной выдачѣ денегъ на содержаніе учащихся (36 руб. въ годъ); принималъ мѣры, чтобы число гимназистовъ доходило до комплекта (40 чел.); составилъ правила для нихъ, содержавшія много хорошихъ совѣтовъ. Не менѣе заботливо относился онъ и къ Университету. Въ 1759 г. имъ были, по порученію президента, сочинены новые регламенты, гдѣ особое вниманіе обращено на привилегіи, которыя, по мнѣнію Ломоносова, должны были заключаться въ слѣдующемъ: присужденіе ученыхъ степеней; присвоеніе учащимъ пристойныхъ чиновъ, снятіе полицейскихъ тягостей; увольненіе на каникулярные дни; отпускъ денежныхъ суммъ прежде всѣхъ; студентовъ не водить въ полицію, но прямо въ Академію; духовенству къ ученіямъ, правду физическую для пользы и просвѣщенія показующимъ, не привязываться, а особливо не ругать наукъ въ проповѣдяхъ. Былъ также составленъ порядокъ торжественнаго провозглашенія привилегіи или инавгурація. Правила эти, послѣ разсмотрѣнія ихъ нѣкоторыми академиками, были вскорѣ утверждены президентомъ, при чемъ ежегодный расходъ на Университетъ и Гимназію выразился цифрою въ 15248 руб. Что же касается привилегіи, то, несмотря на всѣ усилія Ломоносова, она не была утверждена Государыней ни въ 1760, ни въ 1761 г. Въ 1763 г. Ломоносовъ представилъ президенту полный рапортъ о всемъ, сдѣланномъ имъ для этихъ учебныхъ заведеній, и ихъ состояніи. Оказывается, что за время завѣдыванія гимназіей Ломоносовымъ окончило курсъ 20 чел., а при Шумахерѣ — ни одинъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ Ломоносовъ просилъ увеличить сумму, отпускаемую на содержаніе каждага ученика, съ 36 до 48 руб. въ годъ, что составитъ только 720 руб. — сумма, «которая не одна въ Академіи исходитъ на тунеядцовъ». Изъ происшествій въ гимназіи обращаютъ на себя вниманіе побѣги учениковъ, нерѣдко вмѣстѣ съ учителями, а также пьянство учениковъ. Все это несомнѣнно было обусловлено крайне тяжелыми условіями жизни: гимназія помѣщаласъ въ наемномъ домѣ, очень холодномъ, какъ видно изъ рапортовъ инспектора Котельникова. Ломоносову удалось въ концѣ 1764 года перевести Гимназію и Университетъ въ домъ Строганова, пріобрѣтенный Академіей, болѣе подходившій по своему устройству для этихъ учебныхъ заведеній.

На завѣдываніе работами Географическаго департамента Ломоносовымъ также положено было не мало труда. Главной задачей департамента было составленіе вѣрныхъ картъ Россіи и постоянная ихъ провѣрка и пополненіе по поступающимъ вновь свѣдѣніямъ; работали въ департаментѣ подъ руководствомъ профессоровъ и адъюнктовъ студенты. Ломоносовъ хотѣлъ поставить все дѣло на научную почву, чтобы составить атласъ возможно вѣрныхъ картъ Россіи. Съ этою цѣлью по указу

605

Сената по всѣмъ городамъ были разосланы вопросные пункты числомъ 30, которые дали бы полную географическую, статистическую и промышленную картину каждаго города (1760); отъ Синода были затребованы свѣдѣнія о точномъ мѣстонахожденіи всѣхъ церквей и монастырей, а для опредѣленія широты и долготы каждаго болѣе значительнаго города Ломоносовъ предполагалъ послать по Россіи три академическихъ экспедиціи; но, несмотря на постановленіе конференціи объ этомъ, посылка экспедицій при Ломоносовѣ не состоялась, что Ломоносовъ приписывалъ интригамъ Миллера, Румовскаго и другихъ академиковъ.

Почти весь 1762 годъ Ломоносовъ былъ тяжко боленъ, не выходилъ, слушалъ всѣ канцелярскія дѣла и подписывалъ ихъ дома. Только въ концѣ января 1763 года онъ настолько оправился, что могъ поѣхать въ Академію, гдѣ Таубертъ встрѣтилъ его извѣстіемъ о томъ, что по приказанію президента (еще отъ 31 авг. прошедшаго года) завѣдываніе Географическимъ департаментомъ передано Миллеру, такъ какъ за нѣсколько лѣтъ въ немъ ничего не сдѣлано. Огорченный и разсерженный, Ломоносовъ немедленно подалъ отчетъ о сдѣланномъ имъ по географической части и отказался подчиниться ордеру, который «уже полгода просроченъ, къ явному засвидѣтельствованію, что потребованъ хитростью для нѣкоторыхъ приватныхъ намѣреній». Кончилось дѣло тѣмъ, что ордеръ президента не былъ приведенъ въ исполненіе. Изъ-за Географическаго департамента у Ломоносова было не мало новыхъ столкновеній съ Миллеромъ и другими академиками, особенно по случаю составленія экономическихъ ландкартъ Россіи.

Какъ мы только что видѣли, послѣдніе годы своей жизни Ломоносовъ много времени посвящалъ административной дѣятельности, но и научная дѣятельность продолжалась своимъ чередомъ. Научные труды 1758—1764 годовъ захватываютъ все новыя и новыя области знанія, почти всѣ представляютъ собою слова, произнесенныя въ торжественныхъ публичныхъ засѣданіяхъ Академіи. Назовемъ ихъ здѣсь, съ тѣмъ, чтобы поговорить о нѣкоторыхъ изъ нихъ болѣе подробно во второй части этого очерка.

6 сентября 1757 года Ломоносовъ произнесъ слово о рожденіи металловъ отъ трясенія земли; развитыя здѣсь теоріи несомнѣнно давно уже занимали Ломоносова, такъ какъ еще въ 1742 году онъ написалъ большое сочиненіе, отпечатанное только въ 1763 году: — Первыя основанія металлургіи или рудныхъ дѣлъ съ двумя прибавленіями: о вольномъ движеніи воздуха въ рудникахъ и о слояхъ земныхъ, — содержащее рядъ замѣчательныхъ для того времени мыслей. Другую ученую рѣчь, произнесенную 8 мая 1759 года, представляетъ очень обширное «Рассужденіе о большей точности морскаго пути», состоящее изъ трехъ частей: въ первой даны способы нахожденія широты и долготы при ясномъ, во второй — при пасмурномъ небѣ; въ третьей дано понятіе объ ученомъ мореплаваніи. Всѣ три части богаты оригинальными мыслями; въ двухъ первыхъ описывается много новыхъ приборовъ, часть которыхъ была впослѣдствіи изобрѣтена другими; въ третьей Ломоносовъ доказываетъ необходимость для успѣшнаго развитія мореплаванія учредить мореплавательскую академію для научной разработки морского дѣла, составить истинную магнитную теорію и сочинить теорію морскихъ теченій. Всѣ мысли Ломоносова о морскомъ дѣлѣ были вскорѣ позабыты, и даже русскіе моряки ими не воспользовались. Вообще изъ очень многочисленныхъ приборовъ, изобрѣтенныхъ Ломоносовымъ, описаны лишь очень немногіе, главнымъ образомъ оптическіе, какъ ночезрительная труба, катадіоптрическая труба, анемометръ и т. д. Въ этомъ же сочиненіи затронутъ имъ и очень интересный вопросъ о силѣ тяжести, надъ которымъ онъ работалъ почти всю свою жизнь, но особенно въ 1760—1764 годахъ. Въ своемъ домѣ Ломоносовъ устроилъ большой маятникъ, качанія котораго, какъ онъ писалъ, сдѣлали несомнѣнными измѣненія центра тяжести земли; измѣненія эти періодичны, приблизительно согласуются съ лунными движеніями и всегда показываютъ одинаковые періоды. Все это онъ хотѣлъ изложить въ подробной диссертаціи; если она и была написана, то не сохранилась.

Занятія морскимъ дѣломъ, вѣроятно, побудили Ломоносова составить и поднести девятилѣтнему генералъ-адмиралу великому князю Павлу Петровичу «Краткое описаніе разныхъ путешествій по сѣвернымъ морямъ и показаніе возможнаго проходу Сибирскимъ океаномъ въ Восточную Индію»

606

(1763), съ приложеніемъ карты околополярныхъ странъ, составленной Ломоносовымъ. Это произведеніе понравилось при Дворѣ, и генералъ-адмиралъ послалъ его въ Морскую россійскихъ флотовъ Комиссію съ тѣмъ, что если не сыщется невозможностей, сообщить ему для доклада государынѣ. Комиссіей были вызваны промышленники сѣверныхъ морей и, послѣ опроса ихъ, Ломоносовъ составилъ новую подробную программу экспедиціи, которая по Высочайшему повелѣнію отъ 14 мая 1764 года снаряжалась подъ непосредственнымъ наблюденіемъ Ломоносова, принимавшаго самое горячее участіе какъ въ заготовленіи припасовъ, такъ и въ научной подготовкѣ въ Академіи участниковъ экспедиціи. Самая экспедиція, подъ начальствомъ адмирала Чичагова, отправилась уже послѣ смерти Ломоносова въ 1765 г., но изъ-за льдовъ ничего не могла сдѣлать, такъ же, какъ и экспедиція 1766 года. Какъ извѣстно, только во второй половинѣ XIX столѣтія удалось пройти въ Тихій океанъ вдоль береговъ Сибири. Въ близкой связи съ этой экспедиціей находится другое произведеніе Ломоносова, его мысли о происхожденіи ледяныхъ горъ въ сѣверныхъ моряхъ, написанное въ 1763 году по случаю избранія его почетнымъ членомъ Стокгольмской академіи наукъ. Онъ указываетъ, что въ открытомъ морѣ на морозѣ можетъ образоваться только сало; ледяныя поля, или стамухи, берутъ свое начало въ устьяхъ большихъ рѣкъ, впадающихъ въ Ледовитый океанъ, а ледяныя горы или падуны обязаны своимъ происхожденіемъ крутымъ морскимъ берегамъ: мнѣнія, для того времени замѣчательныя. Какъ извѣстно, нынѣ доказано, что ледяныя горы образуются изъ льда ледниковъ, спускающихся въ сѣверныхъ странахъ до моря, но не изъ морской воды.

На публичномъ собраніи Академіи 6 сентября 1760 года Ломоносовъ прочиталъ еще одно разсужденіе — «О твердости и жидкости тѣлъ», возникшее по слѣдующему обстоятельству, обратившему на себя вниманіе всего ученаго міра: 25 декабря 1759 года была впервые заморожена ртуть. Авторомъ этого открытія былъ академикъ І. Браунъ, воспользовавшійся бывшимъ въ тотъ день морозомъ въ 199° (по термометру Делиля, по Цельсію — 32¹/₃°); въ смѣси снѣга и крѣпкой водки ртуть термометра замерзла, и онъ, разбивъ стекло, получилъ шарикъ твердой ртути. На слѣдующій день опыты съ твердой ртутью дѣлались вмѣстѣ съ Ломоносовымъ; морозъ все крѣпчалъ и достигъ въ 10 час. утра 208° (—38²/₃° Ц.), при которой заморозить ртуть было уже нетрудно; Ломоносовъ изслѣдовалъ свойства твердой ртути и нашелъ, что это — мягкій металлъ, похожій на свинецъ. Эти опыты вызвали очень горячіе споры между Ломоносовымъ и Брауномъ, съ одной стороны, и нѣкоторыми академиками, съ другой, оспаривавшими у Брауна честь открытія твердой ртути.

Ломоносову удалось 24 мая 1761 года наблюдать очень рѣдкое астрономическое явленіе — прохожденіе планеты Венеры черезъ дискъ солнца, на основаніи котораго, какъ показалъ еще въ 1691 году Галлей, можно вычислить разстояніе между солнцемъ и землею. Въ Сибирь Академіей были отправлены двѣ экспедиціи, которыя вслѣдствіе пасмурной погоды ничего не увидѣли, а въ Петербургѣ это прохожденіе прежде всего послужило поводомъ къ ссорамъ академиковъ, не обошедшимся безъ участія Ломоносова. Самъ онъ наблюдалъ это явленіе у себя дома: для Петербурга оно началось вскорѣ послѣ 4 час. утра и окончилось въ одиннадцатомъ часу. Десятки астрономовъ разныхъ странъ наблюдали это прохожденіе; всѣ видѣли одно и тоже, но только одинъ Ломоносовъ сдѣлалъ на основаніи своихъ наблюденій совершенно правильный выводъ, что планета Венера окружена большой атмосферой, можетъ быть большей, чѣмъ земля. Хотя онъ и опубликовалъ это наблюденіе въ статьѣ «Явленіе Венеры на солнцѣ, наблюденное въ С.-Петербургской Академіи Наукъ», но, подобно почти всѣмъ научнымъ открытіямъ Ломоносова, оно прошло незамѣченнымъ, и до сихъ поръ открытіе атмосферы Венеры приписывается Шретеру и Гершелю, сдѣлавшимъ его черезъ 30 лѣтъ послѣ Ломоносова... Въ прибавленіи къ «Явленію Венеры» Ломоносовъ показываетъ, что существованіе атмосферы Венеры и ученіе Коперника о движеніи земли вокругъ солнца не противорѣчатъ священному писанію, и приводитъ небольшое стихотвореніе, тема котораго заимствована изъ сочиненій Сирано де Бержерака, объ остроумномъ поварѣ, высказавшемся за систему Коперника.

Это прибавленіе, гдѣ Ломоносовъ пытается доказать, что ученіе о множествѣ

607

міровъ не противорѣчитъ священному писанію, и приводить въ подтвержденіе слова Василія Великаго, имѣетъ большой интересъ, какъ показатель его воззрѣній на отношенія между наукой и религіей. Въ 1757 году въ докладѣ императрицѣ Елисаветѣ члены Синода просили издать указъ, дабы «никто отнюдь ничего писать и печатать какъ о множествѣ міровъ, такъ и о всемъ другомъ, вѣрѣ святой противномъ и съ честными нравами несогласномъ, подъ жесточайшимъ за преступленіе наказаніемъ, не отваживался». Это ходатайство было несомнѣнно направлено противъ Ломоносова, всегда открыто признававшаго возможность множества міровъ; какъ мы уже видѣли, суда надъ нимъ члены Синода требовали и по другому поводу. Повидимому, не сохранялось свѣдѣній о томъ, какимъ образомъ Ломоносовъ отвратилъ отъ себя обвиненія духовенства, но уже самый фактъ опубликованія въ 1761 году разсужденія въ защиту множества міровъ показываетъ, что онъ сумѣлъ доказать правоту своихъ убѣжденій.

Здѣсь умѣстно будетъ сказать и о результатахъ исторической дѣятельности Ломоносова, о которой я уже упоминалъ выше. Первое историческое произведеніе его, именно «Краткой Россійской Лѣтописецъ съ родословіемъ» увидѣло свѣтъ въ 1760 году; въ немъ имѣется изложеніе главнѣйшихъ дѣяній великихъ князей и царей до Петра Великаго включительно. Первая же часть самой исторіи подъ заглавіемъ «Древняя Россійская Исторія отъ начала Россійскаго народа до кончины великаго князя Ярослава перваго или до 1054 года» появилась уже послѣ смерти Ломоносова, въ 1766 году. Повидимому, Ломоносовъ предполагалъ украсить свою исторію портретами главныхъ дѣйствующихъ лицъ и для этого хотѣтъ послать живописца для снятія копій со фресокъ и изображеній царствующихъ лицъ въ древнихъ храмахъ Россіи. Для этого были на лицо средства, было получено разрѣшеніе Синода, былъ и художникъ А. Грековъ; но дѣло разстроилось, потому что Грековъ былъ назначенъ преподавателемъ къ великому князю Павлу Петровичу.

