- 1 -

Земля и небо въ поэзіи Лермонтова.

I.

Лермонтовъ — все еще спорный поэтъ. Спорятъ не о размѣрахъ его таланта, даже не объ его историко-литературномъ значеніи, а преимущественно о внутреннемъ смыслѣ его творчества. Это — судьба почти всякаго большого писателя. Художественныя созданія суггестивно вызываютъ въ каждомъ изъ насъ свой рядъ эмоцій и мыслей, и уже одно это обстоятельство въ значительной степени предопредѣляетъ различія въ нашихъ сужденіяхъ о писателѣ. Интуиція, здѣсь законная болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, нерѣдко съ успѣхомъ вступаетъ въ борьбу съ логикой аргументовъ. Всего сильнѣе чувствуется это при оцѣнкѣ лирическихъ поэтовъ. Нелегко уловить рельефъ дюнъ, поверхность которыхъ то и дѣло измѣняется подъ давленіемъ вѣтра: такъ же трудно бываетъ порою уловить твердую сердцевину лирической поэзіи съ ея капризнымъ перебоемъ чувствъ и настроеній. Лермонтовъ въ этомъ отношеніи, несомнѣнно, представляетъ значительныя трудности. Еще Бѣлинскій, анализируя стихотворенія Лермонтова, нашелъ въ нихъ «всѣ силы, всѣ элементы, изъ которыхъ слагается жизнь и поэзія»: «несокрушимая сила и мощь духа, смиреніе жалобъ, елейное благоуханіе молитвы, пламенное, бурное одушевленіе, тихая грусть, кроткая задумчивость, вопли гордаго страданія, стоны отчаянія, таинственная нѣжность чувства, неукротимые порывы дерзкихъ желаній, цѣломудренная чистота, недуги современнаго общества, картины міровой жизни, хмѣльныя обаянія жизни, укоры совѣсти, умилительное раскаяніе, рыданіе страсти и тихія слезы, какъ звукъ за звукомъ, льющіяся въ полнотѣ умирённаго бурею жизни сердца, упоенія любви, трепетъ разлуки, радость свиданія, чувство матери,

- 2 -

презрѣніе къ прозѣ жизни, безумная жажда восторговъ, полнота упивающагося роскошью бытія духа, пламенная вѣра, мука душевной пустоты, стонъ отвращающагося самого себя чувства замершей жизни, ядъ отрицанія, холодъ сомнѣнія, борьба полноты чувства съ разрушающею силою рефлексіи, падшій духъ неба, гордый демонъ и невинный младенецъ, буйная вакханка и чистая дѣва — все, все въ поэзіи Лермонтова: и небо и земля, и рай и адъ»... Такая расточительная роскошь и такое неизмѣримое богатство идей и образовъ! И хочется спросить себя: «Гдѣ же тутъ полнѣе всего выражается душа Лермонтова? что можно считать основнымъ въ этомъ разнообразіи мотивовъ?» Хочется свои интуитивныя воспріятія прояснить логикой аргументовъ. По отношенію къ Лермонтову сущность вопроса сводится къ опредѣленію философскаго смысла его поэзіи. Правда, В. О. Ключевскій (въ статьѣ «Грусть») не совѣтовалъ намъ искать у Лермонтова «того поэтическаго свѣта, какой бросаетъ поэтъ-философъ на мірозданіе, чтобы по-своему освѣтить соотношеніе его частей, ихъ стройность или нескладицу», и утверждалъ, что «у него нѣтъ поисковъ смысла жизни», что онъ — «поэтъ не міросозерцанія, а настроенія», что «поэзія Лермонтова — только настроеніе безъ притязанія освѣтить міръ какимъ-либо философскимъ или поэтическимъ свѣтомъ, расшириться въ цѣльное міросозерцаніе». Но если у поэта, дѣйствительно, нѣтъ цѣльнаго міросозерцанія, у него могутъ быть элементы міросозерцанія, и важно выяснить эти элементы и ихъ сочетаніе, опредѣляемое психологіей поэта, которая во всѣхъ подобныхъ случаяхъ должна служить для изслѣдователя руководящимъ компасомъ. Наконецъ, самое «настроеніе» поэта, его поэтическая концепція міра уже есть философія. Въ сущности каждый истинный поэтъ философъ. Философъ даже и въ томъ случаѣ, если онъ не знакомъ ни съ одной философской книгой. Философично само поэтическое созерцаніе. Душа поэта — призматическій кристалъ, въ которомъ преломляется его міроощущеніе. У поэта — своя, непосредственная философія, которая можетъ обладать даже большой внутренней

- 3 -

убѣдительностью, если онъ сумѣетъ очаровать насъ своими образами и звуками. Имѣлъ ли извѣстный шеллингіанецъ, проф. М. Г. Павловъ, какое-нибудь вліяніе на Лермонтова или не имѣлъ никакого, все равно мы въ правѣ искать философскаго содержанія въ его поэзіи. «Музыка моего сердца», писалъ Лермонтовъ въ одной замѣткѣ 1830 г., «была совсѣмъ разстроена нынче. Ни одного звука не могъ я извлечь изъ скрипки, изъ фортепьано, чтобъ они не возмутили моего слуха». Для поэта міръ — величественная арфа, настроенная въ тонъ «музыкѣ» его сердца. Лермонтовъ дорожитъ музыкой своего сердца и инстинктивно ищетъ гармоніи въ мірозданіи. Въ этомъ смыслѣ у него есть своя философія. Ея предметомъ является вѣковѣчная проблема о землѣ и небѣ , какъ двухъ стихіяхъ нравственнаго бытія человѣка. Наша литературная критика уже не разъ говорила объ «элементахъ нѣмецкаго идеалистическаго романтизма» въ поэзіи Лермонтова (Коробка), объ его «громадномъ тяготѣніи къ сверхчувственному міру» (Андреевскій), объ его «поэтическомъ лунатизмѣ» (Спасовичъ), объ его мистическомъ «движеніи — оттуда сюда» (Мережковскій) и пр. Разобраться въ этомъ вопросѣ первостепенной важности значитъ открыть тотъ внутренній свѣтъ, который озаряетъ всѣ мотивы и образы въ поэзіи Лермонтова, значитъ найти золотыя нити въ сложной ткани его творчества.

II.

Авторъ «Демона» всегда чувствовалъ рядомъ съ собой присутствіе иного, высшаго міра. Богъ, ангелы, демонъ — вотъ существа, съ которыми его поэтическое воображеніе сроднилось такъ же, какъ съ кавказскими горцами или съ любымъ представителемъ того, «что называютъ свѣтомъ». Земля и небо въ ихъ исконной антитезѣ и не менѣе исконномъ союзѣ составляютъ центральный моментъ его творчества. Какъ проявляется въ поэзіи Лермонтова эта двуединая тяга человѣка? Тутъ есть свои существенные нюансы по періодамъ. Можно различать три періода въ исторіи

- 4 -

внутренняго развитія Лермонтова: первый приблизительно до 1832 г., второй обнимаетъ слѣдующіе два-три года, третій начинается съ средины 30-хъ годовъ.

_________

«Я былъ рожденъ съ безсонницей», читаемъ въ поэмѣ «Сашка» (1836 г.) автобіографическое признаніе Лермонтова:

Въ теченье долгой ночи,
Бывало, безпокойно бродятъ очи,
И жжетъ подушка влажное чело1).

Его душа охотно блуждала «въ мірѣ вымысла безъ пищи, какъ лаццарони или русскій нищій». «До времени отвыкнувъ отъ игры» и «презрѣвъ дѣтства милые дары», Лермонтовъ, какъ и его Сашка, «началъ думать, строить міръ воздушный, и въ немъ терялся мыслію послушной». «Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами дѣтей, онъ началъ искать ихъ въ самомъ себѣ», говорится о Сашѣ Арбенинѣ (въ отрывкѣ повѣсти:) «Воображеніе стало для него новой игрушкой».

«Со дней младенчества» въ Лермонтовѣ горѣлъ «пламень неземной» («На жизнь надѣяться страшась», 1830). Хотѣлось думать, а еще болѣе мечтать, грезить. «Моя душа, я помню, съ дѣтскихъ лѣтъ чудеснаго искала», писалъ Лермонтовъ въ стихотвореніи «1831 г., іюня 11 дня»: «Какъ часто силой мысли въ краткій часъ я жилъ вѣка и жизнію иной и о землѣ позабывалъ». И Лермонтовъ любитъ классическую обстановку всѣхъ мечтателей: ночь, луну, звѣзды. Въ молодости онъ — настоящій звѣздопоклонникъ.

Свѣтись, свѣтись, далекая звѣзда,
Чтобъ я въ нощи встрѣчалъ тебя всегда;
Твой слабый лучъ, сражаясь съ темнотой,
Несетъ мечты душѣ моей больной;
Она къ тебѣ летаетъ высоко, —
И груди сей свободно и легко... («Звѣзда», 1830.)

- 5 -

Вверху одна
Горитъ звѣзда,
Мой взоръ она
Манитъ всегда;
Мои мечты
Она влечетъ,
И съ высоты
Мнѣ радость льетъ. («Вверху одна», 1830.)

Любимый пейзажъ Лермонтова не обходится без звѣздъ и луны, особенно безъ звѣздъ. Луна — «царица лучшихъ думъ пѣвца, и лучшій перлъ того вѣнца, которымъ сводъ небесъ порой гордится, будто царь земной» («Люблю я цѣпи синихъ горъ», 1830). Какъ очаровательны лунныя ночи «въ ущельяхъ горъ иль средь степей!» Какъ хорошо «при такой лунѣ» мчаться «на лихомъ конѣ въ пространствѣ голубыхъ долинъ!» А еще лучше отдаться сладкому созерцанію чудной ночи и свободному полету жутко насторожившейся фантазіи. Часто любовался поэтъ синими горами Кавказа и на утренней зарѣ, когда онѣ «сіяли въ лучахъ восходящаго солнца, въ розовый блескъ одѣваясь» («Синія горы Кавказа, привѣтствую васъ!» 1830). Онъ любилъ Кавказъ всегда, въ любые моменты дня, но и тутъ больше вспоминается ему то время, когда «луна по синимъ сводамъ странствуетъ одна» («Измаилъ-Бей», 1832 г.). Очи красавицы — звѣзды, «звѣзды дня и звѣзды ночи», и, по смерти, ея очи «блеснутъ звѣздами въ небесахъ» («Черны очи» 1830; «Очи NN» 1830). Способностью оживлять и возвышать душу поэта обладаютъ болѣе всего звѣзды и луна.

Звѣздный свой вѣнецъ
Надѣла ночь. Въ молчаніи текли
Свѣтила неба въ этотъ мирный часъ,
Но въ ихъ молчаньи есть понятный гласъ!
О будущемъ пророчествуетъ онъ.

(III очеркъ «Демона», 1831.)

«Прекрасная луна» любитъ «дразнить несбыточной мечтой» (ibid.). Тишина вечера или лунной ночи навѣваетъ мечты

- 6 -

о будущемъ, мысли «про вѣчность и любовь» («Вечеръ», 1831). «Звѣзды ночи лишь о райскомъ счастьи говорятъ» («Черны очи» 1830).

Вперяя взоръ въ вечернее небо, Лермонтовъ завидуетъ «звѣздамъ прекраснымъ»; онъ хотѣлъ бы «ихъ мѣсто занять».

Чѣмъ ты несчастливъ? —

Скажутъ мнѣ люди.

Тѣмъ я несчастливъ,
Добрые люди, что звѣзды и небо —
Звѣзды и небо! а я — человѣкъ!..

(«Небо и звѣзды», 1831.)

Далекія звѣзды — «ясны, какъ счастье ребенка». Такого святого, дѣтскаго счастья желалъ бы поэтъ и для себя. Недаромъ сказано; «будьте, какъ дѣти». Душа ребенка сіяетъ намъ первобытной красотой. Кавказскій воздухъ — «чистъ, какъ молитва ребенка», говоритъ Лермонтовъ («Синія горы Кавказа» 1830). Къ дѣтямъ близки и немудрые сыны природы. Впадая въ тонъ руссоизма, Лермонтовъ однажды въ задумчивой тоскѣ созерцалъ со скалы близъ моря «палатки рыбарей» и невольно позавидовалъ ихъ безпечному счастью.

О, если бъ я въ семъ мѣстѣ былъ рожденъ,
Гдѣ не живетъ среди людей коварность, —
Какъ много бы я былъ судьбою одолженъ! («Элегія», 1830.)

«Птичка рая», Надежда, во время дня сидитъ на кипарисѣ молодомъ и не поетъ. Но какъ только земля уснетъ въ ночной тиши, «она на вѣткѣ ужъ поетъ такъ сладко, сладко для души, что поневолѣ тягость мукъ забудешь, внемля пѣснѣ той, и сердцу каждый тихій звукъ какъ гость пріятенъ дорогой» («Надежда», 1831. Ср. «птичку рая» въ «Посвященіи къ Измаилу-Бею», 1832).

Унылый звонъ колокола въ вечерній часъ напоминаетъ «обманутой душѣ» — «и вѣчность, и надежду». Кладбищенскій вѣтеръ не охолодитъ его сердца: «что въ немъ живетъ, то въ немъ глубоко». «Я чувствую, судьба не умертвитъ во мнѣ возросшій дѣятельный геній», говоритъ поэтъ. Онъ — изъ тѣхъ.

- 7 -

Кто въ грудь вмѣстить желалъ бы всю природу
Кто силится купить страданіемъ своимъ
И гордою побѣдой надъ земнымъ
Божественной души безбрежную свободу.

(«Унылый колокола звонъ», 1831.)

Душа Лермонтова несется ввысь; хочется и физически оторваться отъ земли. Оттого онъ такъ и любитъ синія горы Кавказа, «престолы природы». Какъ ибсеновскій Брандъ уходитъ въ горы, чтобы тамъ, въ чистомъ храмѣ природы, молиться Богу, такъ и Лермонтовъ говоритъ, обращаясь къ горамъ Кавказа: «Кто разъ лишь на вашихъ вершинахъ Творцу помолился, тотъ жизнь презираетъ, хотя въ то мгновенье гордился онъ ею!» («Синія горы Кавказа, привѣтствую васъ!» 1830). Лермонтова манитъ къ себѣ одинокій деревянный крестъ, поставленный на высокой кавказской скалѣ, куда «долетѣть лишь степному орлу»: «О, если-бъ взойти удалось мнѣ туда, какъ я бы молился и плакалъ тогда... И послѣ я сбросилъ бы цѣпь бытія и съ бурею братомъ назвался бы я» («Крестъ на скалѣ», 1830).

