111
Поэзія одинокой души.
Какъ страшно жизни сей оковы
Намъ въ одиночествѣ влачить:
Дѣлить веселье всѣ готовы, —
Никто не хочетъ грусть дѣлить.
«Одиночество».
Радостно, съ открытой душой вступали юноши-идеалисты тридцатыхъ годовъ въ стѣны московскаго университета. Скудость научныхъ возбужденій, идущихъ отъ каѳедры, они жадно восполняли напряженной работой мысли въ кружкахъ, въ спорахъ. Тамъ выковывались ихъ философскія и общественныя убѣжденія, создавалась атмосфера бодраго товарищескаго идеализма, пробуждавшаго ихъ къ новой жизни. Это былъ «пиръ дружбы, обмѣна идей, вдохновенья», — и свѣтлыми, благодарными словами поминаетъ за это Герценъ вольные, бурные годы своей студенческой поры. Московскій университетъ съютилъ въ своихъ аудиторіяхъ какъ разъ все наиболѣе яркое, талантливое, чему предстояло вскорѣ же блестящее развитіе: въ 1831— 33 гг. здѣсь встрѣтились Бѣлинскій, Станкевичъ, Герценъ, Огаревъ, К. Аксаковъ, Клюшниковъ, Петровъ, Красовъ, Гончаровъ...
«Небольшая кучка университетскихъ друзей, пережившая курсъ, — вспоминаетъ тотъ же Герценъ, — не разошлась и жила еще общими симпатіями и фантазіями». «Мы мало почерпнули изъ университетскихъ лекцій, — оглядывается на свое прошлое К.Аксаковъ, — и много вынесли изъ университетской жизни. Общественно-студенческая жизнь и общая бесѣда, возобновлявшаяся каждый день, много двигали впередъ здоровую молодость... Живое это время, думаю я, залегло въ ихъ душу освѣтительнымъ поддерживающимъ основаніемъ». Даже болѣе индифферентный къ товарищеской общественности Гончаровъ поетъ гимнъ этому свободному братству: «Наша юная толпа составляла
112
собою маленькую ученую республику, надъ которой простиралось вѣчно ясное небо, безъ тучъ, безъ грозы и безъ внутреннихъ потрясеній»...
Совсѣмъ особое мѣсто занялъ въ этой республикѣ Лермонтовъ. Одинокимъ, мрачно-ушедшимъ въ себя остался онъ среди своихъ бодро настроенныхъ товарищей. Поэтъ не захотѣлъ и не могъ довѣрчиво, непосредственно подойти къ ихъ группѣ, тѣмъ самымъ поселяя въ иныхъ изъ нихъ сомнительное предубѣжденіе. Такое оскорбительное впечатлѣніе вынесъ о поэтѣ, напримѣръ, Вистенгофъ, занося въ свои мемуары такія строки:
«Студентъ Лермонтовъ имѣлъ тяжелый, несходчивый характеръ, держалъ себя совершенно отдѣльно отъ всѣхъ своихъ товарищей, за что, въ свою очередь, и ему платили тѣмъ же. Его не любили, отдалялись отъ него... Вся фигура этого студента внушала какое-то безотчетное къ себѣ нерасположеніе»...
Внутренній міръ поэта такъ и остался для Вистенгофа обидной загадкой. Гораздо легче было схватить внѣшнія манеры Лермонтова, его постоянное участіе на аристократическихъ балахъ, его выходки на экзаменѣ и пр. Лишь съ внѣшней стороны рисуетъ Лермонтова и Гончаровъ, поразившійся его выразительными глазами: поэтъ казался ему апатичнымъ, «говорилъ мало и сидѣлъ всегда въ лѣнивой позѣ, полулежа, опершись на локоть».
Товарищи такъ и не могли проникнуть во внутренній міръ души юнаго поэта, какъ бы совсѣмъ отъ нихъ отстранившагося. Они видѣли, какъ онъ сидѣлъ въ углу аудиторіи постоянно на одномъ мѣстѣ, отдѣльно отъ другихъ, углубляясь въ чтеніе, не слушая профессорскихъ лекцій.
А между тѣмъ въ это время у нашего поэта шла своя чрезвычайно напряженная работа; и какъ разъ годы студенчества были для него критическими, роковыми. Онъ уже много пережилъ, еще больше передумалъ, въ мысли предвосхитивъ многое изъ того, что не могло быть провѣрено вполнѣ жизненнымъ опытомъ. Поэтъ спѣшилъ обобщать жизненныя явленія, не извѣдавъ
113
ихъ во всей ихъ глубинѣ, создавалось опредѣленное безрадостное міровоззрѣніе, въ основу котораго легли раннія угнетавшія поэта воспріятія. Горькій осадокъ остался отъ дѣтскихъ лѣтъ, жизнь все настойчивѣе представлялась роковымъ обманомъ, рано созрѣвшій юноша съ злобной ироніей обезцвѣчиваетъ ея прелести.
Насъ всего болѣе поражаетъ въ Лермонтовѣ это раннее душевное пробужденіе, какъ-будто поэтъ совсѣмъ не вѣдалъ безпечныхъ, непосредственныхъ дней дѣтства. Онъ тосковалъ объ этихъ дняхъ, чувствуя ихъ красоту и радость, но забыться въ ихъ созерцаніи онъ не могъ. Ребенокъ рано сталъ уходить въ себя и полюбилъ эту преждевременную бесѣду наединѣ съ собой.
Любилъ съ начала жизни я
Угрюмое уединенье,
Гдѣ укрывался весь въ себя.
Какъ и его Саша Арбенинъ въ «Отрывкѣ изъ начатой повѣсти», поэтъ рано выучился думать. «Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами дѣтей, онъ началъ искать ихъ въ самомъ себѣ. Воображеніе стало для него новой игрушкой... Никто и не подозрѣвалъ въ Сашѣ этого скрытаго огня, а между тѣмъ онъ обхватилъ все существо бѣднаго ребенка».
Этотъ огонь воспаленной мечты, уносившей поэта въ иные міры, огонь внутренняго раздумья, побуждавшаго его напряженно прислушиваться къ тревожнымъ движеніямъ своей личности — сжигалъ душу и самого автора. И понятно, онъ не могъ спокойно и радостно взглянуть на міръ Божій, на себя самого, на объекты своего ранняго творчества. Въ его душѣ — вѣчный трепетъ, тревога, судъ.