Послѣдніе годы жизни Ломоносова не принесли ему того спокойствія, на которое онъ имѣлъ право разсчитывать послѣ своей долгой и славной дѣятельности. На нихъ падаетъ съ одной стороны — главная работа мозаической мастерской, несомнѣнно причинявшей не мало заботъ и огорченій — картины стоили гораздо дороже, чѣмъ предполагалъ Ломоносовъ, ему приходилось дѣлать долги (до 14000 руб.) и задерживать уплату жалованья рабочимъ; съ другой — болѣзнь, почти безпрерывно мучавшая его, непріятности съ помѣстьемъ (въ концѣ 1761 года Ломоносовъ возбудилъ дѣло противъ генералъ-лейтенанта В. Скворцова «въ приходѣ людьми его къ крестьянамъ и въ причиненіи имъ не малаго разоренія», прекращенное въ 1782 г.) и другія обстоятельства.

Въ день рожденія И. И. Шувалова, 1 ноября 1761 года, Ломоносовъ написалъ ему замѣчательное письмо, показывающее удивительную разносторонность генія Ломоносова и имѣющее и сейчасъ большое значеніе по глубинѣ своихъ мыслей, подъ заглавіемъ «О размноженіи и сохраненіи Россійскаго народа». Основная цѣль, преслѣдуемая Ломоносовымъ въ письмѣ — благо русскаго народа, желаніе указать пути для достиженія его счастія. Главныя предлагаемыя мѣропріятія для увеличенія народонаселенія имѣютъ въ виду какъ измѣненія въ узаконеніяхъ о бракахъ и воспитаніи внѣбрачныхъ дѣтей въ правительственныхъ богадѣльныхъ домахъ, такъ и уменьшеніе смертности малыхъ дѣтей. Надо прежде всего крестить ихъ всегда въ теплой водѣ; попы исполняютъ предписанія требника, чтобы вода была натуральная, безъ примѣсей, и «вмѣняютъ теплоту за примѣшанную матерію, а не думаютъ того, что лѣтомъ сами же крестятъ теплой водою, по ихъ мнѣнію смѣшанною, и такъ сами себѣ прекословятъ; а особливо по своему недомыслію не знаютъ, что и въ самой холодной водѣ еще теплоты очень много... Однако невѣждамъ попамъ физику толковать нѣтъ нужды; довольно принудить властью, чтобы всегда крестили водою лѣтней въ рассужденіи теплоты равною». Затѣмъ надо размножить докторовъ и аптеки; издать общедоступный лѣчебникъ; уничтожить излишества въ пищѣ и питьѣ по праздникамъ; искоренять случаи насильственной смерти, дракъ, раскола, разбоевъ просвѣщеніемъ; возвратить бѣглыхъ въ Россію. Эти темы развиты Ломоносовымъ со всѣмъ присущимъ ему глубокимъ знаніемъ русскаго народа, со всею убѣжденностью въ правильности

608

своихъ взглядовъ, высказанныхъ совершенно откровенно.

Послѣ кончины Елисаветы 25 декабря 1761 года на престолъ вступилъ Петръ III Ѳедоровичъ; положеніе Ломоносова отъ этого не изменилось, такъ какъ его покровители — И. И. Шуваловъ и графъ М. Л. Воронцовъ — имѣли попрежнему большое вліяніе при Дворѣ. Я уже упомянулъ, что почти весь 1762 годъ Ломоносовъ проболѣлъ (онъ жаловался на ломоту и раны въ ногахъ, по всей вѣроятности болѣзнь была результатомъ пристрастія къ спиртнымъ напиткамъ); почти весь годъ этотъ онъ ничего не сдѣлалъ въ научномъ отношеніи. 30 іюня должно было состояться публичное засѣданіе Академіи, на которомъ Ломоносовъ хотѣлъ сказать рѣчь о катадіоптрической трубѣ; но за два дня до засѣданія произошелъ государственный переворотъ: на престолъ взошла Екатерина II, и академическое засѣданіе было отмѣнено. Покровители Ломоносова были въ немилости и удалились за границу; немилость была проявлена и по отношенію къ нему, такъ какъ онъ не получилъ ни наградъ, ни повышенія въ чинѣ.

Такое отношеніе къ себѣ очень обидѣло Ломоносова, и онъ подалъ на Высочайшее имя прошеніе, въ которомъ, между прочимъ, говорилъ слѣдующее: «1) по свидѣтельству разныхъ Академій и великихъ людей принесъ я науками знатную славу отечеству во всемъ ученомъ свѣтѣ... и украшалъ я вашу Академію передъ всѣмъ свѣтомъ 20 лѣтъ; 2) разнаго рода моими сочиненіями... штиль россійской въ минувшія 20 лѣтъ несравненно вычистился передъ прежнимъ и много способнѣе сталъ къ выраженіямъ идей трудныхъ; 3) присутствуя въ Канцеляріи Академіи Наукъ членомъ полшеста года безъ повышенія чина и безъ прибавки жалованія — что, однако, моимъ товарищамъ учинено было — отправлялъ я должность мою по положеннымъ на меня департаментамъ со всякимъ раченіемъ; 4) помянутою моею ревностною и вѣрною службою и многими трудами пришло мое здоровье въ великую слабость... такъ что прошлой зимы и весны лежалъ я 12 недѣль въ смертной постелѣ и нынѣ тяжко боленъ; 5) не взирая на мои вышепомянутые труды и ревностную и беспорочную службу для приращенія наукъ въ отечествѣ, близь 12 лѣтъ въ одномъ чину оставленъ я, нижайшій, произвожденіемъ и обойденъ многими меня молодшими въ статскихъ чинахъ, которымъ при семъ реестръ сообщается, и тѣмъ приведенъ въ великое уныніе, которое болѣзнь мою сильно умножаетъ»... Въ концѣ прошенія Ломоносовъ просилъ о возведеніи его въ чинъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника съ ежегодной пенсіей въ 1800 рублей и объ отставкѣ отъ службы. Прошеніе не имѣло дѣйствія, лишь черезъ годъ, въ маѣ 1763 года, былъ данъ именной указъ Сенату о пожалованіи Ломоносова статскимъ совѣтникомъ и объ отставкѣ отъ службы съ половиннымъ по смерть содержаніемъ. Узнавъ объ этомъ, Ломоносовъ немедленно уѣхалъ въ свое имѣніе; но по запискѣ государыни указъ былъ ей возвращенъ, и Ломоносовъ вскорѣ опять вернулся въ Академію.

Послѣ этой отставки и неожиданнаго возстановленія въ своихъ правахъ Ломоносовъ пожалованъ былъ, 23 декабря 1763 года, статскимъ совѣтникомъ съ жалованьемъ въ 1875 рублей. Въ послѣдніе годы жизни онъ былъ избранъ почетнымъ членомъ Стокгольмской академіи наукъ, затѣмъ, по представленію графа М. Воронцова — почетнымъ членомъ Болонской академіи (1764) и Академіи Художествъ въ Петербургѣ, на торжественномъ засѣданіи которой 10 октября 1763 г. Ломоносовъ произнесъ благодарственную рѣчь. 7 іюня 1764 г. домъ Ломоносова посѣтила Екатерина II, подробно осмотрѣла все производство мозаичныхъ работъ и приближавшуюся къ окончанію «Полтавскую баталію», а также нѣкоторые физико-химическіе опыты и инструменты; черезъ два часа по пріѣздѣ она возвратилась во дворецъ, при чемъ Ломоносовъ поднесъ ей при отъѣздѣ стихотвореніе. Къ этому же году относится любопытная незаконченная рукопись Ломоносова — конспектъ важнѣйшихъ теоремъ, которыми онъ постарался обогатить естественныя науки; конспектъ, вѣроятно, предназначался для отсылки въ Парижъ, И. И. Шувалову, черезъ котораго Ломоносовъ думалъ сдѣлаться членомъ французской академіи.

Вѣроятно вслѣдствіе быстраго развитія болѣзни, Ломоносовъ въ 1764 и 1765 годахъ особенно предается ожесточеннымъ схваткамъ съ своими непріятелями, схваткамъ,

609

гдѣ проявляется вся страстность человѣка, не боящагося препятствій и не терпящаго противорѣчій. Дѣла Академической канцеляріи и конференціи изобилуютъ документами, показывающими это. Особенно рѣзкой была борьба Ломоносова съ Шлецеромъ. Послѣдняго выписалъ въ Россію Миллеръ для воспитанія своихъ дѣтей, потомъ съ нимъ не ужился, Шлецеръ сталъ сторонникомъ Тауберта. который произвелъ его въ адъюнкты и доставилъ мѣсто наставника дѣтей гр. Разумовскаго. Столкновенія съ Ломоносовымъ начались съ записки, поданной Шлецеромъ при просьбѣ объ отпускѣ, весною 1764 года, въ которой онъ сообщалъ планъ работъ по исторіи и древнюю русскую исторію, разработанную по греческимъ источникамъ; Ломоносовъ находилъ непростительнымъ, что Шлецеръ не руководствуется работами по исторіи его самого и имѣетъ еще дерзость требовать себѣ историческіе труды Ломоносова. Кромѣ того, Ломоносовъ представилъ въ Сенатъ о невозможности дать Шлецеру отпускъ, такъ какъ послѣдній сдѣлалъ выписки изъ неподлежащихъ опубликованію историческихъ русскихъ извѣстій и нынѣ можетъ напечатать ихъ за границей. Сенатомъ была назначена слѣдственная коммиссія, къ большому неудовольствію гр. Разумовскаго; въ результатѣ въ 1764 году Шлецеръ отпуска не получилъ. Ломоносовъ же написалъ по этому случаю «Краткую исторію о поведеніи Академической Канцеляріи», гдѣ собраны главные пункты обвиненій противъ недруговъ Ломоносова — главнымъ образомъ Шумахера и Тауберта — вмѣстѣ съ многими автобіографическими данными. Къ этому же времени относится и проектъ Ломоносова новаго академическаго устава, гдѣ, между прочимъ, проводилась та мысль, что Россійская Академія должна быть учрежденіемъ чисто русскимъ, всѣ академики должны быть природными россіянами и въ обязанностяхъ ихъ должно стоять на первомъ планѣ изученіе нуждъ и потребностей Россіи. Многое изъ этого обширнаго проекта Ломоносова было впослѣдствіи осуществлено, но ему не суждено было дожить до этого.

Дѣло со Шлецеромъ кончилось неожиданно тѣмъ, что онъ былъ Высочайшимъ указомъ 4 января 1765 года принятъ на службу академикомъ, профессоромъ исторіи, съ жалованьемъ въ 800 рублей, со всѣми правами старыхъ академиковъ и возможностью печатать свои изслѣдованія помимо конференціи. Ломоносовъ сейчасъ же написалъ «Слѣдствія отъ принятія Шлецера ординарнымъ профессоромъ», съ критикою пунктовъ контракта въ указѣ, оставшіяся безъ всякаго результата. Послѣ этого событія Ломоносовъ сталъ относиться довольно равнодушно къ дѣламъ Академіи: ему нисколько не улыбалась мысль трудиться надъ полученіемъ привилегій для Шлецера. Въ январѣ и февралѣ этого года, сколько позволяла болѣзнь, онъ былъ нѣсколько разъ въ засѣданіяхъ конференціи, при чемъ очень ссорился съ Миллеромъ, получившимъ тогда новое назначеніе и собиравшимся ѣхать въ Москву. Подъ вліяніемъ болѣзни раздражительность Ломоносова еще увеличилась, и онъ отзывался еще съ большей горячностью, чѣмъ прежде, на всякія, хоть отдаленно причастныя къ нему, обстоятельства.

Въ срединѣ марта 1765 года Ломоносовъ простудился и слегъ; ему становилось все хуже и хуже, и 4 апрѣля его не стало. Послѣдніе дни съ нимъ почти неразлучно былъ его пріятель — академикъ Штелинъ, сохранившій намъ слѣдующія слова, сказанныя Ломоносовымъ за нѣсколько дней до смерти: «Другъ, я вижу, что долженъ умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалѣю только о томъ, что не могъ я совершить все то, что предпринялъ я для пользы отечества, для приращенія наукъ и для славы Академіи, и теперь, при концѣ жизни моей, долженъ я видѣть, что всѣ мои полезныя намѣренія исчезнутъ вмѣстѣ со мною». На могилѣ Ломоносова на Лазаревскомъ кладбищѣ Александро-Невской лавры въ Петербургѣ его почитателемъ, графомъ М. Л. Воронцовымъ, поставленъ памятникъ бѣлаго мрамора съ надписью и рисункомъ, сочиненными Штелинымъ; другой почитатель, гр. А. П. Шуваловъ, написалъ на французскомъ языкѣ оду, гдѣ воздалъ должное заслугамъ Ломоносова.

————

Какъ мы уже видѣли изъ жизнеописанія Ломоносова, дѣятельность его является чрезвычайно разнообразной; остановимся теперь на тѣхъ сторонахъ ея, которыя не были подробно развиты и лишь намѣчены въ предыдущемъ очеркѣ. Прежде

610

всего я считаю необходимымъ дать оцѣнку сдѣланнаго Ломоносовымъ въ области своей профессіи, т. е. въ области физики и химіи, гдѣ заслуги его являются не менѣе выдающимися, чѣмъ по отношенію къ русскому языку и литературѣ, но получили достодолжную оцѣнку только въ теченіе послѣднихъ десяти лѣтъ.

Первыя научныя работы Ломоносова, сдѣланныя имъ въ качествѣ адъюнкта физическаго класса Академіи Наукъ и профессора химіи Петербургскаго университета, носятъ въ общемъ теоретическій характеръ и заключаются въ разработкѣ цѣлаго ряда научныхъ теорій, имѣющихъ цѣлью дать простое объясненіе важнѣйшихъ физическихъ явленій; всѣ эти теоріи являются слѣдствіями, вытекающими изъ атомистической гипотезы Ломоносова, и имѣютъ поэтому тѣсную взаимную связь. Гипотезу эту и физическія теоріи Ломоносова можно разсматривать въ связи съ ученіями о матеріи великихъ философовъ XVII и начала XVIII вѣковъ, или въ ихъ отношеніяхъ къ химіи и физикѣ. Философскія воззрѣнія Ломоносова, несомнѣнно, развились послѣ знакомства со взглядами на сущность матеріи Декарта, Лейбница и главнымъ образомъ его учителя въ Марбургѣ, проф. Хр. Вольфа, математическая философія котораго, какъ мы знаемъ по свидѣтельству самого Ломоносова, особенно ему понравилась. Поэтому вообще можно разсматривать воззрѣнія Ломоносова, какъ дальнѣйшее развитіе раціоналистической философіи Вольфа, выражающееся въ весьма удачномъ механическомъ объясненіи физическихъ явленій природы. Выясненіе во всѣхъ подробностяхъ зависимости философскихъ представленій Ломоносова отъ таковыхъ упомянутыхъ философовъ ждетъ еще разработки со стороны спеціалистовъ, и я не могу останавливаться здѣсь на этой сторонѣ дѣла. Если же разсматривать Ломоносовскія теоріи съ исторической точки зрѣнія въ ихъ отношеніяхъ къ теоріямъ его времени и нынѣшнимъ, то прежде всего бросается въ глаза полное отрицаніе Ломоносовымъ таинственныхъ субтильныхъ матерій (матерій огня, свѣта, теплоты, тяжести и т. д.), столь характерныхъ для начала XVIII вѣка, которыя признавались и Хр. Вольфомъ, какъ это видно изъ его теоретической физики, и нѣкоторыя изъ которыхъ — какъ тепловая матерія или теплородъ, теплотворъ — просуществовали даже до средины XIX столѣтія. Отрицаніе этихъ матерій; атомистическая гипотеза, лежащая въ основаніи всѣхъ Ломоносовскихъ теорій; механическая точка зрѣнія, съ которой разсматриваются всѣ явленія — все это позволяетъ Ломоносову выработать стройную систему, проникнутую однимъ общимъ началомъ и составляющую, какъ сказано въ одномъ изъ писемъ его къ Л. Эйлеру — цѣлую корпускулярную философію.