Цѣлая гамма небесныхъ чувствъ звучитъ и искрится въ душѣ поэта въ часы возвышенныхъ мечтаній. Въ одну изъ такихъ свѣтлыхъ и вдохновенныхъ минутъ, когда «была ему звѣздная книга ясна», Лермонтова посѣтило дивное поэтическое видѣніе: онъ узрѣлъ ангела, который съ тихой, святой пѣснью летѣлъ по небу полуночи и въ объятіяхъ несъ душу младую «для міра печали и слезъ» («Ангелъ», 1831). Въ подобныя мгновенія Лермонтову, дѣйствительно, былъ внятенъ «горній ангеловъ полетъ», и онъ чувствовалъ почти физическую близость къ міру ангеловъ. Вотъ они рѣютъ вокругъ него, и онъ осязаетъ на своемъ лицѣ прохладу, навѣваемую ихъ крыльями. Еврейка въ задуманномъ, но не осуществленномъ сюжетѣ «Демона» поетъ отцу «про старину и про близость ангела — какъ прежде». Нѣкогда люди жили въ близкомъ единеніи съ міромъ ангеловъ: къ нимъ слетались ангелы, на землѣ былъ рай («На жизнь надѣяться страшась», 1830). Самыя встрѣчи съ ангеломъ смерти прежде людямъ «казались

- 8 -

сладостный удѣлъ». Восточное сказаніе хранитъ преданіе о томъ, какъ ангелъ смерти оживилъ трупъ дѣвы своею ангельской душой. Но возлюбленный Ады, Зораимъ, не оцѣнилъ счастья быть любимымъ ангелоподобной дѣвой: онъ увлекся земной славой; ему «былъ милѣй дѣвичьей ласки — путь кровавый». Зораимъ умираетъ отъ ранъ, полученныхъ въ сраженіи. Ангелъ смерти покидаетъ тѣло дѣвы и возносится въ свою отчизну на небеса: «тамъ все, что онъ любилъ земнова, онъ встрѣтитъ и полюбитъ снова!» Опытъ непосредственнаго сліянія съ земными существами научилъ ангела съ холоднымъ презрѣніемъ относиться къ землѣ.

За гибель друга въ немъ осталось
Желанье міру мстить всему,
И ненависть къ другимъ, казалось,
Была любовію къ нему.
Все тотъ же онъ, — и безконечность,
Какъ мысль, онъ можетъ пролетать,
И можетъ взоромъ измѣрять
Лѣта, вѣка и даже вѣчность.
Но Ангелъ Смерти молодой
Простился съ прежней добротой, —
Людей узналъ онъ: состраданья
Они не могутъ заслужить,
Не награжденье — наказанье
Послѣдній мигъ ихъ долженъ быть!
Они коварны и жестоки,
Ихъ добродѣтели — пороки,
И жизнь имъ въ тягость съ юныхъ лѣтъ...

Съ тѣхъ поръ люди такъ и боятся грозной встрѣчи съ ангеломъ смерти («Ангелъ Смерти», 1831).

Теперь земля и небо противостоятъ другъ другу, какъ двѣ враждебныя стихіи. Душѣ, которая слышала ангельскія пѣсни, уже скучны пѣсни земли; она томится здѣсь, какъ въ оковахъ. Земная жизнь съ ея надеждами и мечтами — «не что иное, какъ тетрадь съ давно извѣстными стихами» («Sentenz», 1830). Передъ смертью человѣкъ убѣдится, что золотая чаша жизни — пуста,

- 9 -

что «въ ней напитокъ былъ — мечта» («Чаша жизни», 1831). Однажды, въ кошмарномъ снѣ поэтъ видѣлъ, будто онъ умеръ, но «свѣтозарный Ангелъ» вторично послалъ его на землю, чтобы онъ выстрадалъ себѣ прощенье; онъ снова пережилъ «земныя муки» и еще больнѣе созналъ ничтожество человѣка («Ночь I», 1830; ср. также «Смерть», 1830). Человѣкъ — «земной червь»; надъ землей, этимъ «гнѣздомъ разврата, безумства и печали», владычествуетъ «гигантъ воесильный» — смерть. Ея образъ въ видѣ «скелета неизмѣримаго», заслонившаго самыя звѣзды, вноситъ мучительную отраву въ ночныя сновидѣнія поэта. «Только Богъ лишь вѣченъ». Человѣку лучше было бы не родиться. Ропотъ на самого Творца готовъ вырваться изъ груди страдальца («Ночь II», 1830)1). Поэту страшно оглянуться назадъ, на жизнь «вѣковъ протекшихъ»,

Чтобъ бытія земного звуки
Не замѣшались въ пѣснь мою,
Чтобъ лучшей жизни на краю
Не вспомнилъ я людей и муки,
Чтобъ я не вспомнилъ этотъ світъ,
Гдѣ носитъ все печать проклятья,
Гдѣ полны ядомъ всѣ объятья,
Гдѣ счастья безъ обмана нѣтъ («1831 г. января...».)

Въ пятнадцать лѣтъ поэтъ чувствуетъ себя уже измученнымъ старикомъ; онъ живетъ «какъ камень межъ камней», «пламень неземной» гаснетъ въ груди, замираетъ «звукъ сердечныхъ словъ». Отсюда — итогъ.

Теперь я вижу: пышный свѣтъ
Не для людей былъ сотворенъ,
Мы сгибнемъ, нашъ сотрется слѣдъ.
Таковъ нашъ рокъ, таковъ законъ.
Нашъ духъ вселенной вихрь умчитъ

- 10 -

Къ безбрежнымъ, мрачнымъ сторонамъ,
Нашъ прахъ лишь землю умягчитъ
Другимъ, чистѣйшимъ существамъ.

Эти существа будутъ свободны отъ грѣховъ земли. «Станутъ течь ихъ дни невинные, какъ дни дѣтей». «Къ нимъ станутъ (какъ всегда могли) слетаться ангелы». А люди, окованные «надъ бездной тьмы», будутъ съ завистью и тоской смотрѣть на «этотъ рай земли». «Вотъ казнь за цѣлые вѣка злодѣйствъ, кипѣвшихъ подъ луной!» поучительно восклицаетъ поэтъ («На жизнь надѣяться страшась», 1830). Наивная, но трогательная утопія!

Антитеза неба и земли доведена до ея крайнихъ предѣловъ. Въ основѣ этой антитезы лежитъ принципъ дуализма, ученіе о двухъ полярныхъ началахъ: небѣ и землѣ, душѣ и тѣлѣ. Душа человѣка — небеснаго, божественнаго происхожденія, тѣло — земной прахъ. Этотъ дуалистическій принципъ исповѣдуетъ традиціонная религія; на немъ базируетъ мистика, составлявшая у насъ въ тридцатыхъ годахъ XIX вѣка особое и весьма замѣтное теченіе; на немъ, наконецъ, основанъ и всякій идеализмъ, въ частности тѣ системы идеалистической философіи, которыя господствовали у насъ въ 20—30-хъ годахъ. Поколѣніе, къ которому принадлежали Бѣлинскій и Герценъ, исторически было поставлено въ необходимость перестрадать мучительный дуализмъ, принижавшій землю и плоть, преодолѣть его, чтобы выйти затѣмъ на путь свѣтлаго монизма или, по крайней мѣрѣ, реабилитаціи земли, «реабилитаціи плоти», какъ выражался вслѣдъ за С.-Симономъ Герценъ, убѣжденный и послѣдовательный проповѣдникъ религіи жизни, религіи солнца.

Лермонтовъ, насколько намъ до сихъ поръ извѣстно, не занимался ни философіей, ни мистикой. Но и онъ стремится постигнуть религіозный смыслъ жизни. Его интуитивная философія своимъ исходнымъ пунктомъ имѣла традиціонную идею дуализма. Страстно переживаемый личный опытъ и нѣкоторыя литературныя вліянія только обостряли этотъ дуализмъ. И Лермонтовъ, казалось, принесъ землю на закланіе небу. Небомъ онъ мѣритъ

- 11 -

землю, ангелами — людей. Специфическая психологія земли и людей ему еще невѣдома. Отсюда — письмо контрастами: или рай или адъ, или божественное небо или грѣшная земля. Отсюда — неизбѣжная дисгармонія отъ сознанія, что человѣку недоступно небо, что звѣзды и небо — звѣзды и небо, а онъ человѣкъ.

Если бы въ своихъ отношеніяхъ къ землѣ Лермонтовъ отличался неумолимой послѣдовательностью, если бы небесное абсолютно пересиливало въ немъ земное, — ему не оставалось бы ничего другого, какъ отвернуться отъ земли, погрузиться въ созерцаніе гармоніи небесъ и ловить въ своей душѣ отголоски святой пѣсни, звукъ которой «въ душѣ молодой остался безъ словъ, но живой». Стихотвореніе «Ангелъ» слѣдовало бы признать самымъ полнымъ выраженіемъ его поэтическаго міроощущенія. Такъ иногда и истолковываютъ смыслъ лермонтовской поэзіи не только въ первый періодъ, о которомъ мы пока говоримъ, но и вообще. Мотивъ «Ангела» кажется доминирующимъ и получаетъ даже мистическое истолкованіе. «Вся поэзія Лермонтова», говоритъ Д. С. Мережковскій (32), «воспоминаніе объ этой пѣснѣ, услышанной въ прошлой вѣчности». Лермонтовъ — «не совсѣмъ человѣкъ»; онъ принадлежитъ къ тѣмъ рѣдкимъ душамъ, «для которыхъ поднялся уголъ страшной завѣсы, скрывающей тайну премірную» (29). «Въ христіанствѣ — движеніе отъ «сего міра» къ тому, отсюда туда; у Лермонтова обратное движеніе оттуда сюда» (37). Вся брошюра Д. С. Мережковскаго «Поэтъ сверхчеловѣчества» (С.-Пб., 1909) представляетъ развитіе этой мистической идеи. Намъ кажется, что факты не позволяютъ приписывать Лермонтову мистическое міровоззрѣніе въ томъ видѣ, какъ это дѣлаетъ г. Мережковскій. Чтобы оправдать свою точку зрѣнія, ему то и дѣло приходится давать искусственное толкованіе словамъ Лермонтова и игнорировать его живую, человѣческую психологію (напр., на стран. 29—30, 34, 61—62, 66, 72)1).

- 12 -

Поэтъ, воспитанный въ преданіяхъ православнаго христіанства, съ дѣтства жилъ образами религіи. Ангелы, уносящіе души людей по ихъ смерти, хорошо извѣстны и по народнымъ духовнымъ стихамъ и не разъ изображались поэтами

- 13 -

самыхъ различныхъ религіозныхъ воззрѣній 1). Лермонтовъ чаще всего и говоритъ именно объ «ангелахъ смерти». Ангелъ рожденія остается у него единичнымъ образомъ, какъ извѣстнаго рода дополненіе къ ангелу смерти; вопреки своему обыкновенію, онъ ни разу затѣмъ не вернулся къ нему 2). Въ общей поэтической концепціи религіозныхъ представленій Лермонтова о Богѣ, ангелахъ и людяхъ «Ангелъ» — что̀ бы ни лежало въ его основѣ (талмудическая ли легенда или платоновская идея), — есть прежде всего красивый художественный символъ той двойственности, какая, съ точки зрѣнія дуализма, присуща человѣческой природѣ. Лермонтовъ имѣлъ счастье вызывать въ своемъ воображеніи вдохновенныя видѣнія, подобныя «Ангелу», выражая въ нихъ свое томленіе по небесному.

Но въ звѣздномъ идеализмѣ Лермонтова, проникнутомъ идеей дуализма, проявилась лишь одна ипостасъ молодого поэта. По основнымъ свойствамъ своей психики онъ вовсе не былъ натурой созерцательной. Въ его внутренней жизни была другая сторона, гдѣ выявлялась его вторая ипостасъ, болѣе характерная для его психологіи. Лермонтову-звѣздопоклоннику, стремившемуся одержать «гордую побѣду надъ земнымъ», приходилось бороться съ самимъ собой. Природа брала свое.

________

То, что̀ составляетъ содержаніе идейныхъ исканій Бѣлинскаго и Герцена, Лермонтовъ переживаетъ непосредственно, какъ поэтъ, и отражаетъ въ своемъ творчествѣ. Земля, которую,

- 14 -

повидимому, онъ безпощадно осудилъ, влекла его къ себѣ всѣми своими соблазнами и оспаривала въ немъ небо; ея пѣсни далеко не всегда были скучны поэту, если только онъ не насиловалъ своей природы и свободно выражалъ свое «я». Солнце разгоняетъ ночные призраки, какъ кошмарные (гигантъ-смерть), такъ и свѣтлые. Жизнь вступаетъ въ свои права, и поэтъ сознаетъ себя болѣе земнымъ, чѣмъ небеснымъ; мѣсто фантазіи заступаютъ другія душевныя силы: сердце, воля, умъ; грезы замѣняются реальнымъ міроощущеніемъ.

Существеннѣйшею чертой въ психологіи Лермонтова является неудержимая «жажда бытія», выражающаяся въ порывахъ упорной воли и бурнаго сердца. У Лермонтова страстный и волевой темпераментъ. Активность преобладаетъ въ немъ надъ созерцательностью. Воля и сердце требуютъ исхода въ свободѣ, страсти и любви. Ему нужны люди, которыхъ онъ могъ бы любить и ненавидѣть; нужна и грѣшная земля, какъ арена для проявленія воли. Не разъ мы слышимъ отъ самого поэта совершенно искреннія признанія, что эмпирическая земля съ ея реальными благами и чарами ему дороже, чѣмъ гипотетическое небо.

Эта сторона лермонтовской психологіи ярко отпечатлѣлась и въ лирикѣ и въ другихъ его произведеніяхъ 1828—1832 гг.

Поэтъ сознаетъ въ себѣ «душу пылкую» («Къ друзьямъ», 1829), «дѣятельную и пылкую душу» («Къ другу», 1829), «бурную пылающую душу» («Послѣдній сынъ вольности», 1830). «Источникъ страсти есть во мнѣ великій и чудесный», говоритъ Лермонтовъ въ прекрасномъ стихотвореніи «Потокъ» (1831). Душа — потокъ съ пескомъ серебрянымъ на днѣ; «поверхность — ликъ небесный». «Но безпрестанно быстрый токъ воротитъ и крутитъ песокъ, и небо надъ водами одѣто облаками». Въ одномъ человѣкѣ теченіе потока — слабо, въ другомъ — бурно. Первый счастливъ. Лермонтову же чуждо такое счастье.

Но такой
Я праздный отдалъ бы покой

- 15 -

За нѣсколько мгновеній

Блаженства иль мученій.
Пускай же мчится мой потокъ

Неистовый и бурный,
Пускай отъ берега цвѣтокъ

Отмоетъ онъ лазурный,
И увлечетъ съ собою въ путь,

И съ нимъ погибнетъ гдѣ-нибудь

Вдвоемъ, забытъ вселенной,
Въ пустынѣ отдаленной.

Лермонтову прежде всего нуженъ просторъ для «воли-волюшки», «дѣйствіе», борьба, свобода. Жизнь — «скучна, когда боренья нѣтъ».

Мнѣ нужно дѣйствовать, я каждый день
Безсмертнымъ сдѣлать бы желалъ, какъ тѣнь
Великаго героя, и понять
Я не могу, что значитъ отдыхать.
Всегда кипитъ и зрѣетъ что-нибудь
Въ моемъ умѣ. Желанье и тоска
Тревожатъ безпрестанно эту грудь.
Но что жъ? Мнѣ жизнь все какъ-то коротка,
И все боюсь, что не успѣю я
Свершить чего-то! Жажда бытія
Во мнѣ сильнѣй страданій роковыхъ,
Хотя я презираю жизнь другихъ.

(«1831 года, іюня 11 дня», строфы 22 и 23.)

Ему Богомъ дана «молодая жена — воля-волюшка, вольность милая, несравненная».

И вольность мнѣ гнѣздо свила,
Какъ міръ необъятное! («Воля», 1831.)

Одинокій парусъ, бѣлѣющій «въ туманѣ моря голубомъ», — выразительный символъ Лермонтовской души.

Подъ нимъ струя свѣтлѣй лазури,
Надъ нимъ лучъ солнца золотой...
А онъ, мятежный, проситъ бури,
Какъ будто въ буряхъ есть покой! («Парусъ», 1832.)