Поэту трудно было согласовать порывы своего встревоженнаго, мятежнаго духа съ строемъ жизни, съ общественными требованіями и даже просто съ психикою обыкновеннаго, не отмѣченнаго печатью генія человѣка. Отсюда эта постоянная неудовлетворенность, тоска, озлобленіе собою и людьми.
114
Отсюда же страстная потребность снова переоцѣнивать явленія жизни, найти оправданіе своимъ страннымъ отношеніямъ къ людямъ, — вообще осмыслить и оправдать жизнь.
Къ этимъ моральнымъ исканіямъ поэтъ шелъ мучительными путями внутренняго анализа. Объективныхъ, догматическихъ нормъ, предъ властнымъ авторитетомъ которыхъ можно было бы смиренно склониться, нашъ писатель не зналъ. Онъ свободно построялъ свои убѣжденія, и они дались ему поистинѣ нелегко.
Вдумчивый созерцатель своихъ тревожныхъ настроеній и своей трепетной неземной мечты, Лермонтовъ опасливо и недовѣрчиво подходилъ къ людямъ. Имъ онъ не любилъ повѣрять своихъ таинственныхъ откровеній и думъ. А была настоятельная потребность высказаться, излить свое настроеніе, быть можетъ, провѣрить свои жизненные выводы. Самая напряженность впечатлѣній, сила чувствъ, активность и острота мысли властно искали выхода. Въ перепискѣ Лермонтова съ близкими людьми, чаще всего сдержанной и къ тому же скудно сохранившейся, мы найдемъ лишь немного писемъ, гдѣ онъ съ искренной довѣрчивостью раскрываетъ себя. Таковы его письма къ М. А. Лопухиной — это дружеская исповѣдь любящаго сердца, трогательно обвѣянная поэзіей прошлаго. «Возлѣ васъ, — пишетъ онъ ей 23 декабря 1834 г., — я нашелъ бы себя самого, сталъ бы опять, какимъ нѣкогда былъ, довѣрчивымъ, полнымъ любви и преданности»... Въ другомъ письмѣ онъ признается ей: «Съ вами я говорю, какъ съ своею совѣстью» (1838 г.). Но гораздо чаще приходилось ему вынашивать въ себѣ затаенные помыслы, прятать отъ людей свое подлинное, интимное я, намѣренно напуская нѣчто фальшивое, раздражающее.
Оставалось одно: чаще бесѣдовать съ своей музой, что поэтъ и дѣлаетъ. Его творчество все проникнуто субъективными тенденціями: оно превратилось для него въ дневникъ, становилось не только поэтической исповѣдью. Поэтъ любилъ поэтизировать свое я, отправляясь почти всегда отъ личныхъ переживаній, щедро надѣляя своихъ героевъ авторскими настроеніями. И онъ
115
интименъ не только въ лирикѣ — къ лиризму тяготѣетъ онъ и въ эпосѣ и въ драмѣ, предпочитая и здѣсь непосредственную исповѣдь героя, внося въ нее много своего, личнаго. Его образы чаще всего отображеніе его внутреннихъ тревогъ. Такъ велика была потребность излить неудержимый потокъ собственныхъ волненій, понять свои властные запросы, приписавъ ихъ иной личности.
Этотъ избытокъ субъективныхъ переживаній, которыми такъ интенсивно насыщена его поэзія, дѣлаетъ ее сильной, искренней, мятежной, богатой разнообразнѣйшими переливами при всей односторонности господствующихъ настроеній. Поэтъ чрезмѣрно чутко и болѣзненно прислушивается къ самымъ неуловимымъ аккордамъ своей тонкой души, его анализъ поражаетъ своею изощренностью и силой. Въ томъ же «Отрывкѣ изъ начатой повѣсти» поэтъ не случайно замѣтилъ: «Во всякомъ сердцѣ, во всякой жизни пробѣжало чувство, промелькнуло событіе, которыхъ никто никому не откроетъ, а они-то самыя важныя и есть; они-то обыкновенно даютъ тайное направленіе чувствамъ и поступкамъ». Поэтъ рано полюбилъ ловить эти тонкія настроенія своего я и, скорбно созерцая ихъ, любуясь ими, научился красиво и сильно передавать ихъ въ своей звучной музѣ.
Эта изощренная рефлексія не могла обѣщать поэту радости. У него нѣтъ наивныхъ, непосредственныхъ изліяній души, рѣдко отдается онъ свѣтлому восторгу чувствъ. Онъ предпочитаетъ грустить, интимно нѣжась въ этомъ уныломъ чувствѣ, впослѣдствіи усматривая въ этомъ чуть ли не главное отличіе поэта отъ довольнаго собою обывателя:
Что безъ страданій жизнь поэта,
И что безъ бури океанъ?
Въ поэзіи Лермонтова нѣтъ покоя, мира, хотя онъ всю жизнь мучительно стремился къ нимъ. Его муза напряженный мятежъ, сомнѣніе, грусть: въ ней рѣзко подчеркнуты диссонансы жизни, вскрыты ея противорѣчія.
116
Безотрадно всматриваясь въ міръ, вскрывая много странныхъ изъяновъ въ себѣ самомъ, не находя цѣли и смысла въ жизни и даже въ своемъ творчествѣ — поэтъ роковымъ образомъ обрекалъ себя на неизбѣжное одиночество.
Это вѣрно отмѣтилъ одинъ изъ раннихъ изслѣдователей Лермонтова Фр. Боденштедтъ, и стоитъ вспомнить его слова: «Лермонтовъ, съ своимъ врожденнымъ стремленіемъ къ прекрасному, которое безъ добра и истины не мыслимо, видѣлъ, что совершенно одинокъ въ чуждомъ ему мірѣ, который называли его родиной. Окружавшіе его люди не понимали его или не смѣли понимать, и такимъ образомъ онъ находился въ постоянной опасности ошибиться въ самомъ себѣ или въ человѣчествѣ. Вмѣсто правды и справедливости онъ встрѣтилъ ложь и высокомѣріе; послѣ первыхъ же порывовъ руки ему были связаны, и терновый вѣнецъ вмѣсто лавровъ сдавилъ его высокое чело»1).
Источникомъ этого одиночества является крайній эгоцентризмъ лермонтовской индивидуальности, то, что Влад. Соловьевъ вѣрно назвалъ силою личнаго самочувствія, отмѣчая въ Лермонтовѣ эту «странную напряженность и сосредоточенность мысли на себѣ, на своемъ я, страшную силу личнаго чувства». «Лермонтовъ, когда и о другомъ говоритъ, то чувствуется, что его мысль и изъ безконечной дали стремится вернуться къ себѣ, въ глубинѣ занята собою, обращается на себя».