Атомистическая гипотеза Ломоносова высказана наиболѣе полно въ незаконченной диссертаціи о составляющихъ тѣла природы нечувствительныхъ частичкахъ, въ которыхъ лежитъ достаточное основаніе частичныхъ свойствъ (она дошла до насъ въ двухъ редакціяхъ и написана въ самомъ началѣ сороковыхъ годовъ, вѣроятнѣе всего въ 1742 или 1743 г.). Атомистическая теорія эта принимаетъ, что всѣ тѣла состоятъ изъ нечувствительныхъ физическихъ (въ отличіе отъ математическихъ) частичекъ, имѣющихъ конечное протяженіе и обладающихъ опредѣленной фигурой или массой. Каждая частичка имѣетъ протяженіе, ничтожно малое, но конечное, а потому обладаетъ опредѣленной фигурой и имѣетъ опредѣленное количество вещества; она представляетъ собою такимъ образомъ тѣло, и къ ней приложимо поэтому все, составляющее сущность тѣла — т. е. частички непроницаемы одна для другой, обладаютъ инерціей, подчиняются всѣмъ законамъ движенія, принципу дѣйствія и противодѣйствія; ихъ природа — дѣятельная сила и движенія, подчиненныя законамъ механики. Отъ нихъ зависятъ качества тѣлъ и такія физическія явленія, какъ тепло и холодъ, упругая сила, электричество и т. п.; измѣненія частичекъ могутъ совершаться только движеніемъ, поэтому достаточная причина частичныхъ качествъ тѣлъ находится въ размѣрахъ, силѣ инерціи, движеніи частичекъ; законами механики, приложенными къ движенію ихъ, могутъ быть объяснены всѣ частичныя качества. Фигурою частички шарообразны, съ очень незначительными шероховатостями; частички очень тверды, не подвержены какому-либо физическому измѣненію и упруги.

Изъ теорій того времени съ этой гипотезой

611

Ломоносова имѣетъ сходство атомистическая гипотеза Р. Босковича, опубликованная лѣтъ черезъ 20 послѣ того, какъ Ломоносовъ составилъ свою теорію, въ 1764 году, въ большомъ сочиненіи «Philosophiae naturalis theoria reducta ad unicam legem virium in natura existentium». Главное отличіе системы Босковича отъ таковой Ломоносова заключается въ томъ, что Босковичъ считалъ атомы математическими точками, надѣленными свойствами массы, между тѣмъ какъ Ломоносовъ придавалъ атомамъ тѣлесную форму и считалъ возможнымъ приложить къ частичкамъ всѣ основныя аксіомы движенія, высказанныя Ньютономъ. Замѣчательно, что черезъ 140 лѣтъ другой великій русскій химикъ, Д. И. Менделѣевъ, снова сдѣлалъ попытку объяснить основные законы химіи, исходя изъ аксіомы: дѣйствіе всегда сопровождается противодѣйствіемъ и съ нимъ равно, приложенной къ частицамъ (Два лондонскихъ чтенія, 2 изданіе, стр. 16—38, 1895).

Перейдемъ теперь къ сущности частичной механики Ломоносова и начнемъ съ явленій теплоты, объяснявшихся, какъ уже упомянуто, въ его время и даже гораздо позже существованіемъ особой гипотетической тепловой матеріи; лишь единичныя личности, сумѣвшія проникнуть въ сущность вещей глубже современниковъ, держались иныхъ теорій теплоты. Взгляды Ломоносова на этотъ предметъ высказаны имъ главнымъ образомъ въ «Размышленіяхъ о причинѣ теплоты и холода», но несомнѣнно зародились гораздо раньше (эта диссертація сообщена конференціи въ 1744 году, но напечатана лишь въ 1747) и могутъ быть по всей справедливости названы механической теоріей теплоты. Она заключается въ основанномъ на разсмотрѣніи тепловыхъ явленій допущеніи, что причиною теплоты тѣла является движеніе его нечувствительныхъ частичекъ. Послѣднія могутъ двигаться трояко: поступательно, колебательно и вращательно. Изъ этихъ трехъ родовъ движенія въ твердомъ тѣлѣ можетъ несомнѣнно существовать только вращательное: еслибы частички его двигались поступательно или колебательно, то твердое тѣло перестало бы быть таковымъ. Поэтому Ломоносовъ считаетъ, что теплота тѣлъ есть внутреннее вращательное движеніе ихъ частичекъ, невидимое для нашихъ органовъ чувствъ. Онъ далѣе показываетъ, что эта теорія прекрасно объясняетъ всѣ явленія, сопровождающія теплоту: такъ, напримѣръ, чѣмъ быстрѣе вращаются частички, тѣмъ бо̀льшія отталкивательныя силы возбуждаются между ними отъ постоянныхъ столкновеній вслѣдствіе присутствія шероховатостей на поверхности ихъ, поэтому твердость тѣла уменьшается и оно, наконецъ плавится, такъ что жидкое тѣло всегда имѣетъ тепловое вращательное движеніе своихъ частичекъ, какъ бы холодно оно ни казалось; переходъ же въ газообразное состояніе происходитъ потому, что отталкивательныя силы при быстромъ вращеніи становятся настолько значительными, что частички не могутъ болѣе оставаться во взаимной связи и разлетаются во всѣ стороны. Самый большой возможный холодъ будетъ наблюдаться при полномъ прекращеніи движенія частичекъ; наоборотъ, нельзя себѣ представить предѣлъ тепла, такъ какъ для всякаго движенія частичекъ, какъ бы быстро оно ни было, можно допустить существованіе болѣе скораго движенія.

Эти воззрѣнія Ломоносова на теплоту въ значительной степени приближаются къ современнымъ, и въ нихъ Ломоносовъ опередилъ свое время не меньше, чѣмъ на 120—130 лѣтъ. Современникамъ его механическіе взгляды на сущность теплоты казались дикими и совершенно необоснованными; въ 1754 году въ Эрлангенскомъ университетѣ магистръ І. Х. Арнольдъ блестяще защитилъ диссертацію «О невозможности объяснить теплоту вращательнымъ движеніемъ частичекъ тѣлъ», гдѣ подвергъ рѣзкой критикѣ работу Ломоносова. Послѣдній въ 1755 году написалъ антикритику подъ заглавіемъ «О должности журналистовъ въ изложеніи ими сочиненій, предназначенныхъ для поддержанія свободы разсужденія», содержащую отвѣты также и на критическія статьи по поводу его механической теоріи тепла, появлявшіяся въ нѣмецкихъ журналахъ и писанныя зачастую лицами, совершенно не понимавшими сущности того, что говорилъ Ломоносовъ. Съ его правилами для журналистовъ было бы полезно познакомиться и критикамъ нашего времени. Добавимъ, что механическая теорія теплоты стала общепризнанной лишь въ концѣ. шестидесятыхъ годовъ прошлаго столѣтія.

612

Механическая теорія газоваго состоянія, предложенная Ломоносовымъ, очень близка къ современной теоріи газовъ, извѣстной подъ названіемъ кинетической, и подробно развита имъ въ диссертаціи: «Попытка теоріи упругой силы воздуха» (прочитана Ломоносовымъ въ конференціи 30 сентября 1748 года, одобрена академиками и напечатана въ Комментаріяхъ Академіи за 1747 и 1748 годы). Она возникла, какъ указываетъ самъ Ломоносовъ, изъ мысли, высказанной членомъ Россійской Академіи Наукъ Д. Бернулли въ большомъ своемъ трудѣ «Гидродинамика» (1738) при обсужденіи свойствъ и законовъ движенія упругихъ жидкостей, т. е. газовъ. Подобно механической теоріи тепла, эта теорія Ломоносова имѣетъ очень большое значеніе: теперешняя кинетическая теорія была послѣ него снова высказана ровно черезъ 100 лѣтъ англичаниномъ Уотерстономъ, представившимъ свою статью въ Лондонское Королевское Общество. По ознакомленіи съ работой Уотерстона Общество постановило не печатать ее, какъ противорѣчащую здравому смыслу, и она была найдена въ архивѣ общества лишь въ концѣ XIX столѣтія лордомъ Рэлеемъ. Очевидно, такимъ образомъ, что физики даже черезъ столѣтіе послѣ Ломоносовской работы совершенно не были подготовлены для принятія механической теоріи газовъ, и она начала распространяться только послѣ работъ Кренига и Клаузіуса, опубликованныхъ въ 1856—1857 годахъ.

Сущность теоріи Ломоносова заключается въ слѣдующемъ. Атомы воздуха должны находиться далеко другъ отъ друга, такъ какъ воздухъ можно сжать до ¹/₃₀ первоначальнаго объема; взаимодѣйствіе же отдѣльныхъ атомовъ мыслимо только при ихъ соприкосновеніи: примирить эти два противорѣчивыхъ положенія можно лишь допущеніемъ, что въ каждый данный моментъ не всѣ атомы воздуха находятся въ одинаковомъ состояніи и что каждое состояніе продолжается очень короткое время, а именно, что атомы сталкиваются съ сосѣдними, отпрыгиваютъ отъ нихъ и стремятся разсѣяться во всѣ стороны отъ частыхъ взаимныхъ столкновеній. Причину взаимнаго отталкиванія Ломоносовъ видитъ въ томъ тепловомъ движеніи, которое имѣетъ каждый атомъ воздуха; чѣмъ скорѣе они вращаются, тѣмъ сильнѣе вслѣдствіе своихъ шероховатостей и отталкиваются, а потому при повышеніи температуры растетъ и упругость воздуха. Такое строеніе воздуха подтверждается и распространеніемъ звука, который есть ничто иное, какъ колебательное движеніе атомовъ упругаго воздуха. Далѣе Ломоносовъ рисуетъ въ своей диссертаціи картину воздушныхъ атомовъ, несущихся по всѣмъ направленіямъ, безпрерывно сталкивающихся между собою и отпрыгивающихъ во всѣ стороны — картину, которая нынѣ имѣется во всякомъ учебникѣ физики, но даже русскіе физики при этомъ не считаютъ нужнымъ указывать перваго автора ея — Ломоносова. Наконецъ Ломоносовъ сдѣлалъ въ особомъ дополненіи къ размышленіямъ объ упругой силѣ воздуха выводъ изъ своей теоріи, объясняющій законъ Бойля: а именно, что при небольшихъ давленіяхъ давленіе обратно пропорціонально объему воздуха. Но при большихъ давленіяхъ, вслѣдствіе нѣкоторой конечной величины самихъ атомовъ, столкновенія послѣднихъ будутъ происходить относительно чаще, чѣмъ при обыкновенномъ давленіи, поэтому сопротивленіе воздуха будетъ больше, чѣмъ слѣдуетъ по занимаемому имъ объему — и отношеніе упругостей будетъ отличаться отъ отношенія объемовъ (или плотностей). Эта поправка была затѣмъ разработана въ изслѣдованіяхъ фанъ-деръ Ваальса лишь въ 1873 году — черезъ 126 лѣтъ послѣ Ломоносова.

Движеніями эфира (строеніе котораго Ломоносовъ представлялъ себѣ аналогичнымъ строенію газовъ, но частички коего должны были быть гораздо меньше воздушныхъ) объяснялись явленія свѣта и электричества: свѣтъ распространяется волнообразно, при помощи колебательныхъ движеній частичекъ эфира; такъ какъ распространеніе свѣта весьма быстро, то предполагалось, что частички эфира находятся во взаимномъ соприкосновеніи, иначе скорость распространенія свѣта была бы такъ же незначительна, какъ звука въ воздухѣ (Слово о происхожденіи свѣта, новую теорію о цвѣтахъ представляющее, 1756). Что же касается электричества, то причину его Ломоносовъ видѣлъ въ весьма быстромъ вращательномъ движеніи частичекъ эфира (незаконченная «Теорія электричества, разработанная математическимъ путемъ», 1756).

613

Таковы основныя положенія механическихъ теорій разныхъ физическихъ явленій, предложенныхъ Ломоносовымъ; всѣ эти теоріи вытекаютъ изъ одной и той же атомистической основы. Въ своей корпускулярной философіи онъ, какъ мы видимъ, стремился къ той цѣли, которую ставитъ себѣ и современная физика — къ выработкѣ единообразныхъ представленій о всѣхъ явленіяхъ. Связующимъ звеномъ, позволявшимъ ему выработать изъ хаоса атомовъ стройныя представленія, является у него, какъ и у новѣйшихъ физиковъ, представленіе объ энергіи: поразительна эта общность характера, эта удивительная близость Ломоносовскихъ механическихъ теорій къ теперешнимъ. Ломоносовъ признавалъ также и возможность перехода одной формы энергіи въ другую; такъ, напр., въ диссертаціи о химическомъ дѣйствіи растворителей вообще (1745—1747) охлажденіе воды при раствореніи солей объясняется такъ: когда какое-либо тѣло ускоряетъ движеніе другого и сообщаетъ ему часть своего движенія, то происходитъ это только такъ, что само оно теряетъ такую же часть движенія. Поэтому частички воды, когда ускоряютъ движеніе частичекъ соли (при распространеніи послѣдней по всей массѣ воды), сами теряютъ часть своего движенія, а такъ какъ движеніе — причина тепла, то не удивительно, что вода при этомъ охлаждается. Это объясненіе является приложеніемъ къ данному случаю того принципа, который самъ Ломоносовъ назвалъ всеобщимъ закономъ природы и который можно назвать его закономъ сохраненія вѣса вещества и энергіи (1748); о немъ рѣчь будетъ далѣе. Такимъ образомъ Ломоносовъ по своимъ физическимъ воззрѣніямъ былъ лѣтъ на 100—120 впереди своихъ современниковъ, и мы съ удивленіемъ знакомимся съ его теоріями, предложенными затѣмъ снова и принятыми наукой лишь во второй половинѣ XIX вѣка. При этомъ необходимо отмѣтить, что Ломоносовъ не былъ только философомъ, мыслителемъ, высказывавшимъ свои теоретическіе взгляды, но въ подтвержденіе своихъ теорій онъ приводитъ большое количество фактовъ и опытовъ. Правда, нѣкоторые изъ этихъ послѣднихъ, какъ, напр., опыты разрыва стеклянныхъ шаровъ при замерзаніи въ нихъ воды, послужившіе ему для установленія замѣчательной по своей проницательности поправки на конечную величину атомовъ при сжатіи воздуха, не имѣютъ никакого отношенія къ сдѣланнымъ изъ нихъ выводамъ.