- 16 -

Этотъ образъ, озаренный уже золотымъ блескомъ солнца, не менѣе характеренъ для юноши Лермонтова, чѣмъ образъ Ангела. Еще съ дѣтства полюбилъ онъ бури Кавказа, «тѣ пустынныя, громкія бури, которымъ пещеры, какъ стражи ночей, отвѣчаютъ» («Синія горы Кавказа, привѣтствую васъ!» 1830). «Отъ раннихъ лѣтъ кипитъ въ моей крови твой жаръ и бурь твоихъ порывъ мятежный», говоритъ Лермонтовъ въ посвященіи къ «Аулу Бастунджи» (1831), обращаясь къ Кавказу, «суровому царю земли»: «На сѣверѣ, въ странѣ тебѣ чужой, я сердцемъ твой, всегда и всюду твой!» Именно на вершинахъ величаваго Кавказа поэтъ не ощущалъ разлада между мятежнымъ сердцемъ и смѣлой мечтой. Когда раскаты грома разносились по горамъ, онъ внималъ «ихъ звуки роковые» и «въ край надзвѣздный пылкою душой леталъ на колесницѣ громовой». Въ глубинѣ его души «недоступныя уму живутъ воспоминанья о далекой святой землѣ. Ни свѣтъ, ни шумъ земной ихъ не убьетъ».

Вольнолюбивый поэтъ болѣзненно ощущаетъ недостатокъ воздуха и воли какъ на землѣ вообще, такъ особенно у себя на родинѣ. Онъ сочувственно слѣдитъ за ходомъ политическихъ событій во Франціи 1830 года. Онъ сѣтуетъ, что на родинѣ «турка» мощь сильныхъ натуръ «давится безвременной тоской»; «тамъ стонетъ человѣкъ отъ рабства и цѣпей» («Жалоба турка», 1829). «Повѣрь, ничтожество есть благо въ здѣшнемъ свѣтѣ!...» жалуется поэтъ въ «Монологѣ» (1829).

Къ чему глубокія познанья, жажда славы,
Талантъ и пылкая любовь свободы,
Когда мы ихъ употребить не можемъ?
Мы, дѣти сѣвера, какъ здѣшнія растенья,
Цвѣтемъ недолго, быстро увядаемъ...
Какъ солнце зимнее на сѣромъ небосклонѣ,
Такъ пасмурна жизнь наша, такъ недолго
Ея однообразное теченье...
И душно кажется на родинѣ,
И сердцу тяжко, и душа тоскуетъ...

- 17 -

Тѣмъ не менѣе, наперекоръ всему, поэтъ любитъ жизнь, любитъ «обольщенья свѣта».

«Я жить хочу!» восклицаетъ онъ въ стихотвореніи 1832 г. Онъ даже ищетъ печали и мукъ, какъ ранѣе искалъ «измѣнъ и новыхъ чувствованій» («Элегія», 1829).

Что̀ безъ страданій жизнь поэта
И что безъ бури океанъ?
Онъ хочетъ жить цѣною муки,
Цѣной томительныхъ заботъ;
Онъ покупаетъ неба звуки, —
Онъ даромъ славы не беретъ.

Такъ сильна въ Лермонтовѣ «жажда бытія». И временами авторъ «Ангела» не рѣшается промѣнять землю на небо.

Въ «Молитвѣ» 1829 г. мятежный юноша проситъ Всесильнаго не карать его за то, что онъ любитъ «мракъ земли могильный съ ея страстями», что рѣдко въ душу входитъ живыхъ рѣчей Его струя, за то, что часто не Богу молится онъ «звукомъ грѣшныхъ пѣсенъ», и умъ «въ заблужденьи» бродитъ далеко отъ Него. Здѣсь мы слышимъ еще покаянный тонъ. Но замѣчательно, что тутъ же поэтъ даетъ своему богоотступничеству такое объясненіе, которое служитъ вмѣстѣ съ тѣмъ и оправданіемъ. Чтобы вполнѣ обратиться къ Богу, ему пришлось бы подавить въ себѣ «лаву вдохновенія» и «дикія волненья» души, погасить «сей чудный пламень — всесожигающій костеръ», обратить «сердце въ камень», остановить «голодный взоръ», т.-е. духовно оскопить себя. И стихотвореніе заканчивается характерными словами:

Отъ страшной жажды пѣснопѣнья
Пускай, Творецъ, освобожусь, —
Тогда на тѣсный путь спасенья
Къ тебѣ я снова обращусь.

Жажда пѣснопѣнья то же, что жажда бытія. Одно немыслимо безъ другого, — такъ думаетъ молодой Лермонтов. Въ земномъ онъ ищетъ удовлетворенья для сердца и воли, въ земномъ онъ черпаетъ и вдохновенье.

- 18 -

Взлелѣянный на лонѣ вдохновенья,
Съ дѣятельной и пылкою душой,
Я не плѣненъ небесной красотой,
Но я ищу земного упоенья, —

признается поэтъ другу въ томъ же 1829 г. («Къ другу»). Онъ знаетъ, что толпа людей, будучи «игралищемъ и рока, и страстей», стремится «къ одной святой, неизъяснимой цѣли».

И я къ высокому, въ порывѣ думъ живыхъ,
И я душой летѣлъ во дни былые,
Но мнѣ милѣй страданія земныя —
Я къ нимъ привыкъ и не оставлю ихъ!...

Эти страданія юнаго сердца больше всего вызывались чувствомъ любви, въ которомъ по преимуществу сосредоточивалась его эмоціональная жизнь. Актъ любви всегда сообщаетъ особенную интенсивность функціямъ организма, напрягаетъ и расширяетъ бытіе, пріобщая человѣка къ міру другихъ людей; любовь — лучшій цвѣтъ жизни, ея высшая краса; любовь — сладкая отрава, источникъ счастія и мукъ. И поэтъ не хочетъ разстаться съ нею даже по смерти; какъ бы вторя мотивамъ народной пѣсни, онъ готовъ перенести свою земную любовь въ загробную жизнь. Но не такъ, какъ благочестивый и мечтательный авторъ «Теона и Эсхина». Въ стихотвореяіи «Земля и небо» (1831) Лермонтовъ разсуждаетъ:

Какъ землю намъ больше небесъ не любить?
Намъ небесное счастье темно,
Хоть счастье земное и меньше въ сто разъ,
Но мы знаемъ, какое оно.

.......................................

Страшна въ настоящемъ бываетъ душѣ
Грядущаго темная даль, —

Мы блаженство желали бъ вкусить въ небесахъ,
Но съ міромъ разстаться намъ жаль.

Что во власти y насъ, то пріятнѣе намъ;
Хоть мы ищемъ другого порой,

Но въ часъ разставанья мы видимъ яснѣй,
Какъ оно породнилось съ душой.

- 19 -

Если бы «въ раю, на третьемъ небѣ» поэтъ встрѣтилъ образъ «дѣвы небесной», то, конечно, ея небесная красота плѣнила бы его душу. «И я бъ въ тотъ мигъ (не утаю) забылъ о радости земной». Но —

Не для земли ты создана,
И я могу-ль тебя любить?
Другая женщина должна
Надежды юноши манить.
Ты превосходнѣй, чѣмъ она,
Но такъ мила не можешь быть!

(«Къ дѣвѣ небесной», 1831.)

«Есть рай небесный — звѣзды говорятъ», припоминаетъ поэтъ-звѣздопоклонникъ по случаю смерти своего отца («Я видѣлъ тѣнь блаженства», 1831). Ho тотчасъ же y него рождается скептическій вопросъ: «Но гдѣ же? вотъ вопросъ, и въ немъ-то ядъ. Онъ сдѣлалъ то, что въ женскомъ сердцѣ я хотѣлъ сыскать отраду бытія».

Ты говоришь: есть жизнь другая,
И смѣло вѣришь ей... но я?...

еще разъ спрашиваетъ себя поэтъ въ стихотвореніи 1832 г. («Слова разлуки повторяя»). «Гдѣ бы ни былъ этотъ міръ святой», для Лермонтова довольно одной жизни и именно земной.

Меня раздавитъ эта вѣчность,
Мнѣ страшно здѣсь не отдохнуть.

Лермонтовъ не ждетъ отъ небесъ чуда: для него взглядъ любимой дѣвушки «дороже будетъ до конца небесныхъ всѣхъ наградъ» («Вечеръ», 1831). Пусть тутъ же онъ называетъ себя «ничтожнымъ глупцомъ», но преодолѣть себя онъ не можетъ. Когда онъ станетъ «безжизненнымъ, холоднымъ мертвецомъ», и духъ его «утонетъ въ безднѣ безконечной», — «въ сердцѣ опустѣломъ» все же сохранится «мысль о ней», которую онъ любилъ «такъ иламенно и такъ чистосердечно» («Смерть», 1830).

Люблю мученія земли
И этотъ образъ... Онъ за мною
Въ могилу силится бѣжать,

- 20 -

Туда, гдѣ обѣщалъ мнѣ дать
Ты (Творецъ) мѣсто къ вѣчному покою.
Но чувствую, — покоя нѣтъ
И тамъ, и тамъ его не будетъ.

(«1830. Мая 16 числа».)

Въ посвященіи къ «Ангелу Смерти» (1831) поэтъ выражаетъ надежду, что предсмертный поцѣлуй любимой дѣвушки будетъ «залогомъ близкаго свиданья въ странѣ любви, въ странѣ другой». Конечно, странно было бы въ этихъ и подобныхъ стихотвореніяхъ искать опредѣленныхъ представленій Лермонтова о загробномъ мірѣ и вообще выдержаннаго религіознаго міросозерцанія1). Какъ въ его ночныхъ грезахъ, не исключая знаменитаго «Ангела», такъ и здѣсь — передъ нами больше поэтическіе образы и настроенія, чѣмъ идеи и взгляды.

Раздѣляя обычныя христіанскія воззрѣнія, онъ постоянно переходитъ отъ вѣры къ сомнѣнію и наоборотъ; здѣсь — тревожная смѣна чувствъ, яркія искры, отлетающія отъ кремня — сердца, при столкновеніи съ полярными стихіями земли и неба. Юношѣ, если онъ не позируетъ и не грезитъ, земля и земная любовь все же — дороже рая. Въ стихотвореніяхъ 1829—1830 гг. Лермонтовъ не разъ представляетъ себя мертвецомъ, въ груди котораго попрежнему пылаетъ страстная любовь («Письмо», 1829 г., «Когда послѣднее мгновенье», 1830 г.,«Настанетъ день», 1830 г. Ср. также стихотвореніе 1831 г.; «Послушай: быть можетъ, когда мы покинемъ»). Какъ дѣвушка, насильно

- 21 -

заключенная въ обитель, плачетъ и тоскуетъ, такъ и сердце поэта бьется однимъ чувствомъ — чувствомъ любви къ деѣвѣ.

Смерть и безсмертье,
Жизнь и погибель

И дѣвѣ, и сердцу — ничто:
У сердца
И дѣвы

Одно лишь страданье, одинъ лишь предметъ —
Ему счастья надо, ей надобенъ свѣтъ. («Пѣсня», 1831.)

Замѣчательно, что самое кладбище способно внушать поэту все тѣ же думы о жизни, а не о смерти. «Тамъ крестъ къ кресту челомъ нагнулся, будто любитъ, будто сонъ земныхъ страстей узналъ въ семъ мѣстѣ онъ... Вкругъ тихо, сладко все, какъ мысль о ней!» («Кладбище», 1830.) «Премудрой мыслію» поэтъ вникалъ «въ пѣсни ада, въ пѣсни рая», и все же на землѣ изъ устъ прекрасной женщины ему удавалось слышать такіе «обольстительные звуки», какихъ нигдѣ онъ не слыхалъ. («Бартеневой», 1830.) Есть и на землѣ «сладкіе звуки», которые заставляютъ поэта забывать «вѣчность, небо, землю, самого себя».

И въ душѣ они опять рождаютъ
Сны веселыхъ лѣтъ,

И въ одежду жизни одѣваютъ
Все, чего ужъ нѣтъ.

Принимаютъ образъ эти звуки,
Образъ милый мнѣ;

Мнится, слышу тихій плачъ разлуки,
И душа въ огнѣ...

И опять безумно упиваюсь
Ядомъ прежнихъ дней,

И опять я въ мысляхъ полагаюсь
На слова людей. «Звуки», 1830.)

(Ср. «Звуки и взоръ» 1831.) Человѣку знакома чудная пѣсня небесъ, но она «мгновенна».

Немудрено:
Понятье о небесномъ намъ дано:

- 22 -

Ho слишкомъ для земли насъ создалъ Богъ,
Чтобъ кто-нибудь ее запомнить могъ.

(«Литвинка», 1830.)

Такъ выражалась y Лермонтова тяга къ землѣ, воля къ жизни. Тутъ — вторая ипостась его психической личности.

_________

Мотивы земли непрерывно раздаются въ длинномъ рядѣ лирическихъ стихотвореній Лермонтова и во множествѣ другихъ произведеній перваго періода, которыя, несмотря на ихъ эпическую или драматическую форму, остаются глубоко субъективными.

Показательны въ этомъ отношеніи уже сюжеты самыхъ раннихъ произведеній Лермонтова. Полное собраніе его сочиненій начинается простымъ и правдивымъ описаніемъ осени («Осень», 1828), насмѣшкой надъ Эротомъ («Заблужденіе Купидона», 1828), грустными мечтами о «послѣдней любви», о «ржавомъ предковъ мечѣ съ задумчивой цѣвницей» («Цѣвница», 1828). размышленіями о творческомъ актѣ, когда поэтъ изливаетъ свою душу, звукомъ громкой лиры чаруя свѣтъ, «и въ тишинѣ поетъ, забывшись въ райскомъ снѣ, васъ, васъ, души его кумиры» («Поэтъ», 1828). Кумиры эти для отрока и юноши — или дѣвы или вольные люди. Бо̀льшая часть произведеній Лермонтова перваго періода — гимнъ страсти, свободѣ, молодости и жизни. Пусть въ посвященіи къ I очерку «Демона» (1829 г.) онъ увѣряетъ, что его жизнь скучна, «какъ скученъ день осенній», — молодая энергія неудержимо прорывается сквозь всѣ осенніе тона, и стихъ Лермонтова сверкаетъ жемчужной пѣной сильной и красивой юности. Его творческую фантазію на первыхъ же порахъ населяютъ «байроническіе» образы черкесовъ, корсаровъ, преступниковъ, «кавказскихъ плѣнниковъ», героевъ «Джуліо» (1830), «Литвинки» (1830), «Исповѣди» (1830), «Каллы» (1831), «Аула Бастунджи», «Измаила-Бея» (1832), повѣсти «Вадимъ» (1831—32), драмъ «Испанцы» (1830), «Menschen und Leidenschaften» (1830) и «Странный человѣкъ» (1831), разнообразныхъ «сыновъ вольности»,

- 23 -

включая сюда и новгородскаго Вадима и французскаго императора Наполеона. Для насъ безразлично, откуда зашли къ нему эти образы, отъ Пушкина, отъ Байрона или еще откуда-нибудь. Онъ сжился съ ними; они стали его собственными созданіями. Поучительно въ этомъ отношеніи сравнить хотя бы его «Корсара» съ «Шильонскимъ узникомъ» Жуковскаго и «Братьями разбойниками» Пушкина, т.-е. съ произведеніями, которыя послужили для Лермонтова прототипомъ. Въ поэмахъ Жуковскаго и отчасти Пушкина мы слышимъ лишь о смерти и страданіяхъ; герой Жуковскаго даже примиряется и свыкается съ тюрьмой. А Лермонтовъ придалъ своему герою буйную отвагу и наполнилъ поэму приключеніями и подвигами. Молодой поэтъ грезитъ о войнѣ («Война», 1829), о морскихъ или, по крайней мѣрѣ, волжскихъ буряхъ («Морякъ», 1832), о гордыхъ дѣтяхъ рока, которыя смѣло бросаютъ вызовъ не только людямъ, но и небу. Каждый изъ нихъ любитъ разсказывать загадочную повѣсть своей души, любитъ «исповѣдь», подчеркивая всякій разъ, что это — именно исповѣдь, а не раскаяніе. Даже дѣва, посвятившая свою жизнь «пылкой страсти вожделѣнью», пришла къ «попу» затѣмъ, чтобъ «исповѣдать грѣхъ сердечной», а не каяться.