Поэтъ сначала не сознавалъ всей тяжести этого личнаго гнета. Эта стихійная сила внутреннихъ переживаній, направленныхъ лишь на себя самого, нашла себѣ естественный исходъ въ напряженной работѣ его творческаго генія, порождая его раннюю и чрезмѣрную продуктивность. Поэту нравился этотъ вѣчный самоанализъ, и онъ съ чувствомъ повышеннаго самомнѣнія могъ созерцать и открывать въ себѣ эту полноту и богатство своей личности. Порой онъ такъ иронизируетъ надъ своимъ роковымъ даромъ: «Назвать вамъ всѣхъ, у кого я бываю? — признается
117
онъ Лопухиной (28 августа 1832 г.), — я самъ та особа, у которой бываю съ наибольшимъ удовольствіемъ... Въ концѣ концовъ я нашелъ, что лучшій мой родственникъ — это я самъ». Но геніальный писатель скоро же понялъ, что это своего рода болѣзнь, которую психологъ въ правѣ назвать — гипертрофіей личности. И всего черезъ два года онъ уже пишетъ тому же своему другу: «Говорить о себѣ? Право, я до такой степени надоѣлъ самъ себѣ, что когда я ловлю себя на томъ, что любуюсь собственными мыслями, я стараюсь припомнить, гдѣ я читалъ ихъ, и отъ этого нарочно не читаю, чтобы не мыслить» (23 декабря 1834 г.).
Правда, этотъ моментъ болѣе трезваго самосознанія, когда поэтъ съ иной, болѣе объективной точки зрѣнія сумѣетъ понять жизнь и свое творчество, настанетъ для него нескоро. Мучительная рефлексія до конца будетъ владѣть поэтомъ, и въ русской жизни николаевскаго безвременья онъ найдетъ немало мотивовъ для своей безнадежной грусти и отчаяннаго протеста. Но для него откроются новыя возможности творческихъ вдохновеній, поэтъ осудитъ свою раннюю поэтическую работу и скажетъ въ «Сказкѣ для дѣтей» (1839 г.): «то былъ безумный, страстный, дѣтскій бредъ». Но этотъ демоническій бредъ годами мучилъ поэта, и тутъ же онъ признается:
...И душа тоскою
Сжималася; и этотъ дикій бредъ
Преслѣдовалъ мой разумъ много лѣтъ.
Но я, разставшись съ прочими мечтами,
И отъ него отдѣлался стихами!
_________
Студенческіе годы Лермонтова (1830—1832) мы назвали критическими — и это требуетъ оправданія.
Критическими они бываютъ для многихъ людей, такъ какъ именно въ эту пору начинается личное самоопредѣленіе и зарождается то или иное органическое міровоззрѣніе. Для рано созрѣвшаго геніальнаго человѣка, съ исключительными запросами
118
и требованіями къ себѣ и къ міру, и къ тому же предоставленнаго самому себѣ въ отысканіи желательныхъ моральныхъ цѣнностей — этотъ процессъ самосознанія и самоопредѣленія сильно осложнялся. И всего труднѣе было ему согласовать свои высокіе идеалы и требованія съ своей реальной жизнью въ условіяхъ данной среды и даннаго момента. Трудно было оправдать эту жизнь и такъ или иначе принять ее. Легче и естественнѣе было ее отвергнуть или, по крайней мѣрѣ, возстать противъ ея нелѣпостей и пустоты. Но отрицаньемъ долго жить нельзя — иначе создается своя собственная душевная пустота и вѣчная безотрадная тревога.
Но можно найти и другую причину, осложнявшую студенческіе годы нашего писателя и сильно напрягавшую всѣ силы его все же юной души. Мы имѣемъ въ виду необыкновенную интенсивность и продуктивность самого творчества. Едва ли не половина всего имъ написаннаго относится какъ разъ къ этой порѣ. И эти произведенія могутъ поразить читателя не только сгущенностью мысли и чувства, но и крайнимъ разнообразіемъ поэтическихъ формъ. Поэтъ успѣлъ написать три драмы («Испанцы», «Menschen und Leidenschaften», «Странный человѣкъ»), большую повѣсть, оставшуюся незаконченной, «Вадимъ», семь поэмъ, кромѣ того дважды перерабатывалъ своего «Демона» и написалъ болѣе 250 стихотвореній. Къ 1833 г. поэтъ уже вполнѣ созрѣлъ, испробовалъ всѣ виды художественнаго творчества, — но себя, какъ писателя и человѣка, все еще не опредѣлилъ. И ни единой строчки изъ всего написаннаго поэтъ еще не увидѣлъ въ печати. Какъ писателя и какъ далеко еще не геніальнаго поэта — его могъ цѣнить лишь небольшой кругъ лично знавшихъ его людей. Слава поэта, символически совпавшая съ его изгнаніемъ, началась лишь со смерти Пушкина, когда ясно стало для многихъ, что Лермонтовъ — его законный наслѣдникъ.
Можно понять, какую неудовлетворенность могъ сознать поэтъ въ эти переходные годы своего творчества и какимъ безконечно
119
одинокимъ могъ себя чувствовать въ этой уединенной бесѣдѣ съ своимъ мятежнымъ геніемъ. Уже по самому характеру затрагиваемыхъ темъ — творчество это было тревожно и требовало отъ автора исключительнаго душевнаго напряженія.
Начнемъ съ его трагедій — въ нихъ автобіографическая основа виднѣе.
Очень характерно самое «Посвященіе» къ первой трагедіи «Испанцы» (1830 г.).
Нѣтъ! не для свѣта я писалъ —
Онъ чуждъ восторгамъ вдохновенья;
Нѣтъ! не ему я обѣщалъ
Свои любимыя творенья.
Этому свѣту безразлично самое настроеніе авторскихъ замысловъ.
Трагедія посвящается ей, душѣ чуткой и отзывчивой.
Но ты меня понять могла:
Страдальца ты не осмѣяла,
Ты съ безпокойнаго чела
Морщины раннія сгоняла.
И трогательнымъ образомъ поэтъ символизируетъ это дружеское участіе близкой души:
Такъ надъ гробницею стоитъ
Береза юная, склоняя
Съ участьемъ вѣтки на гранитъ,
Когда реветъ гроза ночная!...