Перейдемъ теперь къ трудамъ Ломоносова въ химіи и прежде всего напомнимъ, что вторая половина и пятидесятые годы XVIII столѣтія, когда произведены были главныя работы Ломоносова по химіи, были періодомъ пышнаго расцвѣта такъ называемой флогистической эпохи химіи, характеризующейся тѣмъ, что химики того времени занимались главнымъ образомъ описаніемъ новыхъ веществъ, собираніемъ новыхъ наблюденій надъ свойствами соединеній. Поэтому періодъ этотъ отличается качественнымъ характеромъ наблюденій, отсутствіемъ количественныхъ пріемовъ; въ то же время, какъ необходимое слѣдствіе такого метода изслѣдованія, не было понятія о чистотѣ химическаго соединенія и даже индивидуализація соединеній находилась въ зачаточномъ состояніи. Въ химіи не было опредѣленной цѣли, къ которой она стремилась, и только теорія флогистона, введенная въ науку нѣмецкимъ химикомъ Сталемъ, пыталась объединить наблюдаемыя явленія. Согласно этой теоріи, предложенной первоначально для объясненія явленій горѣнія, флогистонъ является общей составной частью всѣхъ тѣлъ, способныхъ поддаваться дѣйствію огня, и всѣ процессы, производимые при его участіи, заключаются въ томъ, что флогистонъ удаляется изъ даннаго вещества. А затѣмъ съ теченіемъ времени химики стали постепенно объяснять все большее и большее количество явленій и процессовъ при помощи флогистона, такъ что послѣдній сталъ тѣмъ лозунгомъ, около котораго группировались тогдашніе представители химіи.

Первый химическій трудъ Ломоносова, который долженъ былъ быть весьма обширнымъ, относится къ 1741 году. Отъ него остались только введеніе да подробная программа; это — «Элементы математической химіи». Но уже здѣсь мы находимъ совершенно новые для того времени взгляды, стоящіе гораздо ближе къ теперешнимъ воззрѣніямъ на химію, чѣмъ къ тогдашнимъ. Ломоносовъ опредѣляетъ прежде всего химію, какъ науку измѣненій, происходящихъ въ составномъ тѣлѣ. Чтобы было ясно, насколько отличается это опредѣленіе отъ употребимыхъ въ XVIII вѣкѣ,

614

приведу опредѣленіе химіи, данное Сталемъ: химія есть искусство (не наука!) разлагать сложныя тѣла на ихъ составныя части и снова создавать ихъ изъ составныхъ частей. А вотъ опредѣленіе химіи, данное Д. И. Менделѣевымъ: химія изучаетъ однородныя вещества, ихъ превращенія другъ въ друга и явленія, сопровождающія такія превращенія. Въ тѣхъ же «Элементахъ» Ломоносовъ дѣлаетъ впервые попытку приложить къ химіи ученіе объ атомахъ, распространяетъ на нее свою атомистическую гипотезу и вводитъ научное понятіе о химическомъ элементѣ (по Ломоносовской номенклатурѣ начало). Послѣдній имъ опредѣляется какъ такая часть сложнаго тѣла, которая не состоитъ изъ какихъ-либо другихъ тѣлъ, меньшихъ и отличныхъ отъ нея: собраніе элементовъ въ одну крайне незначительную массу даетъ корпускулу (это слово заимствовано Ломоносовымъ у Бойля, предложившаго объяснять химическія явленія при помощи корпускулъ). Корпускулы могутъ быть однородными, если состоятъ изъ одинаковаго числа однихъ и тѣхъ же элементовъ, и разнородными, когда элементы различны и соединены разнымъ образомъ или въ различномъ числѣ. Тѣло, состоящее только изъ однородныхъ корпускулъ, называется началомъ, тѣло же составное состоитъ изъ двухъ или нѣсколькихъ различныхъ началъ, такъ соединенныхъ между собою, что начала въ каждой отдѣльной корпускулѣ составного тѣла находятся въ такомъ же взаимномъ отношеніи, какъ и во всемъ составномъ тѣлѣ. Корпускулы, состоящія только изъ элементовъ, можно назвать первичными, а сложенныя изъ нѣсколькихъ первичныхъ — производными; поэтому начала заключаютъ лишь первичныя корпускулы, а тѣла составныя — только производныя. — Если въ этомъ приложеніи атомистической гипотезы къ химіи замѣнить выраженіе элементъ словомъ атомъ, корпускулу — словомъ частица или молекула, начало назвать простымъ тѣломъ, химическимъ элементомъ — то мы получимъ ту атомистическую систему, которая нынѣ принята въ химіи: мы имѣемъ частицы, состоящія изъ атомовъ; частицы простыхъ тѣлъ состоятъ изъ одинаковыхъ атомовъ, частицы сложныхъ тѣлъ — изъ атомовъ различныхъ элементовъ. Наконецъ, различіе огромнаго числа разнообразныхъ соединеній органической химіи происходитъ, какъ мы это теперь знаемъ, исключительно отъ различнаго расположенія атомовъ въ частицѣ. Заключенія, къ которымъ Ломоносовъ пришелъ теоретически, тѣмъ болѣе интересны, что атомистическія представленія были введены въ химію Дальтономъ въ началѣ XIX столѣтія только послѣ накопленія большого опытнаго матеріала, послѣ того, какъ были найдены законы постоянства состава и кратныхъ отношеній. Затѣмъ потребовалось еще болѣе полустолѣтія, чтобы среди химиковъ распространилось сознаніе необходимости различать понятія о частицѣ и атомѣ, столь ясно разграниченныя Ломоносовымъ за 130 лѣтъ до этого времени...

Первоначальные взгляды на химію, выраженные въ «Элементахъ математической химіи», затѣмъ подверглись существенному и очень интересному развитію. Въ этихъ «Элементахъ» Ломоносовъ изъ своего опредѣленія сущности химіи, приведеннаго выше, выводитъ такія требованія, которымъ долженъ удовлетворять химикъ: онъ долженъ имѣть историческое и философское познаніе измѣненій, происходящихъ въ составномъ тѣлѣ, долженъ на опытѣ доказывать все утверждаемое, — словомъ, химикъ долженъ быть философомъ; подобно физическимъ, и химическія измѣненія происходятъ отъ движенія частичекъ тѣлъ: поэтому химикъ долженъ знать математику и механику, чтобы быть въ состояніи вывести законы химіи изъ законовъ, управляющихъ движеніемъ частичекъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ эти требованія уже являются болѣе опредѣленными и расширенными: въ предисловіи къ своей диссертаціи о селитрѣ, посланной въ Берлинъ, Ломоносовъ говоритъ слѣдующее: «мы считаемъ возможнымъ научно изложить большую часть химіи въ связи съ положеніями, едва только принятыми въ физикѣ, и не сомнѣваемся, что, соединивъ физическія истины съ химическими, успѣшнѣе можно познать скрытую природу тѣлъ. Если затѣмъ всѣ химическія истины поставить въ болѣе строгую зависимость такъ, чтобы было видно, насколько одна истина вытекаетъ изъ другой или объясняется ею, то такая наука будетъ сама по себѣ химія; въ тоже время можно будетъ ясно видѣть, что дали химіи другія естественныя науки и насколько сама она будетъ оказывать имъ взаимныя услуги. Послѣ чего превосходная эта наука будетъ достойна занять

615

подобающее мѣсто среди физическихъ наукъ» (1749 г.). Эти же мысли въ популярной формѣ высказаны и въ прекрасномъ «Словѣ о пользѣ химіи» (1751), изъ котораго можно сдѣлать такую выдержку, показывающую, что, по мнѣнію Ломоносова, для познанія свойствъ нечувствительныхъ физическихъ частичекъ химикъ долженъ быть и математикомъ и физикомъ: «Къ сему требуется весьма искусной химикъ и глубокой математикъ въ одномъ человѣкѣ. Химикъ требуется не такой, которой только изъ одного чтенія книгъ понялъ сію науку, но которой собственнымъ искусствомъ въ ней прилежно упражнялся; и не такой, напротивъ того, которой хотя великое множество опытовъ дѣлалъ, однако больше желаніемъ великаго и скоро пріобрѣтаемаго богатства поощряясь, спѣшилъ къ одному только исполненію своего желанія и ради того, послѣдуя своимъ мечтаніямъ, презиралъ случавшіяся въ трудахъ своихъ явленія и перемѣны, служащія къ истолкованію естественныхъ тайнъ. Не такой требуется математикъ, которой только въ трудныхъ выкладкахъ искусенъ, но которой въ изобрѣтеніяхъ и въ доказательствахъ привыкнувъ къ математической строгости, въ натурѣ сокровенную правду точнымъ и непоползновеннымъ порядкомъ вывесть умѣетъ... Химія руками, математика очами физическими по справедливости назваться можетъ. Но какъ обѣ въ использованіи внутреннихъ свойствъ тѣлесныхъ одна отъ другой необходимо помощи требуютъ, — такъ, напротивъ того, умы человѣчсскіе нерѣдко въ разные пути отвлекаютъ. Химикъ, видя при всякомъ опытѣ разныя и часто нечаянныя явленія и произведенія и приманиваясь къ снисканію скорой пользы, математику, какъ бы только въ нѣкоторыхъ тщетныхъ размышленіяхъ о точкахъ и линѣяхъ упражняющемуся, смѣется. Математикъ, напротивъ того, увѣренъ о своихъ положеніяхъ ясными доказательствами, и черезъ неоспоримыя и бесперерывныя слѣдствія выводя неизвѣстныхъ количествъ свойства, химика, какъ бы одною только практикою отягощеннаго и между многими безпорядочными опытами заблуждающаго, презираетъ, и, пріобыкнувъ къ чистой бумагѣ и къ свѣтлымъ геометрическимъ инструментамъ, химическимъ дымомъ и пепеломъ гнушается. И для того по сіе время сіи двѣ общею пользою такъ соединенныя сестры толь разномысленныхъ сыновъ по большей части раждали. Сіе есть причиною, что совершенное ученіе химіи съ глубокимъ познаніемъ математики еще соединено не бывало».

Если бы химики послѣдовали этимъ замѣчательнымъ словамъ Ломоносова, то несомнѣнно, что теперь химія была бы во многихъ отношеніяхъ иной и болѣе совершенной наукой. Въ самомъ дѣлѣ, и теперь еще многіе дѣлаютъ великое множество опытовъ, получаютъ массу препаратовъ (по современной статистикѣ каждый годъ однихъ только органическихъ веществъ изготовляется не менѣе 10000 новыхъ), загромождающихъ собою справочныя книги, и лишь меньшинство изслѣдуетъ собственно химическія явленія, приближающія насъ къ познанію истины... Наиболѣе же характерной чертой всѣхъ этихъ мыслей Ломоносова о химіи является введенное имъ понятіе о физической химіи, точной, математически разработанной химіи. Наибольшее развитіе этой отрасли химіи мы находимъ въ тѣхъ лекціяхъ, которыя онъ читалъ студентамъ въ своей химической лабораторіи и которыя самъ онъ назвалъ лекціями физической химіи. Эти лекціи читались въ 1751—1753 годахъ и были первыми лекціями по этой наукѣ: слѣдующій курсъ физической химіи читался лѣтъ черезъ 120 послѣ Ломоносова. Эти лекціи онъ думалъ изложить въ большомъ трудѣ «Истинная физическая химія», начатомъ въ 1752 году, и до насъ дошли какъ полные планы курса и программы лекцій, такъ и все то, что, повидимому, вообще было написано. Въ этомъ курсѣ задачи и цѣли физической химіи опредѣляются такъ: «Физическая химія — наука, объясняющая на основаніи положеній и опытовъ физическихъ причину того, что происходитъ черезъ химическія операціи въ сложныхъ тѣлахъ. Она можетъ быть названа химической философіей, но въ совершенно иномъ смыслѣ, чѣмъ та мистическая философія, гдѣ не только не даютъ объясненій, но даже самыя операціи производятъ тайнымъ образомъ».

Таковы мысли Ломоносова о химіи, о ея цѣляхъ для успѣшнаго ея развитія. Для флогистической эпохи онѣ являются прямо пророческими: почти все, что говорилъ Ломоносовъ, можно повторить и теперь. Только въ послѣднія десятилѣтія начинаютъ считать необходимымъ, чтобы

616

образованный химикъ зналъ математику и физическую химію; только какихъ-нибудь 30 лѣтъ тому назадъ начинаетъ преподаваться въ университетахъ физическая химія. Съ каждымъ днемъ физическая химія захватываетъ все новыя и новыя области, и несомнѣнно недалеко то время, когда все преподаваніе общей химіи будетъ вестись въ тѣсной связи съ положеніями химіи физической. Все это показываетъ намъ, какъ правильны были взгляды Ломоносова на химію и какъ удивительно точны были его предвидѣнія, осуществившіяся черезъ полтора столѣтія.

Сказаннымъ однако еще далеко не исчерпывается все то, что сдѣлалъ Ломоносовъ въ химіи. Прежде всего намъ надо остановиться на его физико-химическихъ опытахъ, которые должны были сперва служить въ видѣ практическихъ занятій для слушавшихъ его студентовъ, а затѣмъ продолжались и послѣ окончанія курса. О томъ, какъ велись эти опыты, хорошее представленіе даетъ выдержка изъ проекта Ломоносова химической лабораторіи, написаннаго въ 1745 году. «Въ химическихъ дѣйствіяхъ намѣренъ я поступать такимъ порядкомъ: 1. Нужныя и въ химическихъ трудахъ употребительныя натуральныя матеріи сперьва со всякимъ стараніемъ вычистить, чтобы въ нихъ никакого посторонняго примѣсу не было, отъ котораго въ другихъ дѣйствіяхъ обманъ быть можетъ... Я не токмо въ разныхъ авторахъ усмотрѣлъ, но и собственнымъ искусствомъ удостовѣренъ, что химическіе эксперименты, будучи соединены съ физическими, особливыя дѣйствія показываютъ... При всѣхъ помянутыхъ опытахъ буду я примѣчать и записывать не токмо самыя дѣйствія, вѣсъ или мѣру употребляемыхъ къ тому матерій или сосудовъ, но и всѣ окрестности»...

Здѣсь прежде всего намъ бросается въ глаза, что Ломоносовъ при своихъ лекціяхъ физической химіи употреблялъ тотъ методъ преподаванія, который сталъ примѣняться только въ XIX вѣкѣ, а именно параллельно съ лекціями велъ и практическія занятія, на которыхъ не только самъ показывалъ опыты, но и студентамъ давалъ дѣлать ихъ. Такимъ образомъ студентъ постепенно усвоивалъ себѣ знанія профессора и подъ конецъ могъ дѣлать самъ самостоятельныя работы; одна изъ нихъ, студента В. Клементьева, дошла до насъ. Это-та схема, на которой построено нынѣ преподаваніе химіи во всѣхъ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ... Во времена же Ломоносова химія всегда преподавалась только теоретически, и самъ Ломоносовъ изучалъ ее въ Марбургѣ именно такимъ путемъ. Второе обстоятельство, которое надо отмѣтить въ этихъ опытахъ, это количественный методъ изслѣдованія, который въ то время флогистона, можно сказать, вовсе не примѣнялся химиками (въ этомъ, собственно говоря, и лежитъ причина того, что теорія флогистона могла просуществовать такъ долго). Ломоносовъ употребляетъ всюду мѣру и вѣсъ: необходимость того и другого въ химическихъ опытахъ была сознана только послѣ изслѣдованій Лавуазье, въ самомъ концѣ XVIII столѣтія, но количественный методъ распространился среди химиковъ значительно позже.