Не хочу я предъ Небеснымъ
О спасеньи слезы лить
Иль спокойствіемъ чудеснымъ
Душу грѣшную омыть.
Я спѣшу передъ тобою
Исповѣдать жизнь мою,
Чтобъ не умертвить съ собою
Все, что въ жизни я люблю!

(«Покаяніе», 1829.)

Тѣмъ бо́льшую непреклонность проявляютъ «байроническіе» герои, въ своихъ «исповѣдяхъ» повторяя одинъ другого. Обычно въ темницѣ, въ монастырѣ или другой какой-нибудь неволѣ герой томится по свободѣ, по «волѣ-волюшкѣ», и выше этого земного счастья не знаетъ ничего. Вотъ, въ монастырской тюрьмѣ

- 24 -

сидитъ «отшельникъ молодой, испанецъ родомъ и душой». Его могила не страшитъ: «тамъ, говорятъ, страданье спитъ въ холодной вѣчной тишинѣ», но онъ молодъ, любитъ жизнь, и ему жаль разстаться съ нею. «Пусть монастырскій вашъ законъ рукою неба утвержденъ», говоритъ онъ сѣдому старцу, «но въ этомъ сердцѣ есть другой, ему не менѣе святой... Ты позабылъ, что сѣдина межъ этихъ кудрей не видна, что пламень въ сердцѣ молодомъ не остудишь мольбой, постомъ». Законъ сердца для отшельника выше всего; его бурное сердце внимаетъ «голосу любви». Ея «небесный ликъ» — дороже земли и рая.

Я о спасеньи не молюсь,
Небесъ и ада не боюсь.
Пусть вѣчно мучусь: не бѣда!
Вѣдь съ ней не встрѣчусь никогда!

................................
И если бъ рай передо мной
Открытъ былъ властью неземной,
Клянусь, я прежде, чѣмъ вступилъ,
У вратъ священныхъ бы спросилъ,
Найду-ли тамъ, среди святыхъ,
Погибшій рай надеждъ моихъ?
................................
Что̀ безъ нея земля и рай?
Пустыя, звонкія слова,
Блестящій храмъ безъ божества.
................................
О, старецъ! что такое рай?

И юноша не открылъ старцу своей дорогой и гибельной тайны — любви къ прекрасной монахинѣ («Исповѣдь», 1830). Та же ситуація и тѣ же кощунственныя рѣчи почти съ буквальной точностью повторятся потомъ — въ «Бояринѣ Оршѣ» (1835-6) и въ «Любви мертвеца» (1840).

Приготовляясь къ подвигу мести за родину, кн. Мстиславъ послѣ трехнощной молитвы такъ характеризуетъ свое отношеніе къ небу и землѣ:

- 25 -

На звѣзды устремлялъ я часто взоръ
И на луну, небесъ ночныхъ уборъ,
Но чувствовалъ, что не для нихъ родился:
И небо не любилъ, хотя дивился
Пространству безъ начала и конца,
Завидуя судьбѣ сего Творца 1).
Но, потерявъ отчизну и свободу,
Я вдругъ нашелъ себя; въ себѣ одномъ
Нашелъ спасенье цѣлому народу,
И утонулъ дѣятельнымъ умомъ
Въ единой мысли, можетъ быть, напрасной
И безполезной для страны родной,
Но, какъ надежда, чистой и прекрасной,
Какъ вольность, сильной и святой!..
   («Отрывокъ» 1830: «Три ночи я провелъ безъ сна».)

Передъ нами — боевой, протестующій романтизмъ, не пріемлющій божественной нирваны небесъ. Земные мотивы этого романтизма можно назвать органическими мотивами лермонтовской поэзіи, потому что за ними стоитъ не только психологія поэта, но, если хотите, и его физіологія.

_________

Земля и небо въ психологіи и творчествѣ Лермонтова находились въ такомъ соотношеніи, что внутренняя борьба была неизбѣжна. Антитеза земли и неба превращалась для него въ драматическую коллизію, порождала тяжелую рефлексію, которая требовала примиряющаго исхода въ какомъ-нибудь синтезѣ. Жизнь мучительна, когда разладилась «музыка сердца».

Со стороны людямъ кажется, что его разумъ — боленъ, ослѣпленъ «желаньемъ вздорнымъ». Но самъ онъ, глубоко погрузившись въ свое сердце, нашелъ, что его умъ «не по пустякамъ къ чему-то тайному стремился»,

Къ тому, чего даны въ залогъ
Съ толпою звѣздъ ночные своды,
Къ тому, что̀ обѣщалъ намъ Богъ,

- 26 -

И что̀-бъ уразумѣть я могъ
Черезъ мышленія и годы.

Но бѣда въ томъ, что отъ колыбели его «грызетъ» пылкій и суровый нравъ(«Н. Ф. И....вой», 1830). Бѣда въ томъ, что въ немъ сильна «съ небомъ гордая вражда».

Въ длинномъ стихотвореніи «1831 г. іюня 11 дня» поэтъ дѣлаетъ интересную попытку разобраться въ своемъ запутанномъ душевномъ состояніи. Кто онъ? что онъ? каковы его отношенія къ земному и небесному? Его душа съ дѣтскихъ лѣтъ «чудеснаго искала». Часто силой мысли «въ краткій часъ» онъ «жилъ вѣка и жизнію иной, и о землѣ позабывалъ». Фантазія создавала образы, которые «не походили на существъ земныхъ», въ которыхъ все было «адъ иль небо». Любуясь величавой «пустыней» или вершинами дикихъ горъ въ часы ночи, онъ постигаетъ «гармонію вселенной»; въ его умѣ рождается «мысль о вѣчности». «Кто близъ небесъ, тотъ не сраженъ земнымъ». Но земное властно чаруетъ его: извѣстность, слава1), любовь; хочется жить и дѣйствовать. «Я вижу, что любить какъ я — порокъ, и вижу... я слабѣй любить не могъ», говоритъ поэтъ: «...Я не могу любовь опредѣлить, но это страсть сильнѣйшая! Любить — необходимость мнѣ, и я любилъ всѣмъ напряженіемъ душевныхъ силъ». Много горя приготовила ему жизнь, но «гордая душа» все вынесетъ: «судьба ея такъ скоро не убьетъ, а лишь взбунтуетъ». «Съ такой душой ты богъ или злодѣй!» восклицаетъ авторъ.

Лишь въ человѣкѣ встрѣтиться могло
Священное съ порочнымъ. Всѣ его
Мученья происходятъ оттого.

Такого состоянія не знаютъ ни ангелъ, ни демонъ: «въ одномъ все чисто, а въ другомъ все зло». Человѣкъ же обреченъ на «сумерки души»; въ его душѣ часто царитъ «межъ радостью и горемъ

- 27 -

полусвѣтъ»; «жизнь ненавистна, но и смерть страшна»1). Трудно, заканчиваетъ поэтъ, перенесть на бумагу картину своего душевнаго состоянія: «мысль сильна, когда размѣромъ словъ не стѣснена, когда свободна какъ игра дѣтей, какъ арфы звукъ въ молчаніи ночей». Тѣмъ не менѣе Лермонтовъ стремится объективировать эти «сумерки души» — порожденіе демона-искусителя.

Въ прекрасномъ мірѣ — жертва тайныхъ мукъ,
Въ созвучіи вселенной — ложный звукъ,
Она (т.-е. душа человѣка) встрѣчаетъ блескъ природы всей,
Какъ встрѣтилъ бы улыбку палачей
Приговоренный къ казни ..............
.........................................
Есть демонъ — сокрушитель благъ земныхъ.
Онъ радость намъ даритъ на краткій мигъ,
Чтобы ударъ судьбы сразилъ скорѣй;
Врагъ истины, врагъ неба и людей,
Нашъ слабый духъ ожесточаетъ онъ,
Пока страданья не умчатъ, какъ сонъ,
Вее, что мы въ жизни цѣнимъ только разъ, —
Все, что ему еще завидно въ насъ. («Литвинка», 1830.)

Неслучайно у Лермонтова оказалось больше близости къ демону, чѣмъ къ ангеламъ. Среди людей онъ чувствуетъ себя одинокимъ, «какъ царь воздушной» («Одиночество», 1830). «Живу, какъ неба властелинъ, въ прекрасномъ мірѣ, но одинъ!» («Стансы», 1831). Земля и небо равно далеки отъ него. И звуки монастырскаго колокола онъ полюбилъ за то, что «всегда одинъ, высокой башни мрачный властелинъ, онъ возвѣщаетъ міру все, но самъ, самъ чуждъ всему — землѣ и небесамъ!» («Кто въ утро зимнее», 1831). «Міръ земной мнѣ тѣсенъ, къ Тебѣ-жъ проникнутья боюсь», говоритъ поэтъ Всесильному («Молитва», 1829). Въ кошмарномъ снѣ («Смерть», 1830) онъ понялъ роковую судьбу человѣка,

- 28 -

обреченнаго на земныя муки. Ему чудится, что онъ умеръ, и грудь волнуетъ «послѣднее сомнѣнье».

Я не могъ
Понять, какъ можно чувствовать блаженство
Иль горькія страданья далеко
Отъ той земли, гдѣ въ первый разъ я понялъ,
Что я живу, что жизнь моя безбрежна;
Гдѣ жадно я искалъ самопознанья,
Гдѣ столько я любилъ и потерялъ, —
Любилъ согласно съ этимъ бреннымъ тѣломъ,
Безъ коего любви не понималъ я.

Но вдругъ онъ «душой забылся» и былъ перенесенъ въ иной міръ, гдѣ не было «предметовъ земныхъ». И что же?

Все было мнѣ такъ ясно и понятно,
И ни о чемъ себя не вопрошалъ я,
Какъ будто бы вернулся я туда,
Гдѣ долго жилъ, гдѣ все извѣстно мнѣ;
И лишь едва чувствительная тягость
Въ моемъ полетѣ мнѣ напоминала
Мое земное, краткое изгнанье.

Вотъ думы, изъ которыхъ психологически родился мотивъ «Ангела» (1831). Земля — изгнаніе; небо — родина. Неизвѣстная рука съ великимъ шумомъ развернула книгу, въ которой кровавыми словами былъ начертанъ «ужасный жребій» человѣка: «Безплотный духъ, иди и возвратись на землю!..» Онъ принужденъ былъ снова вернуться на землю, чтобы раздѣлить страданія людей (ср. стихотвореніе 1830 г.: «Когда послѣднее мгновенье»). Увидѣвъ собственное тѣло, превращенное въ прахъ, поэтъ изрекъ «дикія проклятья» на отца и мать, на всѣхъ людей, возропталъ на Творца и «хотѣлъ изречь хулы на небо, хотѣлъ сказать»... Но голосъ его замеръ, и онъ проснулся.

Такъ постепенно все уменьшается и уменьшается разстояніе между поэтомъ и демономъ. Если Горбачъ-Вадимъ (1831-32) казался «демономъ, но не человѣкомъ», то и самъ поэтъ въ небольшомъ

- 29 -

стихотвореніи 1830 г. съ полной опредѣленностью говоритъ о себѣ:

Я не для ангеловъ и рая
Всесильнымъ Богомъ сотворенъ;
Но для чего живу, страдая, —
Про это больше знаетъ Онъ.

Какъ демонъ мой, я зла избранникъ,
Какъ демонъ, съ гордою душой
Я межъ людей безпечный странникъ,
Для міра и небесъ чужой.

Прочти, мою съ его судьбою
Воспоминаніемъ сравни
И вѣрь безжалостной душою,
Что мы на свѣтѣ съ нимъ одни.

Намъ остается только послѣдовать совѣту автора, перечитать повѣсть объ его демонѣ и убѣдиться въ существованіи родства между поэтомъ и созданіемъ его фантазіи — демономъ.

Демоновъ знали и изображали многіе другіе поэты. У Лермонтова свой демонъ (сатира «Пиръ Асмодея», 1830, — не въ счетъ). Въ наиболѣе примитивной трактовкѣ его демонъ не болѣе, какъ «собранье золъ»; сидитъ онъ, унылый и мрачный, на недвижномъ тронѣ гдѣ-то на землѣ, «межъ листьевъ желтыхъ, облетѣвшихъ», а не то носится «межъ дымныхъ облаковъ» («Мой демонъ», 1829). Въ стихотвореніи 1831 г. подъ тѣмъ же заглавіемъ характеристика демона уже осложнена новыми чертами. Попрежнему «собранье золъ», демонъ, летаетъ «межъ темныхъ облаковъ», а на землю спускается лишь для того, чтобы творить зло и убивать вѣру въ жизнь. Демонъ — неизмѣнный спутникъ поэта.

И гордый демонъ не отстанетъ,
Пока живу я, отъ меня,
И умъ мой озарять не станетъ
Лучомъ чудеснаго огня;
Покажетъ образъ совершенства
И вдругъ отниметъ навсегда,
И, давъ предчувствіе блаженства,
Не дастъ мнѣ счастья никогда.

- 30 -

И, дѣйствительно, связь съ демономъ окажется для Лермонтова необыкновенно длительной и роковой. Въ теченіе ряда лѣтъ поэтъ напрягаетъ свои творческія силы, чтобы разгадать своего демона и воплотить его въ художественномъ образѣ. Такимъ путемъ онъ надѣялся приблизиться къ самопознанію и, слѣдовательно, къ познанію міра. Образъ демона — точка соприкосновенія двухъ сферъ: неба и земли. Богъ и ангелы слишкомъ далеки отъ человѣка, слишкомъ совершенны и абстрактны, чтобы человѣку возможно было сдѣлать ихъ объектомъ своихъ наблюденій и творчества; они — предметъ вѣры и сладкихъ помысловъ въ часы тихой ночи. А демонъ — постоянно тутъ, съ человѣкомъ и въ человѣкѣ. Развѣ не демонъ — та, къ которой обращено слѣдующее стихотвореніе 1830 г.:

Какъ духъ отчаянья и зла,
Мою ты душу обняла.
О, для чего тебѣ нельзя
Ее совсѣмъ взять у меня?
Моя душа — твой вѣчный храмъ,
Какъ божество, твой образъ тамъ:
Не отъ небесъ, лишь отъ него
Я жду спасенья своего.

Демонское начало живетъ во всѣхъ сильныхъ людяхъ; чувствуетъ его въ себѣ и Лермонтовъ. Демонъ, въ сущности, рѣшаетъ ту же проблему о небѣ и землѣ, какая занимаетъ Лермонтова и его поколѣніе. Можно ли ужиться съ небомъ? возможно ли счастье на землѣ?— вотъ о чемъ говоритъ намъ исторія демона. Опытъ демона поучителенъ и для людей. Безъ преувеличенія можно сказать, что исторія демона, надъ которой такъ долго работалъ Лермонтовъ, является въ значительной степени его собственной исповѣдью.