Благородный Фернандо, отвергнутый родовитыми дворянами и преданный суду инквизиціи, чувствуетъ себя одинокимъ въ этомъ мірѣ чудовищныхъ преступленій и лицемѣрія и шлетъ проклятія тѣмъ, кто во имя Бога жгутъ и терзаютъ смѣлыхъ, искреннихъ служителей чистой совѣсти, гдѣ самый судъ «есть сборище разбойниковъ». Этому міру онъ чужой:
Такъ, такъ, совсѣмъ, совсѣмъ забытый сирота!...
Въ великомъ Божьемъ мірѣ ни одной
Ты не найдешь души себѣ родной!...
120
Но родная душа есть. — Эмилія на сторонѣ своего благороднаго рыцаря, хотя и должна умереть отъ руки возлюбленнаго. Фернандо знаетъ, что въ его жизни нѣтъ будущности, съ ужасомъ смотритъ онъ «на жизнь безцвѣтную, съ прошедшимъ ядовитымъ». Послѣдній мотивъ не разъ еще зазвучитъ въ лирикѣ Лермонтова, къ нему поэтъ вернется и во второй трагедіи — « Menschen und Leidenschaften » (1830 г.). Эта трагедія посвящена ей же, но уже отвергшей любовь поэта, «не заплативши за страданья». Она и пишется, какъ оправдательный психологическій документъ. Благородная, чуткая, способная сильно любить и страдать личность юнаго Юрія попала въ роковыя жизненныя условія. За него ведется тяжба между близкими ему лицами, отцомъ и бабушкой, онъ — «какъ добыча, раздираемая двумя побѣдителями, и каждый хочетъ обладать ею». Юрій жертва клеветы, его проклинаетъ отецъ, чудится, что измѣнила Любовь, обманули друзья. Жить не стоитъ и, какъ роковая жертва, онъ самъ уходитъ изъ міра зла и неправды, допрашивая Творца, зачѣмъ хотѣлъ Онъ его рожденья, зная про его гибель. Съ безнадежнымъ отчаяніемъ погибаетъ герой: «О! я умру... О смерти моей, вѣрно, больше будутъ радоваться, нежели о рожденіи моемъ... Не останется у меня никакого воспоминанія о прошедшемъ. Безумцы! безумцы мы!... желаемъ жить... Какъ-будто два, три года что-нибудь значатъ въ безднѣ, поглотившей вѣка, какъ-будто отечество или міръ стоятъ нашихъ заботъ, тщетныхъ, какъ жизнь. Счастливъ умершій въ такое время, когда ему нечего забывать: онъ не знаетъ этихъ свинцовыхъ минутъ безвѣстности... Нѣтъ рая, нѣтъ ада... Люди — брошенныя, безпріютныя созданія».
Автору близокъ и понятенъ образъ несчастнаго юноши, его устами онъ повѣряетъ намъ свои задушевныя мысли, и мы хорошо понимаемъ его настроеніе. Какъ и Юрій, онъ рано утратилъ довѣрчивость прежнихъ лѣтъ — «того юношу давнымъ-давно похоронили». Осталась одна тѣнь: «человѣкъ полуживой, почти безъ настоящаго и безъ будущаго, съ однимъ прошедшимъ,
121
котораго никакая власть не можетъ воротить». Раннее размышленіе надъ человѣческимъ сердцемъ привело къ горькому разочарованію, сонъ миновался, иллюзіи довѣрчивости исчезли, осталось холодное одиночество.
Умирая, Юрій хочетъ, чтобы перестало жить и его любимое существо, и онъ ей говоритъ подъ конецъ: «Умри лучше... мы съ тобой не были созданы для людей... Мое сердце слишкомъ пылко, твое слишкомъ нѣжно»...
Но обманутой оказалась и Любовь, и обманщикъ ея — самъ Юрій, и она бросаетъ ему горькія слова: «Неужели ты такой эгоистъ, что почитаешь себя одного съ чувствомъ и душою?... О, Юрій! ты такъ обманулъ меня, ты говорилъ о привязанности своей ко всему міру, ко всѣмъ людямъ, а нынѣ не имѣешь сожалѣнія къ бѣдной дѣвушкѣ»...
Субъективно настроенный авторъ, въ своемъ героѣ уясняющій самого себя и свою странную судьбу, все же сумѣлъ подсмотрѣть въ немъ и эти черты.
На одиночество обреченъ и Владимиръ Арбенинъ, герой романтической драмы «Странный человѣкъ» (1831 г.). Онъ также надѣленъ ранней рефлексіей и горделивымъ самочувствіемъ и потому не можетъ слиться съ жизнью окружаюшихъ людей, которыхъ отъ души презираетъ. «Я не созданъ для людей. Я для нихъ слишкомъ гордъ, они для меня слишкомъ подлы». «Нѣтъ, вижу, должно быть жестокимъ, чтобы жить съ людьми». Въ обществѣ онъ дерзокъ, насмѣшливъ, его считаютъ повѣсой, боятся его язвительнаго ума, его неискренней игры съ людьми, для нихъ онъ странный, непонятный. А онъ, озлобленный и разочарованный въ себѣ и въ людяхъ, сознаетъ себя несчастнымъ, одинокимъ, хотѣлъ бы и совсѣмъ удалиться отъ людей, но приходится быть рабомъ свѣтскихъ привычекъ и внѣшне участвовать въ безсмысленной свѣтской жизни. Но забвенія въ ней онъ найти не можетъ. «О, какъ бы я желалъ предаться удовольствіямъ и потопить въ ихъ потокѣ тяжелую ношу самопознанія, которая съ младенчества была
122
моимъ удѣломъ». Авторъ надѣлилъ своего героя и другимъ своимъ рѣдкимъ даромъ — художественнымъ созерцаніемъ: Арбенинъ — поэтъ, ему писатель отдаетъ задушевнѣйшее свое самопризнаніе:
Моя душа, я помню, съ дѣтскихъ лѣтъ
Чудеснаго искала. Я любилъ
Всѣ обольщенья свѣта, но не свѣтъ,
Въ которомъ я мгновеньями лишь жилъ,
И тѣ мгновенья были мукъ полны...