Сохранились подробныя программы опытовъ по физической химіи Ломоносова. Эти программы обнимаютъ собой дѣйствительно всю химію и показываютъ почти полное тождество съ нынѣшними программами опытовъ по физической химіи. Исходной точкой обѣихъ является изученіе частицъ, далѣе слѣдуетъ изслѣдоваеіе физическихъ свойствъ однородныхъ тѣлъ, потомъ изученіе явленій растворенія и полное изслѣдованіе свойствъ растворовъ, составляющее основной пунктъ программы, подобно тому какъ и нынѣ центръ тяжести физической химіи лежитъ во всестороннемъ изученіи растворовъ. Этими послѣдними Ломоносовъ и занялся наиболѣе подробно, при чемъ сперва онъ пытался выработать теорію растворенія въ своей диссертаціи «о дѣйствіи химическихъ растворителей вообще» (1745). Если сама теорія растворимости нынѣ не представляетъ интереса (Ломоносовъ полагалъ, что процессъ растворенія заключается въ отрываніи частичекъ растворимаго воздухомъ, находящимся въ порахъ его), то несомнѣнно онъ первый различилъ два случая растворенія: а) растворенія, сопровождающагося химическимъ превращеніемъ, какъ раствореніе металловъ въ кислотахъ, при чемъ выдѣляется тепло, и б) происходящаго при поглощеніи тепла, какъ солей въ водѣ: такое раздѣленіе растворовъ было сдѣлано лишь Лавуазье въ 1789 году, черезъ 40 съ лишнимъ лѣтъ послѣ Ломоносова.

617

Изслѣдованія растворовъ должны были обнимать: растворимость при разныхъ температурахъ, плотность растворовъ, увеличеніе объема при раствореніи, поглощеніе теплоты, температуру кипѣнія растворовъ, растворимость въ растворахъ другихъ солей, температуру замерзанія растворовъ, удѣльную теплоту, сцѣпленіе солей и растворовъ, свѣтопреломленіе, высоту поднятія въ капиллярныхъ трубкахъ сравнительно съ чистой водой, микроскопическое изученіе растворовъ, дѣйствіе на нихъ электричества, растворимость солей на воздухѣ и въ пустотѣ, кристаллизацію солей изъ растворовъ и всестороннее изученіе кристалловъ, а также и самихъ солей въ твердомъ видѣ. Мы видимъ, значитъ, въ этой программѣ даже такіе вопросы, которые служили предметомъ изученія въ теченіе всего XIX столѣтія и которые и теперь еще постоянно служатъ темами для многочисленныхъ работъ, авторы которыхъ, конечно, и не подозрѣваютъ, что они выполняютъ программу, намѣченную за полтора столѣтія Ломоносовымъ. Приступая къ этимъ опытамъ, Ломоносовъ, какъ мы видѣли, прежде всего сталъ готовить возможно чистыя вещества, что доказываетъ, что онъ вполнѣ ясно представлялъ себѣ химическій индивидуумъ, однородное вещество, характеризующееся суммой извѣстныхъ, ему одному свойственныхъ, признаковъ. Понятіе о такомъ химическомъ индивидуумѣ было затѣмъ введено въ химію лишь въ началѣ XIX вѣка. Къ сожалѣнію, до сихъ поръ не отысканы подлинные лабораторные журналы Ломоносова, и мы поэтому лишены возможности сказать вполнѣ точно, что именно было осуществлено изъ этой громадной программы; сохранились лишь нѣкоторыя черновыя записи, изъ которыхъ видно, что Ломоносовъ главнымъ образомъ занимался растворами. Прежде всего, повидимому, былъ сдѣланъ рядъ опредѣленій растворимости солей при разныхъ температурахъ, отъ 0° до температуры кипѣнія воды (добавимъ, что Ломоносовъ при этихъ опытахъ употреблялъ всегда свой термометръ, шкала котораго была раздѣлена такъ: 0° соотвѣтствовалъ 0° шкалы Цельзія1), а затѣмъ каждый градусъ Ломоносова отвѣчалъ ²/₃ градусамъ шкалы Цельзія, такъ что темп. кип. воды лежала при 150° Ломоносова). Затѣмъ другой рядъ опытовъ содержитъ наблюденія надъ температурами замерзанія водныхъ растворовъ, при чемъ Ломоносовъ установилъ, что растворы замерзаютъ тѣмъ ниже, чѣмъ больше соли растворено въ данномъ количествѣ воды — заключеніе, къ которому пришелъ въ 1788 году Благденъ, открывшій законъ пониженія температуры замерзанія раствора одной и той же соли, а именно пропорціонально растворенному количеству соли. Если прибавить сюда еще нѣсколько разрозненныхъ замѣтокъ по разнымъ вопросамъ программъ изслѣдованія, то мы и будемъ имѣть все, сохранившееся отъ этихъ опытовъ. По отчетамъ о занятіяхъ, представлявшихся Ломоносовымъ въ Академію, видно, что работы физико-химическаго характера продолжались въ общей сложности не болѣе трехъ-четырехъ лѣтъ. За это время, при крайне примитивной экспериментальной техникѣ того времени, конечно, нельзя было сдѣлать много опытовъ, особенно если еще имѣть въ виду обремененіе Ломоносова другими занятіями; гигантскую программу его оказалось возможнымъ исчерпать лишь къ началу XX вѣка, да и теперь еще нѣкоторые ея пункты не разработаны окончательно. Какъ бы то ни было, мы имѣемъ передъ собой въ лицѣ Ломоносова перваго физико-химика и ему принадлежитъ по справедливости титулъ отца физической химіи.

Затѣмъ изъ другихъ химическихъ опытовъ Ломоносова особенно интересными представляются опыты, сдѣланные имъ въ 1756 году: они показываютъ намъ воззрѣнія его на явленія горѣнія. На послѣднихъ необходимо остановиться, такъ какъ они представляются совершенно отличными отъ флогистическихъ взглядовъ, согласно которымъ при горѣніи или при обжиганіи металла уходитъ флогистонъ и остается пепелъ или окалина металла. Первыя мысли Ломоносова по этому предмету находимъ мы въ сохранившихся среди

618

рукописей его 276 замѣткахъ, относящихся къ 1741 или 1742 году и представляющихъ собой тотъ сырой матеріалъ, изъ котораго впослѣдствіи развились его теоретическія воззрѣнія и диссертаціи. Приведу изъ этихъ замѣтокъ слѣдующія: «35. Такъ какъ тѣла, увеличивающіяся въ вѣсѣ при обжиганіи (окалины), теряютъ снова вѣсъ послѣ возстановленія, то ясно, что привѣсъ въ нихъ произошелъ не отъ огня: обѣ операціи дѣлаются вѣдь при помощи огня. — 120. Если бы тепловая матерія входила въ составъ окалинъ, то сами окалины, вынутыя изъ огня, оставались бы накаленными; слѣдовательно, или матерія эта не вступаетъ въ составъ ихъ, или въ соединеніе входитъ не тепловая матерія. — 152. Обожженный свинецъ уменьшается массою и увеличивается вѣсомъ». Въ этихъ замѣткахъ ясно сказывается неудовлетворенность Ломоносова общепринятыми въ то время воззрѣніями и объясненіемъ явленій обжиганія металловъ при помощи флогистона.

Въ 1744 году Ломоносовъ, какъ я сказалъ, написалъ диссертацію «Размышленія о причинѣ теплоты и холода», гдѣ высказываетъ мнѣніе о теплотѣ, какъ о движеніи частичекъ нагрѣваемаго тѣла; тамъ же мы находимъ соображенія и о тѣхъ химическихъ процессахъ, которыми сопровождаются явленія горѣнія. Ломоносовъ указываетъ, что Р. Бойль первый показалъ, что при обжиганіи металловъ увеличивается вѣсъ ихъ, и объяснялъ это увеличеніе вѣса соединеніемъ съ металлами вѣсомой части пламени, матеріи огня. Ломоносовъ подвергаетъ критическому разсмотрѣнію эти мнѣнія Бойля и приходитъ къ тому заключенію, что опыты его нисколько не доказываютъ существованія огненной матеріи; увеличеніе же вѣса обжигаемаго металла, если вообще и происходитъ, то потому, что къ обжигаемому тѣлу во время процесса обжиганія присоединяются частички воздуха или какой-нибудь другой матеріи, подобно тому какъ при накаливаніи металла въ пламени сѣры происходитъ увеличеніе вѣса его, но не отъ огненной матеріи, а отъ частичекъ кислоты сѣры, соединяющейся съ металломъ. Это же объясненіе образованія окалинъ, т. е., что они получаются при соединеніи металла съ воздухомъ, приведено и въ письмѣ Ломоносова къ Эйлеру отъ 5 іюля 1748 года. Но этому объясненію Ломоносова противорѣчили, однако, какъ онъ объ этомъ и писалъ Эйлеру, опыты Р. Бойля. Эти опыты, сдѣланные въ 1673 году, заключались въ томъ, что Бойль бралъ стеклянныя реторты, клалъ въ нихъ свинецъ или олово, заплавлялъ герметически на огнѣ горлышко реторты и взвѣшивалъ ихъ. При нагрѣваніи такой реторты свинецъ переходилъ въ окалину; когда, послѣ двухчасового нагрѣванія, онъ открывалъ запаянный кончикъ реторты, воздухъ съ шумомъ врывался въ нее — признакъ того, какъ указываетъ Бойль, что реторта была дѣйствительно герметически запаяна — и при вторичномъ взвѣшиваніи оказывалась прибыль вѣса. Отсюда Бойль заключилъ, что матерія огня проходитъ черезъ стекло и соединяется съ металломъ. Эти то опыты Ломоносовъ повторилъ въ 1756 году и, какъ онъ самъ пишетъ въ ежегодныхъ отчетахъ о своихъ занятіяхъ, со слѣдующимъ результатомъ: «Между разными химическими опытами, которыхъ журналъ на 13-ти листахъ, дѣланы опыты въ заплавленныхъ накрѣпко стеклянныхъ сосудахъ, чтобы изслѣдовать, прибываетъ ли вѣсъ металловъ отъ чистаго жару. Оными опытами нашлось, что славнаго Роберта Боила1) мнѣніе ложно, ибо безъ пропусканія внѣшняго воздуха вѣсъ сожженнаго металла остается въ одной мѣрѣ». Послѣднее обстоятельство — пропусканіе внѣшняго воздуха — и было причиною того, что у Бойля, вскрывавшаго всегда свои реторты передъ взвѣшиваніемъ, наблюдалось увеличеніе вѣса. Такимъ образомъ опыты Ломоносова съ полною опредѣленностью показали, что образованіе окалины происходитъ именно отъ соединенія металла съ воздухомъ при прокаливаніи. Результатъ этотъ чрезвычайно важенъ: истинное объясненіе явленій горѣнія, какъ соединенія горящаго или обжигаемаго тѣла съ кислородомъ воздуха, принадлежитъ Лавуазье, который началъ свои классическія изслѣдованія

619

именно съ повторенія опытовъ Бойля и въ 1773 году, черезъ 17 лѣтъ послѣ Ломоносова, получилъ совершенно такой же результатъ; Лавуазье затѣмъ изучилъ тѣ измѣненія, которыя происходятъ съ воздухомъ при обжиганіи металловъ, и вывелъ отсюда вѣрное объясненіе явленій горѣнія. Опыты Лавуазье стали всемірно извѣстными и повторяются въ каждомъ учебникѣ химіи, объ опытахъ же Ломоносова никто не знаетъ, и даже русскіе химики не находятъ нужнымъ упоминать о нихъ; а между тѣмъ, какъ мы видимъ, Ломоносовъ былъ несомнѣнно предшественникомъ Лавуазье и, если бы онъ могъ всецѣло посвятить себя химіи, то можетъ быть дошелъ бы и до вѣрнаго объясненія явленій горѣнія. Ломоносовъ хотѣлъ собрать всѣ свои опыты надъ горѣніемъ въ диссертаціи объ увеличеніи вѣса тѣлъ при горѣніи; но, повидимому, она не была имъ написана, такъ какъ о ней не упоминается въ протоколахъ конференціи и ее не удалось найти среди оставшихся послѣ него бумагъ.

Крайне интереснымъ представляется также выясненіе отношеній Ломоносова къ господствующей химической теоріи его времени — къ теоріи флогистона. Какъ мы видѣли, въ явленіяхъ горѣнія и обжиганія онъ являлся безусловнымъ противникомъ флогистическаго объясненія ихъ. Но въ томъ же 1745 году, когда были прочитаны въ конференціи Академіи его размышленія о причинѣ тепла и холода, онъ написалъ, для полученія профессуры, диссертацію «о свѣтлости металловъ», гдѣ на каждой страницѣ по нѣскольку разъ попадается флогистонъ и гдѣ Ломоносовъ представляется ярымъ приверженцемъ теоріи флогистона! Однако такая полная перемѣна взглядовъ на протяженіи нѣсколькихъ недѣль находитъ себѣ простое объясненіе. Изъ протоколовъ засѣданій конференціи видно, что диссертація о причинахъ тепла и холода была возвращена автору для исправленія и академики особенно неодобрительно и рѣзко высказались о той именно части работы, гдѣ Ломоносовъ критикуетъ Бойля и опровергаетъ мнѣніе его объ огненной матеріи. Для полученія профессорскаго званія, очевидно, надо было представить сочиненіе, которое не могло бы вызвать осужденія со стороны академиковъ, подобно всѣмъ ученымъ того времени считавшихъ теорію флогистона истиною. Въ этомъ я и вижу причину того, что диссертація о свѣтлости металловъ написана въ духѣ теоріи флогистона: въ ней Ломоносовъ какъ бы старался загладить неблагопріятное впечатлѣніе, произведенное работой о теплотѣ и холодѣ. Совершенно подобная же причина побудила его написать диссертацію о селитрѣ по правиламъ флогистической химіи: въ Берлинской Академіи члены были послѣдователями, нѣкоторые — даже учениками Сталя. Кромѣ этихъ, есть еще другія работы Ломоносова, гдѣ примѣняется флогистонъ: это — его «Слова» на публичныхъ засѣданіяхъ Академіи, какъ «Слово о происхожденіи свѣта, новую теорію цвѣтовъ представляющее», «Слово о рожденіи металловъ отъ трясенія земли». Употребленіе въ нихъ понятія о флогистонѣ вызвано было, по моему мнѣнію, стремленіемъ Ломоносова быть вполнѣ понятнымъ своимъ слушателямъ, такъ какъ простая теорія флогистона въ то время несомнѣнно была очень широко распространена среди образованныхъ людей. Въ общемъ я прихожу къ заключенію, что Ломоносовъ, когда это было возможно, обходился безъ флогистона, но пользовался имъ, когда этого требовали интересы его слушателей или собственные. Укажу, что Ломоносовъ не опубликовалъ подробно своихъ взглядовъ на явленія, сопровождающія обжиганія металловъ, вѣроятно до высказанной въ письмѣ къ Эйлеру отъ 5 іюля 1748 года причинѣ: «хотя все это могъ бы опубликовать... однако боюсь: можетъ показаться, что даю ученому міру незрѣлый плодъ скороспѣлаго ума, если выскажу многіе новые взгляды, по большей части противорѣчащіе принятымъ великими мужами».