Первый очеркъ «Демона», относящійся еще къ 1829 г., сопровождается двумя посвященіями. Изъ нихъ мы узнаемъ, что сердце поэта еще бьется «высокимъ»; «въ душѣ горятъ, хотя безвѣстнѣй, лучи небеснаго огня». Но жизнь скучна и пасмурна, какъ

- 31 -

день осенній; сторона «свѣтлыхъ вдохновеній» давно забыта поэтомъ.

Среди людей скучаю я,
Мнѣ впечатлѣніе не ново...
И вотъ печальныя мечты,
Плоды душевной пустоты.

Демону (беремъ пока первые три очерка: 1829, 1830 и 1831 годовъ) и предстоитъ воплотить собою этотъ разрывъ поэта съ страной свѣтлыхъ вдохновеній, печаль и пустоту его души. Психологія демона всецѣло опредѣляется тѣмъ, что онъ — между небомъ и землей. Онъ — «духъ изгнанья»; «блистающій Сіонъ» оставилъ онъ вмѣстѣ съ «гордымъ сатаною». Хотя порой его тревожатъ «лучшихъ дней воспоминанья», духъ гордыни — нежеланіе быть рабомъ даже передъ престоломъ Всевышняго, — не умираетъ въ душѣ демона, названнаго однажды «молодымъ». «И слишкомъ гордъ я, чтобъ просить у Бога вашего прощенья», говоритъ онъ монахинѣ. Отъ него, какъ и отъ мятежныхъ сыновъ земли, которыхъ изображалъ Лермонтовъ, можно услышать не покаяніе, а лишь исповѣдь. Онъ не измѣнитъ своей гордости и внутренней свободѣ, какъ бы ни были сильны его страданія: «Я полюбилъ мои мученья и не могу ихъ разлюбить». Демонъ Лермонтова носитъ постоянный эпитетъ «печальный»; «угрюмо жизнь его текла, какъ жизнь развалинъ»; всегда одинъ бродитъ онъ среди міровъ, не смѣшиваясь «съ толпою грозной злыхъ духовъ»; «боясь лучей, бѣжалъ онъ тьму»; онъ «душой измученною боленъ». Эти душевныя муки демона дѣлаютъ его человѣчнымъ, приближаютъ его къ человѣку. Онъ несетъ гибель людямъ, но дѣлаетъ это не съ спокойной увѣренностью сатаны: онъ отравленъ ядомъ рефлексіи и стоитъ по ту сторону добра и зла («не зная ни добра, ни зла»). Пусть въ моментъ своей роковой клятвы онъ обѣщалъ не знать любви и добра: это было въ минуту борьбы съ небомъ, но любовь доступна его сердцу. Сюжетъ, разработанный Лермонтовымъ въ первыхъ двухъ очеркахъ (третій только начатъ), всецѣло построенъ на идеѣ возможнаго возрожденія демона черезъ любовь. Какъ

- 32 -

самъ авторъ (ср. стихотворенія «Звуки», 1830 г., и«Звуки и взоръ», 1831), демонъ «нарушилъ клятвы роковыя», познавъ прелесть земныхъ звуковъ и любви. Если бы не вмѣшательство ангела, который снова вызвалъ въ демонѣ «мщенье, ненависть и злобу», — любовъ могла бы воскресить «духа изгнанья». «Любить онъ можетъ... можетъ... И въ самомъ дѣлѣ любитъ онъ», — увѣряетъ авторъ. Влюбленный демонъ удаляется «отъ силы адской» и начинаетъ творить добро людямъ (путнику освѣщаетъ дорогу, охраняетъ пришлеца). И когда это святое чувство было загублено въ немъ вспышкой злобы, вызванной ангеломъ, поэтъ простодушно замѣчаетъ:

Какъ жалко! онъ уже хотѣлъ
На путь спасенья возвратиться,
Забыть толпу недобрыхъ дѣлъ,
Позволить сердцу оживиться,
Творцу природы, можетъ быть,
Внушилъ бы демонъ сожалѣнье,
И благодатное прощенье
Ему бъ случилось получить.

Понятно послѣ этого, почему въ финальной сценѣ поэтъ далъ демону право «улыбкой горькой» упрекнуть «посла потеряннаго рая». Побѣжденный «искуситель-геній» внутренно торжествуетъ побѣду.

Въ родствѣ съ демономъ находится Азраилъ съ его неудачной любовью къ земной дѣвѣ. Поэма о немъ относится къ 1831 г., когда писался третій очеркъ «Демона» и «Ангелъ». «Полуземной, полунебесный», «изгнанникъ, существо сильное и побѣжденное», не ангелъ и не демонъ, — Азраилъ наказанъ безсмертьемъ и любовью ко «всему мгновенному» . Въ его «надменномъ и полномъ огня» сердцѣ вспыхнула земная любовъ. Какъ страстный любовникъ, ожидаетъ онъ свиданія съ дѣвой и утѣшаетъ себя надеждой, что, когда онъ раскроетъ передъ ней свою душу, покажетъ ей «міръ и вѣчность», — она пойметъ его мечты, пойметъ, какъ великъ онъ и жалокъ, уронитъ надъ нимъ слезу и «смягчитъ Творца молитвой молодой». Какъ святыню, будетъ онъ беречь

- 33 -

воспоминаніе объ этомъ мгновеніи и не откажется отъ этого счастья, хотя бы на него возсталъ «весь адъ». Дѣва, по желанію матери, предпочла выйти замужъ за «славнаго воина», шлемъ котораго «блеститъ какъ жаръ» и мечъ опаснѣе молніи. Хорошо, по крайней мѣрѣ, то, что она попросила Азраила разсказать свою повѣсть, и мы узнали, какой образъ неземного существа грезился въ это время Лермонтову. «Когда еще ряды свѣтилъ земли не знали межъ собой». Азраилъ уже существовалъ, «смотрѣлъ очами и душой, молился, дѣйствовалъ, любилъ». Онъ былъ надѣленъ великой властью, «леталъ какъ мысль, куда хотѣлъ», но не былъ ангеломъ. Часто видалъ онъ ангеловъ, внималъ ихъ громкимъ пѣснямъ и завидовалъ ихъ безмятежному блаженству: «ихъ свѣтлый умъ безвѣстной цѣли не искалъ, любовью грѣшной не страдалъ, не зналъ пристрастія къ вещамъ, — онъ весъ былъ отданъ небесамъ». Азраилъ же страстно искалъ,«чего, быть-можетъ, нѣтъ» — творенье, сходное съ нимъ «хотя бы мукою одной». Не человѣка ли? И возропталъ онъ на Бога, который далъ ему душу «безсмертную, можетъ быть», способность вѣрить и любить, но сдѣлалъ его «игрушкой», глупцомъ, осужденнымъ гоняться за пустымъ призракомъ. Богъ не любитъ ропота. Наказаніе обрушилось на его главу, его постигло то, «что лишь съ возвышеннымъ умомъ и съ непреклонною душой извѣдать велѣно судьбой». «За безумный сонъ, за мигъ» Азраилъ «столѣтьями наказанъ»; рука Творца раздробила его звѣзду, и ему не было пристанища. Когда народилась земля, онъ сталъ жить межъ людей и,«безсмертный, смертную» полюбилъ.

Когда-же родъ людей пройдетъ
И землю вѣчность разобьетъ, —
Услышавъ грозную трубу,
Я въ новый удалюся міръ,
И стану тамъ, какъ прежде сиръ,
Свою оплакивать судьбу, —

заканчиваетъ Азраилъ свою чудную повѣсть. Ничего хорошаго не ждетъ онъ для себя отъ «новаго міра», который смѣнитъ землю,

- 34 -

а теперь, готовый вѣрить, что дѣва любитъ его, на мигъ онъ чувствуетъ себя счастливымъ:

Мой умъ свѣтлѣй отнынѣ сталъ,
И, признаюсь, лишь въ этотъ часъ
Я умереть бы не желалъ.

Демонъ и Азраилъ на небѣ не нашли сочувственнаго пониманія своихъ тревогъ, а встрѣтили одну суровую жестокость; «несправедливый» приговоръ небеснаго абсолютизма обрекъ ихъ на мучительное одиночество; только любовь могла бы вывести ихъ изъ этого состоянія, пріобщить ихъ къ счастью людей, но Азраила обманула непрочная любовь дѣвы, а счастью демона помѣшалъ ангелъ, который «весь былъ отданъ небесамъ». Потребность ихъ сердца не была удовлетворена, и они не могли съ небомъ примириться.

Нѣкогда Ангелъ Смерти способенъ былъ проникаться жалостью къ людямъ и самовольно одухотворялъ ихъ бренное тѣло. Въ поэмѣ «Ангелъ Смерти» этотъ поступокъ ангела прошелъ безнаказанно. Но, видимо, не всегда бывало такъ. Въ повѣсти «Вадимъ» (1831—32) Ольга сравнивается съ ангеломъ, «изгнаннымъ изъ рая за то, что слишкомъ сожалѣлъ о человѣчествѣ». И Демонъ и Азраилъ надѣлены отчасти функціями ангеловъ смерти. Не отсюда ли и ихъ особое влеченіе къ людямъ? не подверглись ли они изгнанію отчасти и за свою слишкомъ сильную любовь къ человѣчеству, за любовь ко «всему мгновенному»? За предѣлами яснаго сознанія поэта происходитъ какая-то контаминація родственныхъ образовъ.

Читатель въ сомнѣніи, не на сторонѣ ли «духа гордости и отверженья» находится самъ Лермонтовъ и не осуждаетъ ли онъ небесный и ангельскій ригоризмъ. Небо не отвергнуто, но брошена тѣнь на міръ, гдѣ въ сущности нѣтъ полной гармоніи и абсолютнаго мира, гдѣ не терпятъ гордыхъ, независимыхъ натуръ, гдѣ требуютъ слѣпой покорности и незнанія. Демонъ не захотѣлъ райскаго блаженства; не могла бы примириться съ требованіями неба и мятежная душа Лермонтова. Напрасно

- 35 -

думаетъ онъ подавить въ себѣ «любовь безбрежную»: «влеченье души нельзя намъ побѣждать»; поэтъ убѣдился, что его краткій покой — «лишь гласъ залетный херувима надъ сонной демоновъ толпой» («Къ себѣ», 1831). Въ своемъ отношеніи къ любимой дѣвушкѣ онъ примѣряетъ позу демона и, обращаясь къ ней, повторяетъ рѣчи духа-искусителя:

Послушай: быть можетъ, когда мы покинемъ
Навѣкъ этотъ міръ, гдѣ душою такъ стынемъ;

Быть можетъ, въ странѣ, гдѣ не знаютъ обману, —
Ты ангеломъ будешь, я демономъ стану.

Клянися тогда позабыть, дорогая,
Для прежняго друга все счастіе рая?

Пусть мрачный изгнанникъ, судьбой осужденный,
Тебѣ будетъ раемъ — а ты мнѣ вселенной. («Послушай»,

1831.) 1)

А въ одномъ изъ посвященій ко II очерку «Демона» (въ акад. изданіи, II, 413) уже прямо примѣняетъ къ себѣ и своей «Мадоннѣ» повѣсть о демонѣ и дѣвѣ:

Какъ демонъ хладный и суровый,
Я въ мірѣ веселился зломъ;
Обманы были мнѣ не новы,
И ядъ былъ на сердцѣ моемъ.

Теперь, какъ мрачный этотъ геній,
Я близъ тебя опять воскресъ
Для непорочныхъ наслажденій,
И для надеждъ, и для небесъ.

_________

Авторъ «Ангела» одновременно (1831) работаетъ надъ «Демономъ» и пишетъ свои стихотворенія: «Потокъ» и «Земля и небо». Это — существенный фактъ. Власть земли вмѣстѣ съ демонизмомъ и «сверхчеловѣчествомъ» удачно борется съ властью неба, съ святыми грезами объ ангельскомъ мірѣ, потому что въ мотивахъ первой категоріи сказывается наиболѣе сильная сторона его

- 36 -

психологіи, потому что ихъ источникомъ является не фантазія съ ея измѣнчивыми призраками, а сердце, воля и умъ (Ср. «Исповѣдь», 1831 г.: «Я вѣрю»). Какъ демонъ, Лермонтовъ пока между небомъ и землей и, естественно, ближе къ землѣ, чѣмъ къ небу. Его «домъ» — «вездѣ, гдѣ есть небесный сводъ».

До самыхъ звѣздъ онъ кровлей досягаетъ,
И отъ одной стѣны къ другой —

Далекій путь, который измѣряетъ
Жилецъ не взоромъ, но душой 1).

Въ сердцѣ человѣка есть «святое вѣчности зерно» — «чувство правды», которое стремится «въ краткій мигъ» обнять «пространство безъ границъ, теченье вѣка». Для этого чувства и построенъ Всемогущимъ «прекрасный домъ».

И осужденъ страдать я долго въ немъ,
И въ немъ лишь буду я спокоенъ. («Мой домъ», 1830.2)

Смыслъ земной жизни начинаетъ раскрываться: онъ — въ выявленіи человѣкомъ его божественной сущности, въ осуществленіи чувства правды, въ исканіяхъ человѣка и въ полнотѣ земного бытія. Религіозно-философская идея оправданія человѣка вложена Лермонтовымъ въ слѣдующее стихотвореніе 1831 г.:

Когда бъ въ покорности незнанья
Насъ жить Создатель осудилъ,
Неисполнимыя желанья
Онъ въ нашу душу бъ не вложилъ.
Онъ не позволилъ бы стремиться
Къ тому, что не должно свершиться;

- 37 -

Онъ не позволилъ бы искать
Въ себѣ и въ мірѣ совершенства, —
Когда бъ намъ полнаго блаженства
Не должно вѣчно было знать1).

«На небѣ иль въ другой пустынѣ», но есть такое мѣсто, «гдѣ любовь предстанетъ намъ, какъ ангелъ нѣжный». Въ душѣ, «гдѣ все земное», живетъ святое чувство — «надежда, богъ грядущихъ дней» (ср. во второмъ очеркѣ «Демона» 1830 г., «пѣснь монахини»). Такъ санкціонированы мятежные порывы души человѣческой: они — отъ Бога. Такъ пока разрѣшалась дилемма — земля или небо. Просвѣтъ уже виденъ.

III.