Но жизнь раздавила нѣжную душу поэта, она обрушилась на него всѣмъ своимъ ужасомъ. Онъ переживаетъ непримиримый семейный разрывъ своего отца и матери — и тщетны его усилія соединить этихъ враговъ, своихъ друзей. Мать — непрощенная — умираетъ, отецъ шлетъ проклятія сыну, въ довершеніе всего — измѣна дѣвушки и друга. Есть отъ чего сойти съ ума. Эти кровавыя трагедіи шестнадцатилѣтняго поэта хорошо отобразили его тревожное самочувствіе, но не уяснили ему ни себя, ни людей. Наоборотъ, онѣ и создаются въ подтвержденіе его жизненнаго настроенія и рано усвоеннаго пессимистическаго самочувствія. Образами лишь дедуцируются думы поэта.
Тревожны и крайне индивидуалистичны и его поэмы. Вслѣдъ за своимъ любимымъ британскимъ поэтомъ, Лермонтовъ воспроизведетъ въ нихъ загадочную, сильную въ своихъ порывахъ и въ своихъ страданіяхъ натуру, чуждую психикѣ обыденнаго человѣчества. Въ себѣ самой таитъ она совсѣмъ особый міръ стремленій, чувствъ, она гордо замкнулась въ своемъ одиночествѣ и мститъ презрѣніемъ за страданіе.
Его плѣнникъ («Кавказскій плѣнникъ» 1828 г.) «сердца своего не могь открыть въ тоскѣ глубокой» полюбившей его черкешенкѣ. Но все же въ плѣну онъ не одинъ: «Его мученья друзья готовы раздѣлять и вмѣстѣ плакать и страдать». Тогда какъ самъ авторъ тутъ же подчеркиваетъ: «Пусть не живетъ тотъ на землѣ... кто сего ужъ утѣшенья лишенъ въ сей жизни слезъ и бѣдъ».
Выразительна исповѣдъ «Корсара» (1828 г.): въ немъ потухла
123
радость, «давно нѣтъ цѣли, упованья! Исчезло все!» Безъ родныхъ, онъ вскормленъ чужой семьей; а потерявъ брата, онъ ко всѣмъ сталъ недовѣрчивъ, полюбилъ уединенье, «возненавидя шумный свѣтъ».
Вездѣ съ обманутой душою
Бродилъ одинъ, какъ сирота,
Не смѣя ввѣриться, какъ прежде,
Все измѣняющей надеждѣ,
Міръ былъ чужой мнѣ, жизнь — пуста.
Пока это озлобленное душевное настроеніе психологически совсѣмъ не мотивировано, читателю остается непонятной эта крайняя разочарованность разбойника. Также загадоченъ и его «Преступникъ» (1829 г.). За ворота бѣжалъ онъ «сирый, одинокій», боясь мести отца за страстную любовь къ себѣ мачехи. И теперь онъ «изгнанникъ своевольный», преступно живя внѣ закона, — «старикъ преступный, безразсудный я всѣмъ далекъ, я всѣмъ чужой»...
Арсеній (въ «Литвинкѣ» 1830 г.) и раньше «избѣгалъ довѣрчивыхъ бесѣдъ, презрѣніемъ дышалъ его отвѣтъ», а теперь, послѣ бѣгства Клары, его сердце омертвѣло, и онъ «изъ безумца сталъ злодѣй».
Безотраднымъ пессимизмомъ вѣетъ отъ мрачной поэмы «Аулъ Бастунджи» (1831 г.). Поэтъ посвящаетъ ее не любимому человѣку, не міру — «моей души не понялъ міръ, — ему души не надо», а суровому царю земли Кавказу, не разъ любовно согрѣвавшему одинокую музу поэта. Безъ ближнихъ, безъ друзей живутъ въ этомъ аулѣ два родныхъ брата — люди боязливо переступали ихъ порогъ. Но и между братьями миръ нарушенъ, любимая женщина встала между ними; братъ поднялъ руку на брата, проклятіе пророка поражаетъ влюбленнаго преступника. Въ уста нѣжнаго Селима авторъ влагаетъ исповѣдь своего нераздѣленнаго сердца.
Ты видишь, какъ любви томленья
Меня измучили... Ахъ, скучно жить,
Какъ звѣрю, одинокимъ, — нѣтъ терпѣнья...
124
Трагична и тревожна судьба мрачнаго горца Измаилъ-Бея. Дитя свободныхъ горъ, онъ уже съ дѣтства одинокъ, «лишній межъ людьми»:
Онъ материнской ласки не знавалъ:
Не у груди, подъ буркою согрѣтый,
Одинъ провелъ младенческія лѣты;
И вѣтеръ колыбель его качалъ,
И мѣсяцъ полуночи съ нимъ игралъ!
Судьба забрасываетъ его на сѣверъ, гдѣ онъ окунулся въ свѣтскую жизнь цивилизованнаго общества, чтобы вынести оттуда презрѣніе къ ней и остаться съ своей душевной пустотой и гордымъ разочарованіемъ.
Возвращаясь на родину, онъ приноситъ туда мертвое, озлобленное сердце и на нѣжныя ласки влюбленной Зары безнадежно твердитъ :
Но не рѣшусь судьбы мятежной
Я раздѣлять съ душою нѣжной;
Свободный, рабъ иль властелинъ,
Пускай погибну я одинъ.
Но жить еще стоитъ, и свою одинокую жизнь онъ отдаетъ на борьбу за освобожденіе своей порабощенной родины.
Объ освобожденіи закабаленнаго русскаго народа мечтаетъ и Вадимъ, но его свободолюбивыя мечты окрашены демоническимъ чувствомъ мщенія. Въ Вадимѣ мало человѣческихъ чувствъ, авторъ приблизилъ его къ иному міру и, повидимому, его слова въ письмѣ Бахметевой (авг. 1832 г.): «Все люди, такая тоска; хоть бы черти для смѣха попадались» — не были только шуткой. Самъ Вадимъ признается Ольгѣ: «Сжалься... я здѣсь одинъ среди получеловѣковъ». Какъ шекспировскій Ричардъ III — также уродъ, — горбатый и кривоногій Вадимъ является сознательнымъ геніемъ зла. У него не можетъ быть ничего общаго съ людьми, отнявшими у него самое дорогое въ жизни, и онъ жаждетъ покорить ихъ своей демонской власти. Пристально
125
всматривается онъ въ дьявола на монастырской паперти и какъ будто видитъ въ немъ родного брата и ему завидуетъ. «Онъ думалъ: если бы я былъ чортъ, то не мучилъ бы людей, а презиралъ бы ихъ; стоятъ ли они, чтобъ ихъ соблазнялъ изгнанникъ рая, соперникъ Бога!»... Поэтъ самъ сознавалъ, что въ изображеніи этого существа, онъ уже вышелъ изъ области человѣческихъ переживаній и готовъ превратить Вадима въ нѣчто большее: «Онъ былъ духъ, отчужденный отъ всего живущаго, духъ всемогущій, не желающій, не сожалѣющій ни объ чемъ, завладѣвшій прошедшимъ и будущимъ, которыя представлялись ему пестрой картиной, гдѣ онъ находилъ много смѣшного и ничего жалкаго». И этотъ демонъ безмѣрно страдаетъ. Презирая людей, онъ безысходно мучится въ своемъ одиночествѣ.