Въ заключеніе этихъ немногихъ словъ, посвященныхъ дѣятельности Ломоносова въ химіи, остановимся еще на одномъ моментѣ ея — именно на высказанномъ имъ «всеобщемъ законѣ природы», который можно назвать закономъ сохраненія вѣса вещества и энергіи. Впервые мы находимъ формулировку его въ письмѣ Ломоносова къ Эйлеру 5 іюля 1748 года, въ слѣдующихъ выраженіяхъ: «Omnes autem, quae in rerum natura contingunt, mutationes ita sunt comparatae, ut si quid alicui rei accedit, id alteri derogatur. Sic quantum alicui corpori materiae additur,

620

tantumdem decedit alteri, quot horas somno impendo, totidem vigiliae detraho, etc. Quae naturae lex cum sit universalis, ideo etiam ad regulas motus extenditur: corpus enim quod impulsione ad motum excitat aliud, tantum de suo amittit, quantum alteri a se moto impertit». Публично въ первый разъ Ломоносовъ высказалъ этотъ законъ въ недавно найденной диссертаціи «объ отношеніи массы и вѣса» (1758), на латинскомъ же языкѣ: опубликовать свой законъ онъ рѣшился, вѣроятно, послѣ многочисленныхъ химическихъ опытовъ, сдѣланныхъ имъ количественно съ 1749 года и доказавшихъ справедливость его всеобщаго закона. По-русски мы находимъ этотъ законъ въ «Рассужденіи о твердости и жидкости тѣлъ» (1760), гдѣ онъ данъ въ такихъ выраженіяхъ: «Всѣ перемѣны, въ натурѣ случающіяся, такого суть состоянія, что сколько чего у одного тѣла отнимется, столько присовокупится къ другому. Такъ, ежели гдѣ убудетъ нѣсколько матеріи, то умножится въ другомъ мѣстѣ; сколько часовъ положитъ кто на бдѣніе, столько же сну отниметъ. Сей всеобщей естественной законъ простирается и въ самыя правила движенія: ибо тѣло, движущее своею силою другое, столько же оныя у себя теряетъ, сколько сообщаетъ другому, которое отъ него движеніе получаетъ».

Первоначально мысль о сохраненіи вещества и энергіи была высказана великими философами XVII и XVIII вѣка, какъ нѣчто аксіомное, само собою подразумѣвающееся. У химиковъ намеки на сохраненіе вещества встрѣчаются у Бойля, но Ломоносовъ былъ первымъ, высказавшимъ «всеобщій законъ природы» совершенно ясно и, главное, подтвердившимъ его количественными опытами, среди которыхъ наиболѣе доказательными являлись, конечно, опыты превращенія металловъ въ окалины въ запаянныхъ сосудахъ. Обычно считается, что законъ сохраненія вѣса вещества впервые предложенъ Лавуазье; послѣдній однако никогда не называлъ его всеобщимъ закономъ природы и упомянулъ объ этомъ лишь между прочимъ въ своемъ «Элементарномъ руководствѣ химіи» (1789). Здѣсь послѣ описанія явленій броженія винограднаго сахара, распадающагося при этомъ на углекислоту и винный спиртъ, вѣсъ которыхъ равенъ вѣсу взятаго сахара, Лавуазье продолжаетъ: «такъ какъ ничто не творится, ни въ искусственныхъ процессахъ, ни въ природныхъ, и можно выставить положеніе, что во всякой операціи имѣется одинаковое количество матеріи до и послѣ операціи, что качество и количество началъ остались тѣми же самыми, произошли лишь измѣненія. На этомъ положеніи основано все искусство дѣлать опыты въ химіи: необходимо предполагать во всѣхъ дѣйствительное равенство между началами изслѣдуемаго тѣла и получаемаго изъ него анализомъ». Законъ сохраненія вѣса вещества при химическихъ реакціяхъ подвергался провѣркѣ много разъ въ XIX и началѣ нынѣшняго столѣтія и теперь можетъ считаться правильнымъ въ предѣлахъ тысячныхъ долей миллиграмма. Что же касается до закона сохраненія энергіи, то этотъ законъ сталъ общепризнаннымъ не ранѣе второй половины прошлаго столѣтія. Нечего и говорить, что законъ Ломоносова прошелъ совершенно незамѣченнымъ русскими химиками, подобно всѣмъ другимъ открытіямъ и замѣчательнымъ мыслямъ Ломоносова.

Итакъ мы видимъ, что Ломоносовъ былъ среди химиковъ-флогистиковъ представителемъ того направленія химіи, на которое она вступила черезѣ полтора вѣка послѣ него. Всѣ его новыя начинанія, всѣ его теоріи и мысли, оказавшіяся столь плодотворными впослѣдствіи, остались безплодными, прошли незамѣченными современниками. Невольно напрашивается вопросъ: отчего же это произошло? Я думаю, что главная причина этого лежитъ въ томъ, что по всему складу научной мысли Ломоносовъ былъ слишкомъ далеко впереди своего времени. Обычно, какъ мы это видимъ изъ исторіи науки, новыя мысли распространяются среди ученыхъ только тогда, когда онѣ лишь немного впереди общепризнанныхъ и опираются на нихъ: тогда налицо имѣется благопріятный психологическій моментъ, и высказывающіе ихъ люди становятся научными вожаками, за которыми идутъ другіе. Ломоносовъ же слишкомъ опередилъ ученыхъ своего времени, и потому значеніе его новыхъ мыслей было имъ совершенно непонятно. То обстоятельство, что въ Россіи въ то время мало кто могъ вообще слѣдить за ходомъ научной мысли, мнѣ кажется, не имѣетъ въ данномъ случаѣ большого значенія, такъ какъ главныя

621

диссертаціи Ломоносова были опубликованы на латинскомъ языкѣ и были поэтому доступны западно-европейскимъ ученымъ. Въ общемъ же мы не можемъ не присоединиться къ мнѣнію, высказанному въ началѣ 1912 года президентомъ Американскаго Химическаго Общества, взявшимъ работы Ломоносова темой своей рѣчи на годичномъ засѣданіи Общества — что въ лицѣ Ломоносова къ ограниченному числу великихъ людей всего міра присоединился химикъ первой величины и личность удивительной мощи и разносторонности.

Изъ трудовъ Ломоносова по другимъ естественнымъ наукамъ остается еще въ нѣсколькихъ словахъ сказать о сдѣланномъ имъ въ области минералогіи и геологіи, гдѣ также, какъ въ физикѣ и химіи, наиболѣе важными являются его новыя идеи и гипотезы. Ломоносовъ — одинъ изъ первыхъ ученыхъ, имѣвшій правильный взглядъ на образованіе жилъ рудныхъ мѣсторожденій и установившій понятіе объ ихъ возрастѣ, что обычно приписывается Вернеру и Прайсу: онъ за нѣсколько лѣтъ до нихъ въ прибавленіи къ своей металлургіи (написанной въ 1742, напечатанной же въ 1763 году) «О слояхъ земныхъ» считаетъ, что жилы бываютъ разнаго возраста, что доказывается пересѣченіемъ однѣхъ жилъ другими, существованіемъ пустыхъ трещинъ — будущахъ жилъ, и что жилы неодинаковаго возраста несутъ и разные минералы. Въ тѣсной связи съ теоріями образованія жилъ находится разсужденіе Ломоносова «О рожденіи металловъ отъ трясенія земли» (1758). Землетрясенія Ломоносовъ подраздѣляетъ на четыре типа и, между прочимъ, научно устанавливаетъ волнообразныя колебанія земной поверхности (что обычно приписывается Юнгу въ началѣ прошлаго столѣтія), а также — нечувствительныя землетрясенія, дѣйствіе которыхъ сказывается лишь съ теченіемъ времени. Имъ Ломоносовъ придаетъ огромное значеніе и видитъ ихъ проявленіе на наклонномъ положеніи земныхъ слоевъ, которые должны были бы быть горизонтальными, на разрушенныхъ каменистыхъ породахъ, на горахъ и долинахъ. Доказательствомъ такихъ движеній въ глубинѣ земли является присутствіе въ рудникахъ сдвиговъ жилъ. Образующіяся отъ землетрясеній трещины потомъ заполняются веществами, отлагающимися изъ растворовъ ихъ въ дождевой водѣ, проникающихъ въ трещины: это — способъ образованія жилъ минераловъ. На трещинахъ земной коры появляются и вулканы, являющіеся результатомъ образованія трещинъ, изъ нихъ выходятъ расплавленныя вещества подъ вліяніемъ давленія верхнихъ слоевъ. Это воззрѣніе Ломоносова на трещины какъ на первичное явленіе, образовавшееся подъ вліяніемъ землетрясеній, а на вулканы и вулканическія изверженія — какъ на явленія вторичнаго характера, нынѣ является распространеннымъ въ геологіи, но возникло въ наукѣ сравнительно недавно. Всѣ горы, долины и вообще видъ материковъ Ломоносовъ объясняетъ движеніями земной коры, въ меньшей степени — дѣйствіемъ другихъ причинъ, какъ воды. Наконецъ источникомъ трясеній земли является по Ломоносову внутренній огонь земли, происходящій отъ самовозгоранія вслѣдствіе тренія сѣры и подобныхъ ей веществъ, сильно распространенныхъ, по его мнѣнію, въ земной корѣ. По отношенію къ землетрясеніямъ мы имѣемъ и попытки Ломоносова опредѣлить глубину вызывающихъ ихъ реакцій; онъ считалъ форму землетрясеній зависящей отъ глубины залеганія ихъ основной причины: все это взгляды, высказанные и развитые учеными лишь въ XIX вѣкѣ.

Въ прибавленіи къ своей «металлургіи» Ломоносовъ первый въ исторіи науки ставитъ въ научной формѣ вопросъ о различномъ возрастѣ горъ на землѣ; взгляды его на другія геологическія явленія также далеко опередили его время. Такъ онъ считаетъ, что окаменѣлости и отпечатки — остатки различныхъ животныхъ и растеній, погибшихъ отъ тѣхъ причинъ, которыя дѣйствуютъ и нынѣ; изученіемъ ихъ нахожденія можно возсоздать картину того, что было въ давнія времена въ данномъ мѣстѣ, и разный возрастъ слоевъ съ окаменѣлостями можно выяснить изученіемъ послѣдовательности слоевъ, въ которыхъ онѣ заключены, тамъ, гдѣ слои эти доступны нашему наблюденію. Въ связи съ этими мнѣніями находятся и мысли о происхожденіи изъ растительныхъ остатковъ торфа, затѣмъ бурыхъ и каменныхъ углей, образующихся медленно изъ торфа подъ вліяніемъ высокой температуры внутренности земли. При такомъ медленномъ

622

переходѣ «выгоняется подземнымъ жаромъ изъ приготовляющихся каменныхъ углей оная бурая и черная масляная матерія и вступаетъ въ разныя разсѣлины и полости сухія и влажныя, водами наполненныя... И сіе есть рожденіе жидкихъ разнаго сорта горючихъ и сухихъ затвердѣлыхъ матерій, каковы суть: каменное масло, жидовская смола, нефть, гагатъ и симъ подобныя, которыя хотя чистотой разнятся, однако изъ одного начала проясходятъ. Извѣстно изъ химическихъ опытовъ, что такихъ жирныхъ матерій перегонка, когда крутымъ огнемъ производится, масло выходитъ черно и густо; напротивъ того, отъ легкаго огня свѣтло и прозрачно». Точно также органическаго происхожденія, по Ломоносову, янтарь — окаменѣлая смола, — а черноземъ — продуктъ гніенія наземной растительности; таково же происхожденіе и горючаго вещества глинъ и шифера. Подобно другимъ его мнѣніямъ, и эти сдѣлались достояніемъ науки лишь въ XIX вѣкѣ; особенно интересно отмѣтить, что Ломоносовъ является сторонникомъ теоріи органическаго происхожденія нефти, которая теперь, въ XX вѣкѣ, все болѣе и болѣе распространяется среди химиковъ и геологовъ.

Приведеннаго достаточно, чтобы видѣть, что въ минералогіи и геологіи Ломоносовъ мыслилъ не менѣе точно и прозорливо, чѣмъ въ химіи, хотя въ его время разработка этихъ научныхъ дисциплинъ, можно сказать, была еще въ зачаточномъ состояніи; въ ряду важныхъ обобщеній Ломоносова почти не встрѣчаемъ невѣрныхъ мнѣній. И подобно тому, какъ мы видимъ въ лицѣ его основателя химіи и физики въ Россіи, точно такъ же онъ является и родоначальникомъ русской минералогіи и геологіи. Всюду въ области естественныхъ наукъ Ломоносовъ былъ даровитымъ и разностороннимъ мыслителемъ, творцомъ плодотворныхъ идей, открывавшихъ широкіе новые горизонты. Свои мысли онъ развивалъ при помощи точныхъ пріемовъ физики и математики, свои теоріи опиралъ всегда на строгіе и точно наблюдаемые факты. Поздняя оцѣнка его трудовъ не уменьшаетъ ихъ значенія, и хотя мысли и теоріи Ломоносова въ свое время не оказали вліянія на развитіе науки, однако это не помѣшало имъ проникнуть со временемъ все русское естествознаніе: даже нашъ научный языкъ носитъ отпечатокъ мысли его и безсознательно поколѣяія русскихъ натуралистовъ подчинялись вліянію его міросозерцанія. Въ концѣ этого очерка я помѣстилъ перечень работъ Ломоносова по естественнымъ наукамъ.

Теперь мнѣ остается сказать еще о другой сторонѣ дѣятельности Ломоносова, нашедшей себѣ вполнѣ заслуженную оцѣнку еще при жизни его, именно о трудахъ его по разработкѣ русскаго языка и о дѣятельности его, какъ писателя.