Второй періодъ, обнимающій два-три года пребыванія Лермонтова въ военной школѣ, отмѣченъ рядомъ эксцессовъ, когда плоть и молодая страсть бурно проявляли себя, когда чувство переходило уже въ чувственность. Поэтъ низко опустился къ землѣ и отдалъ ей обильную дань въ такихъ произведеніяхъ, какъ «Гошпиталь», «Петергофскій праздникъ», «Уланша» (1833—1834 гг.). Если забыть объ этической оцѣнкѣ этихъ произведеній, то имъ слѣдуетъ приписать важное значеніе въ эволюціи лермонтовскаго творчества. Какъ шуточныя и эротическія повѣсти другихъ поэтовъ (напр., того же Пушкина), фривольныя поэмы Лермонтова вносили въ его поэзію струю простоты и жизненности, черты, которыхъ такъ недоставало «романтическимъ» поэмамъ Лермонтова и его современниковъ. Припоминается здѣсь, что такіе люди, какъ Бѣлинскій, склонны были въ плотской любви и даже въ оргіяхъ разврата видѣть серьезное противоядіе безпочвенному, худосочному идеализму. Земное начало явно торжествовало въ душѣ Лермонтова, когда онъ писалъ какой-нибудь «Петергофскій

- 38 -

праздникъ». Теперь онъ обидно высмѣялъ и свою любимицу-луну: круглая и бѣлая, она показалась ему «блиномъ со сметаной», «видно, тамъ, на небесахъ — масленица вѣчно!» («Посреди небесныхъ тѣлъ», 1833-4). Такое настроеніе было подстать военной средѣ, въ которую вошелъ тогда поэтъ. Однако это не мѣшало ему въ прежнихъ тонахъ воспѣвать жизнь «свободныхъ сыновъ» любимаго Кавказа: «Хаджи-Абрекъ» (1833-1834) — прямое продолженіе старыхъ кавказскихъ мотивовъ. Гордые порывы воли и высокіе помыслы души не были забыты и теперь. Къ 1833 г. относится IV очеркъ «Демона», такъ же непосредственно примыкающій къ тремъ предыдущимъ, какъ «Хаджи-Абрекъ» къ «Измаилу-Бею». Вторая редакція «Демона» (наиболѣе полная изъ раннихъ) получила теперь дальнѣйшую разработку, но концепція осталась прежней. Замѣтно усилены, во-первыхъ, элементъ чувственности въ любви демона къ монахинѣ и, во-вторыхъ, богоборчество демона. Монахиня младая была «мила, какъ первый херувимъ, какъ звѣзды первыя творенья», но поэтъ на этотъ разъ долго останавливается на обаятельности ея физической красоты:

Клянусь святыней гробовой,
Лучомъ заката и востока,
Властитель Персіи златой
И ни единый царь земной
Не цѣловалъ такого ока.
Гаремовъ брызжущій фонтанъ
Ни разу, лѣтнею порою,
Своей алмазною росою
Не обмывалъ подобный станъ, и пр.

Соблазительныя рѣчи демона въ большей степени, чѣмъ прежде, дышатъ жгучей страстью и блещутъ пестрой красотой восточныхъ образовъ, которые потомъ, въ окончательной редакціи, получатъ еще болѣе тонкую чеканку. Демонъ-искуситель старается внушить дѣвѣ тѣ же чувства къ Богу, какія питаетъ онъ самъ. Богъ «занятъ небомъ, не землей», говоритъ онъ... «И что такое жизнь

- 39 -

святая передъ минутою любви? Моя безпечная подруга, ты будешь раздѣлять со мной вѣка безсмертнаго досуга и власть надъ бѣдною землей, гдѣ носитъ все печать презрѣнья, гдѣ межъ людей съ давнишнихъ лѣтъ ни настоящаго мученья, ни счастья безъ обмана нѣтъ. Благословишь ты нашу долю, не будешь на нее роптать и не захочешь грусть и волю за рабство тихое отдать». Демонъ живетъ «одинъ межъ небомъ и землей; какъ царь съ развѣнчанной главой». Независимая вольность демона по душѣ Лермонтову. Когда «бѣглецъ эдема» пролеталъ надъ моремъ, поэтъ не упустилъ случая въ лирическомъ отступленіи воспѣть его «гордыя волны».

Какъ я люблю съ давнишнихъ поръ
Слѣдить ихъ буйныя движенья
И толковать ихъ разговоръ,
Живой и полный выраженья;
Люблю упорный этотъ бой
Съ суровымъ небомъ и землей;
Люблю безпечность ихъ свободы,
Цѣпей не знавшей никогда, и т. д.

Какъ не узнать въ этихъ словахъ вольнолюбивые порывы автора «Паруса», равно какъ и въ томъ, что демонъ, встрѣтивъ себѣ соперника въ «ангелѣ мирномъ», опять «посла потеряннаго рая улыбкой горькой упрекнулъ!»

_________

Поэтъ продолжаетъ тяготиться своимъ бытіемъ. «И тьмой и холодомъ объята душа усталая моя», говоритъ онъ («Гляжу на будущность съ боязнью», 1837): «Какъ ранній плодъ, лишенный сока, она увяла въ буряхъ рока подъ знойнымъ солнцемъ бытія». Но душевная энергія не исчерпана: уже готовый начать «жизнь другую», онъ все же вопрошаетъ:

Придетъ ли вѣстникъ избавленья
Открыть мнѣ жизни назначенье,
Цѣль упованій и страстей,
Повѣдать, что мнѣ Богъ готовилъ,
Зачѣмъ такъ горько прекословилъ
Надеждамъ юности моей?

- 40 -

Необходимо продолжать рѣшеніе той же проблемы о назначеніи жизни или, иначе, объ отношеніи человѣка къ Богу, земли къ небу. Нужно продумать до конца мотивъ «Демона».

Окончательная редакція «Демона», которую проф. Висковатовъ относилъ къ 1840-1841 гг. и которую редакторъ академическаго изданія, проф. Д. И. Абрамовичъ, считаетъ не позже 1839 г. (II, 486), показываетъ намъ, въ какомъ направленіи стала видоизмѣняться у Лермонтова проблема земли и неба въ теченіе третьяго и послѣдняго періода (съ средины 30-хъ годовъ). Излюбленный сюжетъ разработанъ теперь съ такой художественной полнотой и поэтическимъ блескомъ, что «Демонъ» безспорно остается однимъ изъ лучшихъ перловъ въ вѣнкѣ Лермонтова и не перестаетъ восхищать насъ своими неувядающими красотами. Въ изящной рамкѣ Кавказа стоятъ передъ нами во всей пластической выразительности образы Демона и Тамары, и чувствуется, какъ много интимныхъ думъ вложилъ авторъ въ свою величавую поэму.

«Печальный Демонъ, духъ изгнанья», нѣкогда былъ чистымъ херувимомъ. Отверженный небомъ, онъ сталъ владыкой зла, но разочарованіе, холодная пустота души, рефлексія и тоска рѣзко отличаютъ его отъ другихъ духовъ зла. Недаромъ онъ живетъ врозь отъ «изгнанниковъ, себѣ подобныхъ»; «прежними друзьями я былъ отверженъ», говоритъ Демонъ. Демонъ — одинокъ. Онъ не «ангелъ-небожитель», но и не «ада духъ ужасный»: «порочный мученикъ», онъ былъ похожъ «на вечеръ ясный: ни день ни ночь, ни мракъ ни свѣтъ»! Значитъ, попрежнему демонъ — воплощеніе сумерекъ души. Съ большей ясностью, чѣмъ раньше, авторъ приписываетъ своему демону стремленье къ познанію и свободѣ: онъ «царь познанья и свободы»; ему дано «все знать, все чувствовать, все видѣть»; еще въ эдемѣ, «познанья жадный, онъ слѣдилъ кочующіе караваны въ пространствѣ брошенныхъ свѣтилъ», и Тамарѣ онъ обѣщаетъ открыть «пучину гордаго познанія». Его вражда къ Богу не принимаетъ формы

- 41 -

полнаго отказа услышать отъ Него слова прощенія; онъ клянется «вѣчной правды торжествомъ»1); онъ вѣритъ, что за гробомъ людей «ждетъ правый судъ»; въ утѣшеніе Тамарѣ, оплакивающей своего жениха, онъ самъ напоминаетъ о «райской сторонѣ» и «райскихъ напѣвахъ»; въ своихъ чарующе-нѣжныхъ рѣчахъ онъ не говоритъ о жизни въ аду, а обѣщаетъ Тамарѣ божественно-поэтическую жизнь «царицы міра». Какъ и въ раннихъ редакціяхъ, любовь къ Тамарѣ могла бы возродить демона: «и вновь постигнулъ онъ святыню любви, добра и красоты». Небесные ангелы — «безстрастны»; они — его недремлющіе враги. А Тамара — воплощеніе земной красоты и «земной святыни»; для демона — она «ангелъ земной». Она знаетъ страсть или можетъ ее знать; подъ вліяніемъ демона ея сердце стало «полнымъ гордыни». Демонъ ищетъ ея страстной, земной любви.

Лишь только я тебя увидѣлъ,
И тайно вдругъ возненавидѣлъ
Безсмертіе и власть мою, —
Я позавидовалъ невольно
Неполной радости земной:
Не жить, какъ ты, мнѣ стало больно,
И страшно — розно жить съ тобой.
Въ безкровномъ сердцѣ лучъ нежданный
Опять затеплила земля, —
И грусть на днѣ старинной раны
Зашевелилась какъ змѣя.
Что безъ тебя мнѣ эта вѣчность?
Моихъ владѣній безконечность? —
Пустыя звучныя слова,
Обширный храмъ безъ божества!

Демонъ заговорилъ словами самого Лермонтова. Земля, та самая земля, гдѣ, по словамъ демона, «нѣтъ ни истиннаго счастья, ни долговѣчной красоты, гдѣ преступленья лишь да казни, гдѣ страсти мелкой только жить, гдѣ не умѣютъ безъ

- 42 -

боязни ни ненавидѣть ни любить», совершаетъ чудо возрожденія гордаго существа, отринутаго небомъ. «Посланникъ рая — херувимъ» пробудилъ въ его душѣ «старинной ненависти ядъ». Тамара гибнетъ, какъ и раньше. Развязка, однако, — существенно другая. Побѣжденный демонъ проклялъ «мечты безумныя свои»; авторъ не позволилъ ему бросать укоризненныхъ взглядовъ на ангела. Мотивъ богоборчества ослабленъ сравнительно съ прежними редакціями. И, что̀ особенно важно, Тамара оправдана небомъ; съ нею оправдана земля и въ частности земная, все еще грѣшная, «беззаконная» любовь. Хотя Творецъ соткалъ живыя струны души Тамары «изъ лучшаго эѳира», и она изъ тѣхъ, кто созданъ не для міра, но и Тамара познала грѣхъ земли и все же — спасена. Когда красавица подъ аккомпанементъ чангуры пѣла свою пѣсню, эта пѣснь

была нѣжна,
Какъ будто для земли она
Была на небѣ сложена.
Не ангелъ ли съ забытымъ другомъ
Вновь повидаться захотѣлъ,
Сюда украдкою слетѣлъ
И о быломъ ему пропѣлъ,
Чтобъ усладить его мученье?..

(Вспомнимъ Ангела Смерти и его «друга», Аду.) Есть и на землѣ «святыня»; страданья и любовь открываютъ людямъ рай. Небо благосклонно-снисходительно къ слабостямъ земнородныхъ.

И улыбались звѣзды голубыя,
Глядя съ высотъ на гордый прахъ земли,
Какъ будто міръ достоинъ ихъ любви,
Какъ будто имъ земля небесъ дороже...

Эти строки изъ «Сказки для дѣтей» (1839) звучатъ уже примирительно, хотя, съ иронической улыбкой бросивъ глубокій взглядъ кругомъ себя, поэтъ увидалъ и даже «съ невольною отрадой»

Преступный сонъ подъ сѣнію палатъ,
Корыстный трудъ предъ тощею лампадой

- 43 -

И страшныхъ тайнъ вездѣ печальный рядъ.
................................
Въ молитвахъ я подслушивалъ упрекъ,
Въ бреду любви — безстыдное желанье;
Вездѣ обманъ, безумство иль страданье!

Но это потому, что авторъ «Сказки для дѣтей» все еще настроенъ Мефистофелемъ, хотя и говоритъ о немъ съ веселой шуткой. Въ этомъ, къ сожалѣнію, неоконченномъ произведеніи мы имѣемъ интереснѣйшую варіацію къ «Демону». Прежній могучій образъ превращается въ чорта-аристократа, какихъ не разъ выводилъ въ своихъ повѣстяхъ 30-хъ годовъ кн. В. Ф. Одоевскій. А Тамару должна была замѣнить великосвѣтская Нина. Этотъ Мефистофель также «узами земными не связанъ и вѣчностью и знаніемъ наказанъ», но метаморфоза все же знаменательна. Въ «Сказкѣ для дѣтей» Лермонтовъ говоритъ о демонѣ, какъ о пройденной стадіи.

Межъ иныхъ видѣній,
Какъ царь, нѣмой и гордый, онъ сіялъ
Такой волшебно-сладкой красотой,
Что было страшно... И душа тоскою
Сжималася; и этотъ дикій бредъ
Преслѣдовалъ мой разумъ много лѣтъ.
Но я, разставшись съ прочими мечтами,
И отъ него отдѣлался стихами!

Демонъ означалъ промежуточное положеніе «межъ небомъ и землей», «сумерки души». Постепенно поэтъ вноситъ свѣтъ въ лабиринтъ своей души и ищетъ иного примиренія между небомъ и землею. На міръ онъ взглянулъ очами вѣрующаго, но мыслящаго человѣка, который понялъ цѣну своихъ фантастическихъ образовъ и объективную важность земныхъ вещей.

_________

Исконная, неискоренимая любовь къ жизни, подсказавшая Лермонтову самый бунтъ противъ неба и столь обильно выразившаяся въ «органическихъ» мотивахъ его ранней лирики,

- 44 -

сильно чувствуется и теперь, потому что психологія поэта остается прежней.

Сашка былъ рожденъ «съ желаньями безбрежными какъ вѣчность», «и страсти, впервые пробудясь, живымъ огнемъ прожгли алтарь свой». Напомнивъ эти автобіографическія черты героя «нравственной поэмы», авторъ восклицаетъ:

О, если бъ могь онъ, какъ безплотный духъ,
Въ вечерній часъ сливаться съ облаками,
Склонять къ волнамъ кипучимъ жадный слухъ
И долго упиваться ихъ рѣчами,
И обнимать ихъ перси, какъ супругъ!
Въ глуши степей дышать со всей природой
Однимъ дыханьемъ, жить ея свободой!
О, если бъ могъ онъ, въ молнію одѣтъ,
Однимъ ударомъ весь разрушить свѣтъ! («Сашка», 1836)

Такой дѣтскій демонизмъ, однако, уже самому поэту кажется смѣшнымъ и онъ иронически замѣчаетъ въ скобкахъ: «Но къ счастію для васъ, читатель милый, онъ не былъ одаренъ подобной силой». Такая иронія раньше была не возможна.

Вспомнимъ далѣе «Боярина Оршу» (1835—6 гг.), гдѣ «рабъ» Арсеній, какъ прежде тоже «рабъ» — Вадимъ, поднимаетъ бунтъ въ защиту своего человѣческаго достоинства, права на свободную любовь и волю. «И подъ одеждою раба, но полный жизнью молодой, я человѣкъ, какъ и другой», говоритъ онъ своимъ судьямъ. Въ его сердцѣ начертанъ тотъ единственый законъ, которому онъ хотѣлъ бы повиноваться.

Пусть монастырскій вашъ законъ
Рукою Бога утвержденъ,
Но въ этомъ сердцѣ есть другой,
Ему не менѣе святой:
Онъ оправдалъ меня — одинъ
Онъ сердца полный властелинъ!

Отношеніе Арсенія къ жизни, смерти, раю и аду буквально то же, что y многихъ его предшественниковъ, напр., y героя

- 45 -

«Исповѣди» (1830). Могила не страшитъ его («тамъ, говорятъ, страданье спитъ въ холодной вѣчной тишинѣ»); «но съ жизнью жаль разстаться мнѣ!» восклицаетъ Арсеній. Ему хочется воли, хочется узнать, «прекрасна ли земля», «для воли иль тюрьмы на этотъ свѣтъ родимся мы»; хочется жгучей страсти. Онъ откажется и отъ рая, если не найдетъ тамъ любимой дѣвушки.

Что безъ нея земля и рай? —
Одни лишь звучныя слова,
Блестящій храмъ безъ божества!