Повѣсть осталась незаконченной, авторъ сознавалъ, какъ трудно творить, оперируя съ этой сверхчеловѣческой загадкой. Но образъ одинокаго, страдающаго и ожесточеннаго злого духа не переставалъ тревожить его мятежную душу — и къ своему «Демону» поэтъ возвращается не разъ съ властною внутренней необходимостью. Демонъ долгое время оставался таинственнымъ спутникомъ поэта, печальнымъ отзвукомъ его грустныхъ думъ. Его образъ съ юношескихъ лѣтъ мучилъ Лермонтова, пока, наконецъ, за два года до смерти, онъ не придалъ ему послѣдней литературной обработки.
Мой юный умъ, бывало, возмущалъ
Могучій образъ. Межъ иныхъ видѣній,
Какъ царь, нѣмой и гордый, онъ сіялъ
Такой волшебно-сладкой красотою,
Что было страшно... И душа тоскою
Сжималася...
Личность Демона была логическимъ завершеніемъ тѣхъ образовъ, которые мы пытались пересмотрѣть. Отчужденность отъ мірового цѣлаго доведена въ поэмѣ до крайней степени. Но этотъ міровой отшельникъ такъ близокъ поэту, и онъ не прочь себя съ нимъ отождествить:
126
Какъ демонъ мой, я зла избранникъ,
Какъ демонъ, съ гордою душой
Я межъ людей безпечный странникъ,
Для міра и небесъ чужой.
Но демонъ, конечно, не безпеченъ, хотя въ первоначальныхъ наброскахъ поэтъ отказалъ ему въ радости и горѣ. Отверженный, онъ блуждаетъ «въ пустынѣ міра безъ пріюта». Демонъ, какъ понялъ его поэтъ, обреченъ на вѣчное одиночество — и въ этомъ его трагедія. Онъ на грани двухъ міровъ и обоимъ совершенно чуждъ. Знакомыя свѣтила не узнаютъ прежняго собрата.
Прежними друзьями
Я былъ отверженъ; какъ эдемъ,
Міръ для меня сталъ глухъ и нѣмъ.
Скучающій, томящійся духъ постигъ трагедію своей роковой оторванности отъ міра:
Какое горькое томленье
Всю жизнь, вѣка, безъ раздѣленья
И наслаждаться, и страдать...
Жить для себя, скучать собою.
Въ любви онъ ищетъ новой жизни, примиренной, радостной. Ею онъ готовъ заполнить трагическую пустоту своей измученной души, «позавидовавъ неполной радости земной». Злой духъ хочетъ волненій сердца, чтобы въ нихъ успокоить свой охлажденный умъ. Но трагедія злого духа не разрѣшима: вѣчное одиночество — его кара.
И вновь остался онъ, надменный,
Одинъ, какъ прежде, во вселенной,
Безъ упованья, безъ любви!...
Мы теперь же можемъ остановиться на пересмотрѣ съ указанной точки зрѣнія и другихъ образовъ, созданныхъ поэтомъ въ болѣе позднее время. Зрѣлое творчество нашего писателя обогащалось иными мотивами, онъ сталъ внимательнѣе и глубже всматриваться въ окружающую дѣйствительность, но интересъ
127
къ сильной индивидуальности, имѣющей мало сродства съ обыкновенными людьми и тѣмъ самымъ обреченной на одиночество, поэтъ сохранилъ навсегда. Эта личность являлась естественной отобразительницей его личныхъ настроеній — и ей поэтъ даетъ преимущественное мѣсто въ галлереѣ другихъ образовъ: она остается для него чѣмъ-то центральнымъ, къ ней тяготѣетъ все остальное.
Такъ, централенъ Евгеній Арбенинъ въ «Маскарадѣ». Предъ нами трагедія ревности съ ея роковымъ исходомъ, ревности, основанной лишь на мнимомъ подозрѣніи. Въ великосвѣтской средѣ Арбенинъ не чувствуетъ себя приспособленнымъ, ушелъ въ себя, готовъ былъ забыться въ семейныхъ радостяхъ. Рефлексія героя не глубока и разочарованность сомнительна, но читателю остается вѣрить его собственнымъ признаніямъ. А они довольно безнадежны. Арбенинъ «все видѣлъ, все перечувствовалъ, все понялъ, все узналъ», лишь не понимаетъ себя самого, почему и сталъ суровъ и угрюмъ «въ борьбѣ съ собой, подъ грузомъ тяжкихъ думъ». Онъ не юноша, а человѣкъ бывалый и успѣлъ состарѣться сердцемъ.
Я странствовалъ, игралъ, былъ вѣтренъ и трудился,
Постигъ друзей коварную любовь,
Чиновъ я не хотѣлъ, а славы не добился;
Богатъ и безъ гроша — былъ скукою томимъ;
Вездѣ я видѣлъ зло, и гордый, передъ нимъ
Нигдѣ не преклонился.
Таковъ жизненный итогъ съ главнымъ выводомъ: жизнь въ цѣломъ — обманъ. Но этотъ опытъ не научилъ Арбенина главному — больше цѣнить дѣйствительную любовь и не быть столь наивнымъ въ подозрѣніяхъ. Правда, для него теперь любовь — все, лишь она возрождаетъ его и осмысливаетъ жизнь. И она — послѣдняя жизненная ставка. Отравивъ жену, онъ и самъ уже не можетъ жить и говоритъ Казарину (во второй редакціи):
Возьмите жизнь мою, возьмите:
Она ни мнѣ, ни міру не нужна.