Какъ извѣстно, письменность была принесена въ Россію въ концѣ X или въ началѣ XI вѣка въ видѣ Евангелія и другихъ священныхъ книгъ на церковно-славянскомъ языкѣ — языкѣ, понятномъ русскому народу, но не родномъ, такъ какъ разговорный, національный русскій языкъ отличался отъ него и въ то отдаленное время словами, оборотами, грамматическими формами. Съ теченіемъ времени языкъ разговорный естественно начинаетъ проникать и въ письменность: мы находимъ его въ Русской Правдѣ, въ Словѣ о Полку Игоревѣ, въ грамотахъ, уложеніи, лѣтописяхъ и другихъ памятникахъ русской литературы; постепенно онъ развивается, формы его совершенствуются, онъ обогащается новыми словами (взятыми нерѣдко изъ церковно-славянскаго языка) и оборотами рѣчи. Языкъ церковно-славянскій измѣняется съ теченіемъ времени меньше, но тоже понемногу утрачиваетъ свою чистоту, такъ какъ въ немъ появляются слова и обороты, заимствованные изъ русскаго, и къ началу XVII вѣка онъ становится смѣсью церковно-славянскаго и русскаго языковъ. Въ этомъ вѣкѣ, столь богатомъ въ исторіи Россіи всевозможными переворотами и событіями, русскій языкъ, до сихъ поръ бывшій обособленнымъ отъ западно-европейскихъ вліяній (но подвергшійся, въ историческомъ развитіи письменности, съ самаго ея начала, воздѣйствію языка греческаго), начинаетъ наполняться, особенно въ Смутное время, иностранными, главнымъ образомъ польскими и латинскими, словами и оборотами. Въ эпоху преобразованій при Петрѣ Великомъ борьба новаго строя со старымъ сказывается очень замѣтно и на языкѣ: онъ переполняется варваризмами, заимствованными изъ разныхъ иностранныхъ языковъ, и представляетъ собою

623

нерѣдко пеструю смѣсь древнихъ русскихъ словъ, церковно славянскихъ и самыхъ разнообразныхъ нѣмецкихъ, голландскихъ и другихъ иноземныхъ словъ. Въ немъ нѣтъ правильнаго правописанія, грамматическіе обороты его совершенно произвольны... Таково состояніе русскаго языка въ первой четверти XVIII столѣтія. Этому положенію вещей способствовало и то, что при Петрѣ Великомъ изящной литературы существовало немного, на первомъ планѣ стояли учебники и утилитарныя книги, въ которыхъ меньше всего заботились о стилѣ и языкъ ихъ, по мѣткому выраженію Ломоносова, представлялъ собою почти всегда «дикія нелѣпости слова». Нѣкоторые писатели того времени, какъ Кантемиръ и Тредьяковскій, дѣлали попытки опредѣлить взаимоотношенія въ языкѣ различныхъ образующихъ его элементовъ и выработать новый, болѣе чистый литературный языкъ; но опыты ихъ, можетъ быть въ связи съ чуждымъ русскому языку силлабическимъ стихосложеніемъ, не имѣли успѣха. Также мало принесло пользы и учрежденное при Академіи Наукъ Россійское собраніе (1735), цѣлью котораго было, между прочимъ, «радѣть о совершенствѣ, чистотѣ и красотѣ» русскаго языка. Для того, чтобы создать письменный русскій языкъ, сдѣлать его пригоднымъ для выраженія всевозможныхъ мыслей, требовался геній... Этимъ геніемъ и явился Ломоносовъ.

Возможно, что мысли о литературномъ русскомъ языкѣ появились у Ломоносова еще въ Славяно-греко-латинской Академіи въ Москвѣ; вполнѣ несомнѣнно, что онъ много работалъ надъ этимъ въ бытность свою за границей и въ короткое время достигъ хорошихъ результатовъ. Для этого стоитъ только сравнить два его литературныхъ произведенія, написанныхъ въ Марбургѣ: а именно переводъ оды Фенелона (1738) и оду на взятіе крѣпости Хотина (1739): въ первомъ стихотвореніи языкъ еще очень тяжелъ, а во второмъ уже близко подходитъ къ языку позднѣйшихъ произведеній Ломоносова, въ которыхъ, видимо, онъ не стѣсняется языкомъ, красивыя и сильныя выраженія непосредственно слѣдуютъ за всѣми видоизмѣненіями мысли, шероховатости сглаживаются. А насколько языкъ оды на взятіе Хотина отличается отъ современныхъ ей произведеній, напр. Тредьяковскаго, достаточно видно, если сравнить ихъ; тяжелый, непонятный языкъ Тредьяковскаго смѣнился легкимъ, яснымъ у Ломоносова.

Путь, которымъ шелъ Ломоносовъ въ преобразованіи русскаго литературнаго языка, представляется въ главныхъ чертахъ въ такомъ видѣ. Прежде всего онъ опредѣлилъ взаимоотношенія русскаго и церковно-славянскаго языковъ и строго разграничилъ тотъ и другой; затѣмъ онъ старался освободить русскій языкъ отъ накопившихся въ немъ варваризмовъ и иностранныхъ словъ и обогатилъ его новыми словами изъ лексическаго матеріала, представленнаго органическимъ процессомъ жизни родного языка. Неологизмы его были словами, вполнѣ понятными для русскаго, совершенно соотвѣтствующими складу и духу нашего языка: поэтому нашъ языкъ не потерялъ отъ нихъ своего облика, но становился богаче и красивѣе. Самъ Ломоносовъ вполнѣ это понималъ и писалъ еще въ 1739 году: «я не могу довольно о томъ нарадоваться, что россійскій нашъ языкъ не токмо бодростію и героическимъ звономъ греческому, латинскому и нѣмецкому не уступаетъ, но и подобную инымъ, а себѣ купно природную и свойственную версификацію имѣть можетъ». А въ другомъ мѣстѣ Ломоносовъ говоритъ: «Карлъ Пятый, Римскій Императоръ, говаривалъ, что Испанскимъ языкомъ съ Богомъ, Французскимъ — съ друзьями, Нѣмецкимъ — съ непріятелями, Итальянскимъ — съ женскимъ поломъ говорить прилично. Но если бы онъ Русскому языку былъ искусенъ, то, конечно, къ тому присовокупилъ бы, что имъ со всѣми оными говорить пристойно. Ибо нашелъ бы въ немъ великолѣпіе Испанскаго, живость Французскаго, крѣпость Нѣмецкаго, нѣжность Итальянскаго, сверхъ того богатство и сильную въ изображеніяхъ краткость Греческаго и Латинскаго языковъ... Меня долговременное въ Россійскомъ словѣ упражненіе въ томъ совершенно увѣряетъ». Въ то же время Ломоносовъ никогда не не стремился вполнѣ изгнать изъ русскаго языка все иностранное; онъ не колебался употреблять иностранныя слова, если не было соотвѣтствующихъ славянскихъ словъ, и оставлялъ чужестранныя выраженія, къ которымъ всѣ успѣли уже привыкнуть. Это относится особенно къ русскому научному языку, начало которому, какъ мы видѣли, положено имъ же.

624

Необходимо также отмѣтить, что Ломоносовъ отличалъ различныя нарѣчія въ русскомъ языкѣ и называлъ ихъ областными, напр. Холмогорское и т. п.; изъ всѣхъ провинціальныхъ разнорѣчій онъ отдалъ предпочтеніе говору Московскому и положилъ его въ основаніе литературнаго языка: «Московское нарѣчіе», говоритъ онъ, «не токмо для важности столичнаго города, но и для своей отмѣнной красоты прочимъ справедливо предпочитается».

Самъ Ломоносовъ сообщилъ данныя о своей реформѣ литературнаго языка и далъ тѣ принципы, на которыхъ она основана, въ статьѣ «О пользѣ книгъ церьковныхъ въ Россійскомъ языкѣ» (напечатана въ 1757 году). Въ языкѣ церковно-славянскомъ онъ видитъ какъ бы основаніе для языка русскаго — какъ въ смыслѣ источника для пополненія его новыми словами, такъ и въ качествѣ основы грамматическихъ правилъ; по его мнѣнію, только тотъ можетъ правильно писать по-русски, кто тщательно изучилъ церковно-славянскія книги. Всѣ слова русскаго языка Ломоносовъ распредѣляетъ на три группы: къ первой приндлежатъ слова, употребительныя и въ русскомъ и въ церковно славянскомъ языкахъ, напр., Богъ, слава, рука; ко второй — слова исключительно церковно-славянскія, малоупотребительныя, но понятныя всѣмъ грамотнымъ людямъ, напр. отверзаю, насажденный; къ третьей — слова чисто русскія, не имѣющіяся въ церковно-славянскихъ книгахъ, напр. говорю, ручей, который. Изъ второй группы Ломоносовъ считаетъ нужнымъ исключить слова устарѣлыя, а изъ третьей — слова подлыя, т. е. простонародные. Эти слова обусловливаютъ далѣе дѣленіе слога на три штиля: высокій, составляемый изъ словъ первой и второй группъ; средній — заключающій главнымъ образомъ русскія рѣченія, къ которымъ можно прибавлять и славянскія, по соображенію съ предметомъ рѣчи, но такъ, чтобы слогъ не казался надутымъ; наконецъ низкій штиль — изъ словъ третьей группы, т. е. чисто русскихъ. Такимъ путемъ «отвратятся дикія и странныя слова нелѣпости, входящія къ намъ изъ чуждыхъ языковъ, и Россійской языкъ въ полной силѣ, красотѣ и богатствѣ перемѣнамъ и упадку неподверженъ утвердится, коль долго церковь Россійская славословеніемъ Божіимъ на Славенскомъ языкѣ украшаться будетъ».

Подобныя разсужденія, скорѣе теоретическаго характера, можетъ быть, и не обратили бы на себя должнаго вниманія, если бы самъ Ломоносовъ въ теченіе всей своей жизни не показывалъ, какъ примѣнять ихъ на дѣлѣ. Въ его произведеніяхъ можно найти образцы всѣхъ штилей: въ рѣчахъ похвальныхъ мы видимъ штиль высокій; среднимъ штилемъ написаны многія рѣчи и статьи научнаго характера; наконецъ, низкій штиль виденъ прекрасно въ его письмахъ, особенно къ И. И. Шувалову, и другихъ писаніяхъ обыденнаго характера. Въ настоящее время его высокій штиль, отчасти и средній, кажутся напыщенными и неестественными, а наоборотъ отличается силою и выразительностью именно низкій штиль. Языкъ Ломоносова былъ, какъ мы видимъ, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ искусственный, такъ какъ сложился не самъ собою, а съ помощью внѣшней образовательной силы, но въ то же время чистый русскій языкъ, потому что сложился изъ его собственныхъ матеріаловъ. Нельзя не замѣтить, что Ломоносовъ нѣсколько преувеличивалъ значеніе церковно-славянскаго языка для русскаго; глубокое пониманіе русской рѣчи удержала его самого отъ злоупотребленій имъ, но нѣкоторые изъ его послѣдователей и приверженцевъ исказили реформу Ломоносова, сверхъ всякой мѣры переполняя свой слогъ славянскими выраженіями. Это, понятно, нисколько не уменьшаетъ значенія Ломоносовской реформы языка: она опредѣлила пути развитія русской рѣчи, и дальнѣйшіе преобразователи ея, какъ Карамзинъ, шли по указанному Ломоносовымъ пути.

Ломоносовъ также далъ столь необходимыя для всякаго письменнаго языка правила русскаго правописанія и грамматики въ своей «Россійской Грамматикѣ», являющейся результатомъ долголѣтняго труда, законченной въ 1755 году и вышедшей въ свѣтъ съ посвященіемъ великому князю Павлу Петровичу въ 1757 году. Эта первая русская граммаматика имѣетъ огромное значеніе уже потому, что въ ней мы находимъ впервые собранныя изъ народнаго говора подробности, касающіяся правилъ рѣчи, которыя объединены въ стройную систему съ необыкновенною проницательностью;

625

Ломоносовъ удержался отъ теоретическихъ ошибокъ своего времени и ограничился скромною задачей — точно и мѣтко объяснять для употребленія свою родную рѣчь. Грамматика Ломоносова, какъ первая, долгое время служила образцомъ для всѣхъ послѣдующихъ, была издана при жизни и послѣ кончины Ломоносова 11 разъ и переведена на нѣмецкій, французскій и новогреческій языки. Академикъ Я. К. Гротъ заканчиваетъ обзоръ ея словами: «Русскіе вправѣ гордиться появленіемъ у себя, въ срединѣ XVIII столѣтія, такой грамматики, которая не только выдерживаетъ сравненіе съ однородными трудами за то же время у другихъ народовъ, давно опередившихъ Россію на поприщѣ науки, но и обнаруживаетъ въ авторѣ удивительное пониманіе началъ языковѣдѣнія». Такимъ образомъ, мы можемъ съ полнымъ правомъ сказать, что Ломоносовъ далъ русскому языку самобытное мѣсто, доставилъ ему права гражданства въ ряду другихъ письменныхъ языковъ. Эта заслуга Ломоносова передъ всѣмъ русскимъ народомъ является неоцѣнимой, и мы всѣ и теперь продолжаемъ пользоваться плодами его трудовъ.

На работахъ Ломоносова по теоріи прозы и поэзіи можно подробно не останавливаться: его «Реторика» — первая на русскомъ языкѣ — не вполнѣ самостоятельное сочиненіе и имѣла главнымъ образомъ значеніе по многочисленнымъ примѣрамъ, на которыхъ учащіеся могли видѣть красоту и мощь русскаго языка. Что же касается до теоріи поэзіи, то Ломоносовъ написалъ очень немного, и собственно мы имѣемъ лишь правила версификаціи въ его письмѣ «О правилахъ Россійскаго стихотворства», написанномъ въ Марбургѣ еще въ 1739 году: здѣсь онъ высказывается за введеніе въ русскихъ стихахъ вмѣсто чуждаго строю и духу русскаго языка силлабическаго стихосложенія — стихосложенія тоническаго. Это послѣднее было предложено впервые В. Тредьяковскимъ въ «Способѣ сложенія россійскихъ стиховъ», появившемся въ 1735 году и заключавшемъ теорію новаго стиха. Однако предложеніе Тредьяковскаго не нашло себѣ подражателей, можетъ быть вслѣдствіе отсутствія у автора его таланта, можетъ быть и потому, что и послѣ 1735 года Тредьяковскій не оставилъ силлабическаго стихосложенія. Ломоносовъ въ своемъ письмѣ предлагаетъ многочисленныя поправки къ «Способу» Тредьяковскаго; вся литературная реформа Ломоносова проникнута національными началами и вѣрна историческимъ преданіямъ русскаго народа, такъ какъ тоническій размѣръ издавна господствовалъ въ русскихъ народныхъ пѣсняхъ. Всѣ Ломоносовскія замѣчанія были введены въ русскую литературу, конечно, не вслѣдствіе названнаго письма — впервые появившагося въ печати лишь въ 1778 году, — но на основаніи тѣхъ многочисленныхъ стихотворныхъ примѣровъ, которые онъ далъ въ своихъ произведеніяхъ. Именно въ этомъ и заключается огромная заслуга Ломоносова: онъ на дѣлѣ показалъ, насколько новая стихотворная форма отличается отъ прежней и насколько тоническіе стихи лучше силлабическихъ.