Совершенно тѣ же рѣчи слышали мы изъ устъ демона. Авторъ дорожитъ ими. Въ одномъ стихотвореніи 1840 г. повторенъ давнишній мотивъ — любви мертвеца. Жилецъ могилъ «въ странѣ покоя и забвенья» не забываетъ «любви безумнаго томленья».

Я видѣлъ прелесть безтѣлесныхъ
И тосковалъ,

Что образъ твой въ чертахъ небесныхъ
Не узнавалъ.

Что мнѣ сіянье Божьей власти
И рай святой?

Я перенесъ земныя страсти
Туда съ собой. («Любовь мертвеца», 1840.)

Вспомнимъ «Умирающаго гладіатора» (1836), «Бѣглеца» (1839), «Плѣннаго рыцаря» (1840). Вспомнимъ, наконецъ, «Мцыри» (1840), того инока, который «отъ келій душныхъ и молитвъ» рвется въ «чудный міръ тревогъ и битвъ», и тѣмъ самымъ художественно завершаетъ длинную вереницу родственныхъ ему героевъ Лермонтова. Эта дивная поэма разомъ соединила въ себѣ и возвышенные помысли о «тайнахъ неба и земли», и неудержимые порывы къ свободѣ. Прилежный взоръ Мцыри: могъ различать «ангела полетъ» на чистомъ небесномъ сводѣ, но жаждетъ онъ и земного, бурнаго счастья, и прежде всего полной воли.

Пускай въ раю,
Въ святомъ, заоблачномъ краю
Мой духъ найдетъ себѣ пріютъ...

- 46 -

Увы! за нѣсколько минутъ
Между крутыхъ и темныхъ скалъ,
Гдѣ я въ ребячествѣ игралъ,
Я бъ рай и вѣчность промѣнялъ!..

Замѣчательно, что Лермонтовъ какъ теперь, такъ и раньше (трагедія «Испанцы» 1830 г., повѣсть «Вадимъ» 1831—2, «Исповѣдь» 1830) заставляетъ своихъ героевъ такъ или иначе бороться съ монастырской неволей. Это — не случайно. Монастырь символъ отрицанія всего земного и прежде всего личной воли. Лермонтовъ — непримиримый врагъ монашескаго взгляда на жизнь, гдѣ дуализмъ тѣла и души, земли и неба исповѣдуется (конечно, въ принципѣ) въ его чистомъ и крайнемъ видѣ. Теперь это становится особенно ощутительнымъ.

Черты демонизма и сверхчеловѣчества, видимо, уступаютъ свое мѣсто болѣе простому взгляду на природу человѣка и земную жизнь.

_________

Объ антагонизмѣ земли и неба Лермонтовъ начинаетъ говорить спокойнѣе и съ шуткой пополамъ, какъ, напримѣръ, въ поэмѣ «Сашка» (1836). Исчезли въ поднебесной крылатые звуки той чудесной арфы, которая, «какъ ангела таинственый полетъ», отгоняла отъ Саула его мучителя — злобнаго духа.

И все исчезнетъ. Вѣрить я готовъ,
Что нашъ безлучный міръ — лишь прахъ могильный
Другого, горсть земли, въ борьбѣ вѣковъ
Случайно уцѣлѣвшая, рукою сильной
Заброшенная въ вѣчный кругъ міровъ.
Свѣтила — ей двоюродные братья,
Хоть носятъ шлейфы огненнаго платья.
И по сродству имѣютъ въ добрый часъ
Вліянье благотворное на насъ...
А дай сойтись, такъ заварится каша —
Въ кулачки, и... прощай планета наша!
И пусть они блестятъ до той поры,
Какъ ангеловъ вечернія лампады.
Придетъ конецъ воздушной ихъ игры,
Печальная разгадка сей шарады...

- 47 -

Наполовину научно-астрономическая идея, наполовину отголосокъ прежнихъ, утопическихъ идей о новомъ мірѣ, который смѣнитъ землю...1). И далѣе, принимая уже серьезный тонъ, поэтъ говоритъ:

Любилъ я съ колокольни иль съ горы,
Когда земля молчитъ и небо чисто,
Теряться взоромъ въ ихъ цѣпи огнистой;
И мнится, что межъ ними и землей
Есть путь, давно измѣренный душой,
И мнится, будто на главу поэта
Стремятся вмѣстѣ всѣ лучи ихъ свѣта.

Не новое, но важное признаніе. Лучи небесныхъ свѣтилъ почили на главѣ поэта, который, какъ его демонъ, давно измѣрилъ душою путь между небомъ и землей.

При извѣстныхъ условіяхъ къ поэту возвращаются свойственныя ему возвышенныя настроенія, принимающія теперь однако уже иныя формы. Лермонтову весело было подниматься на вершину Гудъ-горы, которая, казалось, вела на небо; весело, говоритъ онъ, «что я такъ высоко надъ міромъ — чувство дѣтское, но, удаляясь отъ условій общества и приближаясь къ природѣ, мы невольно становимся дѣтьми; все пріобрѣтенное отпадаетъ отъ души, и она дѣлается вновь такою, какой была нѣкогда и вѣрно будетъ когда-нибудь опять» («Бэла» въ «Героѣ нашего времени»).

Лермонтовъ не забываетъ неба; его душа знаетъ минуты высокаго умиленія, о которыхъ поэтъ разсказываетъ теперь въ стихахъ неизвѣстной ранѣе простоты, безъ тѣни условной фантастики, обычной въ его юношескихъ думахъ-грезахъ о небѣ. Это — «Вѣтка Палестины» (1836), двѣ «Молитвы» («Я, Матерь Божія», 1837; «Въ минуту жизни трудную», 1839), «Когда волнуется

- 48 -

желтѣющая нива» (1837), «Выхожу одинъ я на дорогу» (1841). Въ счастливыя минуты смиряется душевная тревога поэта, въ небесахъ онъ видитъ Бога и постигаетъ возможность счастья на землѣ. Земля — и природа и люди — какъ бы въ преображенной красотѣ встаютъ передъ нимъ, и въ творчествѣ Лермонтова является, такъ сказать, миѳологія земли, въ духѣ народно-поэтическихъ представленій. Таковы стихотворенія, чарующія своей поэтической граціей и эллинской пластикой: «Русалка» (1836), «Морская царевна» (1841), «Дары Терека» (1839), «Три пальмы» (1839), «Утесъ» (1841) и т. п. Охотнѣе, чѣмъ прежде, Лермонтовъ даетъ художественныя описанія природы всюду, гдѣ представляется случай. Произведенія третьяго періода («Демонъ», «Мцыри», «Герой нашего времени» и пр.) болѣе богаты пейзажами, чѣмъ раннія произведенія1). И въ этомъ выразился не только естественный ростъ художественнаго дарованія Лермонтова, но и тотъ фактъ, что теперь другими, любовными глазами смотритъ онъ на ликъ земли, и поэтому безъ труда подмѣчаетъ даже мельчайшія его черты. Чувство природы стало изощреннѣе. Теперь не однѣ только синія горы Кавказа, не однѣ «бури шумныя природы» и даже не одна только волшебная, звѣздная ночь способны навѣвать на душу поэта чувство благоговѣйнаго умиленія, но и желтѣющая нива, или свѣжій лѣсъ, шумящій при звукѣ вѣтерка, или студеный ключъ, играющій по оврагу. Отъ проникновеннаго взора поэта не укрылась теперь даже малиновая слива, которая прячется «подъ тѣнью сладостной зеленаго листка», а ландышъ серебристый, «росой обрызганный душистой», привѣтливо ему киваетъ головой. Студеный ключъ какъ-будто знаетъ, чего жаждетъ теперь поэтъ, и лепечетъ ему «таинственную сагу про мирный край, откуда мчится онъ». (Ср. также «Изъ альбома С. Н. Карамзиной», 1840.) Поэтъ окруженъ благожелательными геніями русской природы: какъ не разгладиться

- 49 -

морщинамъ на челѣ!1) Тутъ уже нѣчто отъ Пушкина или отъ Тургенева.

Лермонтова утомили «бури тайныя страстей» («Изъ альбома О. Н. Карамзиной», 1840); ему тяжка трагическая дисгармонія его бытія. Пусть же эта чаша страданій минуетъ другихъ! Привѣтствуя рожденіе сына у А. А. Лопухина, онъ призываетъ на него «благословенье всѣхъ ангеловъ небесныхъ и земныхъ» и напутствуетъ ребенка такими добрыми пожеланіями:

Да будетъ духъ его спокоенъ
И въ правдѣ твердъ, какъ Божій херувимъ.

Пускай не знаетъ онъ до срока
Ни мукъ любви, ни славы жадныхъ думъ;

Пускай глядитъ онъ безъ упрека
На ложный блескъ и ложный міра шумъ;

Пускай не ищетъ онъ причины
Чужимъ страстямъ и радостямъ своимъ,

И выйдетъ онъ изъ свѣтлой тины
Душою бѣлъ и сердцемъ невредимъ!

(«На рожденіе сына у А. А. Лопухина», 1839.)

«Дѣвѣ невинной» поэтъ хотѣлъ бы вымолить у «теплой Заступницы міра холоднаго» — «молодость свѣтлую, старость покойную, сердцу незлобному миръ упованія» («Я, Матерь Божія», 1837). И для себя онъ ищетъ теперь «свободы и покоя»; ему хотѣлось бы «забыться и заснуть», но не холоднымъ сномъ могилы. Какъ ни измученъ поэтъ жизнію, ему все же жаль разстаться съ нею. Желанный сонъ долженъ дать ощущеніе тихаго, сладкаго, но земного счастья.

- 50 -

Я бъ желалъ навѣки такъ заснуть,
Чтобъ въ груди дремали жизни силы,
Чтобъ, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтобъ, всю ночь, весь день мой слухъ лелѣя,
Про любовь мнѣ сладкій голосъ пѣлъ;
Надо мной чтобъ, вѣчно зеленѣя,
Темный дубъ склонялся и шумѣлъ.

Это уже — гимнъ радости земного бытія, когда душа поэта благостно растворяется для воспріятія красотъ земли. Земля можетъ спокойно и довѣрчиво, въ сіяньи голубомъ, уснуть подъ дружественнымъ покровомъ небесъ. Космическая гармонія возможна. Въ небесахъ попрежнему «торжественно и чудно», но плѣнительна и земля.

Все болѣе и болѣе сознательно понимаетъ Лермонтовъ самоцѣнность жизни, ея самодовлѣющее значеніе. Люди не могутъ стать небожителями; къ землѣ нельзя примѣнять мѣрку неба. Она сама по себѣ. Зорко всматривается поэтъ въ жизнь людей, стараясь уразумѣть ихъ собственную, земную психологію. Русское прошлое встаетъ передъ нимъ не въ условныхъ очертаніяхъ, какъ въ «Послѣднемъ сынѣ вольности» (1830) и подобныхъ произведеніяхъ на историческіе сюжеты, а въ нарядной простотѣ старинъ, какъ въ «Пѣснѣ про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837). Критикуя современное общество, онъ предъявляетъ къ нему вполнѣ опредѣленныя требованія («Дума», 1838, «Первое января», 1840). Онъ хорошо видитъ, кто въ «странѣ рабовъ» — «свободы, генія и славы палачи» («Смерть поэта», 1837; «Прощай, немытая Россія», 1841)1). Теперь онъ въ состояніи быть реальнымъ сатирикомъ и вдумчивымъ наблюдателемъ жизни. Бурливый потокъ его творчества какъ бы входитъ въ берега и съ спокойнымъ величіемъ течетъ по колеѣ художественнаго реализма и въ частности психологическаго

- 51 -

романа бальзаковскаго типа. Тутъ и драмы — «Маскарадъ» (1835), «Два брата» (1835—6), и стихотворныя повѣсти — «Сашка» (1836), «Монго»(1836), «Казначейша»(1837), примыкающія къ фривольнымъ повѣстямъ второго періода; и замѣчательная «Сказка для дѣтей» (1839), и прозаическія повѣсти съ «Героемъ нашего времени во главѣ» (1840). Лицо русской жизни Лермонтовъ видитъ теперь во всемъ разнообразіи ея подлинныхъ красокъ и тоновъ; онъ хорошо различаетъ ея дѣйствительные контуры, и его наблюденія претворяются въ типическіе образы. Теперь онъ въ состояніи трезво и критически разобраться въ «герояхъ нашего времени»; рядомъ съ Печоринымъ онъ ясно разобралъ и фигуру Грушницкаго. Замѣтилъ Лермонтовъ и скромнаго Максима Максимыча. Любовь сдѣлала глаза зоркими и сердце — чуткимъ. Поэту доступны теперь чувства солдатика, повѣствующаго о Бородинѣ1), или матери-казачки, поющей колыбельную пѣсню. Онъ полюбилъ не только землю вообще, но болѣе всего русскую землю, свою отчизну. Полюбилъ — «странною любовью», непонятною для него самого, полюбилъ интимно ея поля, лѣса, рѣки, ея печальныя деревни, святой трудъ мужика и его незатѣйливыя радости; ему милъ даже «говоръ пьяныхъ мужичковъ» («Отчизна», 1841).

Похоронивъ великаго Пушкина, Лермонтовъ строже взглянулъ на свое призваніе поэта. Какъ часто бываетъ, смерть дорогого человѣка зловѣще озарила несущуюся передъ нимъ жизнь и заставила глубже задуматься надъ ея общимъ смысломъ и значеніемъ собственнаго существованія. Лермонтовъ постигъ все значеніе творческой работы поэта («Поэтъ», 1838, «Пророкъ», 1841, «Журналистъ, читатель и писатель», 1840. Ср. «Не вѣрь себѣ», 1839). Поэтъ боится выносить не холодный судъ людей плоды «вдохновеннаго труда»; толпа не сумѣетъ оцѣнить «таинственной повѣсти» его жизни и, пожалуй, растопчетъ «вѣнецъ пѣвца, вѣнецъ терновый»; ему судья «лишь

- 52 -

Богъ да совѣсть». («Я не хочу, чтобъ свѣтъ узналъ», 1837; «Не смѣйся надъ моей пророческой тоскою», 1837.) Но все же много перловъ выбросила волна вдохновенья изъ встревоженной груди поэта. Въ дивныхъ созвучіяхъ интимной лирики («Гляжу на будущность съ боязнвю» 1837; «И скучно и грустно», 1840) Лермонтовъ излилъ высокую тоску своей души, ту «великую грусть», которую, по слову Достоевскаго, должны ощущать на свѣтѣ «истинно великіе люди», такъ какъ «страданіе и боль всегда обязательны для широкаго сознанія и глубокаго сердца». «И жизнь, какъ посмотришь съ холоднымъ вниманьемъ вокругъ, — такая пустая и глупая шутка»!... могъ сказать Лермонтовъ. Но его грусть не гнететъ сознанія человѣка. Его религія жизни — свѣтлая и бодрая. На ней нѣтъ мистическаго налета, какъ у кн. Вл. Ф. Одоевскаго въ тридцатыхъ годахъ, съ которымъ Лермонтовъ велъ религіозные споры подъ конецъ своей жизни. Она свободна и отъ религіознаго квіетизма Жуковскаго, неизмѣнно твердившаго «да будетъ воля Его». Для автора «Теона и Эсхина» характеренъ кающійся Аббадона, для Лермонтова — его могучій и гордый демонъ. Рядомъ съ элегіями и ораторіями Лермонтовъ творитъ и героическія симфоніи. Преодолѣвъ юношескій дуализмъ, Лермонтовъ шелъ къ завѣтной цѣли всѣхъ мыслителей — къ гармоніи и монизму. Но, разумѣется, шелъ не путемъ методическихъ размышленій, какъ философъ-теоретикъ, а путемъ поэтическихъ переживаній, руководясь своимъ опытомъ непосредственнаго міроощущенія. Реакція поэтической души на внѣшнее бытіе, естественно, сопровождалась и внутренними противорѣчіями, и сожительствомъ новаго со старымъ, и неопредѣленностью сознанія. Въ этомъ живомъ сплетеніи разнородныхъ элементовъ есть своя привлекательная красота, непостижимая красота ирраціональнаго. Но для изслѣдователя важно уловить основную тенденцію изучаемаго процесса, найти тотъ психологическій стержень, вокругъ котораго вращаются разнородные мотивы лирики и цѣпь созданныхъ поэтомъ образовъ. Для Лермонтова эту основную тенденцію мы видимъ въ постепенномъ