128
Въ этой семейной драмѣ хорошо сказалась одна авторская особенность, вѣрно подмѣченная Влад. Соловьевымъ:
«Во всѣхъ любовныхъ темахъ Лермонтова главный интересъ принадлежитъ не любви, и не любимому, а любящему я, — во всѣхъ его любовныхъ произведеніяхъ остается нерастворенный осадокъ торжествующаго, хотя бы и безсознательнаго эгоизма». Лермонтовскій герой чаще всего не столько любитъ, сколько заставляетъ любить себя; его любовь властная, порабощающая. Его сильная личность не признаетъ цѣпей любви, не понимаетъ ея возрождающей жертвы. А потому и въ любви эти люди все же одиноки — любовь ихъ не поглощаетъ, ихъ я остается внутренне свободнымъ, необязаннымъ. Любовь не приноситъ имъ полнаго счастья, которымъ бы они могли долго и заслуженно наслаждаться.
Всего ярче это сказалось въ Печоринѣ. Его характеръ устойчивъ, несокрушимъ, и всѣ его силы направлены на себя. Собою Печоринъ и предпочитаетъ жить, въ чемъ откровенно признается въ дневникѣ: «Я смотрю на страданія и радости другихъ только въ отношеніи къ себѣ, какъ на пищу, поддерживающую мои душевныя силы». Первое его удовольствіе — подчинять своей волѣ все окружающее. А поработивъ кого-нибудь своей волѣ, онъ уже перестаетъ имъ интересоваться: для спортсмена нужны новые успѣхи, новыя побѣды, иначе его честолюбивый, властный инстинктъ борца — молчитъ, порождая скуку, пассивность. Къ дружбѣ такой человѣкъ психологически мало способенъ: она не рабство и не побѣда, а лишь свободное, участливое самоограниченіе, дающее за это большую душевную полноту. Къ тому же требовательный, остро проникающій въ замыслы другого умъ Печорина быстро, самонадѣянно похищаетъ его душевныя цѣнности, а строй чужой индивидуальности, ея многоцвѣтныя настроенія его вообще мало привлекаютъ. Этотъ холодный, резонирующій умъ далекъ отъ интимныхъ романтическихъ настроеній — они для него нѣчто безсодержательное, пустое, и отдаваться ихъ власти онъ не хочетъ. Да и чисто интеллектуальныя
129
натуры, съ тѣми же скептическими запросами ума, для него ненадежные спутники: такъ, философствующій докторъ Вернеръ скоро же оказался для него полупрочитанной книгой.
Съ такими тяжелыми душевными дарами Печоринъ не знаетъ, что дѣлать. Въ безсодержательной атмосферѣ военныхъ и свѣтскихъ авантюръ они мало нужны. Трудно приложимы они и къ той стихіи, которая всегда такъ интриговала этого героя. Любовь дала ему много возбужденій, здѣсь онъ могъ показать свою неисчерпаемую жажду въ погонѣ за новыми утѣхами, побѣдами, — но найти счастья онъ въ ней не могъ. И даже любя Вѣру, принесшую ему столько жертвъ, онъ только измучилъ ее и себя. Самоанализъ привелъ его къ вѣрнымъ выводамъ: «Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничѣмъ не жертвовалъ для тѣхъ, кого любилъ: я любилъ для себя, для собственнаго удовольствія».
Удѣломъ души Печорина осталась скука, пустота и, конечно, полное одиночество. Писатель самъ усмотрѣлъ въ этомъ образѣ своего рода болѣзнь, отъ которой готовъ былъ освободиться при болѣе вдумчивомъ анализѣ этого крайняго эгоцентризма.
Создавая Печорина, Лермонтовъ въ это же время творчески задумывался надъ инымъ образомъ и вернулся къ обработкѣ сюжета, намѣченнаго въ ранней поэмѣ «Исповѣдь» (1829—30 гг.). Въ «Мцыри» символически представлена роковая судьба юнаго существа, томящагося въ чужой странѣ и внутренне какъ бы замершаго. Но снова проснулся могучій инстинктъ жизни, молодая душа почувствовала стихійный порывъ, ей захотѣлось слиться съ природой, созерцать ея красоту и бурную мощь. Пусть монастырскія стѣны наложили на него свою мертвящую печать, пусть Мцыри предчувствуетъ, что зачахнетъ навсегда, — онъ не перестанетъ грезить этими днями свободы, самая тоска по родинѣ даетъ его душѣ примиреніе.
И близъ меня передъ концомъ
Родной опять раздастся звукъ!
130
И стану думать я, что другъ
Иль братъ, склонившись надо мной,
Отеръ внимательной рукой
Съ лица кончины хладный потъ...
Въ поэмѣ много непосредственности, силы. Печоринскій анализъ, рефлексія, ограниченное себялюбіе смѣнились чувствомъ родства съ міромъ. И Мцыри одинокъ, но все же онъ чувствуетъ себя живою частью мірового цѣлаго.
Мы пересмотрѣли главнѣйшіе образы лермонтовскаго творчества. Нашъ анализъ показалъ, что въ нихъ много общихъ родственныхъ чертъ. Поэтъ не хотѣлъ смѣшать своихъ героевъ съ толпою, и намѣренно поставилъ ихъ въ обособленное положеніе. У нихъ особый душевный складъ, чуждый міру и близкій самому поэту.
Они не созданы для міра,
И міръ былъ созданъ не для нихъ.
Авторъ взялъ подъ свою властную защиту этотъ замкнутый міръ сверхчеловѣческихъ натуръ, потому что глубоко чувствовалъ, что самъ онъ — изъ ихъ числа.
Его лирика является непосредственнымъ комментаріемъ къ его «объективнымъ» образамъ. Но авторскія настроенія и думы несравненно глубже, сложнѣе, — намъ до сихъ поръ очень трудно понять загадочную натуру нашего поэта, не успѣвшаго раскрыть полноту своей личности, хотя онъ и оставилъ намъ много искреннихъ самопризнаній. Его лирика это прежде всего исповѣдь одинокой авторской души. Лермонтовъ клялся въ нелживости своихъ словъ, боясь, что не захотятъ повѣрить его музѣ, замѣтивъ ея несогласіе съ его жизнью. Но мы знали, въ своей мечтѣ, въ своей тоскѣ авторъ былъ искрененъ, и нечего вскрывать противорѣчія столь сложной натуры.
Но на одномъ изъ противорѣчивыхъ показаній лермонтовской музы намъ нужно остановиться, чтобы яснѣе понять основные мотивы его одиночества.