Въ поэтическихъ твореніяхъ Ломоносова языкъ гораздо свободнѣе, изящнѣе, совершеннѣе, чѣмъ въ похвальныхъ словахъ и разсужденіяхъ на научныя темы, и въ стихахъ его уже ясно обнаруживается музыкальная сторона русскаго языка, столь ярко проявившаяся въ поэтическихъ произведеніяхъ позднѣйшаго времени; нечего и говорить, что до него музыкальнаго русскаго стиха не существовало. Многія изъ его поэтическихъ произведеній, особенно оды, въ настоящее время представляются напыщенными и написанными безъ поэтическаго вдохновенія; но нельзя забывать, что въ половинѣ XVIII вѣка, по сравненію съ тяжелыми стихами такихъ поэтовъ, какъ Тредьяковскій, они современникамъ, конечно, казались превосходными. Ломоносовъ несомнѣнно былъ въ душѣ поэтомъ, какъ это видно по многочисленнымъ, истинно-поэтическимъ мѣстамъ его стихотвореній и по такимъ произведеніямъ, какъ утреннее и вечернее размышленія о Божіемъ величествѣ, и если его похвальныя оды кажутся нерѣдко лишенными поэтическихъ достоинствъ, то необходимо принять во вниманіе тѣ искусственныя условія, которымъ онѣ должны были удовлетворять, и тѣ отношенія, которыя въ то время существовали между поэтами и ихъ покровителями. Мы знаемъ, что въ число обязанностей академиковъ входило и сочиненіе приличныхъ торжественнымъ случаямъ одъ, наряду съ надписями къ фейерверкамъ и иллюминаціямъ,

626

и вполнѣ понятно, что эта обязанность всего чаще падала на Ломоносова, какъ на общепризнаннаго поэта. Въ своихъ одахъ онъ нерѣдко отступаетъ отъ тѣхъ требованій, которымъ должны удовлетворять такого рода произведенія, и проводитъ всюду, гдѣ возможно, одну основную мысль, а именно — стремленіе къ благу, къ счастью русскаго народа. Поэтому наряду съ обычными похвалами монархамъ, которыя являются, конечно, литературнымъ пріемомъ, вытекающимъ изъ отношеній тогдашнихъ писателей къ власти, мы находимъ у Ломоносова указанія на недостатки, вредныя для народа дѣйствія, даже критическое отношеніе къ дѣйствіямъ царствующихъ особъ. По условіямъ времени онъ, понятно, не могъ прямо высказывать всѣ мысли свои и взгляды, — и мы зачастую находимъ ихъ въ одахъ, гдѣ онъ могъ опредѣленно выставлять свои завѣтныя мечты, могъ указывать правителямъ (заранѣе признавая ихъ обладающими тѣми качествами, которыя онъ хотѣлъ въ нихъ видѣть) идеалы, къ которымъ они должны были стремиться, чтобы осчастливить свой народъ. Эти идеалы Ломоносова, какъ то: милостивое правосудіе для всѣхъ, отмѣна смертной казни, широкое распространеніе просвѣщенія и т. д. — высказываются имъ по мѣрѣ того, какъ упрочивалось его положеніе, все яснѣе и безстрашнѣе, такъ что оды иногда служатъ ему орудіемъ для публицистической и общественной дѣятельности.

Ломоносовъ, какъ мы могли видѣть, былъ прежде всего ученый, любившій и изучавшій природу, съ большею охотою занимавшійся естественными, чѣмъ словесными науками: это обстоятельство также наложило отпечатокъ на многія его произведенія, въ которыхъ при всякомъ удобномъ случаѣ онъ указываетъ на пользу наукъ, на необходимость самаго широкаго просвѣщенія обществу, считавшему научныя занятія пустымъ времяпровожденіемъ. Всѣмъ извѣстно, конечно, прекрасное мѣсто оды на день восшествія на престолъ Императрицы Елисаветы Петровны (1747), посвященное надеждѣ отечества — юношеству: «О вы, которыхъ ожидаетъ Отечество отъ нѣдръ своихъ»... Можно было бы указать не мало отрывковъ разныхъ одъ и другихъ произведеній, подтверждающихъ это, и нѣтъ сомнѣнія, что высказанныя здѣсь мысли, при широкомъ распространеніи твореній Ломоносова, принесли не малую пользу въ дѣлѣ просвѣщенія русскихъ людей XVIII вѣка, какъ принадлежащихъ къ обществу, такъ и той народной массѣ вообще, которая обладала грамотностью. Ученыя заслуги Ломоносова, какъ я уже отмѣтилъ, были по большей части недоступны современникамъ, но они чувствовали всю силу его ума, понимали вполнѣ все, сдѣланное имъ для русскаго языка и родного слова, и поэтому въ общественномъ мнѣніи съ теченіемъ времени великій русскій натуралистъ XVIII вѣка отходитъ на задній планъ, остается только создатель литературнаго русскаго языка и писатель.

Несомнѣнно правъ былъ К. Аксаковъ, когда въ своемъ большомъ трудѣ «Ломоносовъ въ исторіи русской литературы и русскаго языка» сказалъ: его «исполинскій образъ возвышается передъ нами во всемъ своемъ вѣчномъ величіи, во всемъ могуществѣ и силѣ генія, во всей славѣ своего подвига, и безконечно будетъ онъ возвышаться, какъ безконечно его великое дѣло».

Приведемъ списокъ главнѣйшихъ дошедшихъ до насъ трудовъ М. В. Ломоносова въ области естественно-историческихъ наукъ (ссылки сдѣланы на послѣднее полное собраніе сочиненій М. В. Ломоносова, издаваемое Академіей Наукъ съ 1891 г.).

1739. Dissertatio physica de corporum mixtorum differentia quae in cohaesione corpusculorum consistit. VI, 263—284.

1741. Commentatio de instrumento caustico catoptrico-dioptrico. VI, 285—292.

1741. Elementa Chymiae Mathematicae, VI, 1—6.

1742? De particulis physicis insensibilibus, corpora naturalia constituentibus, in quibus qualitatum particularium ratio sufficiens continetur. VI, 7—38.

1744—1747. Meditationes de caloris et frigoris causa. VI, 39—59.

1745. De tincturis metallorum. VI, 60—71.

1745. Dissertatio de motu aeris in fodinis observato. VII.

1745—1747. Dissertatio de actione menstruorum chymicorum in genere. VI, 92—110.

1746. Волфіянская Експериментальная Физика съ нѣмецкаго подлинника на латинскомъ языкѣ сокращенная, съ котораго на Россійской языкъ перевелъ Михайла Ломоносовъ. VI, 293—438

627

1748. Anemometrum summam celeritatem cujusvis venti et simul variationes directionum illius indicans. VI, 231—245.

1748—1749. Tentamen theoriae de vi aeris elastica. VI, 72—84.

1749—1750. Supplementum ad meditationes de vi aeris elastica. VI, 85—91.

1749. Dissertatio de Generatione et Natura Nitri, concinnata pro obtinendo praemio, quod Illustris Scientiarum Academia Regia liberalitate Berolini florens proposuit ad 1-mum Aprilis, anni 1749. VI, 111—152.

1749. Consilium de construendo Barometro universali. VI. 246—249.

1751. Слово о пользѣ химіи. IV, 272—295.

1752. Tentamen Chymiae Physicae in usum studiosae juventutis adornatum. Dromus ad veram Chymiam Physicam. VI, 153—201.

1753. Слово о явленіяхъ воздушныхъ, отъ Електрической силы происходящихъ. IV, 296—356.

1754. Dissertation sur les devoirs des journalistes dans l’exposé qu’ils donnent des Ouvrages, destinés à maintenir la liberté de philosopher. Куникъ, «Сборникъ матеріаловъ для исторіи Имп. Академіи Наукъ въ XVIII вѣкѣ», ч. II, стр. 519—530.

1756. Theoria Electricitatis, methodo mathematico concinnata. VI, 202—219.

1756. Слово о происхожденіи свѣта, новую теорію о цвѣтахъ представляющее. IV, 392—424.

1757. Слово о рожденіи металловъ отъ трясенія земли. V, 1—31.

1758. Problema physicum de tubo nyctoptico. VI, 250—253.

1758. De ratione quantitatis materiae et ponderis. VI, 220—229.

1759. Рассужденіе о большей точности морскаго пути. V, 32—86.

1760. Рассужденіе о твердости и жидкости тѣлъ. V, 96—112.

1761. Явленіе Венеры на солнцѣ, наблюденное въ Санктпетербургской Академіи Наукъ Маія 26 дня 1761 года. V, 113—128.

1762. Слово объ усовершенствованіи зрительныхъ трубъ. V, 129—136.

1762. О морозѣ, случившемся послѣ теплой погоды въ апрѣлѣ мѣсяцѣ сего 1762 года. VI, 230—234.

1763. Краткое описаніе разныхъ путешествій по сѣвернымъ морямъ и показаніе возможнаго прохода Сибирскимъ Океаномъ въ восточную Индію. VII.

1763. Первыя основанія Металлургіи или Рудныхъ Дѣлъ, съ двумя прибавленіями. VII.

1763—1764? Испытаніе причины сѣвернаго сіянія и другихъ подобныхъ явленій. VI, 235—239.

1763. Мысли о происхожденіи ледяныхъ горъ въ сѣверныхъ моряхъ. VII.

1764. Примѣрная инструкція морскимъ командующимъ офицерамъ, отправляющимся къ поисканію на востокъ Сѣвернымъ Сибирскимъ Океаномъ. VII.

1764. Conspectus potiorum theorematum, quibus scientiam naturalem locuplectare allaboravit Dn. Michael Lomonosow. VI, 256—259.

Библіографія.

Полная библіографія всего, написаннаго о М. В. Ломоносовѣ до 1912 года, находится въ изданной Академіей Наукъ книгѣ: «Опытъ библіографическаго указателя литературы о М. В. Ломоносовѣ, составилъ А. Г. Фоминъ», стр. 106, Спб. 1915 г. (книга еще не вышла къ моменту печатанія этой біографіи). Поэтому ограничиваюсь здѣсь приведеніемъ нѣкоторыхъ изъ болѣе важныхъ источниковъ для біографіи и оцѣнки научныхъ трудовъ Ломоносова.

Сочиненія М. В. Ломоносова, съ объяснительными примѣчаніями академика М. И. Сухомлинова. Изданіе Имп. Академіи Наукъ. Это собраніе является первымъ дѣйствительно полнымъ и заключаетъ все, что только сохранилось и могло быть отысканнымъ изъ прозведеній Ломоносова, какъ литературныхъ, такъ и научныхъ. До 1912 года вышло 5 томовъ; томы VI и VII и переписка Ломоносова, вѣроятно, выйдутъ въ свѣтъ въ 1915—1917 годахъ, — П. С. Билярскій, «Матеріалы для біографіи Ломоносова». Спб. 1865. — П. П. Пекарскій, «Исторія Академіи Наукъ», томъ II. Спб. 1873. — В. И. Ламанскій, «М. В. Ломоносовъ. Біографическій очеркъ». («Отечественныя Записки», 1863, т. 146. в. 1 и 2) — Его же, «Ломоносовъ и Петербургская Академія Наукъ». («Чтенія Московскаго Общества Ист. и Др.» 1865, отд. V, стр. 37). — Б. Н. Меншуткинъ, «Михайло Васильевичъ Ломоносовъ, жизнеописаніе». Спб. 1911. — Н. Голубцовъ, «Родъ Ломоносова и его потомство». («Ломоносовскій Сборникъ Архангельскаго Статистическаго Комитета,» 1911, стр. 30). — І. Сибирцевъ, «Къ біографическимъ свѣдѣніямъ о М. В. Ломоносовѣ. (Тамъ же, стр. 125; «Ломоносовскій Сборникъ Акад. Наукъ», 1911, стр. 29). — А. Куникъ, «Сборникъ матеріаловъ для исторіи Имп. Академіи Наукъ въ XVIII вѣкѣ». Части

628

I и II. Спб. 1865. — С. Бѣлокуровъ, «О намѣреніи Ломоносова принять священство и отправиться съ Кирилловымъ въ Оренбургскую Экспедицію 1734 года. Объ отправленіи учениковъ Славяногреколатинской Академіи, въ томъ числѣ и Ломоносова, изъ Москвы въ Спб.» («Ломоносовскій Сборникъ Академіи Наукъ», 1911, стр. 67 и 77). — Б. Л. Модзалевскій, «Родъ и потомство Ломоносова». (Тамъ же, стр. 331). — И. Сухоплюевъ, «Взгляды Ломоносова на политику народонаселенія» (Тамъ же, стр. 163). — Н. Макаренко, «Ломоносовъ и мозаичное дѣло въ Россіи». (Тамъ же, стр. 289). — А. Будиловичъ, «Ломоносовъ, какъ натуралистъ и филологъ.» Спб. 1869. («Журналъ Министерства Нар. Просв.»). — Его же, «Ломоносовъ, какъ писатель.» («Сборникъ Отдѣленія Русскаго языка и слов. Академіи Наукъ». Томъ VIII. Спб. 1871). — Труды Л-а въ области естественно-историческихъ наукъ. Изд. Академіи Наукъ. Спб. 1911. — Б. Меншуткинъ, «Ломоносовъ, какъ физико-химикъ». («Журналъ Русскаго Химическаго Общества и Извѣстія С.-Петербургскаго Политехническаго Института» за 1904 годъ; 300 стр. Спб.). — П. И. Вальденъ, «О трудахъ Ломоносова по вопросу о растворахъ» («Ломоносовскій Сборникъ Академіи Наукъ», 1911, стр. 123). — Его же, «Ломоносовъ, какъ химикъ». (Рѣчь, произнесенная 8 ноября 1911 года въ торжественномъ засѣданіи Академіи Наукъ. Спб.). — A. Smith, «An early physical chemist — M. W. Lomonossoff. («Journal of the American Chemical Society», 34, 109, 1912). — Б. Меншуткинъ. «О корпускулярной философіи Ломоносова. Ломоносовъ и флогистонъ». («Ломоносовскій Сборникъ Акад. Наукъ», 1911, стр. 151). — В. И. Вернадскій, «О значеніи трудовъ Ломоносова въ минералогіи и геологіи.» («Ломоносовскій Сборникъ, матеріалы для исторіи развитія химіи въ Россіи», Москва, 1901, стр. 1—34). — Д. Анучинъ, «Къ предстоящему чествованію памяти Ломоносова». Рѣчь, произнесенная 15 окт. 1911 года въ Москвѣ («Русскія Вѣдомости», 1911, октябрь). — А. В. Никитенко, «Значеніе Ломоносова въ отношеніи къ изящной русской словесности». («Журналъ Министерства Нар. Просв.» 1865, № 3). — П. Гротъ. «Очеркъ академической дѣятельности Ломоносова». («Журналъ Министерства Нар. Просв.» 1865, 5, 403). — А. Н. Пыпинъ, «Ломоносовъ и его современники». («Вѣстникъ Европы», 1895, апрѣль). — К. Аксаковъ, «Ломоносовъ въ исторіи русской литературы и русскаго языка», 1846. Полное собраніе сочиненій, Томъ II, часть I. Москва 1875. — Л. Н. Майковъ, «Очерки изъ исторіи русской литературы». Спб. 1889. — Г. Князевъ, «Ломоносовъ (природа его генія)». Спб. 1911. — Ф. Буслаевъ, «Ломоносовъ, какъ грамматикъ. Празднованіе столѣтней годовщины смерти Ломоносова Московскимъ Университетомъ». М. 1865, 67. — Н. Тихонравовъ, «О литературной дѣятельности Ломоносова (тамъ же, 75). — О. Бодянскій. «Ломоносовъ, какъ профессоръ-академикъ» (Тамъ же, 89). — В. Рѣзановъ, «Трагедіи Ломоносова» («Ломоносовскій Сборникъ Академіи Наукъ», 1911, стр. 235). — В. В. Сиповскій, «Литературная дѣятельность Ломоносова». (Рѣчь, сказанная 8 ноября 1911 года въ торжественномъ засѣданіи Академіи Наукъ. Спб. 1911). — А. И. Соболевскій, «Ломоносовъ въ исторіи русскаго языка». («Рѣчь, сказанная 8 ноября 1911 года въ торжественномъ засѣданіи Академіи Наукъ. Спб. 1911). — М. В. Ломоносовъ. «Сборникъ статей подъ редакціей В. В. Сиповскаго». Спб. 1911.

Б. Н. Меншуткинъ.