- 53 -

оправданіи земли, въ признаніи самоцѣнности жизни. Юношеская борьба съ небомъ была подсказана инстинктомъ самосохраненія, желаніемъ сохранить свое право на полноту земного существованія, право на свободное проявленіе своего«я». Постепенно антитеза земли и неба смягчается, какъ только землѣ an und für sich воздается должное, какъ только въ ней перестаютъ видѣть извѣчнаго врага неба. Земля оправдана поэтомъ не только ради свободы его «я», но и ради нея самой. Богоборчество становится излишнимъ, и мысль, а еще болѣе чувство стремится постулировать гармонію космоса. Таково устремленіе творческихъ исканій Лермонтова. Судьба прервала его жизнь, прежде чѣмъ процессъ былъ доведенъ до совершенно осязательныхъ результатовъ. Дисгармонія, которую ощущалъ поэтъ въ мірозданіи, въ окружающей жизни и въ самомъ себѣ, осталась не вполнѣ устраненной. Страданія до конца оставались удѣломъ поэта. Къ тревогамъ мысли, стремившейся познать міръ и открыть «жизни назначенье», присоединились мучительные диссонансы, созданные фактами личной и общей жизни. Все это нашло себѣ могучее выраженіе въ творчествѣ Лермонтова. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ его рефлексіи слышится непобѣжденная сила разума, несломленная сила воли. Въ юности звѣздопоклонникъ par excellence, готовый непрестанно взывать: «къ звѣздамъ! къ звѣздамъ!» (какъ герои извѣстной пьесы Леон. Андреева), — Лермонтовъ жаждалъ и жизни, дѣятельности, при яркомъ свѣтѣ солнца. Для него не менѣе характерно и бальмонтовское: «Будемъ, какъ солнце!» Можно, пожалуй, сказать, что постепенно онъ все болѣе и болѣе становится солнцепоклонникомъ. Звѣздная мечта и солнечная энергія проникаютъ другъ друга; небо и земля не въ антагонизмѣ болѣе, а въ союзѣ. Этого, по крайней мѣрѣ, хотѣлось Лермонтову, какъ хочется и современному поэту, Игорю Сѣверянину, между прочимъ автору стихотворенія «На смерть Лермонтова». Вотъ его небольшое стихотвореніе (изъ «Златолиры»), какъ бы синтезирующее то, къ чему такъ страстно стремился Лермонтовъ:

- 54 -

Вдыхайте солнце, живите солнцемъ, —
И солнцемъ сами блеснете вы!
Согрѣютъ землю лучи живые
Сердецъ, познавшихъ добро и свѣтъ...

Вдыхайте небо, живите небомъ, —
И небесами засвѣтитъ взоръ!
Съ любовью небо сойдетъ на землю,
А міръ прощенный — на небеса.

Лермонтовъ «простилъ» землю, и небо съ любовью взглянуло на нее. «Чудное свѣтило» горитъ въ «душѣ проснувшейся» поэта.

Тогда съ отвагою свободной
Поэтъ на будущность глядитъ,
И міръ мечтою благородной
Предъ нимъ очищенъ и обмытъ.

(«Журналистъ, читатель и писатель», 1840.)

_________

Лермонтовъ — поэтъ молодой Россіи, той части николаевской Россіи, которая была полна смѣлыхъ порывовъ, мыслила и рефлектировала, чтобы черезъ запутанные ходы нѣмецкой философіи выйти къ широкому и свѣтлому міропониманію, которая, воспитывая въ себѣ внутренняго человѣка, готовила странѣ свободныхъ и сильныхъ духомъ гражданъ. Гордо обособленная индивидуальность, Лермонтовъ былъ проникнутъ философскими исканіями вѣка и раздѣлялъ страданія своихъ современниковъ. Его творчество, имѣя свое соціологическое объясненіе, неизбѣжно стало значительнымъ соціальнымъ фактомъ. Вотъ почему Бѣлинскій почувствовалъ въ немъ родную душу и смѣло провозгласилъ, что Лермонтовъ — сынъ своего вѣка, «вѣка сознанія, философствующаго духа, размышленія, «рефлексіи», что его поэзія «совсѣмъ новое звено въ цѣпи историческаго развитія нашего общества», что за «болѣзненнымъ кризисомъ» должно послѣдовать «здоровое состояніе лучше и выше прежняго»: «та же рефлексія, то же размышленіе, которое теперь отравляетъ полноту всякой нашей радости,

- 55 -

должно быть въ послѣдствіи источникомъ высшаго, чѣмъ когда-либо блаженства, высшей полноты жизни».

Надежды Бѣлинскаго въ полной мѣрѣ, конечно, не осуществились и теперь. Ни различныя теодиціи, ни философія, ни наука не устранили еще той дисгармоніи, которую ощущаетъ человѣкъ въ своемъ бытіи; великій иксъ, о которомъ говорилъ Метерлинкъ, все еще покрываетъ міръ непроницаемой тайной. И Лермонтовъ, «носитель царственныхъ идей», по выраженію Игоря Сѣверянина («На смерть Лермонтова» въ «Златолирѣ»), чарами своей поэзіи продолжаетъ привлекать и чистыхъ эстетовъ (Бальмонтъ, Игорь Сѣверянинъ), и мистиковъ (Мережковскій), и общественниковъ. Такъ велика емкость его творчества.

П. Сакулинъ.

Сноски

Сноски к стр. 4

¹⁾ Всѣ цитаты приводятся по академическому изданію (подъ редакціей проф. Д. И. Абрамовича).

Сноски к стр. 9

¹⁾ А. Н. Веселовскій говоритъ («Зап. вліяніе», изд. 4-е, стран. 194, прим. 1-е), что «Ночь II» внушена стихотвореніемъ Байрона «Darkness».

Сноски к стр. 11

¹⁾ По слѣдамъ Д. С. Мережковскаго пошелъ, и очень неудачно, авторъ недавно появившейся книги «Лермонтовъ и Левъ Толстой» (М. 1914 г.), г. Леонидъ Семеновъ. Приведя стихи Лермонтова изъ «Стансовъ» (1830): «звѣзда судьбы моей померкнула съ давнишнихъ поръ», — г. Семеновъ подчеркиваетъ слово «давнишнихъ» и рѣшительно утверждаетъ (33): «мы не должны видѣть здѣсь преувеличенія, ибо поэтъ вѣрилъ, что онъ старъ, какъ само время». Изслѣдователь не далъ себѣ труда вникнуть въ то, какое значеніе имѣетъ данная фраза въ общемъ контекстѣ «Стансовъ». Поэтъ говоритъ о своей нераздѣленной любви, съ гордостью заявляя, что онъ презрѣньемъ отвѣчалъ на смѣхъ дѣвушки, что теперь взоръ его спокоенъ, «хотя, — подчеркиваетъ онъ, — звѣзда судьбы моей померкнула съ давнишнихъ поръ — и съ нею думы свѣтлыхъ дней». Очевидно, это — не болѣе какъ поэтическій образъ обманутой любви и вообще тяжело сложившейся жизни. Но г. Семеновъ желаетъ думать иначе и для доказательства приводитъ еще двѣ цитаты столь же неудачныя. Во-первыхъ: «Какъ часто силой мысли въ краткій часъ я жилъ вѣка и жизнію иной». Курсивъ принадлежитъ г. Семенову. Опять, если вдуматься во вторую строфу стихотворенія «1831 г., іюня 11 дня», откуда взяты эти два стиха, то совершенно очевидно, что Лермонтовъ говоритъ о работѣ своей фантазіи, когда онъ создавалъ образы, не похожіе «на существъ земныхъ», когда его мысль находилась въ исключительнымъ напряженіи, и онъ «въ краткій часъ» жилъ «вѣка и жизнію иной, и о землѣ позабывалъ». Это — извѣстный façon de parler, и «вѣка» съ одинаковымъ правомъ можно отнести какъ къ прошлому, такъ и къ будущему. Ср. въ стихотвореніи «Мой домъ» (1830), гдѣ о «чувствѣ правды въ сердцѣ человѣка» говорится: «пространство безъ границъ, теченье вѣка объемлетъ въ краткій мигъ оно». Во-вторыхъ, г. Семеновъ ссылается вслѣдъ за Мережковскимъ на слѣдующіе стихи, отмѣчая нужныя слова курсивомъ:

И я счетъ своихъ лѣтъ потерялъ,
И крылья забвенья ловлю:
Какъ я сердце унесть бы имъ далъ!
Какъ бы вѣчность имъ бросилъ мою!

Въ стихотвореніи («Поцѣлуями прежде считалъ», 1831), откуда извлечены эти строки, поэтъ признается, что когда-то онъ считалъ свою «счастливую» жизнь поцѣлуями, потомъ слезами, а теперь ужъ болѣе не любитъ никого. Тягостно и однообразно, годъ за годомъ, тянется его жизнь; кажется, прошла уже цѣлая вѣчность, и поэтъ «счетъ своихъ лѣтъ потерялъ»; сердце проситъ цѣлительнаго забвенія. Юноша Лермонтовъ вообще любитъ представлять себя отжившимъ старикомъ и легко обращается съ гиперболой «вѣчность». Въ цитированныхъ выше стихахъ выраженіе «вѣчность» содержитъ въ себѣ ровно столько же, сколько въ словахъ отшельника «Исповѣди» (1830) или Арсенія въ «Бояринѣ Оршѣ» (1835—6): «Разлуки первый грозный часъ сталъ вѣкомъ, вѣчностью для насъ». Тотъ же Арсеній говоритъ объ очахъ любимой дѣвушки: «Для вспоминанія о нихъ жизнь — ничего, а вѣчность — мигъ!» Ср. въ «Стансахъ къ Д.» (1831): «За вечеръ тотъ я бъ не взялъ вѣчность». — Ср. кстати у Игоря Сѣверянина въ стихотвореніи «Свѣтосонъ»: «Отдайте вѣчность за мгновенье, когда въ немъ вѣчности покой!»

Сноски к стр. 13

¹⁾ Ср. въ книгѣ г. Л. Семенова, Лермонтовъ и Левъ Толстой, стран. 34 и слл., 302, 304 и слл..

²⁾ Лишь «Смерть» (1830) можно поставить въ нѣкоторую связь съ «Ангеломъ», о чемъ ниже.

Сноски к стр. 20

¹⁾ Въ другомъ стихотвореніи того же 1830 г., подъ тѣмъ же заглавіемъ «Смерть» поэтъ также сбирается «домой», «туда», но рисуетъ себѣ это «туда» мѣстомъ, «гдѣ будущаго нѣтъ, ни прошлаго, ни вѣчности, ни лѣтъ; гдѣ нѣть ни ожиданій, ни страстей, ни горькихъ слезъ, ни славы, ни честей; гдѣ вспоминанье спитъ глубокимъ сномъ, и сердце, въ тѣсномъ домѣ гробовомъ, не чувствуетъ, что червь его грызетъ». Въ данную минуту поэту, усталому «отъ земныхъ заботъ», такъ хочется уйти подальше отъ людей и жизни, что онъ предпочитаетъ навсегда забыть все земное и, въ частности, «дѣвъ коварную любовь» (ср. стихотвореніе 1832 г. «Что толку жить!»).

Сноски к стр. 25

¹⁾ Черновой варіантъ: «Я не искалъ въ немъ рая, но Творца».

Сноски к стр. 26

¹⁾ «Къ чему ищу такъ славы я?» говоритъ Лермонтовъ въ стихотвореніи «Слава» (1831): «Извѣстно, въ славѣ нѣтъ блаженства; но хочетъ все душа моя во всемъ дойти до совершенства».

Сноски к стр. 27

¹⁾ Ср. то же въ концѣ «Джуліо», 1830, въ строфѣ XVII «Литвинки», 1830; въ «Ночи II», 1830 г. также: «страшный полусвѣтъ, межъ радостью и горестью средина».

Сноски к стр. 35

¹⁾ «Ты для меня была, какъ счастье рая для демона, изгнанника небесъ», — говоритъ Лермонтовъ любимой дѣвушкѣ («Измученный тоскою», 1830).

Сноски к стр. 36

¹⁾ Выраженіе «измѣряетъ душой» мы понимаемъ, какъ стилистическій эквивалентъ выраженія «обнимаетъ душой», и не видимъ основанія вкладывать въ него мистическій смыслъ, связывая съ моментомъ, когда ангелъ несъ душу съ неба на землю. Объ Ангелѣ Смерти говорится, что онъ «можеть взоромъ измѣрять лѣта, вѣка и даже вѣчность» (1831). То же значеніе имѣютъ и слова въ поэмѣ «Сашка» (1836), что между свѣтилами и землей «есть путь, давно измѣренный душой».

²⁾ А. Н. Веселовскій указываетъ, что тема этого стихотворенія «взята изъ Гарольда» Байрона («Зап. вліяніе», изд. 4-e, 194, прим. 1-e).

Сноски к стр. 37

¹⁾ Мистики (напр., С. Мартенъ) также любили аргументъ, что самая наличность стремленія уже доказываетъ существованіе объекта стремленія. Но нѣтъ никакого основанія предполагать для Лермонтова мистическій источникъ.

Сноски к стр. 41

¹⁾ Ср. въ «Моемъ домѣ» (1830) — «чувство правды», «святое вѣчности зерно».

Сноски к стр. 47

¹⁾ Новымъ духомъ вѣетъ отъ начала неоконченной, но глубокой по замыслу эпопеи изъ исторіи христіанства («Это случилось въ послѣдніе годы могучаго Рима», 1841).

Сноски к стр. 48

¹⁾ Ср. съ этой цѣлью, напр., «Исповѣдь» (1830) и «Мцыри» (1840), раннія редакціи «Демона» и окончательную. «Измаилъ-Бей» (1832) уже предвѣщаетъ новый періодъ.

Сноски к стр. 49

¹⁾ Изъ стихотвореній перваго періода, выражающихъ подобное же задушевное отношеніе поэта къ природѣ, можно бы назвать «Вечеръ послѣ дождя» (1830). Ср. также и первое стихотвореніе Лермонтова — «Осень» (1828). О гимнахъ Кавказу мы не говоримъ. Для перваго періода характерно стихотвореніе «Прекрасны вы, поля земли родной» (1831). Степь, говоритъ поэтъ, «любви моей чужда», и снѣгъ «не веселитъ мнѣ сердца никогда».

Сноски к стр. 50

¹⁾ Ср. «Жалобу турка» (1829), гдѣ бѣдствія «дикаго края» формулированы въ самыхъ общихъ выраженіяхъ, несмотря на упоминаніе о рабствѣ и цѣпяхъ.

Сноски к стр. 51

¹⁾ Интересно сравнить «Поле Бородина» (1830) и «Бородино» (1837). Разница въ тонѣ между первой и второй редакціями — огромная.