131
Лермонтовъ всегда сознавалъ въ себѣ необыкновенную силу генія, высоко уносящаго его отъ мірской суеты и пустоты. Его душа, озаренная небесными созерцаніями, была чужда обычнымъ земнымъ цѣлямъ. И въ то же время поэтъ чувствовалъ свою слабость, безпомощность, его мучила мысль, что его не поймутъ, не оцѣнятъ, что такъ непризнаннымъ онъ и кончитъ свои дни. Его личное существованіе представлялось ему безсмысленнымъ, безцѣльнымъ, поэтъ такъ и не могъ успокоить себя, найдя желательное самоопредѣленіе, оправдавъ самый смыслъ своего существованія. Съ одной стороны, поэтъ убѣжденъ:
Нѣтъ, нѣтъ, — мой духъ безсмертенъ силой,
Мой геній вѣки пролетитъ.
И почти одновременно — въ томъ же 1830 г. — онъ отравляетъ себя совсѣмъ иною мыслью:
Какъ въ ночь звѣзды падучей пламень,
Не нуженъ въ мірѣ я...
Вообще Лермонтовъ часто задумывается надъ своей странной судьбой, какъ писателя и какъ человѣка, она представлялась ему роковой, хотя поэтъ не разъ бросаетъ ей дерзновенный вызовъ. Рокъ можетъ безжалостно губить человѣка, выбрасывая его съ жизненной колеи — «и дѣтямъ рока мѣста въ мірѣ нѣтъ». Себя поэтъ и причисляетъ къ его жертвамъ:
Я одинокъ надъ пропастью стою,
Гдѣ все мое подавлено судьбой.
Пессимизмъ нашего поэта чаще всего безнадеженъ. Поэтъ не боится рѣшительныхъ выводовъ, доходя до отрицанія самой жизни.
Пора туда, гдѣ будущаго нѣтъ,
Ни прошлаго, ни вѣчности, ни лѣтъ.
Пора, усталъ я отъ земныхъ заботъ!
...Наша жизнь — минута сновидѣнья,
Наша смерть — струны порванной звонъ.
132
При такомъ міровоззрѣніи смыслъ всякаго существованія — и личнаго и соціальнаго — можетъ представляться лишь нелѣпымъ недоразумѣніемъ.
Отмѣтивъ эти безнадежныя мысли поэта, попытаемся, однако же, ближе присмотрѣться къ тѣмъ сторонамъ его личности, которыя могли бы непосредственно привязывать его къ жизни, примиряя съ людьми и съ собою. Вѣдь иной разъ въ его опечаленной и озлобленной музѣ звучатъ нѣжные, мирные мотивы. Несомнѣнно, поэтъ страдалъ въ своемъ одиночествѣ и всегда искалъ родной себѣ души, сѣтуя на людей за то, что они «не хотятъ къ моей груди прижаться». И если онъ видѣлъ человѣка, которому онъ могъ довѣриться, онъ искренно къ нему подходилъ. Близкіе люди были, и одному изъ нихъ — Шеншину — поэтъ досвятилъ повѣсть «Послѣдній сынъ вольности», подчеркивая нѣжное къ нему отношеніе.
И я одинъ, одинъ былъ брошенъ въ свѣтъ,
Искалъ друзей — и не нашелъ людей;
Но ты явился: нѣжный твой привѣтъ
Завязку снялъ съ обманутыхъ очей.
Но чаще поэтъ былъ недоволенъ своими друзьями и не стѣснялся обвинять ихъ въ измѣнѣ и непостоянствѣ. При этомъ сразу же создавались безнадежныя обобщенія, поэтъ мстилъ жизни за свое раннее разочарованіе въ людяхъ.
Наврядъ ли кто-нибудь изъ насъ страну узритъ,
Гдѣ дружба дружбы не обманетъ,
Любовь любви не измѣнитъ.
Такое жизненное предубѣжденіе, эта пессимистическая моральная философія — не могли сближать угрюмаго поэта съ людьми, хотя въ поэтическихъ мечтахъ онъ и любилъ тосковать о дружеской душѣ, которая могла бы раздѣлить его печальную участь.
Чаще всего прельщало и манило нѣжное участіе женскаго сердца. Тоскою любви проникнута его ранняя и поздняя лирика, и поэтъ не напрасно признавался: «Любовь и пѣсни — вотъ вся жизнь пѣвца». Любовь заняла все его сердце — «любить необходимо
133
мнѣ, и я любилъ всѣмъ напряженіемъ душевныхъ силъ». И однако же любовь принесла сильной натурѣ поэта гораздо больше терзаній и неудовлетворенности. Оставалось снова и снова грезить о счастьѣ, мало вѣря въ то, что оно вообще достижимо. Но мечта настойчиво искала поэтическаго выраженія
Отвѣта на любовь мою
Напрасно жаждалъ я душою,
И если о любви пою, —
Она была моей мечтою.
Свое одиночество въ міровой жизни поэтъ любилъ символизировать поэтическими образами. Угрюмый утесъ, одинокій парусъ задумавшаяся въ своей уединенности сосна, безпріютныя странницы тучки, оторванная вѣтка, рано созрѣвшій и отпавшій плодъ — въ этихъ образахъ поэтъ находитъ что-то родное, свое. Все это отзвуки его ушедшей въ себя думы.
Покрытый лѣсомъ, одинокій,
Афосъ задумчивый стоитъ.
Вѣнчанный грозными скалами,
Какъ неприступными стѣнами
Онъ окруженъ...
Среди этихъ грозныхъ скалъ поэтъ и самъ чувствуетъ себя безстрастнымъ, его мятежная душа здѣсь какъ бы замирала.
Я здѣсь холодный, равнодушный,
И трепетъ не знакомъ со мной.
Мой геній сплелъ себѣ вѣнокъ
Въ ущелинахъ кавказскихъ скалъ...
Таинственно влекли къ себѣ нашего одинокаго поэта могучія личности великихъ изгнанниковъ — Наполеона и Байрона. Имъ онъ посвящаетъ свой сочувственный стихъ, стараясь ихъ судьбою понять и свою, еще болѣе утверждаясь въ мысли, что онъ и долженъ быть одинокъ. Поэту нравится и иной образъ, которым не разъ утѣшались поэты-обличители: образъ изгнанника-пророка, дерзнувшаго открыть міру вѣчную правду. Самъ поэтъ
134
мучительно искалъ ее, но судьба сразила его раньше, чѣмъ онъ смогъ ее найти. Поэтъ успѣлъ завѣщать міру лишь свою встревоженную, тоскующую по этой правдѣ музу.
Одинокимъ вышелъ поэтъ на свою жизненную дорогу, и кремнистымъ показался для него этотъ путь. Будущее скрывалось въ роковомъ туманѣ. Гроза символически разразилась въ горахъ въ моментъ смерти поэта.
И. Соловьевъ.